Константин Соловьев

Раубриттер III. Fidem

© Соловьев К. С., текст, 2023

© Оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Каждое чудо должно найти свое объяснение, иначе оно просто невыносимо.

Святой Карл Пражский

Часть первая

– Любезный! Вы паромщик?

Человек в широкополой соломенной шляпе и с трубкой в зубах приоткрыл глаза, серые и невыразительные, как заполненные дождевой водой отпечатки копыт в земле.

– Чего желаете?

– Желаю переправиться на остров, и поскорее. Во сколько это обойдется?

Паромщик не удостоил его вторым взглядом. Вместо этого он коротко затянулся из пеньковой трубки, исторгнув в воздух клуб желтоватого дыма. Судя по запавшим глазам и мелким кровоточащим язвам на губах, курил он какой-то тонизирующий алкалоид, но Гримберт сомневался, что это был благородный экгонилбензоат. Скорее, какая-то дьявольская смесь из львиного хвоста, голубого лотоса и шалфея, популярная в здешних краях. Мертвый немигающий взгляд паромщика, устремленный к стылым океанским водам, говорил о том, что он курил ее достаточно долго, чтобы его нервная система давно превратилась в подобие выжженной чрезмерным напряжением электрической сети.

– Переправиться? Да пожалуйста, – ответил он равнодушно. – Два денье за двоих, еще три – за доспех. Стало быть, всего пять. Паром отчаливает через два часа.

– А далеко ли Грауштейн?

– Пять сотен рут. Только не обычных, а брауншвейгских.

Гримберт мысленно выругался. Воспитанный Магнебодом в почтении к имперской системе мер, он в равной степени хорошо мог считать как в километрах, так и в туазах и лигах, принятых на восточных рубежах, но здешние мерки не раз ставили его в тупик. Не так-то просто навскидку вспомнить, сколько метров будет в брауншвейгской руте и чем она отличается от ганноверской или баденской.

«Серый Судья» охотно пришел на помощь, хоть и не отличался великим умом. Вышло два километра с лишком. Совсем не впечатляющее расстояние, если мерить по суше, но весьма солидное, если речь идет о водах Сарматского океана.

– Отлично. Мой оруженосец заплатит. Но я хотел бы отправиться прямо сейчас.

Это не произвело на паромщика никакого впечатления.

– Паром к Грауштейну отправляется через два часа.

– Ну ты, бездельник! – рыкнул Берхард, теряя терпение. – Разуй свои овечьи бельма! Не видишь, что ли, что перед тобой рыцарь?

Паромщик равнодушно скользнул взглядом по броне «Серого Судьи». Судя по всему, доспех не внушил ему надлежащего благоговения, и Гримберт понимал отчего. Его доспех настолько же походил на тех рыцарей, что рисуют обычно на афишах, возвещая начало какого-нибудь турнира, насколько сам паромщик – на святого Петра. Ни пышного плюмажа, ни выписанного хорошей краской герба на груди, ни свиты – одна лишь невыразительная серая сталь, и та не полированная, а потертая, обожженная, покрытая оспинами старых попаданий и латками наспех заделанных пробоин. Даже расчехли он оба своих трехдюймовых орудия, едва ли это заставило «Серого Судью» выглядеть хоть сколько-нибудь представительнее.

Орудия были инсбругской работы, и Гримберт втайне ими гордился. Приобретенные не так давно, съевшие их с Берхардом доход за последний год, они не превращали «Серого Судью» в грозного противника, но, по крайней мере, позволяли Гримберту не прятаться в придорожных кустах от стыда всякий раз, когда он слышал приближающиеся шаги бронированного собрата.

– Нынче в Грауштейне рыцарей больше, чем козьего дерьма на тропе, – паромщик сплюнул себе под ноги сгусток синеватой от курева слюны. – Только за сегодня троих перевез. Прут и прут, как черти…

Берхард с глухим ворчанием опустил руку на рукоять суковатой дубинки. Гримберт с удовольствием понаблюдал бы за тем, как он преподает паромщику урок хороших манер, а то и сам бы превратил наглеца в кровавую ветошь короткой пулеметной очередью, но с сожалением признал, что в этот раз придется сдержаться.

– Брось этого осла, Берхард, – раздраженно приказал он. – Я на «Судье» переправлюсь по дну, а ты дождись парома и доставь мулов с припасами. Заодно сэкономим пару монет…

– Не советую, сир рыцарь, – паромщик коротко зевнул, продемонстрировав изъеденную ядовитым зельем пасть, полную сгнивших зубов. – Не то придется мне осколки вашего доспеха еще пару дней из воды выуживать. Большие-то хоть на переплав сдать можно, а от мелких одна морока, только дно захламляют…

– Что ты несешь? – Гримберт вновь едва удержался от того, чтобы перерубить его пополам хлесткой пулеметной очередью. – Какие еще осколки?

Паромщик коротко кивнул в сторону океанской глади:

– Донные мины. Их еще в старину ставили, от кельтов, значит. Так и ржавеют с тех пор на донышке. Взрыватели магнитные, чуткость у них большая. Человека или там корову не тронут, а кто в доспехе вброд пойдет, обратно уже не выйдет, вот как.

Гримберт едва не заскрипел зубами. Стоило это предвидеть. Монастыри монахов-рыцарей часто оборудовались подобно крепостям, возводя многочисленные эшелоны обороны, ему следовало догадаться, что Грауштейн не являет собой исключения. Донные мины – серьезная штука, с такой стоит считаться.

– Ах ты дьявол…

– Да обождите вы, мессир, – буркнул паромщик, выбивая трубку, уже более миролюбиво. – Через два часа переправлю вас на остров, бережно, как Ной – зайчонка. Если хотите знать, на пароме паломники с самого раннего утра ждут, и ничего. Даже рыцарь один имеется, вроде вас, и ждет, как миленький, не злословит.

– Заплати этому мерзавцу пять денье, Берхард. Так что, много народу нынче на острове?

Пять серебряных монет, переданных Берхардом паромщику, не сделали его более приветливым, но немного разговорили. Некоторым металлам свойственно потрясающе влиять на человеческое поведение и образ мышления, подумал Гримберт со смешком. Меди, серебру, золоту. И, конечно же, свинцу. Последний, по его мнению, всегда был наиболее ходовым, способным дать фору даже платине высшей очистки.

– Прежде не особо-то было, по правде говоря. Что им тут делать-то, в северных краях, мышей гонять? А как чудо снизошло, на монастырь, значит, так и поперли, словно грачи на бахчу.

– Сплошь лазариты небось?

Язвы на лице паромщика не походили на печать лепры, из чего Гримберт заключил, что тот не является послушником ордена Святого Лазаря, наибольшее – обсервантом, обслуживающим монастырь и ведущим монашеский уклад жизни.

– Лазаритов-то больше, конечно, каждый день, почитай, прут. Но и обычные люди бывают, даже рыцари.

– Что, всем охота взглянуть на чудо?

Паромщик посерьезнел.

– Пятка святого Лазаря не каждый день мироточит. Столько паломников из окрестных графств собралось, что как бы весь остров под воду не ушел. Каждый день по две-три сотни переправляю. Как приор про чудо объявил, так и началось…

– А много ли там народу скопилось? В Грауштейне?

Паромщик почесал подбородок сухим желтоватым ногтем.

– Рыцарей всякого роду – две дюжины душ, не меньше. А мелкого люду – да тыщи две будет…

Гримберту показалось, что он ощутил тонкий писк зуммера, предупреждающего о захвате цели, тревожный и в то же время неизъяснимо приятный.

– А что настоятель монастыря? – как можно небрежнее осведомился он. – Тоже на острове?

– Это приор-то? А то как же! Проповеди ежедневно читает паломникам.

– Должно быть, очень усердной веры человек.

– Необычайно усердной, – подтвердил паромщик, возясь с кремнем. – Нрав у него, честно сказать, иной раз жестковат, но, как по мне, иной раз лучше жесткая солома, чем мягкая перина.

Гримберт улыбнулся, зная, что за стальным ликом «Серого Судьи» его улыбка останется незамеченной.

– Да, – произнес он негромко. – У меня тоже остались о нем именно такие впечатления. Что ж, Берхард, не будем докучать нашему любезному властителю вод пустыми расспросами. Если у нас есть два часа, лучше потратить их наилучшим образом. Например, запастись морским песком и попытаться соскоблить окалину с брони.

* * *

«Серый Судья» шел неохотно, сердито ворча изношенными потрохами, точно немощный старый конь, которого жестокосердный хозяин поставил под плуг, не обращая внимания на жалобы. Потроха эти были не единожды чинены, но все никак не могли притереться друг к другу, отчего Гримберту иной раз казалось, что его доспех норовит развалиться на ходу.

Но «Серый Судья» никогда не разваливался. Он пер вперед с мрачной решимостью стального механизма, слепо выполняя волю своего хозяина и монотонно кляня ее же своим механическим голосом. Иногда Гримберту было почти по-человечески его жаль.

– Главный редуктор дребезжит, – вздохнул он. – И снова течет масло. Заменить бы поршни, да только где в этих краях найти приличную кузницу…

– Три дня марша без передыху любой доспех утрясут так, что гайки полетят, – проворчал Берхард, ведший мулов впереди. – Не сиделось тебе в Провансе, мессир? Девки там свежие и душистые, как сено, погреба ломятся от снеди, а дворяне ленивы и беспечны, как ожиревшие коты. Пора урожая наступает… Сколько подвод мы бы успели перехватить? Сколько пустующих замков тряхнуть? А тебя, значит, на север потянуло? Мощам святым поклониться? Ну вот и хлебай, что налито.

– Даже раубриттерам полезно помнить о своей бессмертной душе! – с улыбкой заметил Гримберт. – Чем тебе не нравится север?

Берхард нахмурился, помогая мулу за узду миновать глубокую промоину, образованную отпечатком чьей-то рыцарской ноги. Отпечатков было много, причем свежих, так что мулам приходилось несладко.

– Паршивый край, – буркнул он. – Холодно и мокро, что зимой, что летом. Все хиреет из года в год, земля преет и гниет, а солнца здесь и подавно сорок лет не видали. Как по мне, отсюда даже разбойники давно удрали без оглядки.

Гримберт смолчал, хотя внутренне был согласен с оруженосцем.

Дорога к побережью, по которой они спускались, была столь извилиста и крута, что он с трудом удерживал «Судью» от сползания на залитую жидкой грязью обочину. Еще недавно эта дорога была захиревшей горной тропой, но многие сотни ног, копыт и колес в короткое время превратили ее в нахоженную колею. Сколько людей прошло здесь за последние дни? Тысячи, судя по этим отпечаткам. Тысячи паломников, устремившихся на зов истинного чуда, пробудившегося в Грауштейне. Тысячи оборванных бедолаг, согласных идти на край света, лишь бы обрести милость святого Лазаря. Но Гримберт жалости к ним, в отличие от доспеха, не испытывал.

В одном месте грязи оказалось столько, что ему пришлось смести бронированным плечом несколько сухих деревьев, чтобы Берхард смог соорудить из них небольшую гать. Это не улучшило настроения оруженосца ни на грош.

– Завязнешь в этой грязи – не жди, что вытаскивать тебя буду, – ворчал он, ожесточенно работая топором, – так и утонешь здесь, паучье отродье. Не знаю, что там за чудеса эта пятка показывает, как по мне, уже чудо, что ты сюда своим ходом дошел. Три дня без остановки, чтоб тебя!

– «Судье» не привыкать к передрягам, – Гримберт мысленно похлопал доспех по щербатой серой броне. – Он у нас тертый старик.

– Это консервная банка, – огрызнулся Берхард. – Ты не хуже меня знаешь, что он едва на ходу. У тебя снова барахлит внутренняя энергосеть. Малейший скачок напряжения в ней, и половина внутренних узлов выходит из строя. Хочу посмотреть, как ты взвоешь, оставшись в разгар боя без целеуказателя или радара…

– Мы заменим проводку и предохранители, как только представится возможность.

Но смягчить нрав старого барона было не проще, чем притупить закаленный сердечник бронебойного снаряда глиняной крошкой.

– Смотри, как бы нам вскоре не пришлось заменить и то, что в середке, – буркнул он, проверяя ногой гать. – Сколько ты уже торчишь в своем доспехе? Четыре дня?

– Три.

– Три! Странно, что твои мозги еще не закипели в черепе, мессир. Тебе стоило хотя бы иногда вытаскивать нейроштифты из головы да выбираться наружу, пока сам в мощи не превратился.

Гримберт слабо улыбнулся, даже не зная, отразилась ли эта улыбка на его лице. Его настоящем лице. Он так давно сросся с тяжелым телом «Серого Судьи», что почти не получал ощущений от того комка плоти, который съежился внутри серой брони. Даже предельно примитивная, устаревшая и, пожалуй, унизительная процедура ввода и вывода пищи и продуктов жизнедеятельности не могла заставить его надолго отключаться от нейроинтерфейса.

– Прекрати ворчать, старик, – небрежно бросил Гримберт. – Подумай лучше о своей бессмертной душе. Разве мало мы с тобой за последнее время грехов на себя взяли?

– На роту ландскнехтов хватит, – отозвался Берхард, сверкнув острой, как мавританский кинжал, ухмылкой. – Это если после Рождества брать. А если до…

– Вот именно. Так не пора ли воспользоваться случаем, чтобы приникнуть к Божественной благодати, раз уж сам Господь соизволил явить чудо?

– Сарказм удается тебе не лучше, чем портовой шлюхе – ласка, – буркнул Берхард, мгновенно сбрасывая фальшивую личину. Так с боевого доспеха слетает брезентовое покрытие, обнажая бронированную сталь. – Паук, который задумался о том, как бы спасти свою душу, – живот надорвать можно!

– Ты оскорбляешь мою христианскую добродетель, – произнес Гримберт с выражением уязвленного смирения, хоть и знал, что грубые динамики «Судьи» превратят любую интонацию в бесцветный шум. – Даже последний раубриттер имеет право на спасение души.

Берхард беззлобно хлестнул отстающего мула хворостиной по крупу.

– Не держи меня за дурака, мессир, – посоветовал он. – Последние три дня мы мчались к морю, будто мучимый жаждой пьяница к бадье с водой. Покинули сытный Прованс, где могли бы славно перезимовать, и бросились сломя голову на север. И это притом что ходовая «Судьи» выработала половину ресурса, а с подшипниками и вовсе дрянь творится… Что за чудо должно было случиться в этом растреклятом монастыре, чтоб ты ринулся к нему, точно похотливый дьякон за юбкой?

Миновав крутой поворот, они подошли к паромной переправе. Отсюда уже можно было увидеть океан, прежде прятавшийся за осклизлыми холмами и зарослями болезненных шипастых деревьев. Бескрайняя водная гладь обычно придает сил усталым путникам, но Гримберт не ощутил облегчения, внутренности его все еще стонали после многих часов непрерывной тряски.

Сарматский океан. Говорят, когда-то он вздымался и бурлил под градом выпущенных снарядов, исчерченный острыми килями кельтских десантных кораблей. Сейчас же взгляд Гримберта равнодушно скользил по его гладкой, почти не нарушаемой волнами поверхности. Он казался сонным, вялым, равнодушным, точно был заполнен не водой, а вяло колыхающимися слоями болотной жижи. Кое-где на его поверхности виднелись щербатые гранитные обломки небольших островов, таких же безжизненных, как и он сам.

Этот океан мертв, подумал Гримберт, мертв, как мертвы мощи святого Лазаря. Как мертвы мои глазные нервы. И если когда-то в его недрах была жизнь, она давно ушла отсюда или переродилась в такие формы, которые не имеют ничего общего со знакомыми нам.

– Я знаю, зачем ты здесь, мессир.

Одно из достоинств того, что твоя уязвимая плоть спрятана за дюймами броневой стали, заключено в том, что многотонное тело не подвержено обычным нервным реакциям. Оно не вздрогнет от неожиданности. За это Гримберт тоже его ценил.

– Что?

– Я не дурак, – мрачно обронил оруженосец. – Я заметил, как ты расспрашивал паромщика о приоре. Кажется, он интересовал тебя даже больше, чем чудотворная пятка, из-за которой разразился весь шум.

– С твоей наблюдательностью впору работать в святой инквизиции, – пробормотал Гримберт, невольно уязвленный. – Странно, что тебя устраивают лавры оруженосца.

– Даже там мне едва ли попадались бы такие отчаянные лжецы, как ты, Паук, – спокойно парировал Берхард. – Этот приор – твой давний приятель, не так ли? Один из тех, кто лишил тебя титула?

Гримберт вздохнул. Автоматика «Серого Судьи» позволяла насыщать кровь кислородом в автоматическом режиме, но время от времени он делал это самостоятельно – чтобы не атрофировались без нагрузки легкие.

– Его зовут Герард. Священник. Приор ордена Святого Лазаря. Да, он из моих старых приятелей. Из тех, что заварили в свое время Похлебку по-арборийски.

– Я так и подумал. А теперь убеди меня в том, что ты не выжил из ума, мессир. В том, что твои мозги еще не превратились в похлебку от постоянного контакта с нейроинтерфейсом.

– Что?

– Остров сейчас должен быть набит святошами под завязку. Одних только братьев-рыцарей ордена должно быть несколько дюжин. Поэтому скажи мне сейчас, прежде чем мы достигнем парома, что ведет тебя в Грауштейн? Если это месть, здесь наши дороги расходятся, Паук. Я возьму причитающуюся мне часть меди, одного мула, поверну обратно, и если помедлю хоть минуту, то только лишь для того, чтобы плюнуть напоследок тебе в спину.

Гримберт помедлил с ответом, аккуратно перенося вес «Серого Судьи» с одной ноги на другую.

– Знаешь, многие сочли сумасшедшим Давида, когда он принялся собирать камни. Эти камни он собирался вложить в пращу, чтобы повергнуть непобедимого Голиафа. Грауштейн станет первым моим камнем, Берхард.

Оруженосец ощерился:

– Ненавижу, когда ты начинаешь плести из слов паутину. Может, маркграфы именно так и изъясняются, да только ты уже не маркграф, а раубриттер, да и я – не графиня с задранной юбкой.

Гримберт сделал еще один глубокий вдох. Иногда с Берхардом было непросто, но он уже давно уяснил, что разнообразные достоинства этого человека с лихвой компенсируют многие же его неудобства.

– Их было семеро. Семеро человек, которые состряпали заговор. Они же и пожали его плоды, уничтожив маркграфа Туринского. Последние два года я следил за их судьбами, насколько это возможно. Судьбы эти складывались по-разному, у кого-то лучше, у кого-то хуже, но все семеро получили по своему куску сладкого пирога. И вот что странно. Шесть из этих судеб видно отчетливо, как золотые нити в вышитом гобелене. Иногда они теряются, но ненадолго. Достаточно подставить ухо слухам, как их судьбы начинают обрастать новыми подробностями и деталями. Маркграф Гунтерих. Граф Лаубер. Сенешаль Алафрид. Граф Леодегарий. Граф Вьенн. Бургграф Клеф. Догадываешься, кого здесь не хватает?

– Герард, приор ордена Святого Лазаря.

– Да. Он словно канул в воду после штурма Арбории. Вместо того чтобы распространять по завоеванным землям слово Божье к вящей славе ордена Святого Лазаря, приор Герард будто пропал, растворился, распался на атомы. Еще немного – и я бы поверил в то, что он живым вознесся в Царствие Небесное! И теперь восседает одесную от Господа, кротко и смиренно глядя вниз сквозь прорехи в облацех на наши грехи…

– Ты все еще разишь ядом, как старый паук.

Гримберт и в самом деле ощутил под языком кислую горечь. Он охотно сплюнул бы ее в землю, удобряя и без того ядовитую здешнюю почву, кабы не сидел в тесной клети рыцарского кокпита, сдавленный со всех сторон сталью.

– Он так и не возвратился в свой старый приорат, монастырь Гроттаферрато. Этот прокаженный мерзавец пропал, будто его никогда и не существовало. И это в то время, когда он должен был упиваться славой покорителя Арбории!

– Что, если он просто удалился от суетного мира, чтобы посвятить свою жизнь молитвам и очищению души? – неохотно спросил Берхард. – Я слышал, среди монахов такое не редкость.

Гримберт рассмеялся. Скрежещущий смех «Судьи» заставил одного мула шарахнуться в сторону, едва не вырвав из руки Берхарда узду.

– Только не Герард. Только не он! Я видел его, Берхард. Тогда, еще до Арбории. Это была кипящая ярость Господня, отлитая в человеческой форме. И скорее я поверю в то, что его величество принял магометанство, чем в то, что человек вроде Герарда может по доброй воле удалиться в скит. Можешь себе вообразить мое изумление, когда три дня назад до деревушки, в которой мы с тобой обретались, донесся слух о снисхождении Чуда Господнего на безвестный монастырь Грауштейн, о чем возвещает его настоятель, приор ордена Святого Лазаря отец Герард?

– Значит, это не месть?

– Нет. Пока нет. Это вылазка в стан врага, мой друг. Именно поэтому я попросил тебя три дня назад стереть с брони все фальшивые знаки и гербы, которыми мы прежде пользовались. «Серый Судья» стар и неуклюж, но в умелых руках он станет отличным лазутчиком.

– Прикинемся паломниками?

– Именно так. В Грауштейне сейчас должно быть до черта народу, включая и рыцарей-раубриттеров. Слившись с ними, я смогу узнать многое о своем заклятом враге. Подобрать тот самый камень, который пробьет его бронированный лоб.

Кажется, этот ответ устроил Берхарда. По крайней мере, тот перестал хмуриться. По крайней мере, он вновь взял мулов под уздцы и во время всего спуска не произнес больше ни слова. Гримберт счел это обнадеживающим знаком.

* * *

Паром, как и ожидал Гримберт, оказался архаичной грузовой платформой, похожей на панцирь исполинской черепахи. Он был покрыт застаревшими шрамами так плотно, будто сам не раз принимал участия в морских баталиях. Разглядывая тронутые ржавчиной грузовые деки и палубу, Гримберт мрачно подумал о том, что стоит на поверхности Сарматского океана разразиться хотя бы небольшому шторму, эта посудина пойдет на дно вместе со всеми своими пассажирами.

Пассажиров набралось изрядно, это было видно даже издалека. По меньшей мере половина палубы была занята пестрой толпой, в которой сенсоры «Серого Судьи» не замечали вкраплений благородного бархата или шелка, одни лишь лохмотья и грубое некрашеное сукно. Чернь из всех прибрежных графств спешила в Грауштейн.

Ждут своей очереди прикоснуться к чуду, с мрачным смешком подумал Гримберт, разглядывая эту толпу с явственным отвращением. Запустить скрюченные пальцы в горячий котелок, прежде чем чудо не выдохлось и не потеряло свой дразнящий аппетитный запах.

Ветераны неведомо каких войн, нетерпеливо переминающиеся на грубых костылях. Сгорбленные тяжелым трудом сироты в дырявых обносках. Увечные и калеки, беспрестанно расчесывающие свои язвы. Скорбные вдовы в одинаковых черных накидках. Горланящие нищие, похожие на снующих под ногами мохнатых бесов. А еще – воры и мошенники всех мастей, бездомные, сумасшедшие, юродивые, кающиеся… Все они рвались засвидетельствовать свое почтение мироточащей пятке святого Лазаря.

На какое-то время Грауштейнское чудо превратит этот затерянный в северной глуши монастырь в путеводную звезду для всех страждущих, обездоленных, лишенных и алкающих. Они потянутся сюда длинными вереницами со всех сторон света к вящей радости ордена, оставляя на мостовой Грауштейна щедрые подношения вперемешку с вшами из своих лохмотьев. На какое-то время жизнь в монастыре забурлит подобно гейзеру. Возникнут торговые лавки, обеспечивающие желающих всем необходимым, от нательных крестов с молекулой пота святого Андрея до скверных консервов из лошадиного мяса. Появятся, будто из ниоткуда, ростовщики и купцы, а вслед за ними – ремесленники, проститутки, разбойники, шулеры, продавцы наркотических зелий, менялы, охранники… На какое-то время Грауштейн обратится настоящим городом наподобие миниатюрного Иерусалима. Но лишь на какое-то время.

Империя огромна, а запас чудес у Господа воистину безграничен. Уже завтра в каком-нибудь соборе в Нанте замироточит крест, спустя два дня в Барселоне родится теленок с пятном в форме лика Христова на спине, а еще неделю спустя в Монтепульчано потрясенный бродяга увидит под покровом ночи призрачный силуэт почившей много лет назад святой Агнессы…

И река мгновенно хлынет обратно в свои берега. Стихнет людской гомон, пропадут шумные процессии паломников, натоптанный к переправе тракт вновь обратится тонкой тропкой, а нелюдимый паромщик будет сутками напролет ждать хотя бы одного желающего переправиться на ту сторону. Останется лишь то, что существовало здесь всегда, еще до прихода человека – мертвый серый камень и равномерный плеск равнодушных волн.

– Гляди, мессир, рыцарский доспех на погрузочной платформе.

– Вижу, – кратко ответил Гримберт. – Видимо, это и есть наш незадачливый попутчик, который ждет с самого утра.

– Ну и рухлядь же… Пожалуй, даст фору нашему «Судье», такая же консервная банка.

– Имей уважение к рыцарскому званию, мерзавец.

Ему стоило большого труда произнести это нарочито ровным тоном – машина, стоявшая на погрузочной деке, своим видом вызывала не больше уважения, чем ярмарочный шут. Небольшая, непропорционально сложенная, она напоминала карлика с гипертрофированной головой и тонкими ногами, а орудийные стволы выглядели несуразно маленькими даже по сравнению с трехдюймовками «Серого Судьи».

– Модель «Юстус», – Гримберт с интересом рассматривал отдельные детали, пользуясь увеличением визора. – Не такое уж и старье, как может показаться. Их закончили выпускать лет сорок назад.

– Этими пушками только воробьев гонять, – брезгливо заметил Берхард. – К тому же я даже отсюда вижу нерациональную схему бронирования, перетяжеленный шлем и по меньшей мере спорную ходовую часть. Этот уродец не продержится и минуты в бою с настоящим рыцарем.

– Когда-то имперские кузни выпускали «Юстусов» сотнями, точно кастрюли. Если мне не изменяет память, это было во время последнего сарацинского нашествия, когда защитников Триполитанского графства едва не сбросили в Средиземное море. Это дитя военного времени, мой друг, уродливое, как и все отпрыски войны.

– Его стоило бы придушить в колыбели.

– Так и случилось. Отец рассказывал, что «Юстусы» массово выбывали из строя еще до того, как успевали вступить в бой. Неудачная конструкция, крайне посредственная баллистика орудий и столь несовершенная система охлаждения, что многие защитники Триполи, говорят, сварились вкрутую прямо в собственных доспехах. Я удивлен тем, что кто-то из «Юстусов» еще коптит небо. Хотел бы я знать, каким ветром его занесло так далеко на север.

– Тебе представится такая возможность, мессир. Если я не ошибаюсь, его хозяин развалился в тени и похлебывает вино из фляги. Отважный малый. Будь я владельцем этого железного болвана, не рискнул бы даже носа показать наружу.

– Представимся, – решил Гримберт, направляя послушного «Судью» к погрузочной деке. – К тому же рыцарский кодекс требует проявления вежливости в любой ситуации. Будем ему верны.

Кажется, у владельца «Юстуса» были такие же странные представления о рыцарской вежливости, как и о современном доспехе. Вместо того чтобы принять соответствующую позу и отвесить короткий поклон, как того требовал этикет, он лишь благодушно махнул рукой:

– Шагайте сюда, старина. Смелее, здесь хватит места для нас обоих! Только не раздавите меня ненароком своими ножищами! Давайте, выбирайтесь и ложитесь в тень. Жарковато, а? Судя по вашим теплоотводам, там у вас внутри настоящая душегубка!

– Немного душно, – признал Гримберт. – Но мне не привыкать.

– Закаляете душу, загодя готовя ее к геенне огненной? Это не может не внушать уважения!

– Ну, уж райских кущей мне точно не видать, – заметил Гримберт. – Не после того, что я произнес за последние два часа, трясясь на этих-то амортизаторах по окрестным холмам.

В темных глазах владельца «Юстуса» мелькнуло что-то похожее на интерес.

– Ого. Чувство юмора! Редкий товар в этой части империи. Что ж, выбирайтесь наконец из своей скорлупы и предадимся, подобно древним варварам, простым жизненным радостям! У меня есть фляга вина с барбитуратом, а это лучшее средство для знакомства, кроме того, как ничто другое позволяет скоротать время до отплытия. К сожалению, этой флягой мои активы и исчерпываются. Но если у вас завалялась пара медных монет и есть оруженосец или слуга, можете послать его в ближайшую деревню за хлебом. Кроме того, из окон здешней корчмы я отчетливо слышал запах тушеных колбас. Думаю, два таких славных рыцаря, как мы с вами, могут бросить им вызов и одолеть по меньшей мере футов шесть, прежде чем погибнут от желудочной грыжи!

– В высшей мере заманчивое предложение, – согласился Гримберт. – Однако есть обстоятельство, которое мешает мне разделить с вами трапезу, сир. Я не могу покинуть этот доспех.

– Это еще отчего?

– Обет. Я дал обещание перед ликом Господа не снимать своих доспехов три года, три месяца и три дня.

На лице лежащего в тени рыцаря отразился неподдельный интерес.

– Так вы что же, святоша? Подумать только! Мне доводилось знать одного священника из Меца, тот тоже был мастак давать обеты по любому поводу. При этом хитрец был отчаянный. К примеру, если дело было в пост, он давал торжественный обет съесть половину жареного гуся – и, представьте себе, съедал, заливаясь слезами. Или, скажем, в воскресенье давал обет весь день не вставать с постели. Никогда не видел человека, более искреннего в вере! На какие только жертвы он не был готов ради своей бессмертной души!

– Я не священник. Мой обет вполне… светского свойства, а об обстоятельствах я бы сейчас распространяться не хотел.

– Как я могу не поверить собрату-рыцарю? – незнакомец прижал ладонь к сердцу. – Однако теперь меня снедает любопытство. О каких еще обетах следует знать вашему невольному попутчику? Не давали ли вы обет петь во все горло кабацкие песни при свете луны? Быть может, маршировать при звуках грома? Палить в людей, задающих неудобные вопросы?

– Ничего такого, – заверил его Гримберт. – Только лишь называть свое имя встречным, а также демонстрировать какой бы то ни было герб.

Словоохотливый незнакомец понимающе кивнул:

– Благородный рыцарь без герба. Весьма возвышенное побуждение, столь редкое в наш век, когда краска и чернила безжалостно вытесняют те жидкости, которые были популярны среди наших предков, – кровь и вино! В наше время вообще многие склонны излишне много внимания уделять картинке на груди, скрупулезно подсчитывая количество перьев на хвосте геральдического петуха. Знаете, у меня был один приятель из Швабии, мелкий барон, земли у которого было достаточно лишь для того, чтоб уместить рядом корову, лошадь и курицу, для шляпы места уже не хватило бы. Он и бароном-то стал случайно, отец у него был скорняком. Так вот, вы не поверите, насколько этот парень был охоч до гербов! Часами рассуждать мог о том, какому гербу какой намет или бурелет полагается, какая тинктура к нему подходит, сколько колосьев должно быть в поле… А как справил себе доспех, так совсем из ума выжил на этой почве. На последние гроши заказал себе герб, да какой! Клянусь этой флягой, у меня голова кружилась, стоило только взглянуть на него. Чего там только не было! Ангелы, грифоны, кони, орлы, единороги, быки, змеи, вепри, даже, кажется, один дракон… Все это перемежалось виноградными лозами, большими и малыми коронами, книгами, кинжалами, звездами, хризмами, крестами самых разных форм и размеров, копьями и бог знает чем еще. Говорю вам, это был не герб, а какое-то фантастическое полотно, которое можно было читать днями напролет, словно книгу! Ничего удивительнее в жизни не видел.

– Отдает тщеславием, – заметил Гримберт нейтрально.

Сам он последние несколько минут разглядывал герб незнакомца на груди доспеха. Давно не подновляемый, нанесенный не лучшей краской, он заметно истерся, но все же оставался читаем – угловатая черная птица, сидящая на крепостной стене. Герб был лаконичный, если не сказать скромный. Все геральдические птицы, которых прежде видел Гримберт, отличались весьма вздорным и боевым нравом – топорщили крылья, хищно открывали клювы, а то и терзали вражеский череп. Эта птица была другой, маленькой и невзрачной, похожей на примостившуюся на крепостной стене ворону.

– Парень попросту начитался рыцарских романов и был не в меру восторжен. Многих из нас это чувство обуревает в юности, прежде чем мы накидываем на неукротимый порыв страсти шоры зрелого опыта. Так и он рвался в бой, горя желанием показать всему миру свой герб и утвердить рыцарские добродетели. Доспех у него был плохонький, старый, изношенный «Клавам» третьей модели, с текущим реактором и через раз заедающими пушками, но это его, конечно, не остановило.

– И как сложилась его судьба?

– Печально, – незнакомец глотнул из фляги. – Как и у всех юных дураков на этом свете по заведенной издавна традиции. Стоило ему отойти на десяток километров от вотчины, как судьба свела его с другим рыцарем. Проклятый герб сыграл своему хозяину плохую службу. Увидев его, другой рыцарь вообразил, что судьба свела его с самим чемпионом герцогства, не меньше. И тут же вызвал его на бой. Настоящий, без имитационных снарядов. От первого же выстрела у дурака заклинило орудия, и, прежде чем он сумел перезарядиться, противник разнес его бронекапсулу вместе с ним. Доспех еще несколько месяцев лежал в канаве, прежде чем его растащили по окрестным кузницам, а кусок лобовой брони с тем самым злополучным гербом, говорят, до сих пор висит в какой-то корчме на радость выпивающим знатокам геральдики.

– Поучительная история.

– Вы так считаете? – рассказчик смахнул с губ обильную винную капель. – По-моему, если она чему-то и учит, то только тому, что надо поменьше слушать историй. А теперь позвольте мне исправить впечатление неотесанного и болтливого болвана, которое я успел на вас произвести, и наконец представиться. Хуго фон Химмельрейх, рыцарь. Если вам окажется бывать в Нижней Саксонии, там я известен некоторым по прозвищу Шварцрабэ, что на северном наречии означает «черная ворона». Впрочем, если вам в самом деле попадется человек, уверяющий, что знает меня, советую не слушать его рассказов – наверняка они полнятся самой настоящей клеветой!

Имя показалось ему знакомым. Оно походило на старый, истершийся указательный знак возле дороги, смутно узнаваемый, но в то же время совершенно незнакомый. Сколько подобных знаков встретилось ему на пути за последние два года? Сотни?

Тысячи, подумал он, многие тысячи.

– Простите, нам с вами не приходилось прежде встречаться?

– Полагаю, что нет. Ваш доспех не из тех, что легко забыть, уж простите за откровенность.

Гримберт не почувствовал себя уязвленным. «Серому Судье» доводилось вызывать куда более саркастичные и ядовитые замечания, среди которых реплика сира Черной Вороны могла бы, пожалуй, сойти за комплимент. Ему, большому и выносливому механическому существу, было не привыкать служить мишенью для упражнений в остроумии, самые изобретательные насмешки причиняли ему не больше вреда, чем горсть сушеного гороха – лобовой броне. Гримберту потребовалось куда больше времени, чтобы научиться сносить их с христианским смирением.

Как-то раз в Амьене мальчишки с постоялого двора, улучив безлунную ночь, щедро измазали «Судью» дегтем, так что им с Берхардом пришлось весь следующий день оттирать его тряпками и песком.

– Фон Химмельрейх… Возможно, мне приходилось слышать что-то о вашем роде. Полагаю, он из старых?

– Древний имперский род, – подтвердил Шварцрабэ, убирая флягу. – Даже более древний, чем та курица, которую подали мне в трактире этим утром. Замка у меня отродясь не водилось, что же до земли, мне хватит совсем небольшого куска, когда придет час. Ах да, совсем забыл. Эта груда железа, которая ржавеет неподалеку, именуется «Беспечный Бес». Она может выглядеть неказистой, но именно она сберегает мою жизнь на протяжении последних двадцати лет, а это не так легко, как может показаться!

«Беспечный Бес»? Гримберт едва сдержался от того, чтобы присвистнуть. Интересно, каких трудов стоило сиру Шварцрабэ уговорить местного епископа освятить машину с таким названием?

Если кто и был занят настоящим делом, пока рыцари непринужденно болтали, так это Берхард. Привязав нагруженных мулов к поручням парома, он неспешно и основательно проверил упряжь и подковы, после чего набрал несколько горстей крупного морского песка и принялся полировать броню «Судьи». Несмотря на то, что работал бывший барон с таким видом, будто это занятие поглощает его внимание без остатка, Гримберт доподлинно знал, что тот прекрасно слышит каждое сказанное слово. Это качество с равным успехом можно было отнести к перечню как его достоинств, так и недостатков.

Шварцрабэ с удовольствием зевнул, глядя на яркое солнце, спелой виноградиной висящее в небе.

– У вас верный хронометр, сир инкогнито? Сколько еще до отплытия этой лохани?

– Паромщик утверждает, что два часа.

– Два часа… – Шварцрабэ горестно закатил глаза. – Какая жалость, что вы не можете выбраться из своей скорлупы. Мы разложили бы карты и славно сыграли прямо тут в «Скат» или «Баранью голову». Впрочем, как благородный рыцарь, вынужден предупредить – в одном только Вольфсбурге меня выгнали из трех кабаков за шулерство.

Интересный тип, подумал Гримберт, невольно разглядывая разглагольствующего рыцаря, беззаботно пьющего вино в тени своего доспеха. Судя по всему, один из тех бедолаг-раубриттеров, которые вынуждены рыскать по всей империи, ища не столько подвигов, сколько пропитания. На востоке таких немного, там все еще достаточно земли, чтоб обеспечить всех баронских отпрысков, но чем ближе к сердцу старой империи, тем их больше. Что ж, этот, по крайней мере, не позволит мне скучать за время пути.

– Вы не похожи на паломника, сир Хуго, – произнес он нейтральным тоном.

Шварцрабэ встрепенулся:

– Смею на то надеяться! Если я на кого и похож, то только на своего покойного батюшку, но, положа руку на сердце, и на то имеются некоторые сомнения…

– Так отчего же вы отправляетесь в Грауштейн?

– Помилуйте, разве мог я оставаться в стороне, когда в монастыре происходят такие вещи? Замироточила пятка святого Лазаря! Это ли не настоящее чудо?

– Должно быть, микрофоны моего доспеха окончательно вышли из строя, потому что я не улавливаю в вашем голосе надлежащего случаю почтения, сир.

Шварцрабэ расхохотался:

– Если я что-то и люблю в этой жизни, кроме вина и партии в карты, так это чудеса, сир инкогнито. Смею заметить, я не последний знаток чудес, хоть и не имею духовного сана. Признаться, чудеса влекли меня с самого детства. Видимо, в сошествии Духа Господнего мне, как каждому ребенку, чудилось истинное волшебство. Только с возрастом я не утратил любопытства. Более того, я развил это чувство путем постоянных упражнений. И если эти несчастные в лохмотьях, толпящиеся позади вас на пароме, мечтают прильнуть к чуду, чтобы выложить свои немудрящие желания, я собираюсь познать чудо в полной мере. Изучить его и сполна насладиться причастностью к нему.

– Так вы ученый? – с интересом спросил Гримберт.

Шварцрабэ с достоинством кивнул:

– Истинно так. Странствуя по герцогствам и графствам, не имея подходящего занятия, чтобы применить себя, я обнаружил большую тягу ко всякого рода чудесам, где бы они ни происходили. Только за последний год мне попались три, можете себе вообразить?

– А еще говорят, что Божья благодать все реже спускается на землю, – с преувеличенной скорбью вздохнул Гримберт. – Полагаю, чудеса были стоящие?

– Уж можете поверить слову рыцаря, старина! – с готовностью отозвался Шварцрабэ. – Хуго фон Химмельрейх лгать не станет. Не далее как в этом году в одной деревушке под Кобленцом мне рассказали об одном крестьянине, который слег, парализованный, много лет да так и остался недвижим. Лишенный возможности пить и есть, он целыми днями лежал без движения, принимая подношения от добровольной паствы, при этом нимало не теряя в весе! Говорят, местный епископ прочил его в святые! Мыслимо ли, человек, кормясь лишь духовной пищей, сохраняет не только жизнь, но даже румянец на щеках!

– Поразительно, – согласился Гримберт. – Значит, у вас была возможность прикоснуться к истинному чуду?

Шварцрабэ с важностью кивнул:

– Даже более того, мне суждено было явить еще одно. Увидев неподвижного крестьянина, возлежащего среди даров и подношений, я достал свой кнут. С виду это самый обычный кнут, даже непримечательный, только в него вплетен волос из лошадиного хвоста, принадлежавший кобыле, на которой когда-то въехал в Иерусалим сам Готфруа де Бульон. Этой плеткой я и взялся охаживать чудотворца. Тут-то и случилось истинное чудо. Господь не только даровал мученику мгновенное излечение, но и наделил такой скоростью, что тот быстрее зайца выскочил наружу и устремился прочь. Если вычисления «Беспечного Беса» верны, сохраняя дарованную Господом скорость, он должен был достичь Руана самое малое за два часа!

– Невероятно.

Шварцрабэ с наставительным видом поднял палец:

– Чудеса часто бывают непостижимы для грубого человеческого ума без должной теологической подготовки. Однако я в меру сил тщусь их постичь и часто проявляю в этом недюжинное упорство, так уж у меня душа устроена. Но знали бы вы, как это порой непросто!

– Охотно верю, сир Хуго, охотно верю.

– Вот, скажем, этой весной проезжал я один городок, сейчас уж и не вспомню названия. Тамошний священник тоже сделался чудотворцем. Макал руку в бочонок с обычной водой, утверждая, что тем самым освятил ее, сделав чудодейственной. Эту воду покупали у него три окрестных прихода, расплачиваясь чистым серебром. Говорят, хватало одной капли, чтобы излечить болезнь Гентингтона или запущенную опухоль. Скажете, не чудо?

Гримберт не смог сдержать улыбку.

– Вы и его смогли улучшить?

– Боюсь, что нет, – вздохнул Шварцрабэ, встряхивая флягу, чтобы проверить, сколько там осталось вина. – Напротив, с моим появлением чудо перестало являть себя людям. Рассудив, что раз уж одного погружения руки священника достаточно, чтобы сделать воду чудодейственной, я собрался было погрузить его в бочку целиком. А чтоб вода как следует настоялась, подержать так пару часов – для верности. Я до сих пор думаю, что, если бы мне дали возможность осуществить этот план, одной каплей той чудодейственной воды можно было бы поднимать мертвецов из земли! Увы мне. Сам священник усомнился в моей методе. А сомнение, как вы знаете, худший враг веры. Его сомнение было столь сильно, что вода мгновенно утратила свою силу и с тех пор годилась только для поения коней.

Гримберт с удовольствием рассмеялся. Новый знакомый положительно начинал ему нравиться.

– Значит, теперь вы вознамерились приникнуть к мироточащей пятке святого Лазаря?

Шварцрабэ кивнул с самым серьезным видом:

– Как я могу пройти мимо, если господин приор уже раструбил об этом на все герцогство? Чудеса мимолетны, и я хотел бы успеть изучить его, прежде чем оно закончится. К тому же у данной конкретной пятки есть любопытные детали.

– Не больше, чем у любого другого куска некротизированной плоти в ларце из золота и серебра.

– Ошибаетесь, старина, очень ошибаетесь! Во-первых, это единственная в мире пятка святого Лазаря.

– Вот как?

– Смею вас заверить. Если все дошедшие до меня известия верны, в мире сейчас обретается три головы святого Лазаря, восемь рук, четыре ноги и самое малое двадцать ребер. Черт возьми, мне остается только восхититься упорством этого парня! Если бы я выглядел таким образом, молил бы Спасителя не воскрешать меня!

– Когда-то у меня был знакомый, который мог бы дать ему фору, – пробормотал Гримберт, предусмотрительно отключив микрофон. – Но едва ли он произвел бы на вас доброе впечатление…

– И только одна! Заметьте – одна! Одна пятка. Мало того, эта пятка даже без ноги пропутешествовала по земле втрое больше, чем я сам за все тридцать лет жизни!

– Это еще как?

– Согласно житию святых, запечатленному преподобным доминиканцем Иаковом Ворагинским, святой Лазарь почил в Марселе, однако его мощи были обретены в самых разных местах, от Ларнаки до Константинополя. Это я и прежде замечал, останки святых ужасно беспокойны, они никогда не могут благопристойно лежать там, где их закопали. Так вот, пятка святого была обретена в землях гордых лехитов далеко на востоке. Там она вела необременительный образ жизни в монастыре местечка под названием Брок, о котором вы наверняка и не слыхали. Однако лет около ста назад ей надоело оставаться на месте, и она тронулась в путь на запад, дойдя до самого Сарматского океана.

– Еще одно чудо?

Шварцрабэ беспечно махнул рукой:

– Чудеса подобного рода встречаются в империи так часто, что не заслуживают упоминания даже в церковном информатории. Обычнейшее дело. Пятку из Брока похитили рыцари-лазариты, испытывавшие немалую досаду оттого, что кусок плоти их святого покровителя обретается бог знает где, в диких землях лехитов, вместо того, чтобы, будучи помещенным в надлежащий саркофаг, радовать взоры паствы в местном приорате ордена. Лазариты исправили это досадное упущение, и с таким пылом, что чуть было не сожгли до основания сам Брок, а пятку с большими почестями перевезли в Грауштейн, где она скучала еще добрых лет двести, прежде чем принялась творить чудеса.

– Если не ошибаюсь, она замироточила?

Шварцрабэ кивнул:

– Именно так!

– Может, расскажете про это чудо? Мы с моим оруженосцем прибыли издалека и, боюсь, не посвящены в детали.

– Охотно расскажу, сир инкогнито, охотно расскажу. Слушайте, мы знакомы всего несколько минут, а мне уже осточертело звать вас инкогнито. Ничто не угнетает так, как невозможность назвать человека по имени. Но раз уж вы сами его отринули… Не против, если я стану называть вас сир Гризео? Знаете, что означает это слово?

– «Серый». Я знаю латынь.

– Под цвет вашего доспеха. Так вот, сир Гризео… Не далее как неделю назад Господь соизволил явить чудо, и пятка святого Лазаря начала источать благословенную мирру.

– Ей полагается смазывать раны? Она исцеляет ожоги?

– Сложно сказать доподлинно, приникать к ней пастве не разрешается. Сами понимаете, если дать толпе лобызать сокровище такого уровня, через два дня ее слижут начисто, как леденец. А братьев-лазаритов едва ли можно упрекнуть в расточительности. Вместо этого паломникам позволяется взглянуть на святыню во время торжественной службы, которую единожды в день проводит сам приор.

Гримберт ощутил нечто вроде разочарования. Он никогда не испытывал пиетета к святым мощам, видя в них лишь кусок мертвой плоти, заточенный в богато отделанный контейнер, однако привык, что те хоть как-то проявляют свою суть, стремясь завоевать почтение публики. Ключица святого Власия, к примеру, обещала каждому прикоснувшемуся к ней мужчине здоровое потомство и любовный пыл на три года вперед. Указательный перст святого Кириака возвращал зрение слепым и излечивал от подагры. Позвонок из спины святого Лаверия специализировался на глухоте, мигрени и оспе.

Черт возьми, если пятка святого Лазаря не способна вершить чудес, конкурируя со своими именитыми соперниками, монастырю лазаритов не долго купаться в славе!

– Служба? И только-то?

Шварцрабэ цокнул языком:

– Разочарованы? Напрасно. Я имел возможность переброситься парой слов с паломниками, что возвращались намедни с острова, все они как один были необычайно воодушевлены. Точно ангел Господень поцеловал каждого из них в темечко. Дело в том, что во время торжественной службы, проводимой приором, на всех присутствующих снисходит чудо, и силы в этом чуде столько, что многие забываются в молитвенном экстазе, не в силах даже найти нужных слов, а прочие рыдают от счастья. Разве не любопытно?

– Пожалуй, – вынужден был признать Гримберт. – Значит, желаете изучить это явление?

– Жду не дождусь подходящей возможности, – подтвердил Шварцрабэ. – Если это не чудо во плоти, тогда я уж и не знаю, что считать чудом. Я уже вооружил своего «Беса» всеми подходящими датчиками и надлежащим образом их откалибровал. Если под сенью Грауштейна в самом деле происходят чудеса, не позднее завтрашнего дня я буду располагать исчерпывающей информацией о нем.

– Похвальный порыв, – усмехнулся Гримберт. – Но лучше бы вам проявить сдержанность. Не уверен, что братья-лазариты будут счастливы, если вы дотошно запротоколируете все аспекты чуда – некоторые чудеса необычайно стеснительны и не любят скрупулезного изучения.

Шварцрабэ выставил вперед руки в жесте, долженствующем означать нарочитое смирение – черту, которая совершенно не угадывалась ни в его характере, ни в насмешливом блеске серых глаз.

– Помилуй бог, я не собираюсь вторгаться в те сферы, в которых нечего делать смертному! Лишь изучить ту часть чуда, которая изливается наружу. Думаю, мне хватит на это нескольких часов. После чего я погружу «Беса» обратно и отчалю обратно первым же паромом. Досадно лишь, что приходится столько времени ждать ради этого. Я сойду с ума от скуки, если придется сидеть вот так и пялиться в море еще два часа. Слушайте, я тут подумал… А ваш оруженосец, он-то играет в карты?..

Часть вторая

Грауштейн. Гримберт знал, что на грубом и царапающем язык северном наречии это слово означает «серый камень», и теперь, наблюдая за тем, как на горизонте медленно растет зыбкая громада монастыря, размышлял о том, до чего же цепко некоторые слова прирастают друг к другу.

Приорат ордена Святого Лазаря на острове официально именовался монастырем Лазоревой Субботы, но Гримберту еще не встречался в здешних краях человек, который называл бы его иначе, чем Грауштейном. Монастырь лазаритов исподволь захватил название острова, присвоив его себе, и теперь, ощущая под ногами «Судьи» мягкую дрожь грузовой палубы, Гримберт все больше понимал почему.

Грауштейн. Серый камень.

Остров словно выбирался из моря – этакое оплывшее древнее чудовище, посеревшее от бесчисленных прожитых лет, обточенное океанскими волнами до состояния бесцветного булыжника. Монастырь, примостившийся на его спине, издалека выглядел наростом на шкуре, причудливым моллюском, намертво уцепившимся за каменную плоть.

Говорят, кельты в эпоху своего могущества трижды обрушивались на остров, пытаясь вогнать его обратно в океан вместе с защитниками – и трижды откатывались, бессильные что-либо противопоставить ярости монахов-рыцарей.

Монастырь и сейчас выглядел неприступным. Чем ближе паром подходил к негостеприимному берегу, тем с большей резкостью равнодушные глаза «Судьи» различали высокие стены крепкого камня, узкие хребты контрфорсов и крепостные башни, похожие на изломанные остатки древних костей. Кто бы ни возводил этот монастырь много веков тому назад, он не питал иллюзий относительно того, какая судьба его ждет. В те времена каждый монастырь делался крепостью, и не только крепостью веры.

– Я представлял его меньше, – пробормотал Берхард. – Экая громада…

У него не было механических глаз «Судьи», но, кажется, бывший контрабандист не испытывал потребности в дополнительных оптических приборах. Его собственные глаза и так могли дать фору многим из них.

Гримберт усмехнулся:

– Если ты так говоришь, значит, никогда не видел монастыря Святого Бенедикта госпитальеров или иезуитского Сен-Мишеля. По сравнению с ними Грауштейн – мелкая часовня с частоколом.

– Выглядит достаточно крепким, чтоб выдержать даже небесный огонь.

– Небесный огонь – это миф, выдуманный святошами, чтоб держать в страхе всесильных сеньоров, – поморщился Гримберт. – Скорее я поверю в то, что земная твердь покоится на трех китах, чем в то, что высоко над нашими головами располагаются орудия невероятной мощи, способные превратить крепость в россыпь головешек.

– Эти устройства называются орбитальными плазменными платформами, – спокойно заметил Берхард. – И я слышал, что Ватикан сохранил контроль над парой подобных штук.

– Расскажи о небесном огне нашему новому знакомому, уверен, он найдет это занимательным и заслуживающим самого пристального изучения.

Берхард пренебрежительно фыркнул:

– Сиру Нищей Вороне? Благодарю покорно. Кажется, он нашел себе занятие поинтереснее.

– Чем он занят? Я потерял его из виду, как только мы отплыли.

– Насколько я могу судить, толчется среди паломников, пытаясь сбыть перстень из фальшивого золота. Едва ли он в этом преуспеет – судя по всему, здешние почитатели святой пятки никогда не держали в руках больше одного медяка.

– Что ты о нем думаешь?

Берхард задумался. Гримберт знал, что задумчивость однорукого оруженосца редко длится более двух-трех секунд, но к выводам, которые обычно за ней следуют, стоит отнестись со всей возможной серьезностью.

– Вертопрах, бездельник и баламут, – кратко ответил оруженосец. – Но насчет карт не соврал, шельмует ловко. Я подглядел у него пару интересных трюков, которых не знал сам.

– Интересный тип. Вспомнить бы еще, где я слышал это имя…

– Пристрастие к болтовне, картам и вину никому еще не сослужило добрую службу. На твоем месте я держался бы от него подальше, мессир. Такие люди обладают талантом притягивать к себе неприятности.

Берхард был прав, Гримберт и сам сделал подобный вывод. Все эти безземельные рыцари-раубриттеры, сорняки, младшие отпрыски баронского семени, сродни осколкам, которым не сидится в ране. Слишком беспокойные, чтобы удержаться на одном месте, слишком алчные, чтобы обрести сеньора и покровителя, они разносятся током крови по всей империи, образуя в слабых ее местах тромбы и кровотечения. Такие редко заканчивают жизнь в бою, как их титулованные предки, чаще – в нелепом рыцарском поединке или на плахе. И судя по всему, сиру Хуго скорее уготовано второе.

– Согласен. Он выглядит как пройдоха. Не удивлюсь, если в монастырь наведался только для того, чтобы проверить, не удастся ли стащить отсюда какой-нибудь лакомый кусок.

– В таком случае ему придется попотеть, – буркнул Берхард, не сводя взгляда с медленно приближающейся громады Грауштейна. – Последние лакомые куски отсюда, кажется, вынесли еще монастырские мыши лет этак двадцать назад.

Наблюдая за тем, как Грауштейн медленно выплавляется из глади Сарматского океана, приобретая объем, Гримберт мысленно согласился с ним. Несмотря на то что до монастыря было еще добрых пять миль, даже с такого расстояния было видно, что монастырь Святого Лазаря знавал и лучшие времена. Монументальные стены, возведенные, чтобы противостоять варварским мортирам и рыцарским клиньям, за прошедшие века не покосились ни на сантиметр, но носили на себе безжалостные признаки упадка сродни следам некроза на человеческой ткани. Их явно давно не подновляли и не ремонтировали, а выглядывающие из-за них суставчатые пальцы крепостных башен выглядели запущенными и нежилыми. Вот уж воистину Грауштейн, безрадостно подумал Гримберт, серый камень на сером камне.

– Выглядит как склеп моей прабабки, – пробормотал Берхард. – Не думал, что орден лазаритов пришел в такое запустение, чтобы перестать следить за своим хозяйством.

– Орден Святого Лазаря переживает не лучшие времена. Но сломили его не бретонцы, велеты, бритты, лангобарды, сарацины, мавры, вестготы, свевы, аланы или вандалы. И уж точно не кельты, терроризировавшие эти края двести лет назад. По-настоящему его сломила Рачья война.

Берхард насупил брови. Проживший всю жизнь в Салуццо, он имел слабое представление о событиях в большом свете и никогда не интересовался политикой Святого престола или императорского двора. Что не мешало ему подчас демонстрировать дьявольскую проницательность, нередко удивляя Гримберта.

– Неудивительно, что единственные претенденты на этот кусок окаменевшего навоза – морские раки.

– Рачьи войны не имеют отношения к ракам.

– Тогда почему они именуются рачьими?

– Знаешь, какой цвет приобретают раки, когда их варят?

– Красный, сдается.

– Да, красный. Как кардинальская сутана. Но дело не только в цвете. Тебе известно, как дерутся раки?

– Не интересовался.

– Они дерутся на самом дне, куда не проникает солнечный свет, среди вечной темноты и холода. Очень ожесточенно, отхватывая друг от друга целые куски. Точно такая же война кипит между досточтимыми прелатами и Отцами Церкви, только о ней не возвещают герольды и выстрелы орудий. Это очень тихая война где-то глубоко на самом дне, о которой мы можем судить лишь по редким всплескам на поверхности, но она бывает такой же ожесточенной, как крестьянский бунт или баронская резня. Епископы и кардиналы тянут одеяло на себя, не обращая внимания на треск швов, а церкви, приходы, кафедры, монастыри и ордена не то фигуры на шахматном столе, не то блюда на обеденном.

– Святоши делят свой собственный пирог, – кивнул Берхард. – Не думай, что я вчера родился, мессир.

– Ты даже не представляешь, насколько они неутомимы в этом занятии! Иногда мне кажется, что их интриги принесли его святейшеству больше головной боли, чем все ереси мира, вместе взятые. Как император в Аахене вечно окружен интригующими придворными, клевретами и вассалами, тщащимися урвать кусок от имперских земель, воспользовавшись его милостью и оклеветав недругов, так и папский двор безустанно интригует, кляузничает и ведет сам с собой бесконечную игру, которая то возносит вчерашних скромных Отцов Церкви к вершинам власти, то заставляет их низринуться в пучину. Такие же порядки царят среди орденов монахов-рыцарей. Со стороны они могут выглядеть нерушимой христианской гвардией, спаянной преданностью Святому престолу, но на деле…

– Не против отхватить кусок друг от друга?

Гримберт кивнул, отчего «Серый Судья», отозвавшись на этот мысленный порыв, неуклюже качнул бронированной головой. Как и все верные слуги, он готов был выполнить любой приказ своего господина, не размышляя и не колеблясь.

– Да. Именно так. Ордены никогда не испытывали друг к другу особой любви. Занимая земли и приходы, они старательно отмежевываются друг от друга, чтобы не делиться с прочей братией тем, что им от своих щедрот послал Господь. Ищут себе высоких покровителей среди папского двора, безустанно интригуют, клевещут, соперничают, строят козни и наветы… Иногда это так и остается тихой грызней под ковром его святейшества, иногда выплескивается в самые настоящие сражения. Не далее как двадцать лет назад картезианцы, объединившись с тринитариями, закатили настоящее сражение под Тулузой зарвавшимся кармелитам. Если верить донесениям моих шпионов, в том бою сгорело по меньшей мере пять дюжин рыцарей, а пехоте и вовсе никто счета не вел.

– Выходит, братьям-лазаритам не очень-то везет в этой игре?

Гримберт едва удержался от того, чтобы пожать плечами. Восприняв это как приказ, «Серый Судья» мог шевельнуться на своем месте, разорвав паутину стяжных ремней и канатов, которые удерживали его на грузовой палубе.

– Орден Святого Лазаря никто не мог упрекнуть в малодушии или трусости. Наравне с прочими лазариты отвоевывали святыни за морем и гибли тысячами в беспрестанных войнах и мятежах. Но они никогда не были особо сильны по части политики. Им не удалось создать мощную партию при папском дворе, обзавестись могущественными покровителями или ссудить деньгами влиятельных сеньоров. По чести говоря, их и к штурму Арбории привлекли только потому, чтобы не отдавать этот кусок пирога госпитальерам или бенедиктинцам – те издавна точили зубы на лангобардские земли…

Берхард отстраненно кивнул, наблюдая за колышущейся за бортом океанской поверхностью.

– Вот как, значит…

– За последние двести лет лазариты здорово утратили свои позиции. Кое-где им еще удается поддерживать свое присутствие, содержа сильные приораты и дружины монахов-рыцарей, но только не здесь, на северных рубежах. Грауштейн – не твердыня веры, скорее символ былого величия, которому уже никогда не обрести настоящей мощи. Пока случались набеги кельтов, Грауштейн еще мог выполнять роль прибрежной крепости, защищающей континент, но последнего кельта видели здесь во времена моего деда. С тех пор Грауштейн сделался чем-то вроде заброшенного провинциального прихода. Сюда отправляют тех, кто по какой-то причине сделался не нужен ордену на большой земле. Нерадивых священников, древних стариков, бестолковых обсервантов и никчемных братьев-рыцарей.

– Вот почему ты так изумился тому, что этот твой Герард забрался сюда, на край мира?

– Да. Насколько я помню, он всегда был пламенным воином Христовым, но если в окрестностях острова и есть, кому нести слово Господне, так это тунцу – если тот, конечно, еще не издох от зашкаливающего количества аммиака в воде.

– И на какие мысли это тебя наводит?

– Это бегство, – глядя на тягучую, как жидкий свинец, морскую волну, Гримберт ощутил во рту соленый привкус, к которому примешивалась едкая нефтяная вонь. – Приор Герард от чего-то бежал. Так поспешно, что даже не пожал причитающиеся ему лавры.

– Не вздумай льстить себе, уверяя, будто он бежал от тебя.

Как и полагается рыцарю, Берхард хорошо знал уязвимое место его доспеха. Даже безоружный, он умел вогнать в него острый отравленный шип. Гримберт на несколько секунд прикусил язык, чтобы сдержать излишне резкий, рвущийся наружу ответ.

– Не от меня. Но я готов продать половину своей бессмертной души, чтобы узнать – от кого. Если у господина приора есть столь могущественные враги, способные загнать бесноватого монаха на край земли, мне бы очень пригодилась любая информация о них.

– Вылазка, не бой. Ты уже говорил.

– Верно. Будем благопристойными паломниками. Подивимся на чудодейственную пятку старого мертвеца, выслушаем пару-другую поучительных проповедей и, исполнившись божественной благодати, вернемся к привычному ремеслу. Утащив с собой при этом столько информации, сколько окажется возможным.

– Отрадно видеть, что Паук еще не разучился соображать. Я только надеюсь, что он будет вести себя достаточно осторожно, чтобы у монастыря Грауштейн не появилась еще одна святыня в придачу к пятке святого Лазаря.

– Какая? – поинтересовался Гримберт с нехорошим чувством.

– Голова маркграфа Туринского. Едва ли она станет мироточить, но монастырь Грауштейн еще много лет будет собирать тысячи желающих поглядеть на голову такого идиота.

* * *

Это было похоже на танец. Две тяжелые махины сближались так стремительно, что едва не сшибались лоб в лоб, но искусности рыцарей хватало для того, чтоб выдерживать дистанцию, не допуская столкновения.

Они кружили друг вокруг друга, точно голодные хищники, однако выстрелов все не было, орудийные стволы молчали, отчего издали казалось, будто это не поединок, а самый настоящий танец – причудливый танец двух огромных механических тел. Резкие повороты, гул предельно напряженных стальных жил – без сомнения, это был поединок, только по каким-то странным, незнакомым Гримберту правилам.

– Что это еще за кадриль? – осведомился он, наблюдая за диковинным зрелищем с почтительного расстояния, – Если это бой, какого черта они не стреляют?

– Что, никогда не слышали про «Шлахтунг»? – добродушно осведомился Шварцрабэ. – Господи, из какой дыры вы явились, сир Гризео?

Сам он наблюдал за странным поединком с куда большим удобством, расположившись прямо на шлеме «Беспечного Беса», беззаботно, точно мальчишка на черепичной крыше, разве что ногами в воздухе не болтал. На голову он водрузил черный берет без перьев и украшений, в некотором роде даже строгий, но не придававший облику Шварцрабэ ни капли строгости. Напротив, заставляющий его выглядеть еще более развязным на фоне монастырских обитателей.

Уж этот-то точно не испытывал чрезмерной привязанности к своему доспеху – едва лишь паломники оказались во внутреннем дворе монастыря, как он уже распахнул верхний люк, спеша выбраться наружу. Гримберт не мог его в этом винить – архаичное устройство «Беспечного Беса» не предполагало развитой вентиляционной системы, а дни все еще стояли по-осеннему теплые.

Паромщик не солгал, рыцарей в Грауштейне в самом деле оказалось порядочно. Может, не так много, как бывает обыкновенно на рыцарском турнире, но куда больше, чем обычно оказывается одномоментно в каком-нибудь городишке по случаю ярмарки. «Серый Судья», ведший строгий подсчет, сообщил о двадцати шести машинах, вызвав у Гримберта неприятное ощущение тяжести где-то под желудком.

Много. Даже больше, чем он предполагал. Почти все машины щеголяли разлапистыми зелеными крестами на лобовой броне – издалека различимый знак принадлежности к ордену прокаженных. Почитатели мертвеца прибыли отдать должное его пятке.

В большинстве своем эти машины не производили впечатления новых, многие из них были порядком потрепаны – еще одно подтверждение того, что орден Святого Лазаря переживает не лучшие свои времена. Многие орудия выглядели устаревшими, а сигнумы на броне, кажется, чаще использовались для того, чтобы скрыть ржавчину и вмятины, чем для того, чтобы продемонстрировать доблесть, при этом…

При этом каждый из них многократно сильнее «Серого Судьи», мысленно закончил Гримберт, разглядывая выстроившиеся шеренгой у монастырских ворот доспехи. Рыцари были недвижимы, орудия опущены, бронекапсулы пусты, однако даже в таком виде они могли произвести серьезное впечатление на всякого, хотя бы немного разбирающегося в военном деле. Даже чересчур серьезное, мрачно подумал он. Две дюжины рыцарей – весомая сила по меркам небольшого графства, и то, что приору Герарду удалось собрать под своим кровом такое воинство, уже внушало определенные опасения.

Если он проколется, если хотя бы в мелочи выдаст себя, приору Герарду достаточно будет бросить слово – и две дюжины бронированных машин разнесут «Серого Судью» в клочья, не дав возможности даже выстрелить. Нелепо думать, будто он сможет оказать сопротивление машинам такого класса.

– «Шлахтунг»? – спросил он у Шварцрабэ, чтобы отвлечься от этих мыслей. – Что это такое?

– Новомодная забава, набирающая популярность в некоторых северных землях. Говорят, изобретение герцога Вюртембергского.

– Не слышал о его рыцарских подвигах, но уверен, его ждет недурная карьера танцмейстера в Аахене.

Шварцрабэ хохотнул:

– Полагаю, герцогу Вюртембергскому просто надоело наблюдать, как рыцари его свиты разносят друг друга в хлам, пользуясь малейшим поводом. Вы ведь сами знаете, как популярны поединки рыцарской чести при дворе. Достаточно тебе чихнуть не в ту сторону – и рядом уже выстроится очередь оскорбленных дуэлянтов.

Гримберт подумал о том, что сиру Черной Вороне, несмотря на заявленную древность рода, едва ли приходилось бывать даже при графском дворе. Но благоразумно не стал обращать на это внимания.

– Вот как?

– Говорят, за одну долгую зиму, когда в Вюртемберге долго не сходил снег, герцогское знамя потеряло три четверти своих рыцарей – и это притом, что никаких военных действий не было! Вообразите себе бешенство герцога, а заодно и сумму, которая ушла на ремонт доспехов. Тогда-то он и придумал «Шлахтунг». Если подумать, в этом даже есть определенный шик.

– Поединок без снарядов? – Гримберт не скрывал сарказма. – О, не сомневаюсь. Отчего бы им просто не вылезти из доспехов и не отхлестать друг друга носовыми платками?

Шварцрабэ явно наслаждался его замешательством.

– У них есть снаряды. Имитационные. По одному на бойца. Но по правилам «Шлахтунга» результативным считается только выстрел, произведенный точно в кабину противника.

Гримберт понимающе кивнул:

– Тогда понятно, отчего они не стреляют. Всего один шанс на победу.

– Принято считать, что в «Шлахтунге» есть своя особая элегантность. Он подходит для тех, кто не привык попусту терзать гашетку, но мнит себя мастером маневра. По правде сказать, для этого требуется очень приличная координация движений, не говоря уже об опыте. Не знаю, чего ради столкнулись лбами эти двое, но новичков среди них нет.

Гримберт склонен был с этим согласиться. Рыцари, ведшие бой на просторном монастырском подворье, явно не были дилетантами в этом странном поединке. Их машины постоянно находились в движении, подчас демонстрируя удивительную для махин такого класса грацию. Лязгали железные члены, грозно шипела гидравлика, тяжелые стальные ступни вышибали из гранитных плит мелкую крошку вперемешку с искрами.

И в самом деле похоже на танец, подумал Гримберт. Натиск, отход, резкий маневр, поворот… Рыцари обступали друг друга, пытаясь неожиданным маневром поймать противника в невыгодной для него позиции, чтоб разрядить орудие в его единственную уязвимую точку, но выстрела все не было – судя по всему, пилоты почти не уступали друг другу в мастерстве, притом что определенно обладали разным стилем.

Тяжелый штурмовой «Хастум» никогда не создавался для маневренного боя. Как подобает тяжеловесу, созданному в далеких грохочущих кузнях Базеля, нагруженный многими тоннами бронированной стали и неспешный, он не пытался переиграть своего противника в активном маневрировании, понимая, что его силовая установка не создана для подобных нагрузок. Вместо этого он старался одолеть соперника коротким и резким, как бросок аллигатора, натиском, вынуждая того поспешно разрывать дистанцию и уходить в ожесточенную маневренную оборону.

Эта машина явно знавала времена получше нынешних. Даже с почтительного расстояния Гримберт различал многочисленные вмятины и оспины на ее броне – явственный признак того, что ее владельцу довелось пробовать свои силы не только в новомодном «Шлахтунге» с имитационными снарядами. Об этом свидетельствовали и бесчисленные памятные сигнумы, нанесенные краской на броню. Гримберт не мог распознать и половины из них, но, если те, что были ему знакомы, не лгали, эта машина участвовала по меньшей мере в десятке Крестовых походов, что само по себе внушало почтение – и к рыцарю и к его доспеху.

– «Ржавый Жнец», – Гримберт прочел горящую на визоре сигнатуру вслух. – Чертовски подходящее имя, как по мне.

– Если мне не изменяет зрение, на его доспехе волк в красно-белую клетку, – Шварцрабэ в задумчивости потер узкий подбородок. – Это значит, он из Моравии. Тамошние рыцари славятся как славные рубаки, хоть и тяжелого нрава. Помоги святая пятка его противнику…

Противником «Жнеца» была машина совсем другого класса, и это сразу бросалось в глаза. Штучная сборка, мгновенно определил Гримберт, так не похожая на грубые, похожие на тяжелые, лязгающие волчьи капканы, машины из Базеля. В ее основе угадывался «Сангус» – стремительная машина среднего класса работы мастеров из Инсбрука. Она определенно не создавалась для штурма хорошо подготовленной обороны или осады и оттого не несла на себе ни тяжелых, прикрывающих со всех сторон бронированных плит, ни огромных мортир. Проворная, обладающая отменной маневренностью, она ни мгновения не оставалась в неподвижности и в этом походила на хищную осу, вьющуюся вокруг более неповоротливого и тяжелого противника.

Если верить цифровой сигнатуре, машина именовалась «Варахиил», и Гримберт лишь усмехнулся самонадеянности хозяина, имевшего дерзость окрестить свой доспех именем архангела. Впрочем, усмешка быстро сошла с его лица. «Сангусы» не стяжали себе во франкской империи значительной славы, они считались капризными и сложными в управлении машинами, не прощавшими ошибок и требующими недюжинной подготовки. Но Гримберт знал истинный потенциал этих машин и всегда воспринимал в качестве опасных противников. Рыцарь, способный овладеть управлением «Сангусом» на должном уровне, в бою стоил троих. И судя по тому, как двигался этот, носящий звучное имя «Варахиил», его владелец был отнюдь не новичком.

«Варахиил» бесстрашно встречал натиск «Жнеца», как тростинка встречает порыв тяжелого ветра. Ни мгновения не оставаясь на месте, он беспрерывно маневрировал, пользуясь тяжеловесной статью своего оппонента, ловко разворачивался, укрывая уязвимую кабину от атаки, и сам стремительно контратаковал, вынуждая того самого уходить в оборону. Тонкая броня «Варахиила» была выкрашена в белый и золотой цвета. Изогнутые и тонкие бронепластины не были предназначены для того, чтоб выдерживать шквал вражеского огня, но они даровали рыцарю изящество, не свойственное смертоносному инструменту. Если «Жнец» походил на заряженный волчий капкан, ждущий удобного случая, чтоб смять противника и уничтожить, «Варахиил» был белоснежной лилией, танцующей на ветру, но Гримберт, наблюдавший за поединком, хорошо сознавал, что это отнюдь не безобидный цветок…

– Ах черт, недурно, недурно… – Шварцрабэ восхищенно треснул кулаком по броне своего «Беса». – Слушайте, любезный сир Гризео, а не побиться ли нам об заклад? По маленькой, пять монет. Я бы, пожалуй, поставил на «Варахиила». Что скажете?

Гримберт поморщился. Сир Хуго обладал определенным обаянием, что делало его интересным собеседником, однако своим непринужденным и даже легкомысленным поведением зачастую привлекал к себе излишне много внимания. Того самого внимания, которого Гримберт собирался по возможности избегать, оказавшись в логове лазаритов. Он с удовольствием позабыл бы об их знакомстве, приступив к прощупыванию почвы, кабы не сам сир Хуго. Тот вел себя так, будто они с Гримбертом были давними приятелями, так что стоило «Серому Судье» сойти с парома, как «Беспечный Бес» сделался его постоянным спутником. Это не причиняло неудобства – комментарии Шварцрабэ зачастую были ядовиты, но остроумны, – однако иногда сбивало с толку.

– Спасибо, воздержусь, – немного сухо отозвался Гримберт.

– Боитесь повредить своей рыцарской добродетели, участвуя в азартных играх?

– Боюсь остаться без гроша в кармане. А этим неминуемо закончится, если я примусь делать ставки всякий раз, когда увижу очередных болванов, затеявших поединок черт знает из-за чего.

Внутренне он был согласен со Шварцрабэ. Поединок еще не был закончен, но опытный рыцарь всегда знает, на что обратить внимание. «Ржавый Жнец» ни на минуту не прекращал натиска, но сразу делалось ясно, что он не обладает достаточной выносливостью, чтобы развить его, обратив в победу. Тяжелая громада из щербатого металла быстро теряла дыхание, чего нельзя было сказать о ее противнике.

«Варахиил» стремительно отходил в сторону, беспрестанно маневрируя, сбивая «Жнецу» прицел и уклоняясь, закручивая своего неповоротливого оппонента в сложном танце из постоянных финтов, ложных выпадов и контратак. Раз за разом «Жнец» устремлялся вперед, пытаясь смять его оборону, но этот натиск быстро ослабевал, когда выяснялось, что никакой обороны и нет. Способный в одиночку крушить крепостные стены, он тщетно пытался поразить пустоту, активно работая орудийными стволами и раз за разом неумолимо опаздывая.

Гримберт даже посочувствовал этому неукротимому стальному зверю, опаленному множеством битв. В обычном бою «Жнец» еще смог бы потягаться с «Варахиилом», обратив против него свою чудовищную огневую мощь, но новомодный «Шлахтунг» с его хитрыми правилами не оставлял ему шансов. Едва ли мироточащая пятка святого Лазаря способна была свершить чудо.

В стороне от сражающихся выстроились шеренгой другие доспехи, но ни один из них не обладал чертами, которые могли бы заинтересовать Гримберта. Наметанный глаз быстро вычленил из пестрого сборища разномастных машин два или три десятка с бросающимся в глаза зеленым крестом, знаком принадлежности к воинству Святого Лазаря, больше похожих на свору отощавших бездомных собак. Однако прочие доспехи на их фоне едва ли выглядели сверкающими жемчужинами. Это были сплошь устаревшие машины, худо-бедно подлатанные и зачастую несущие на себе неуместно броские гербы.

– Судя по всему, здесь собрался сброд со всех окрестных графств, – Гримберт заставил динамики «Судьи» звучать так тихо, чтоб голос разобрал только Берхард. – Только взгляни на весь этот хлам! Я удивлен уже тем, что все они смогли дотащиться до Грауштейна, не развалившись на части!

– Младшие баронские сыновья, – столь же тихо отозвался оруженосец, глядевший на схватку без особого интереса. – Самое жадное, нетерпеливое и никчемное племя в здешних краях. Не имеющие ни земли, ни денег, они зачастую устремляются туда, где что-то происходит, в надежде урвать хоть толику славы или золота, и неважно, что это, мелкий мятеж, война или явление чуда.

Хорошо, что этого не услышал поглощенный поединком Шварцрабэ, иначе наверняка бы воспринял на свой счет.

– Разве более титулованные рыцари не собираются почтить Грауштейн своим присутствием? Я не вижу ни одного графского герба.

– Их и не будет, – заверил его Берхард. – Какому уважающему себя сеньору придет в голову тащиться в этот медвежий угол, чтобы полюбоваться на чертову пятку? Уверяю, мессир, все окрестные графья прекрасно знают цену этому чуду. Не будь в этом захудалом монастыре пятки святого Лазаря, замироточило бы хоть даже и тележное колесо. Этот твой приятель Герард попросту пытается поправить состояние своего приората, зазвав побольше паломников. Неудивительно, что стягиваются сюда такие же братья-монахи, как он сам, и прочая шваль. Едва ли ему удастся много выручить с этой задумки.

– Не ляпни чего-то подобного в присутствии священника, – посоветовал ему Гримберт. – Иначе тебе несдобровать. Уверяю, эти господа в рясах относятся к своему чуду самым серьезным образом, а огневой мощи «Судьи» не хватит, чтобы сдержать это ржавое воинство.

– Не буду, – буркнул Берхард. – А теперь, если позволишь, я отведу мулов в конюшню и попытаюсь раздобыть для них хоть бы горсть сена. Чертовы твари боятся грохота.

– Отведи. И заодно постарайся выведать по пути все, что удастся. Если хозяйством у них занимаются облаты или обсерванты, еще лучше. Может, эти будут поболтливее самих монахов.

Берхард удалился, ведя под узду мулов. Бросив взгляд на площадку, Гримберт заметил, что рисунок боя немного изменился. «Жнец» отчаянно пытался сохранить за собой инициативу, но та утекала, как вода из пробитого радиатора. «Варахиил» ожесточенно атаковал его с разных сторон, пытаясь подгадать момент, когда шлем тяжеловеса окажется на траектории огня его орудий. И судя по всему, ждать оставалось недолго.

– Глубокоуважаемые! – Шварцрабэ приставил ко рту ладони, обращаясь к наблюдающим за поединком зрителям общим числом в несколько десятков. – Не будет ли кто-нибудь из вас любезен сообщить, что за славные рыцари сошлись в схватке, а также повод, который свел их вместе?

Гримберт поморщился, и было от чего. Большую часть зрителей составляли сами же монахи, некрозные слуги святого Лазаря. Вернее одинаковых коричневых ряс их выдавала благословенная печать лепры, намертво въевшаяся в лица. Удивительно, что болезни, осененной славой святого, была свойственна истинно дьявольская изобретательность. Она никогда не оставляла одинаковых следов, всякую свою жертву уродуя по-своему, на оригинальный манер. Лица некоторых представляли собой подобие свисающей клочьями гнилой мешковины, другие же, напротив, были чисты, если не считать зловещего потемнения на лбу, жутковатого загара, возвещающего о скором поражении плоти. У некоторых болезнь пожирала носы, оставляя на их месте хлюпающие провалы, или челюсти, превращая рты в подобие открытых кровоточащих язв. Некоторых монахов лепра скручивала, будто пытаясь свить из них пряжу, или, наоборот, превращала в подобие туго налитых скверной бурдюков.

Наблюдая сквозь визор «Судьи» за норовящими заживо слезть скальпами, перекрученными костями и жуткими ухмылками, Гримберт искренне поблагодарил Господа за замкнутый цикл очистки воздуха, благодаря которому он сам оставался в безопасности. Шварцрабэ, судя по всему, лучше фильтрационных установок охраняла его собственная беспечность.

– Тот, который на «Ржавом Жнеце», это сир Томаш фон Глатц. А на «Варахииле» – сир Анжей Ягеллон по прозвищу Стерх из Брока.

Ответивший Шварцрабэ не был монахом, кожа его была чиста. Да и не в характере братьев-лазаритов было облачаться в расшитые колеты с пышными воротниками. Это облачение не могло скрыть необычайно дородную фигуру, живот которой безжалостно выпирал под много раз чиненным и штопанным бархатом. Вот ведь увалень, подумал Гримберт с мимолетной брезгливостью, хотел бы я знать, сколько оруженосцев требуется, чтоб запихать брюхо этого рыцаря в доспех?

– Хуго фон Химмельрейх, странствующий рыцарь, – отрекомендовался Шварцрабэ, с легкостью спрыгивая вниз и протягивая руку толстяку. – К вашим услугам, сир.

– Фран… Сир Франц Бюхер. К вашим!

От Гримберта не укрылось замешательство юнца, как и легкая дрожь его пухлой руки в цепкой хватке Шварцрабэ.

– Если не секрет, сир Франц, сколько полных лет вы прожили на белом свете?

Должно быть, сиру Францу не раз задавали этот вопрос, его пухлые щеки осветились изнутри румянцем.

– Достаточно, чтобы быть посвященным в рыцари.

Лет семнадцать, прикинул мысленно Гримберт. Сущий молочный поросенок. Человек, посвящавший тебя в рыцари, или был в плохом расположении духа, или отличался редким остроумием. В Турине я приказал бы срезать с твоей жирной спины два-три ремня, если бы ты только осмелился подойти с тряпкой к «Золотому Туру». А тут – подумать только – рыцарь!

Однако Шварцрабэ, похоже, был далек от подобных мыслей.

– Не сомневаюсь, сир Франц, не сомневаюсь! – Он потряс руку толстяка, может быть, излишне энергично, но с выражением искреннего восхищения на лице. – Более того, уверен, что, если бы нам пришлось сойтись в поединке, вы бы задали мне славную трепку!

– Признаться, я… Не очень-то опытен в поединке. Меня посвятили лишь год назад и…

– Прискорбно, что скромность не значится среди семи христианских добродетелей, – заметил Шварцрабэ. – Иначе вы бы непременно стали ее земным воплощением.

Румянец Франца Бюхера стал гуще.

– Я… Мой доспех стоит на правом фланге, второй с краю. Зовется «Стальная Гора».

Взглянув в указанном направлении, Гримберт лишь беззвучно выругался. Сооружение, неудачно названное Францем «Стальной Горой», являло собой немалое сходство со своим хозяином – нелепое нагромождение брони и разномастных орудий, многие из которых, судя по всему, были изношены настолько, что представляли собой скорее причудливое украшение, чем инструмент боя.

Однако Шварцрабэ цыкнул зубом с таким выражением, будто увидел самого «Великого Горгона», не меньше.

– Недурная машина, – заметил он тоном знатока. – Тонн пятнадцать?

– Восемнадцать.

– Силовая установка – дизель?

– Два двухтактных. Это… старая модель.

– Старая – значит, проверенная временем! Ох, совсем забыл представить вам моего приятеля, сира Гризео и его «Судью». Сир Гризео – тот еще молчальник, однако обладает зорким глазом и острым языком, что подчас важнее пушек. А теперь, когда мы свели наконец знакомство, умоляю, сир Франц, утолите наше любопытство, рассказав, что здесь происходит и какому поводу мы обязаны за столь интересное зрелище.

А он не дурак молоть языком, подумал Гримберт с некоторой уважительностью. И льстить. Он не знаком с Францем и минуты, а тот уже пыжится от гордости и, судя по всему, готов рассказать все на свете, включая количество бастардов своего папаши. Пожалуй, с этим Шварцрабэ надо поосторожнее, он определенно относится к тем людям, которые способны вскрыть чужую броню без кумулятивных снарядов.

– Сир Ягеллон вызвал на поединок сира Томаша, но приор Герард запретил использовать на территории монастыря настоящие снаряды, вот они и остановились на «Шлахтунге».

– Так вы знаете обоих?

– Познакомились немного в пути, – судя по смущенному кивку их нового знакомого, уже этот факт казался ему поводом для гордости. – Прибыли вместе на вчерашнем пароме.

– Значит, эти двое всего за день нашли повод для размолвки? Неплохо! Совсем неплохо! – Шварцрабэ сверкнул глазами. – Надеюсь, здесь была замешана какая-то темная история с прекрасной дамой? Какие-то мрачные родовые тайны? Нет ничего хуже поединков под надуманным предлогом, порожденных скукой или тщеславием.

– Сир Томаш и сир Ягеллон не сошлись во взглядах на веру, – уклончиво ответил Франц. – Сир Ягеллон не смог согласиться с высказыванием сира Томаша касательно Пресвятой Богородицы, что и послужило причиной вызова.

– Подумать только! – восхитился Шварцрабэ. – Во времена моей молодости среди рыцарей было обычным делом вызывать друг друга на бой из-за пролитой кружки пива или мимолетной пощечины. Отрадно видеть, что нынче господа рыцари ломают копья из-за вопросов веры, точно ученые святые отцы.

Франц смутился еще больше.

– Мне кажется, предмет их спора был далек от теологии, – пробормотал он. – Сир Томаш – старый воин и иногда допускает несдержанность, особенно когда находится в дурном настроении, как сегодня. Сир Ягеллон помянул с благодарностью Деву Марию, на что сир Томаш, маявшийся мигренью, заметил, что не видит в Житии Богоматери никаких чудес. По его словам, он знавал в Брно одну чистую непорочную девицу, которая отличалась всеми мыслимыми добродетелями, выстаивала все службы в церкви и исповедовалась раз в неделю, при этом отличалась невинностью голубки, однако это не мешало ей рожать аккуратно раз в год, что твоей лошади.

– Весьма неосторожное замечание, – заметил Шварцрабэ делано небрежным тоном. – Что ж, мир огромен и многолик, сир Бюхер, и иногда эти лики способны запутать кого угодно. Мне доводилось видеть маркитанток, скромных, как монахини, и монахинь, обладающих такими пороками в самых низменных человеческих сферах, что могли бы сойти за дьяволиц. Однако…

– Бога ради, не сейчас! – одернул его Гримберт. – Кажется, бой вот-вот закончится.

* * *

Он оказался прав. Поединок продлился еще двадцать секунд или немногим более того. «Ржавый Жнец» устремился было в решительное наступление, оттесняя массивным корпусом своего более легкого противника, и в какой-то момент Гримберту даже показалось, что тот откроется, подарив сиру Томашу победу. Но он недооценил сира Ягеллона, кем бы тот ни был.

Мастерским движением тот крутанулся вокруг своей оси, так легко, будто управлял не многотонной боевой машиной, а соломенной куклой. И прежде чем медлительный «Жнец» успел сориентироваться, все уже было кончено – орудие «Варахиила» выплюнуло короткий оранжевый язык пламени. На фоне лязга стальных доспехов и грохота брусчатки выстрел прозвучал негромко, но бой мгновенно прекратился сам собой. «Ржавый Жнец» замер почти тотчас. На его глухом тяжелом шлеме темнела небольшая угольно-черная опалина, почти незаметная на фоне многочисленных шрамов и отметин на броневой стали, но поставившая неумолимую точку в поединке – безжалостный символ поражения.

– Прощайте, мои пять монет, – вздохнул Шварцрабэ, укоризненно поглядывая на «Серого Судью». – Что ж, могу засвидетельствовать, что победа была славной и совершенно честной.

Монахи-рыцари встретили эту победу молча, не проявляя чувств. Кажется, единственным из присутствующих, на кого она по-настоящему произвела впечатление, был Франц Бюхер. Он завороженно наблюдал, как боевые машины, раскаленные после боя, медленно опускаются наземь, окутанные клубами пыли и пара. Ни дать ни взять, сейчас представлял себя на месте победителя, позволив воображению пририсовывать к этой упоительной картине восторженных дам и лавровые венки.

Сопляк, подумал Гримберт, испытывая более раздражение, чем злость. Простодушный сопляк, начитавшийся рыцарских романов и ждущий очереди проявить себя. Такие обычно долго не живут, восторженность и романтизм – худшие спутники для раубриттера. С другой стороны, никогда не знаешь, как тобой распорядится судьба. Вдруг Францу встретится на жизненном пути щедрый сеньор, готовый возложить на него необременительные обязанности – и тот встретит старость в собственном, пусть и небольшом, замке, окруженный многочисленными отпрысками и теплом семейного очага…

Сир Ягеллон соскочил на землю легко и изящно, почти беззвучно, оправдывая свое прозвище – Стерх из Брока. В нем и верно угадывалось нечто птичье, быть может, из-за худощавой фигуры, по-орлиному внимательного взгляда и какой-то холодной сдержанности, свойственной многим хищным птицам. Облачен он был в щеголеватый комбинезон, расшитый серебряной и золотой нитью, но наметанный глаз Гримберта мгновенно определил, что его броскость – скорее заслуга портного, чем свидетельство платежеспособности хозяина. На комбинезоне угадывались аккуратно зашитые прорехи и потертости, безжалостные признаки того, что сир Ягеллон знавал и лучшие времена. Еще более явственным признаком было то, что к раскаленному после боя «Варахиилу» не устремились слуги и оруженосцы, спешащие проверить уровень масла, заменить смазку и смахнуть с золоченой брони въевшуюся пыль. Однако сир Ягеллон держался с таким холодным достоинством, будто и вправду был орлом в окружении облезших ворон.

Держится как граф, подумал Гримберт, хотя по всем признакам – такой же нищий раубриттер, как и все прочие, собравшиеся здесь. Но, без сомнения, опасный противник, раз умеет использовать возможности своего доспеха на все сто процентов.

Насколько «Жнец» и «Варахиил» представляли собой совершенно разные машины, настолько и их хозяева не походили друг на друга, более того – являли собой полную противоположность.

Хозяин «Ржавого Жнеца» вывалился из кабины тяжело, как куль с отсыревшей мукой. Сир Томаш фон Глатц выглядел так, словно его несколько дней растягивали на дыбе, разрывая и дробя каждый сустав и каждую кость. Скособоченный, чудовищно сутулый, подволакивающий ногу, он двигался с тяжелой порывистостью старого механизма, который, даже будучи предельно изношенным, все еще остается на ходу. Но страшнее всего было его лицо, походившее на бледно-багровую маску, состоящую, казалось, из сплошной рубцовой ткани, перекошенную и туго натянутую на череп. Одна глазница запеклась в коричневой корке застарелого ожога, из другой на мир тяжело и сердито взирал глаз с неестественно белой радужкой, будто бы выжженный изнутри.

– Поздравляю с победой, юноша, – хрипло бросил он Ягеллону, невозмутимо стоящему возле своего доспеха. – Заверяю, будь я лет на пять моложе, она не далась бы вам столь легко!

Ягеллон взглянул на него с истинно птичьим безразличием, как смотрят обычно на деталь обстановки, не имеющую особенной важности.

– Надеюсь, пять лет назад вы внимательнее следили за своим языком.

Томаш заворчал, глядя на своего соперника исподлобья:

– Самодовольный павлин… Думаете, этот балет, который вы называете поединком, хоть в малейшей мере похож на настоящий бой? Что вам знать об этом?

И без того бледная кожа Ягеллона приблизилась на пару тонов к холодному мрамору.

– Благодарю за бой. Я обязательно извещу вас, если захочу узнать ваши соображения касательно этого.

Но если он хотел охладить пышущего жаром Томаша, то лишь зря тратил время.

– Бой – это не проклятые пируэты! – тот осклабился. – Это испепеляющий огонь, бьющий вам прямо в лицо! Это земляные валы и эскарпы! Это бронебойные батареи, кроющие фланговым, и горящая нефть под ногами! А вы…

Пожалуй, эти двое сейчас вцепятся друг другу в глотки, злорадно подумал Гримберт, даже без доспеха. Чувствуется, что оба напряжены, видно, долгое ожидание Грауштейнского чуда не наделило их души христианским смирением.

Шварцрабэ выскочил, словно чертик из табакерки. Гибкий, подвижный, улыбающийся, в своем щегольском и неуместном берете, он очутился между Ягеллоном и Томашем так легко, будто был закадычным приятелем обоих.

– Превосходный бой! – с жаром произнес он, пожимая руки, которые отнюдь не стремились ему навстречу. – Признаться, прежде я самонадеянно мнил себя человеком, разбирающимся в «Шлахтунге», но теперь вижу, что не гожусь вам обоим даже в подметки. Какой бой! Потрясающе, просто потрясающе. Если бы некрозные братья сообразили взимать плату со зрителей за его просмотр, то завлекли бы в Грауштейн куда больше паломников, чем какая-то пятка. Сир Хуго фон Химмельрейх – к вашим услугам! Так уж случилось, что у меня в кармане завалялось несколько монет, и я охотно потрачу этот капитал на кислое монастырское пиво, чтоб спрыснуть эту славную победу и заодно выслушать ее детали от участников. Что скажете?

Его слова не нашли горячего отклика. Томаш молча вырвал руку и заковылял к своему доспеху, что-то нечленораздельно бормоча на ходу. Двигался он так, будто в его позвоночнике не осталось ни одного целого позвонка, а во внутренностях со стороны на сторону перекатывался тяжелый чугунный шар.

Кусок упрямой плоти, подумал Гримберт с каким-то болезненным уважением. Явно провел в доспехе не один десяток лет, тот украшен сигнумами битв со всех сторон, точно птичьим пометом.

– Благодарю за приглашение, – Ягеллон взглянул на Шварцрабэ без злости, но явственно подчеркивая сухостью голоса разделяющую их пропасть. – Однако вынужден его отклонить. С минуты на минуту господин приор возвестит о начале службы, а мне бы не хотелось пропустить литургию, восседая за кружкой.

Он вежливо кивнул им и тоже удалился, неестественно прямой, с высоко поднятой головой.

Даже не орел среди ворон – павлин на курином подворье, с желчной усмешкой подумал Гримберт, прав был старый Томаш. Судя по говору, безусловно лехит, да и черты подходящие. И, как все лехиты, пыжится от гордости, несмотря на то что беден как церковная мышь. Если бы хотя бы часть его гонора можно было переплавить в золото, он стал бы богаче императорского казначея.

– Что думаете? – осведомился Шварцрабэ у Гримберта и Франца, потирая руки.

То, что его предложение оказалось отклонено, кажется, немало его не огорчило. Вероятно, все поражения в своей жизни сир Шварцрабэ привык встречать с легкостью и улыбкой. Гримберт мрачно подумал о том, какую улыбку тот выжал бы из себя, доведись ему побывать в шкуре маркграфа Туринского.

– Думаю, старый рубака прав. Лет пять назад этот поединок мог закончиться иначе.

Шварцрабэ взглянул на него с веселым изумлением:

– «Старый рубака», сир Гризео? Хотите сказать, вы его не узнали?

– Я недавно в этих краях, – осторожно ответил Гримберт. – И не имею удовольствия быть знакомым со здешними рыцарями даже заочно.

– Я сразу заподозрил, как только увидел все эти бесчисленные сигнумы, и только сейчас вспомнил. Это ведь Красавчик Томаш из Моравии, не так ли, сир Бюхер?

– Совершенно верно, – пухлый Франц попытался кивнуть с небрежным достоинством, как взрослый. – Это он и есть.

– Досадно, что мне не удалось толком переброситься с ним словом!

– Ну и кто таков этот Томаш? – сухо поинтересовался Гримберт. – Хотя подозреваю, что Красавчиком его нарекли не случайно, в этом качестве он затмил бы многих известных мне сердцеедов.

Шварцрабэ искренне рассмеялся:

– Вы сразу понравились мне за свое чувство юмора, старина. Сир Томаш фон Глатц, быть может, не первое копье герцогства, но определенно пользуется известностью.

– Он похож на старого скотобойца, а не на рыцаря.

– Это потому, что каждая битва, в которой он принимал участие, отщипнула от его фигуры кусочек мяса.

– Он в самом деле побывал в таком количестве битв, как говорят сигнумы на его броне?

– В самом деле, – кивнул Шварцрабэ. – Говорят, если в какой-то битве не присутствовал случайно Красавчик Томаш, она впоследствии признавалась несостоявшейся. Что говорить, я слышал, за ним числится два десятка Крестовых походов. Два десятка!

– Это… заслуживает уважения, – вынужден был признать Гримберт. – Но едва ли симпатии. Мне он показался весьма… грубым.

Шварцрабэ щелкнул языком:

– О, нрав Томаша – притча во языцех! Голодный стервятник на его фоне – знаток придворных манер и такта. Однако я могу понять его. Для вас или для меня война – дело чести или долга. Неприятное и довольно редкое событие, о котором позволительно вспоминать лишь за трактирным столом в окружении друзей, уснащая вымышленные истории гроздьями спелых метафор. Для него же война – нечто другое. Это ремесло, которому он посвятил всю свою жизнь без остатка.

– Не похоже, чтобы оно обеспечило его старость.

– Еще одно подтверждение тому, что слухи часто безосновательны, мой друг сир Гризео. Многие за глаза считают сира Томаша беспринципным головорезом и охочим до золота старым разбойником, но мы с вами имеем возможность убедиться в обратном. Как видите, выбранная им стезя не покрыла его ни славой, ни златом. Однако среди прочих рыцарей его выделяет одна важная черта. Стоит папскому легату взяться за горн, возвещая начало очередного похода в сердце Антиохии, чтоб вразумить неразумных еретиков, как сир Томаш уже захлопывает люк своего «Жнеца», пока все прочие еще только полируют шпоры. Бьюсь об заклад, он может рассказать немало интересного о своей жизни и свершениях, вот только редкий миннезингер захочет украсить подобными деталями свою «крестовую песнь»…

– А я бы не отказался послушать. – Франц все еще не мог оторвать взгляда от неуклюжей громады «Жнеца». – Уверен, многие истории сира Томаша весьма поучительны.

Хоть он попытался произнести это нарочито нейтральным тоном, Гримберт едва не прыснул в микрофон, до того детским сделалось в этот миг лицо владельца «Стальной Скалы».

Пожалуй, этим тебе и следовало заняться, подумал он, сидеть, держась за мамашину юбку, и слушать истории о славных рыцарях, утверждающих добродетель и веру силой своих орудий, вместо того, чтоб шляться в компании раубриттеров в поисках не нужных приключений. Буде необходимость, этот Томаш сожрет тебя как спелый инжир, не жуя, и даже не спросит, как звать.

– Никогда бы не предположил, что в этом человеке бьется сердце истого христианина, – произнес он вслух, чем вызвал у Шварцрабэ очередной приступ веселья.

– Христианина? Помилуй вас Бог, сир Гризео! Как говорят в Моравии, если Красавчику Томашу вздумается исповедоваться, священник поседеет еще до того, как тот дойдет до момента, как научился ходить. Вот почему я меньше всего на свете ожидал повстречать его тут, в Грауштейне.

– Запоздалое раскаяние? – предположил Гримберт с усмешкой. – Говорят, на закате жизни даже разбойники испытывают желание очистить душу. Вам ведь доводилось слышать про некоего Варавву?..

Шварцрабэ фыркнул:

– Скорее вы найдете жемчужину в навозной куче, чем душу – в Красавчике Томаше.

– Однако же он зачем-то явился в Грауштейн. Неужто тоже жаждет лицезреть святыню лазаритов?

– Хотел бы я знать, старина, – отозвался Шварцрабэ задумчиво. – Признаться, с этой целью я и собирался накачать старого разбойника пивом, чтоб выведать это, да, видно, не судьба…

Заглушая его, над монастырем поплыл тягучий и густой, как варенье, медный звон благовеста. Паломники на монастырском подворье встрепенулись и плещущей людской волной стали стягиваться в сторону громады собора, на вершине которой уже не умолкая бил колокол. Рыцари-монахи, стоявшие наособицу, тоже бросились бежать, но не к собору, а в сторону шеренги орденских доспехов.

– Пора бы и нам… – Франц двинулся в сторону своей развалюхи с грозным названием. – Увидимся после службы!

– Так уж обязательно напяливать на себя эту груду железа? – осведомился Шварцрабэ недовольным тоном, который показался Гримберту немного наигранным.

– Приор Герард настоятельно просил всех рыцарей прибыть в надлежащем облачении.

Шварцрабэ неохотно положил руку на ступени «Беспечного Беса» и возвел глаза вверх.

– Церковные службы всегда навевают на меня дремоту, – пожаловался он. – Пятка святого Лазаря явит истинное чудо, если я не засну. Не сочтите за труд, сир Гризео, рявкните на третьем канале, если я вдруг вздумаю храпеть.

– Если только сам не усну, – пообещал Гримберт. – Если что и интересует меня меньше всего, так это здешний приор и его сказки.

Удивительно, но ложь на освященной монастырской земле далась ему без напряжения, проскочив сквозь горло легко, как протеиновая смесь сквозь гастростомическую трубку. Разве что во внутренностях что-то легко задребезжало, точно лежащие там осколки души отозвались вибрацией тягучему колокольному звону.

Часть третья

– Был болен некто Лазарь из Вифании, из селения, где жили Мария и Марфа. Мария, брат которой был болен, была той, кто помазала ноги Господа миром и отерла волосами своими. Сестры послали ее сказать Ему: «Господи! Вот лежит тот, кого ты любишь, при смерти…»

Болезнь не пощадила лица приора Герарда, в этом Гримберт убедился с немало сдерживаемым злорадством, едва лишь только началась литургия. И прежде похожее на скверно пропеченный мясной пирог, сейчас оно являло собой столь неприятную картину, что подчас отводили взгляды даже стоящие вокруг алтаря юные послушники в расшитых золотом одеждах.

Возрастом немногим младше Франца, они уже были посвящены в орден Святого Лазаря, что подтверждалось почти невидимой печатью лепры на их лицах – неестественно темными, будто от загара, лбами, маленькими, сочащимися влагой бугорками на щеках и пигментными пятнами причудливых очертаний. Гримберт знал, что они не испытывают боли, болезнь в первую очередь милосердно убивает нервные окончания, но останется ли крепка их вера, когда лица начнут бугриться, будто пытаясь слезть со своих мест, носы провалятся, а кожа покроется гноящимися рубцами?

– Иисус говорил о смерти его, а они думали, что Он говорит о сне обыкновенном, – приору Герарду не было необходимости заглядывать в книгу, которую он держал в руках. Без сомнения, он знал содержание Евангелия дословно. – Тогда Иисус сказал им прямо: «Лазарь умер! И радуюсь за вас, что меня не было там, дабы вы уверовали, но пойдем к нему».

Печать благословенной лепры въелась в его лицо столь глубоко, что почти начисто стерла с него всякое сходство с человеческим, превратив в подобие разбухшей и местами тронутой гниением картофелины. Чтобы дать своему приору возможность смотреть на мир собственными глазами и членораздельно говорить, лекарям ордена пришлось предпринять немалые усилия. Все лицо Герарда было усеяно выпирающими из некрозных складок стальными стяжками, штифтами и заплатами. Кое-где они были посажены на грубые винты, кое-где уходили прямо в разбухшую плоть и были тронуты ржавчиной. Гримберт мрачно подумал о том, что если бы из лица многоуважаемого прелата вытащить эти несколько фунтов засевшей в нем стали, оно, пожалуй, шлепнулось бы целиком на пол подобно медузе.

Стоящий посреди алтарного возвышения, с Евангелием в руках, в простой холщовой альбе, подпоясанной веревкой, приор Герард в своей мрачной торжественности напоминал багряноликого ангела, явившегося возвестить наступление Страшного суда, и это жутковатое сходство усиливалось горящим взглядом его гноящихся глаз. Наткнувшись на этот взгляд, вздрагивали даже выстроившиеся вдоль нефа стальные фигуры, закованные в латную броню. Пожалуй, этот человек мог бы броситься на штурм Арбории безо всякого доспеха, подумал Гримберт, испытывая болезненные до скрежета судороги мышц, и разогнать вооруженных еретиков одним лишь словом Божьим.

– Иисус, придя, нашел, что Лазарь уже четыре дня во гробу…

Торжественная литургия в честь снисхождения чуда на Грауштейн началась не так, как ожидал Гримберт. Приор Герард не стал читать респонсориального псалома, как не коснулся и оффертория с анафорой. Поднявшись на возвышение рядом с ракой, он открыл тяжелое Евангелие и сразу принялся читать, не обращая внимания на утробный рокот толпы, схожий с тяжелым шелестом Сарматского океана.

Рака поначалу вызвала у Гримберта естественное любопытство, которое, однако, быстро прошло. За толстым бронированным стеклом на подушке из алой парчи лежал небольшой сверток, обвязанный бархатными лентами, серый и съежившийся. Гримберт ощущал себя разочарованным, пятка святого Лазаря выглядела невыразительно, как лабораторный образец ткани, испорченный неправильным хранением и неуместно богато украшенный. Ему приходилось видеть куда более впечатляющие образцы. Например, желчный пузырь святого Алферио в аббатстве Святой Троицы, что в Кава-де-Тирени. Помещенный в питательный раствор, он до сих пор функционировал, вызывая благоговение у паствы. Или вот глаз святой Батильды, бережно сохраняемый в Фонтенельском аббатстве… Говорят, иногда он плачет кровавыми слезами, предвещая голодный год, или дрожит, когда чувствует войну. На их фоне пятка святого Лазаря выглядела совершенно невыразительно. Гримберт ощутил на губах презрительную усмешку. Паломникам следовало бы потребовать компенсации.

– Марфа, услышав, что идет Иисус, пошла к нему навстречу…

Несмотря на то что приор Герард давно лишился губ, отчего его голос звучал невнятно и неразборчиво, он оставался превосходным оратором. Его голос быстро укротил шелест бескрайнего человеческого моря и теперь плыл над ним, волнующий и рокочущий. Толпа беспокойно ежилась, стоило ему сбавить несколько тонов, и сладострастно обмирала, когда голос приора несся вверх.

Один снаряд, подумал Гримберт, силясь отодвинуть бесплотную мысль подальше от пиктограммы активации оружейных систем в визоре «Судьи». Всего один снаряд – и эта раздувшаяся кукла превратится в шлепок кровавой мякоти на алтаре. Вот уж точно будет чудо, только едва ли братья-лазариты поспешат занести его в летописи…

Не пробиться, это он понял сразу, едва лишь заняв причитающееся ему в нефе место рядом с другими рыцарями. Даже если каким-то образом ему удастся покинуть собор, не превратившись в груду дымящегося железа, братья-монахи неизбежно возьмут свое. Единственная нить, связывающая остров с сушей, – это паром. Превосходная мишень для всех орудий монастыря.

– Иисус говорит – воскреснет брат твой…

Гримберт вздрогнул, услышав резкий хлопок, так похожий на выстрел. И с опозданием понял, что издало его захлопнутое Писание в скрюченных руках приора Герарда.

– Хватит, – неожиданно четко произнес он, глядя на толпу сверху вниз. – Довольно. Я могу читать дальше. Про камень, который откатили от пещеры. Про Лазаря, которому Иискус сказал: «Лазарь! Иди вон!» Но многие из вас и без того знают Евангелие на память. Едва ли вы находитесь здесь потому, что хотите услышать его еще раз. Чего же вы хотите? Зачем явились?

По толпе прошел взволнованный шелест, беспокойный и нечленораздельный. Гримберт видел, как паломники недоуменно озираются – резкий переход приора вывел их из привычного состояния молитвенного транса.

– Я скажу вам, почему вы в Грауштейне. – Герард отложил громоздкое Евангелие и провел скрюченными почерневшими пальцами по стеклу раки. – Вы здесь из-за чуда.

Из толпы вырвалось несколько возгласов, быстро утонувших в ее беспокойном клекоте.

– Вы ждете чуда. Вы явились, чтобы прикоснуться к нему. Приникнуть. Не понимая ни природы чуда, ни его сути, вы рефлекторно желаете обладать им, идете на его зов. Как голодные псы, ощущающие запах несвежей кости.

Лишенные век глаза приора Герарда казались выпученными и потемневшими, как несвежие маслины, но Гримберту показалось, что сейчас они различают каждого из многотысячной толпы в соборе, включая его самого, съежившегося внутри стальной скорлупы.

– Так давайте же. Вот оно! – Герард сделал короткий, как выпад кинжалом, жест в сторону раки. – Вот чудо, которого вы так алкали. Попросите у него того, что собирались, отправляясь в Грауштейн! Ты, попроси пятку святого Лазаря, чтоб она исцелила чирьи на твоем лице! А ты, в дурацком шапероне, попроси у нее вернуть зрение. Что-то еще? Просите, просите смело, это же чудо Господне! Попросите у него здоровья, как у графа, чтоб в ваших жилах вновь текла живая кровь со свежими эритроцитами! Попросите золота, чтобы не есть до конца жизни картофельные очистки, запивая радиоактивной водой! Смелее! Попросите защиту от баронского произвола и зависти соседей! Ну!

Гримберт ощутил, как дрожь прошла даже по литой рыцарской шеренге. Слова, сказанные Герардом, не просто распаляли паству, они жгли изнутри, вырывая из сотен глоток протяжный вздох.

– Для вас чудо – это то, к чему можно прикоснуться, – с неожиданной горечью произнес Герард, глядя сверху вниз на толпу. – То, от чего можно отщипнуть кусочек. И это значит, что вы ни черта не знаете о чуде!

Гримберт услышал щелчок рации на коротком диапазоне.

– А святой отец не дурак полоснуть словом, – в голосе Шварцрабэ сквозило невольное уважение. – Хотел бы я посмотреть на него в бою…

– Вы жаждете чуда, – приор Герард на миг отвел пылающий взгляд от толпы в сторону раки с мощами, и впередистоящие испытали кратковременное облегчение. – Вы молите о чуде, как нищие молят о блестящей монете, не сознавая сути этого таинства, охваченные одной лишь человеческой жадностью, извечным из грехов. Для вас чудо – это изобилие пищи, созданное из нескольких хлебцев, или возможность упиться дармовым вином, сотворенным из воды. Разве в силах вы постичь Божью благодать, явленную через это чудо? Разве в силах осознать, чему именно свидетелями стали? Нет. Вы не причащаетесь чудом, вы пожираете его, как голодные крысы. И оттого ваши души обречены источать зловоние, как крысиные потроха.

В чертах приора Герарда на миг проступили гипертрофированные жуткие черты «Вопящего Ангела» – тяжелые изломы бронепластин, угловатый шлем-бургиньот, короткие отростки реактивных минометов.

– Чудо – это не ярмарочный фокус, – голос Герарда враз сделался тише, вынудив толпу беспокойно прилить к алтарному возвышению, чтобы не пропустить ни единого его слова. – Не фейерверк, нужный лишь для того, чтоб на секунду оторвать вас от миски с похлебкой, вызвав удивленный вздох. Это величайшее из таинств, чья природа непостижима и загадочна. Никто не знает, когда Дух Господний являет себя, по какой причине и с какой целью вмешивается в привычную ткань мироздания. Только дураку позволено считать, будто, являя чудо, Господь намеревается потрепать вас по голове, как симпатичную шлюху, только лишь за то, что вы выполняете свой христианский долг. Чудо Господне непознаваемо, как человеческий геном. Оно может быть даром, но может быть и наказанием. Может быть ответом на вопрос, но может быть и самим вопросом.

Он изменился, подумал Гримберт, снижая громкость динамиков, чтоб отстраниться от гремящей под свободами собора проповеди. Что-то в нем изменилось. Сразу и не сказать, что именно, но изменение угадывается, как угадывается модификация внутренних органов в изношенном постаревшем теле. Приор Герард остался все тем же пламенным рыцарем-монахом, которого он помнил по Арбории, однако теперь его жар ощущался иначе. Опаляющий сердца слушателей, он в то же время казался проникнутым какой-то непонятной внутренней горечью. У Гримберта возникло невольное ощущение, что, бичуя толпу словом, святой отец и сам страдает от этого, будто удары невидимого хлыста терзают его собственное тело.

Эге, подумал Гримберт, а не стал ли наш приор, чего доброго, флагелянтом? Впрочем, едва ли. Его плоть и без того едва держится на костях, вздумай он истязать себя кнутом, вся она сползла бы давным-давно на пол…

– Чудо… – нараспев произнес Герард, на миг закатив обрамленные гниющей кожей глаза к расписанному куполу собора, с которого вниз глядели меланхоличные и пустые лики святых. – Если считать чудо ответом, обращенным к душе верующего, невольно возникает вопрос: как должно его ждать, с христианским ли смирением, как всякую весть от Господа нашего, или дерзновением, тщась постигнуть таинство? Ибо разве не сказано в Евангелии – «Стучите, и отворят вам?»

Толпа одобрительно загудела. Гримберт не видел лиц, но видел замершие в напряжении фигуры, обращенные к алтарю. Подчиненные голосу проповедника, они вновь впадали в сладостный полуосознанный транс, будто в церковных курительницах вместо ладана горел очищенный опий.

– Вы пришли сюда, в Грауштейн, оттого, что жаждете чуда, – Герард вновь пристально взглянул на прихожан, будто впервые их увидел. – Что ж, быть может, это не так и плохо? Может, многих из вас ведет не столько прихоть и любопытство, сколько дерзновение души? Попытка задать Господу вопрос, слишком сложный, чтобы быть обращенным в слова или молитву?

Гримберт точно знал, что привело его в Грауштейн. Потакая его соблазну, на экране визора, существующем только в его мозгу, возник прицельный маркер, заключивший приора с распростертыми руками в серую окружность. Нет, через силу приказал ему Гримберт. Не сейчас. Маркер, мигнув, пропал.

– Я дам вам чудо, – приор Герард вытянулся во весь рост, сделавшись вдруг больше, по его обвисшему лицу, усеянному железными заклепками и штифтами, прошла короткая судорога. – Слышите? Позволю вам прикоснуться сегодня к чуду. Отворю дверь, в которую вы стучите, и позволю увидеть, что находится за ней. Но помните, праведники и грешники, никто не знает, в каком обличье явится к вам чудо. Станет оно для вас отрадой или наказанием, вопросом или ответом. Я лишь приоткрываю вам дверь, дозволяя вашей душе получить то, что ей уготовано!

Герард замолчал, но находящаяся под впечатлением толпа безмолвствовала, словно ожидая какого-то жеста, долженствующего обозначать окончание сложного ритуала. Они не поняли ничего из сказанного, подумал Гримберт, ощущая мимолетное презрение к этой колышущейся массе, и не собирались понимать. Они явились поглазеть на чудо и торжественно осенить себя крестным знамением, а не слушать слова. Пусть на минуту, но ощутить снизошедшую на них благодать, от которой перестанут зудеть сифилитичные язвы и беспокойная совесть. Они ждали чуда, а Герард дал им лишь слова. Нет, ему никогда не стать епископом.

– А теперь помолимся вместе о Господнем снисхождении, – приор ордена Святого Лазаря сложил вместе изувеченные болезнью ладони. – Сейчас я прочту «Credo», «Agnus Dei» и еще несколько приличествующих моменту молитв, а вы внимайте и постарайтесь ощутить колебания собственной души. Что же до господ рыцарей, прошу вас переключить ваши радиостанции на прием в средневолновом диапазоне. Специальная низкочастотная передача позволит всем нам настроиться на единый резонанс и восславить Господа мысленно, слившись с нами в едином хоре.

У Гримберта не было никакого желания сливаться в хоре под руководством приора Герарда, но он на всякий случай приказал «Судье» просканировать средневолновый диапазон и автоматически начать прием. Послушная машина колебалась лишь несколько секунд, после чего оглушила хозяина потоком шипящих и скрежещущих звуков, от которых его ушные нервы послали в мозг мощные болевые импульсы.

Это было похоже на мелодию, пропущенную сквозь мясорубку и превратившуюся в какофонию, ворох бессвязных, хаотически наложенных друг на друга звуков. В ней угадывались зачатки ритмики и, кажется, какие-то оборванные фрагменты клавесина в сочетании с человеческой речью, но слушать подобное было невыносимо. Черт побери, так и оглохнуть недолго…

Что ж, подумал Гримберт, стиснув зубы, мои глаза достались графу Лауберу. Будет справедливо, если уши достанутся приору Герарду…

Коротким мысленным приказом он отключил радиостанцию, погрузив кабину «Серого Судьи» в блаженную, не рождающую эха, тишину.

* * *

После высоких каменных сводов монастырского собора, украшенных ликами неизвестных ему святых, низкое небо Грауштейна показалось ему огромным выгоревшим экраном, нависающим над Сарматским океаном. Но он не стал останавливаться, чтобы бросить на него лишний взгляд.

Прочь, приказал он «Судье». Надо найти Берхарда и двигаться в сторону парома. Вылазка была дерзкой, но надо признаться себе самому, совершенно бесполезной. Глупо было думать, что двухчасовое созерцание пятки в стеклянном ящике поможет мне найти уязвимое место Герарда. Напротив, я подверг себя бессмысленному риску.

Ему потребовалось несколько минут, чтоб миновать каменный портал, столпившиеся там рыцари ордена образовали столь серьезную плотину, что на время почти полностью перекрыли хлещущий из собора людской поток. Но выбравшись на свободу, он враз почувствовал себя легче, будто вышел из-под невидимого поля излучения, распространяемого приором Герардом и его некрозной святыней.

«Я дам вам чудо». Осколки проповеди все еще звенели под сводами черепа, точно засевшая внутри шрапнель. Мерзкий предатель. Клятвопреступник. Лжец. Ты дашь мне чудо, если возьмешь мушкет и всадишь себе в глотку заряд дроби. Тогда я покину Грауштейн, исполнившись христианского благоговения. Чертов гнилой святоша, самоуверенный проповедник, проклятый разлагающийся труп…

У входа на монастырское подворье, миновав крепостную башню, он едва не налетел на того, кого меньше всего ожидал тут обнаружить – на «Варахиила». Почти изящный в своей иллюзорной легкости, рыцарский доспех неподвижно возвышался в полубоевом положении, сам похожий на крепостную башню вычурной формы, бронированный шлем сдвинут в сторону, демонстрируя пустой кокпит. Сам сир Ягеллон стоял внизу, тоже неподвижный, и что-то разглядывал, но что именно – Гримберт с высоты «Судьи» не смог бы сказать наверняка.

Он собирался пройти мимо, но его остановил голос.

– Сир Гризео?

Меньше всего он ожидал, что горделивый лехит окликнет его – болезненно бледный, вечно погруженный в свои мысли, тот не выглядел человеком, жаждущим общения. Но акустические датчики «Серого Судьи» настаивали на том, что этот звук не был галлюцинацией.

– Меня зовут не…

– Вам понравилась служба?

Ягеллон спросил это без интереса, но Гримберту показалось, что холодные глаза Стерха из Брока внимательно ощупывают серую броню «Судьи», будто силясь найти на ней какую-то зацепку или брешь.

– Не могу сказать, что сведущ в проповедях, но приор Герард определенно умеет брать за душу.

– А как вам заключительная часть?

Вероятно, он имел в виду ту часть молитвы, которую приор Герард отправил в радиоэфир и о содержании которой Гримберт не имел даже смутного представления.

– Весьма… недурно.

– Мне тоже так показалось, – глаза Ягеллона несколько раз моргнули, отчего его лицо на миг сделалось вполне человеческим и красивым, хоть и на своеобразный манер. – Эти чарующие псалмы в невероятном диапазоне… Это многоголосие… Будто ангелы поют в небесной высоте, не правда ли?

– Совершенно верно. Необычайно красиво.

– Так и выглядит нисхождение благодати, – Ягеллон улыбнулся, но, кажется, больше самому себе, чем серой громаде «Судьи» и заточенному внутри Гримберту. – Душа преисполняется радости и делается легкой, как лебяжье перо, кажется, достаточно подуть на нее, чтобы она вознеслась высоко вверх, к самым Божьим вратам…

Гримберт хмыкнул. Он не имел никакого представления о том, в каком виде благодать снизошла на паству приора Герарда, и уж тем более не стремился обсуждать этот вопрос с другими. Он уже узнал достаточно, чтобы, по крайней мере, не считать свой визит в Грауштейн пустой тратой времени.

– Это правда, что вы дали обет не снимать рыцарского доспеха?

Вопрос был неожиданный и резкий – сродни мастерскому выпаду в «Шлахтунге», в котором сир Ягеллон, несомненно, был превосходным мастером.

– Да, именно так.

– Но вы, кажется, не причисляете себя к кому-либо ордену?

– Нет, я мирянин.

– Облат? Обсервант?

– Увы, ни то ни другое. Я недостаточно силен духом, чтобы вести монашеский образ жизни, однако в меру сил стараюсь по крайней мере не гневить Господа понапрасну.

– Вы сильны в вашей вере?

Гримберт беззвучно выругался сквозь зубы. Меньше всего на свете ему хотелось терять время в богословских беседах с Ягеллоном. Может, тот сам и не был монахом-рыцарем, но, без сомнения, хорошо разбирался во всяких богословских схоластических штучках. Если он узнает, что серый рыцарь, инкогнито прибывший на остров, ведом не порывом благочестивой души, а иными мотивами, это, пожалуй, может зародить в нем подозрение. А Гримберт не собирался давать воли любым подозрениям со стороны Христовой братии – по крайней мере, не до того момента, когда проклятый ржавый паром не переправит его на другую сторону, подальше от Герарда и его некрозной паствы.

– Вера горит в моем сердце, но должен признать, что я… не всегда уделяю должное внимание церковным обрядам.

Этот ответ был сродни маневру уклонения, разве что в этот раз он уклонялся не от баллистических снарядов или лучей лайтера. Однако Ягеллон не выказал ни удивления, ни раздражения, лишь смиренно прикрыл на несколько секунд глаза.

– Слепая вера – то же самое, что рыцарь с поврежденными сенсорами, – произнес он своим певучим голосом. – Многие склонны придавать ей излишне много внимания, не понимая, что вера – это не суть христианства, а всего лишь канал, благодаря которому мы черпаем божественную благодать.

– Благодать? – не удержался Гримберт, надеясь, что несовершенный микрофон «Судьи» отфильтрует саркастичные нотки из его голоса. – Вот как?

– Многие теологи спорят о том, что есть божественная благодать, – ответил Ягеллон тем же смиренным тоном. – Что до меня, я считаю, что благодать есть знание. Разве не к знаниям жадно стремится наша душа, едва лишь оказавшись в этом мире? Открыв впервые глаза, мы уже алчно желаем познать этот мир со всеми его явными и тайными законами, скрытыми течениями и изменчивыми ветрами. Именно познанию мира мы посвящаем свою жизнь, отдавая себе в этом отчет или нет. Господь – есть великое знание, к которому мы можем причаститься, если соблюдать должное старание. В этом суть веры, сир Гризео. А не в том, чтобы отстаивать литургию с постным лицом, ожидая момента, когда можно будет выпить приторного вина, символизирующего соединительную ткань из плазмы, напичканной эритроцитами и тромбоцитами.

Фанатик, с отвращением подумал Гримберт. Как он и предполагал, за невыразительным мраморным фасадом Ягеллона скрывался истовый рыцарь Церкви, отринувший все искушения и соблазны жизни ради возможности черпать познания из бездонного источника и превративший себя ради этого в холодный хирургический инструмент истинной веры.

– Господня благодать могла бы коснуться гораздо большего числа людей, если бы Святой престол не старался ее регулировать, – язвительно заметил он. – В прошлом году в Орлеане императорские фабрики выбросили в сточные воды годовую дозу фторида натрия. Обычный водяной фильтр замкнутого контура спас бы тысячи жизней – если бы епископская кафедра не грозила лоботомией за его использование. Этой весной в Лотарингии вспыхнула чума. Разреши Святой престол антибиотики, это сохранило бы по меньшей мере сто тысяч жизней. Как жаль, что все эти люди оказались недостойны божественной благодати!

Ягеллон взглянул на него с неподдельным интересом.

– Многие полагают важнейшей из добродетелей веру, но как по мне, гораздо большего уважения заслуживает умеренность. Умеренность – свойство зрелого ума, иногда человеку требуется прожить всю жизнь, чтоб это свойство вызрело в нем, как вызревает виноградная лоза. Дайте ребенку возможность тащить в рот все, что ему вздумается, – и он объестся до заворота кишок. Дайте пьянице бездонную бочку – и он утонет в ней, пытаясь выхлебать до дна.

– Несложно рассуждать об умеренности, когда сам можешь с легкостью черпать из источника божественной благодати!

– Так уж устроен человек, сир Гризео, что жадность часто заменяет ему чувство меры, а алчность – рассудок. Вам ведь известно, чем кончилась та эпоха, когда всякому человеку было дозволено без ограничений использовать накопленные знания в своих интересах?

– Темные Проклятые Века, – отозвался Гримберт. – Я не теолог, но имею некоторое представление о том периоде.

– Темные Проклятые Века, – напевно согласился Ягеллон. – Время, когда человек в своей извечной самонадеянности возомнил себя хозяином знаний, всеведущим творцом и повелителем. Вы знаете, что последовало за этим. Слепые эксперименты в области энергии атома, молекулярной трансформации, генетики, микробиологии едва не стерли следы жизни с лица всей планеты. Человечество все еще не сумело взрастить в себе умеренность, хоть и мнит себя самым разумным биологическим видом. Оно все еще дико, жадно, самоуверенно и по-звериному хитро. Оно неизбежно попытается использовать всякое знание для собственной выгоды, невзирая на последствия, опьяненное своей иллюзорной силой над материей. Если технологии сулят богатство или власть, нет никаких рамок, моральных или естественных, которое оно не разорвало бы ради этого. Вы хотите даровать черни водный фильтр? Через год в Орлеане появится бомба на его основе. Желаете осчастливить жителей Лотарингии антибиотиками? Не пройдет и пяти лет, как возникнут созданные на их основе сложнокомпонентные яды…

Гримберт невольно ощутил подобие уважения. Этот Стерх из Брока, кем бы он ни был, оказался ловок не только в рыцарском поединке, но и в схоластике. Будь они в Турине, возможно, Гримберт нашел бы несколько часов времени, чтобы разбить его доводы, безжалостно и планомерно, как разбивают вражеское войско выверенные тактические действия. Возможно, он даже получил бы от этого удовольствие.

– Вы – прекрасный собеседник, сир Ягеллон, – вежливо заметил Гримберт. – Я с удовольствием бы посвятил этому спору больше времени, если бы не причины объективного характера, требующие от меня скорее покинуть Грауштейн…

Его прервал треск рации. Горящий индикатор показывал, что передача идет на открытом канале в коротком диапазоне, но вместо слов в кабину «Судьи» пробивался лишь рваный треск, за которым почти не было слышно слов.

– Сс-с-сср-р-р… Гррр-ррр-зз-з-з…

– Минуту, – буркнул он раздраженно. – У меня проблемы с радиостанцией.

Он мысленно вызвал на визор панель управления связью, в очередной раз поморщившись при виде этого громоздкого и совершенно нелепо устроенного анахронизма. Радиостанция была в порядке и принимала сигналы во всем спектре, это он понял почти сразу. Проблема была в протоколах связи. «Серый Судья» в очередной раз после броска напряжения во внутренней силовой сети, к которой были подключены и средства связи, попросту позабыл ключевые параметры, вернувшись к привычным ему настройкам, устаревшим на добрую сотню лет.

Этот фокус он выкидывал не впервые, и Гримберт, привычно выругавшись, активировал нужные протоколы вручную. Ржавый чурбан… Что ж, по крайней мере, это объясняло, отчего заключительная часть проповеди приора Герарда прошла мимо него, превратившись в какофонию из бессвязных сигналов. Механический рыцарь попросту временно оглох, потеряв связь с внешним миром. Простительная слабость для старика. Гримберт устало усмехнулся.

– С-сир Г-г-гризео?

Сквозь полосу стремительно тающих помех в кабину ворвался голос Шварцрабэ.

Веселый и бесцеремонный, он явно принадлежал человеку, который стремился предаться простым жизненным радостям вместо того, чтобы обдумывать надлежащим образом проповедь приора Герарда. Видимо, у него были свои вполне сложившиеся соображения о природе божественной благодати.

– Слушаю.

– Немедленно направляйте ваши стопы в сторону здешнего рефектория.

– Что такое рефекторий?

– Монастырская трапезная. Кажется, сегодня ей есть, чем попотчевать нас кроме кислого пива. Поверите или нет, но мне удалось заарканить нашего угрюмого сира Томаша и взять с него слово поведать о некоторых славных свершениях из его прошлого. Сир Франц тоже здесь и изнывает от нетерпения.

– С удовольствием присоединился бы к вам, но меня ждет паром.

– Бросьте, я уже справлялся насчет парома, он отойдет только через несколько часов. Вы ничем не рискуете.

В словах Шварцрабэ была толика правды. Если ему суждено еще несколько часов проторчать в этом сером каменном гнезде веры, он куда охотнее посвятил бы их россказням Красавчика Томаша, чем любованию монастырским зодчеством и теологическим спорам с Ягеллоном. В любом случае ни то ни другое не приблизит его к Герарду.

– Не представляю, как вам удалось вынудить Томаша к этому соглашению.

Шварцрабэ польщенно рассмеялся:

– Помните, старина, если в мире и есть нечто обладающее большей пробивной мощью, чем бронебойный подкалиберный снаряд, так это лесть. Ну же, жду вас внутри. Отбой.

Ягеллон терпеливо ждал, когда Гримберт закончит разговор.

– Радиовызов? – осведомился он безразличным тоном.

– Да. Приглашение в рефекторий. Кажется, сир Томаш наконец готов побаловать наши уши парой-другой историй из его богатого прошлого и ожидает публику. Как вы относитесь к этой идее?

– У меня сложилось не самое приятное мнение об этом человеке, – холодно отозвался Ягеллон. – Хоть и не могу отрицать того, что он достойный противник.

– Тем интереснее послушать его болтовню, – заметил Гримберт. – Разве она станет не зримым подтверждением вашей теории о вопиющей греховности человеческого начала?

Ягеллон не относился к тем людям, которые долгое принимают решение, Гримберт понял это еще по тактике «Варахиила», стремительной и резкой.

– Я с вами, сир Гризео. Но исключительно из-за скуки, а не потому, что испытываю праздный интерес к историям старого бандита.

– Что ж, тогда нам осталось лишь догадаться, где искать этот самый рефекторий.

* * *

С последним они справились без особого труда. Несмотря на то что подворье Грауштейна было занято великим множеством построек, «Стальная Скала», «Ржавый Жнец» и «Беспечный Бес», замершие у входа, указывали на монастырскую трапезную яснее, чем Вифлеемская звезда. Гримберт с облегчением убедился в том, что это здание, как и прочие, сооружено лазаритами с учетом размером рыцарского доспеха, а значит, он, скорее всего, не раздавит никого из братьев, вторгнувшись внутрь в «Сером Судье».

Внутри оказалось на удивление просторно, но Гримберт, оказавшись внутри, все равно заслужил неодобрительные взгляды собравшихся. Ничего удивительного, учитывая, что любого неосторожного движения рыцарского доспеха было достаточно, чтоб превратить в щепу любой из обеденных столов.

– Сир Гризео! Сир Ягеллон! Сюда!

Шварцрабэ, Франц и Томаш сумели устроиться с максимально возможным комфортом, захватив себе большой угловой стол, на котором, подобно фигурам на шахматной доске в сложной и затянувшейся партии, расположились пивные кружки, крынки с медом и сыром, а также чищеные орехи – все, что монастырь Грауштейн смог предложить господам рыцарям. Гримберт угрюмо подумал о том, что ему не достанется даже этого, единственное, на что он сейчас мог рассчитывать – несколько глотков соленой протеиновой смеси из загубника.

– …тут-то я и понял, что дело не к добру, – беспалые ломкие руки Томаша походили на сухие древесные ветви, побывавшие во фрезеровочном станке, но жестикулировали необычайно быстро. – У этого сира Оттона было двукратное преимущество по орудиям, кроме того, я к тому времени уже выработал весь моторесурс и трясся как припадочный. Ну, думаю, доигрался ты, Красавчик. Сейчас разделает меня в два залпа…

Гримберт заставил «Серого Судью» замереть с торцевой стороны стола, опустившись на пару футов. Он все равно выглядел чудовищно большим и неуклюжим по сравнению с сидящими людьми, но уже словно занимал меньше объема в пространстве. Сир Томаш с удивительной сноровкой обхватил кружку и одним глотком влил в себя сразу половину мутной жижи из нее.

– Что было дальше? – жадно спросил Франц. Еда перед ним стояла нетронутой – кажется, он боялся пропустить даже слово. – Ушли в маневр?

– Какой уж маневр на такой-то дистанции… – старый раубриттер закашлялся и сплюнул под стол пивную пену. – Нет, у меня в запасе был прием получше. Стоило сиру Оттану закатить мне первую оплеуху основным калибром, как я выкинул вот что. Отключил охладительную систему и впрыснул в двигатели побольше горючки, отчего мой «Жнец» натурально перхнул черным дымом, как костер какой. И тотчас замер на месте.

Франц нахмурился, пытаясь понять, куда он ведет, а Шварцрабэ уже беззвучно хохотал:

– Хитрец! Ах, хитрец! Заставили его поверить в то, что подбиты, а?

Томаш кивнул:

– Именно так. Будь сир Оттон поосторожнее, закатал бы мне пару горячих прямых для верности, но очень уж он горяч был. Как увидел, что «Жнец» встал и коптит, что твоя свеча, выскочил из кабины и бросился ко мне. Наверно, хотел повнимательнее рассмотреть мои сигнумы, чтоб миннезингеры ничего не упустили в славной песне о его победе! Ну и растяпа!

– И вы, конечно, не упустили своего?

Томаш осклабился, демонстрируя беззубые розовые челюсти:

– Сожри меня черт, если б упустил! Подпустил его поближе и стеганул пулеметами так, что только клочья от него полетели!

– И вы считаете это славной победой? – осведомился Ягеллон. – Воспользоваться обманом, чтоб выманить противника из доспеха? Не вижу здесь никакой доблести.

– Доблести я и не искал, – Томаш рыгнул и ударил себя в грудь. – Я хотел сохранить свою шкуру. Правда, с тех пор я стараюсь не показываться в Аквитании, а то ее, чего доброго, сдерут дружки сира Оттона и приколотят к какому-нибудь столбу…

Ягеллон не стал вступать в спор. Дождавшись, когда монастырский служка поставит перед ним кружку, он отхлебнул из нее с таким достоинством, будто присутствовал на приеме у герцога, не меньше, и скривился:

– Какая кислятина… Из чего они его варят, из мух?

– Судя по всему, из прошлогодних, – вставил Шварцрабэ. – К тому же приправляют кустарным синтетическим мускаридином…

Свой щегольской черный берет он расположил на столе, немало не переживая из-за свежих пивных пятен на нем, и расшнуровал воротник гамбезона, однако выглядел так, будто был по меньшей мере маркизом, возлежащим в шелковом палантине, может, из-за своей постоянной сардонической усмешки, не покидавшей его лица, лишь иногда уходящей в тень.

– Бывало и хуже, – Томаш звучно хлебнул пенной жижи. – Как-то под Иерусалимом у нас закончилась вода, так что приходилось пить воду из систем охлаждения. Вот то была дрянь так дрянь…

– Вы участвовали в Крестовых походах? – почтительно осведомился Франц. – В скольких из них? Я видел сигнумы битв на вашем доспехе, но лишь немногие мне знакомы. Красное Ратовище, Чумной Четверг, Кельнская Мясорубка, Колесование, Триста Костей, Санктум…

– В восемнадцати. Честнее было бы сказать, в двадцати, да только два святоши поспешили вымарать из своего информатория и поскорее забыть. В первый раз все кончилось в Никее. Это христианский город на той стороне моря. Мы должны были там передохнуть после трехнедельного марша по пустыне, чтоб подготовиться к броску на Иерусалим, да только вышло все паскудно, как всегда бывает в курятнике, если туда заявилась дюжина хорьков. Сперва папский легат рассорился вдрызг с императорским коннетаблем. Говорят, что из-за тактики, но мне кажется, они просто делили епископские да графские короны еще не завоеванных земель и немного не сошлись в расчетах. Потом граф Альбона выставил претензии графу Кресси – эти двое издавна на ножах были. Барон Мантейфель заявил, что не двинет свои отряды, пока его ландскнехтам не заплатят вперед уговоренного три тысячи монет. Барон Мерси объявил его предателем и хотел вызвать на поединок, но почти тотчас сам скончался от передозировки непроверенным византийским морфием. Маркиз де Севинье предался удовлетворению своих противоестественных похотей и в скором времени до того преуспел, что в городе едва не начался бунт. Граф Сансерра покончил с собой, граф Бигорра окончательно выжил из ума и утонул прямо в доспехе посреди озера Аскания, граф де Лаваль принялся распускать несуразные слухи… Словом, не прошло и недели, как мирная Никея превратилась в полыхающий под нашими задницами костер. Кто-то споро принялся за грабежи, кто-то бежал восвояси, кто-то начал отчаянные интриги… Императорский коннетабль пытался было восстановить порядок, но куда там. Еще через неделю легкая пехота сарацин ударила по городу так, что все мы бросились врассыпную, как дикари под пулеметным огнем. Теперь понимаете, почему в честь этого славного похода не рисуют сигнумов?

Франц что-то неразборчиво пробормотал. Судя по немного осоловевшему взгляду, это была уже не первая кружка монастырского пива, опрокинутая им за этот день. Томаш же выглядел так, будто хлебал обычную воду. Ну, этого-то, пожалуй, и целая бочка наземь не свалит…

– Узнаю славные традиции франкского войска, – пробормотал Гримберт. – Даже в лучшие времена оно похоже на свору бешеных собак, которые еще не перегрызли друг другу глотки только потому, что слышат щелчки императорского кнута.

Томаш покосился на него с раздражением на изувеченном лице – видно, замечание исподволь уязвило его.

– Не вижу на вашей броне ни единого сигнума, сир Гризео. Или вы слишком скромны, чтоб наносить их на доспех?

– Это часть обета, который я добровольно возложил на себя.

– Обет… – проскрипел раубриттер, придирчиво разглядывая сырную корку. – Нынешние рыцари ни черта не смыслят в этом. Рады нацепить на себя обетов, будто это какое-нибудь украшение вроде броши… В наше время к обетам относились куда серьезнее, и все равно много глупостей от них происходило. Как в тот раз с Сигириком из Брно… Вижу, сир Шварцрабэ уже ухмыляется, видно, ему эта история знакома.

– Расскажите! – немного заплетающимся языком попросил Франц. – П-пожалуйста, сир Томаш, будьте добры…

Томаш фон Глатц что-то проворчал. Несмотря на то что держался он насупленно и недружелюбно, чувствовалось, что интерес прочих рыцарей подогревает его самолюбие. Шварцрабэ, хитрый мерзавец, был прав, лесть зачастую может вскрыть даже те доспехи, против которых бессильны подкалиберные снаряды.

– Вы знаете, что такое Путь святого Иакова?

– Паломнический маршрут в Иберии, – отозвался Ягеллон, прежде хранивший молчание, – идет через Пиренеи и…

– Говорят, тому, кто дал обет пройти Путем святого Иакова, Господь дает здоровья на двенадцать лет и удачу во всех начинаниях. – Томаш пожевал тонкими бесцветными губами. – Только не очень-то многие горели желанием.

Ягеллон хрустнул суставами тонких пальцев.

– Это отнюдь не легкая прогулка, – заметил он сухо. – Три недели, и сплошь по диким местам. Разбойники, варвары, радиационные пустоши… Тур, Бордо, Эстелла, Бургос, Виллабилла, Леон, Арзуа…

– Сир Сигирик вознамерился пройти его в одиночестве, кроме того, подобно нашему сиру Гризео, взял на себя обет не снимать доспеха, пока не закончит путь, вернувшись в Брно на то же самое место, где стоял.

– Достойный обет! – пробормотал Франц. – Это… достойный рыцаря обет!

Ягеллон покосился на юного рыцаря с неодобрением. Тот явно хлебнул лишнего, и, хоть еще сохранял надежное положение за столом, взгляд его немного расфокусировался, а язык ощутимо заплетался. Что ж, подумал Гримберт с мысленной ухмылкой, мальчишка еще поблагодарит судьбу за то, что выбрался из доспехов. Немного в мире есть менее приятных вещей, чем необходимость освободить желудок в тесной кабине…

Томаш обвел сидящих взглядом. Его неестественно бледный глаз казался затянутым слепым бельмом, однако выдерживать этот взгляд оказалось непросто, даже Шварцрабэ перестал улыбаться на несколько секунд.

– Все придворные пришли в восторг. В ту пору как раз установилась мода на всякого рода обеты, а прекрасные дамы млели от подобного рода историй. Я уже тогда назвал сира Сигирика идиотом, но все прочие были на его стороне. Маркграф Моравский, в знамя которого входил сир Сигирик, даже объявил о готовности устроить шикарное торжество в честь своего вассала.

Томаш замолчал и молчал неоправданно долго, бессмысленно двигая кружку по столу увечной рукой. Никто из рыцарей не осмеливался заговорить, точно опасаясь перебить неспешный ход его мысли.

– Так уж совпало, что следующие три недели или около того я провел в Брно. Моему «Жнецу» требовался капитальный ремонт и замена редукторов, так что я торчал при дворе маркграфа как последний дурак. На меня и так там смотрели как на бродячего пса, ну да это к делу не относится… Я видел, какой переполох воцарился во дворце, когда дозорные с башни закричали о приближении сира Сигирика. И сир Сигирик явился. Вошел в тронный зал, печатая шаг, и все увидели, что паломничество стало для него отнюдь не легкой прогулкой. Доспех был обожжен и покрыт вмятинами, однако держался ровно и с достоинством. Сир Сигирик молча занял место в центре залы и дал всем присутствующим возможность чествовать его. Правду сказать, держался он как настоящий герой, молча и с достоинством. Не бахвалился, не живописал опасности, не унижался в ложной скромности. Молча выслушал бесчисленные похвальные речи и прочувствованные благодарности. Не шевельнулся, пока оркестр маркграфа услаждал его слух изысканной музыкой. Даже во время роскошного пира, устроенного в его честь, остался недвижим аки статуя.

Франц заметно напрягся, поглощенный рассказом. Шварцрабэ слушал его с легкой улыбкой на губах, как будто уже знал, чем все закончится. Ягеллон хмурился, без всякого смысла водя черенком вилки по истертой столешнице, точно выписывая на ней непонятные письмена.

– В пирах и торжественных речах прошел целый день, сир Сигирик молча внимал, но сам не подавал никаких сигналов и не спешил выбраться наружу. К исходу дня придворные стали шептаться, разлилось что-то вроде беспокойства. Не странно ли, что герой столько молчит? Может, он не считает свой обет выполненным и чего-то ждет? Маркграф, тоже испытывавший душевное беспокойство, прямо обратился к нему, но сир Сигирик твердо сохранял молчание. Это уже походило на непристойность, шутка, в чем бы она ни заключалась, оказалась затянута. Кажется, только тогда сообразили послать за слугами и пилой. И тогда…

– Ну? – первым не выдержал Франц. – Чем все закончилось.

– Все закончилось скверно, сир Бюхер. Потому что только лишь стих визг лезвия, прогрызающего бронеплиты, прямиком на убранный пиршественный стол рухнуло зловонное полуразложившееся тело. Сир Сигирик выполнил свой обет.

– Но как такое могло статься? – растерянно спросил Франц. – Он же…

Томаш хрипло рассмеялся, наслаждаясь его обескураженностью:

– Двигался? Да, конечно. Автопилот. Сир Сигирик умер вскоре после того, как начал свое паломничество. Передозировка стимуляторов – не выдержало сердце. Все это время его доспех нес по радиоактивным пустошам гниющий труп своего хозяина. Этакая самоходная рака с мощами. Только сир Сигирик, как выяснилось, был отнюдь не святой… Я слышал, с тех пор паломничество Путем святого Иоанна потеряло в тех краях былую популярность.

Часть четвертая

Гримберт в который раз поблагодарил небо за то, что его лицо надежно укрыто пластами непроницаемой для взгляда серой брони, а то, чего доброго, пришлось бы объяснять благородным рыцарям причину возникшей на нем саркастичной ухмылки. История про сира Сигирика была известна ему как минимум в четырех различных вариантах, при этом ни один из них не касался ни паломничества, ни каких бы то ни было обетов. Самый правдоподобный из них утверждал, что сир Сигирик был настолько неумерен в чревоугодии, что в какой-то момент попросту не смог выбраться из своего доспеха, где в конце концов и задохнулся, как крыса в норе.

Однако прерывать разглагольствования фон Глатца он не собирался. Сбавив громкость динамиков до необходимого минимума, сам он мысленно раз за разом возвращался к проповеди приора Герарда. Он думал, что позабыл ее, но сейчас, сидя в бронекапсуле «Судьи», обнаружил, что помнит многое почти дословно.

«Я позволю вам прикоснуться сегодня к чуду. Отворю дверь, в которую вы стучите, и позволю увидеть, что находится за ней».

В представлении Гримберта совсем не такая проповедь была уместна перед лицом сошедшего чуда. Чуда, которого так долго ждал заброшенный и посеревший от старости Грауштейн. Хороший проповедник не упустил бы такого шанса, он напоил бы паству сладкими душеспасительными речами, пронизанными апостольской мудростью и укрепленными надлежащими и к месту приведенными цитатами из святых отцов. Слова же Герарда были горьки, как яд. Он словно швырял чудо в лицо собравшимся, не испытывая при этом ни душевного трепета, ни почитания, одну лишь горячую презрительную ярость.

Он знал, понял Гримберт. Знал цену этого чуда, такого нелепого и бесполезного. Вот откуда это сочащееся презрение в его словах. Люди, которые собрались в Грауштейне со всех окрестностей, не хотели истинного чуда, как не ждали и сошествия духа Господнего. Они явились за ярмарочным фокусом, о котором можно будет после с придыханием рассказывать соседям. За необременительным ритуалом, который приятно будет вспоминать. За жалкой надеждой, которую можно будет баюкать в истерзанной сеньорскими кнутами душе.

Этим людям не нужно было чудо – и Герард это знал, как никто другой.

– …но когда на меня двинулись сразу два берберца, тут даже у меня сердце в пятки ушло. Двое на одного! И оба в доспехах по высшему классу!

Очнувшись от задумчивости, он обнаружил, что диспозиция за столом почти не изменилась. Красавчик Томаш что-то рассказывал, ожесточенно жестикулируя руками и усеивая стол перед собой капелью желтой слюны. Ягеллон внимал ему с холодным интересом. Шварцрабэ, сам уже немного набравшийся, пьяно хохотал и то и дело хлопал себя по ляжкам. А вот Франц уже, кажется, покинул их общество прежде времени. Еще не отключившийся, он сидел на своем месте, уставившись в пустоту немигающим стекленеющим взглядом, сам похожий на опустевший и брошенный хозяином доспех.

– Берберцы! – Шварцрабэ пренебрежительно махнул рукой. – Скажите на милость! Я имел дело с берберцами. Может, на море они и опасны, но на твердой земле с ними разделается даже ребенок. Я как-то за один бой уложил два десятка!

Это звучало откровенным бахвальством. Гримберт сомневался, что сиру Хуго вообще доводилось сталкиваться с кровожадными африканскими пиратами, но сейчас никто из присутствующих не собирался заострять на этом внимания, истории обрастали фантастическими подробностями быстрее, чем раковая клетка – кровеносными сосудами. Того и гляди, дело дойдет до мантикор и великанов…

– Два берберца, может, это и не много, да только я остался без снарядов! – хриплый голос Томаша без труда перекрывал все прочие. – Как вам такое?

Все заговорили вразнобой, как обычно случается в трактире.

– Ну, без снарядов, допустим, это полная ерунда…

– Я всегда беру в боеукладку один дополнительный!

– Маневр! Только маневр!..

– Другой бы на моем месте обмочил шоссы, – Томаш обвел всех за столом торжествующим взглядом. – Да и я бы обмочил, если бы не оставил свой мочевой пузырь под Мецем двадцать лет назад. Пришла мне в голову одна штука… Зарядил я в ствол осветительную ракету, последнюю, что оставалась, да и всадил прямиком в того подлеца, что ко мне ближе был.

– Ракету? Да толку?

– А то и толку! – Томаш яростно припечатал слова ударом ладони, так, что даже стол скрипнул. – Угодил ему аккурат в кабину! Ну и полыхнуло! Вышиб у него на секунду всю видимость, вот что! Крутанулся он на месте, выстрелил – да прямо в своего собрата. Прямое попадание! В бок! А тот от неожиданности тоже всадил – и тоже по корпусу! Ну и сгорели оба к чертям…

– Невероятно! – Шварцрабэ принялся аплодировать, ухмыляясь. – Никогда бы не поверил!

– Если эта история правдива… – Ягеллон сделал паузу, которая более трезвым собеседникам показалась бы многозначительной, – если эта история правдива, вам, сир Томаш, надлежало бы отправиться в ближайшую церковь и поставить там самую большую свечу, ибо такое стечение обстоятельств можно объяснить только чудом.

Красавчик Томаш пренебрежительно рыгнул.

– Чудом было то, что, будучи в Силезии, я не отбросил копыта от тифа. А это… Только лишь расчет и умение нанести верный удар. Рыцарь не уповает на чудо, сир Ягеллон, как бы святоши ни пытались уверить нас в обратном!

Но если он намеревался вывести из себя Ягеллона, придется постараться, подумал Гримберт. Стерх из Брока, кажется, так же хорош в обороне, как и в нападении.

– Чудо – это не неопалимый куст или разошедшееся в стороны море, – сдержанно заметил Ягеллон, буравя Томаша немигающим взглядом. – Я думал, приор Герард в своей сегодняшней проповеди вполне доходчиво это изложил.

– Ни черта не понял из его проповеди! – громыхнул Томаш. – Деревенский поп и тот смышленее говорит. Пятка эта ваша смердящая… Смотреть тошно.

Этот тип точно не умрет своей смертью, подумал Гримберт не без злорадства. И случится это не в очередном Крестовом походе, а прямо тут – братья-лазариты растерзают старого дурака на части. Вот уж порадуется Шварцрабэ подобной истории…

– Вам следует внимательно следить за тем, что произносите, сир. – В этот раз от Ягеллона повеяло таким холодом, что Гримберту невольно захотелось съежиться даже в изолированной кабине «Судьи». – Иначе я буду вынужден вновь пригласить вас для выяснения разногласий, но уже за пределами Грауштейна, и, уверяю, в этот раз мы обойдемся без имитационных снарядов…

Его угроза не произвела на Красавчика Томаша видимого впечатления.

– Притушите реактор, – посоветовал он. – Что до чудес, мне приходилось видеть такие чудеса, что сам Моисей бы открыл рот. Вам приходилось слышать про монастырь кармелитов под Назаретом? Там обитало душ двести, все – прилежные монахи вроде здешних. Рады были целыми днями бить поклоны и пороть себя плетьми, пока не узнали, что к монастырю их полным ходом движется армия Абдулхабира Третьего, сарацинского царя в тех землях, провозгласившего себя последним защитником от христианства. Мы не раз угощали его огнем и сталью, да и ему случалось поджечь нам хвост. Только в тот раз он всерьез осерчал. Святой престол несколько лет вел с ним переговоры, иногда весьма взаимовыгодные, но в какой-то момент то ли утратил бдительность, то ли вознамерился его провести – и выставил Абдулхабира дураком. И это было серьезной обидой. Прежде чем осадить Иерусалим, этот сарацинский царек решил захватить монастырь кармелитов. И помешать ему возможности никакой не было, наша армия тогда сидела под Тамрой, пытаясь запихнуть истекающие кровью кишки обратно в распоротые животы, такая там была сеча…

– Не горю желанием слушать очередную историю, столь же нелепую, сколь и фальшивую, – холодно произнес Ягеллон. – Господа…

С достоинством поклонившись, он вышел из рефектория, прямой как спица.

– Слабак, – скрипуче усмехнулся Томаш. – Все они такие, святоши. Как молиться за славу оружия, так это пожалуйста, а как знать, каким образом оно на деле бывает… Словом, Абдулхабир двинулся на монастырь, и в скором времени сделалось ясно, что кармелитам придется несладко. Стены куцые, рыцарей – раз-два и обчелся, и те почти без снарядов, словом, только на чудо уповать им и оставалось. Стали они призывать чудо. Молились истово днями напролет, ждали милосердия Господнего. Уж не знаю, в каком виде им представлялось это чудо, да только молитвы их были услышаны.

Томаш вновь надолго замолчал, явно испытывая терпение собеседников.

– Ну и что там? – не удержался Гримберт. – С чудом?

– А то, сир Гризео. Абдулхабира Святой престол задобрил, сбыв ему пару приграничных городов и тысячу-другую рабов. А спустя месяц или около того мы вошли в тот самый кармелитский монастырь. Мы ожидали увидеть тела несчастных, расчлененных на части, распятых на крестах, – всем известно, как магометане относятся к пленным, особенно монахам. Но ничего такого нам не встретилось. Монастырь был совершенно пуст. Ни капли крови, ни волоска. Все выглядело так, будто обитатели спокойненько оставили его в целости и сохранности, включая теплицы, мастерские и богатый винный погреб. Оставили и удалились в неизвестном направлении, точно бесплотные души.

– Тела могли спрятать, – заметил Шварцрабэ, с аппетитом откусывая от краюхи хлеба. – Сарацины большие мастера на всякие хитрости.

– Перекопали всю землю окрест – ни одного тела. И в рабство их тоже не угоняли, это было нам известно. Пропали монахи. Все. Начисто. Неделю мы не знали, что и думать. Наконец папский легат, собрав нас, объявил, что свершилось чудо. Господь в своей милости взял всех кармелитов на небо при жизни, укрыв их от ярости сарацин. На радостях было решено устроить праздник. Разожгли костры, вытащили последние сухари, да не в воду же их макать… Вспомнив про винный погреб, споро вытащили пару бочек самого благородного вина, протянули кружки… Не знали мы, что Господь в своей непостижимой мудрости явил нам совсем другое чудо. Обратил обратно вино в кровь.

Гримберт ощутил колючую наледь где-то внизу живота.

– Это…

– Это были они, – спокойно кивнул Томаш. – Все двести душ. Сарацины раздавили их в прессах для вина и разлили по бочкам. Как вам такое чудо, благородные сиры?..

Шварцрабэ, утратив аппетит, мял в руках хлеб.

– Да уж… – пробормотал он. – Знаете вы толк в…

Меньше всего в этот момент Гримберт ожидал услышать смех. Но это, несомненно, был смех. Сфокусировав сенсоры, Гримберт обнаружил, что издает его Франц Бюхер. Толстяк пытался побороть его, обхватив себя за грудь, но смех все равно выбирался из него с треском, как воздух из дырявого бурдюка. Его толстая шея тряслась, на глазах выступили слезы. Он смеялся, всхлипывая и суча ногами под столом, смеялся так, будто услышал самую забавную историю в своей не очень-то длинной жизни.

– Франц! – Шварцрабэ укоризненно взглянул на владельца «Стальной Горы». – Похвально, что вы демонстрируете столь нужное для рыцаря пренебрежение к лишениям, но не опрометчиво ли это?.. В конце концов…

– Ох… Ох!..

– Господи, да что это с вами, Франц?

Франц, пошатываясь, поднялся из-за стола, сотрясаемый смехом. Он стонал и вздрагивал, словно пытаясь закупорить этот смех внутри, но тот неудержимо рвался наружу, клокоча в глотке. Взгляд у Франца сделался лихорадочно блестящим, прыгающим. Он метался из стороны в сторону, отражаясь от стен, не в силах на чем-нибудь остановится, точно бесконечно рикошетирующий осколок снаряда. С ним что-то было не так. Гримберт понял это с опозданием, наблюдая за тем, как Шварцрабэ обеспокоенно тянется рукой к плечу толстяка.

– Назад! – рявкнул он. – Не прикасайтесь к нему!

– Что? – Шварцрабэ был озадачен и не понимал, что происходит.

– Прочь!

Не прекращая смеяться, Франц сплел пальцы на животе. Гримберт успел заметить, как те стремительно выгибаются под неестественным углом, прежде чем раздался хруст, похожий на хруст сухого хвороста. Кто-то из монахов издал изумленный возглас:

– Господи! Он только что сломал себе…

Франц всхлипывал, вздрагивая всем телом. В его туше будто поселилась какая-то сила, сжимавшая его требуху подобно огромной змее, отчего объемный живот трепетал. Смех уже не казался смехом – сейчас это был хриплый утробный рык, рвущийся сквозь стиснутые зубы. Но страшнее всего были его глаза. Гримберт успел заглянуть в них, пока Франц пятился от стола, болтая в воздухе сломанными пальцами, похожими на гроздь причудливых бледных фруктов. Глаза эти принадлежали не человеку. Неестественно широко распахнувшиеся, они утратили все свойственные человеку эмоции, превратившись в две ледяные полыньи, внутри которых горел едкий огонь.

– Франц!

– У него припадок. Уложите его на пол и разожмите зубы!..

– Воды!

– Его пальцы! Его…

Они не видели того, что видели настроенные на полумрак сенсоры «Серого Судьи». Того, как всхлипывающий в пароксизме страшного веселья Франц Бюхер вдруг широко улыбнулся и между зубов по пухлому подбородку потекла кровь.

Он откусил себе язык, подумал Гримберт с непонятным ему самому спокойствием. Парень только что откусил себе язык.

Сразу несколько людей в темных монашеских рясах попытались схватить Франца за руки. Они не видели лихорадочного блеска его глаз, они не видели стекающей по подбородку крови.

– Назад! – рыкнул Гримберт во всю силу стальных легких. – Назад, дураки!

Но было уже слишком поздно.

* * *

Ближайшему монаху, взявшему было его за плечо, Франц вырвал зубами горло. Это вышло так быстро, что несчастный сам не успел осознать произошедшего – попятился назад, недоуменно подставляя ладони под багровый водопад и не замечая обнаженных изломанных труб пищевода и трахеи, торчащих из-за кадыка.

Кто-то испуганно завопил и попытался отскочить в сторону, но его ослабленный проказой череп тихо хрустнул, когда кулак Франца с исполинской силой вмял височную кость глубоко в мозг.

Франц бросился на монахов молча, без молитвы и боевого клича, единственным издаваемым им звуком был спазматический хрип легких – отзвук чудовищного смеха, что разрывал его грудь минуту назад. Но он не смеялся. Он убивал.

Наиболее отчаянные братья-рыцари попытались схватить его, но это было не проще, чем удержать в руках крутящийся мельничный жернов. Франц легко расшвырял их, отбросив в стороны точно тряпичных кукол. Только внутри у них была не вата, что подтвердила алая капель, мгновенно залившая разгромленные столы и каменные плиты.

Кто-то взвыл, прижимая руки к разорванному боку, кто-то беспомощно мычал, катаясь по полу с поломанными ребрами. Франц не дрался. В его хаотичных нечеловеческих движениях, от которых трещали его напряженные сверх предела человеческие кости, не было ни тонко рассчитанной силы бойца, ни природной грации хищника. Он походил на обезумевшую куклу на руке уличного шарманщика – тряпичную куклу, которая бьется в агонии, терзая в клочья всякого, кто имел несчастье оказаться к ней слишком близко.

Какой-то новициат, лицо которого еще не успела украсить печать лепры, попытался прикрыть живот руками, но сломанные пальцы Франца, заключавшие в себе какую-то чудовищную нечеловеческую силу, вонзились ему в живот, разорвав диафрагму и вытащив наружу сизые оболочки кишечника. Другой хотел было отскочить в сторону, но тут же оказался распластан на полу и наполовину освежеван.

Франц уже не казался неповоротливым и толстым. Он двигался со скоростью, которой невозможно было ожидать от человека его комплекции, и, несмотря на то что его движения казались случайными, никуда не направленными, очень быстро сделалось видно, что он двигается вполне осознанно, настигая лазаритов и обрушивая на них все новые и новые остервенелые удары.

Несмотря на преимущество электронных сенсоров доспеха, Гримберт почти мгновенно потерял возможность ориентироваться в происходящем, слишком много вокруг него оказалось двигающихся фигур. Кто-то в последней отчаянной попытке пытался пробиться к безумствующему рыцарю, кто-то, напротив, тщился отползти от него прочь, зажимая кровоточащие раны и придерживая переломанные конечности. У всех физических величин в одно мгновение исчезли пространственные координаты, отчего в создавшемся хаосе невозможно было определить их действительное местоположение. Кажется, где-то под опрокинутым столом стонал Шварцрабэ.

В развернувшемся побоище единственным, кто сохранил хоть какое-то хладнокровие, оказался Красавчик Томаш. С трудом взобравшись на стол, изувеченный горбун выхватил из-под робы небольшой серебряный лайтер и принялся вколачивать в бурлящее человеческое месиво ослепительные лучи, отчего по трапезной, мешаясь с щекочущим запахом крови, поплыла вонь обожженного мяса.

Рыцари ордена Святого Лазаря были обучены битве, но источенная болезнью плоть, столкнувшись с нечеловеческой яростью безумца, не была надежным подспорьем. Лишенная защиты броневой стали, она ничего не могла противопоставить хаотичным ударам Франца, полосующим ее вдоль и поперек. Пытаясь повалить его, монахи лишь мешали друг другу, те же из них, кто соприкоснулся с его убийственной яростью, спешили, завывая, убраться подальше, отчего столпотворение делалось еще большим.

В этом столпотворении Францу не требовалось выбирать цели, он рвал в клочья всех, имевших несчастье оказаться рядом, и делал это с пугающей нечеловеческой эффективностью. Гримберт на миг встретился с ним взглядом и вздрогнул. С залитого кровью лица, которое уже не выглядело мальчишеским, на него взирали мертвые, сделавшиеся стеклянными глаза безумца. На глазах у Гримберта луч лайтера срезал ему ухо вместе с половиной подбородка, но Франц даже не вздрогнул. Он продолжал свою страшную жатву.

Перед Гримбертом вдруг возникло искаженное лицо Томаша.

– Да стреляйте же, болван! Стреляйте, чтоб вас!

Стрелять… «Серый Судья» медленно соображал, но приказ изготовиться к бою относился к категории приоритетных. С коротким комариным писком полумрак монастырского рефектория утратил лишние тона, сделавшись почти черно-белым и безжалостно острым – автоматика нарочно привела контрастность к максимуму, чтоб облегчить поиск цели и наведение орудий.

Орудия ему не понадобятся, это он понял еще до того, как прицельный маркер попытался заключить в объятия мечущуюся фигуру Франца. Вздумай он стрелять из пушек в этой давке, не уцелеть и оставшимся братьям – боекомплект был заполнен осколочно-фугасными снарядами. Единственная надежда – на пулеметы.

«Серый Судья» создавался для боя с себе подобными громадами, закованными в броневую сталь рыцарями, его приводы наводки не были рассчитаны на поражение столь малых и быстро перемещающихся целей. Выпущенная им с близкого расстояния свинцовая плеть пронеслась мимо неистовствующего окровавленного существа, бывшего когда-то Францем Бюхером, вдавила в стену какого-то монаха и превратила его в дергающиеся клочья мешковины, окутанные каменной пылью.

Дьявол. Гримберт скорректировал огонь, но вторая очередь легла ненамного ближе, перемолов опрокинутый стол и пару укрывавшихся за ним фигур. Безжалостная четкость визора теперь лишь раздражала – Гримберт отчетливо видел, как пули кромсают гниющие тела под монашескими рясами, вышибая из них осколки деформированных костей вперемешку с дымящимся мясом.

Но в третий раз он все-таки попал.

Франц завертелся вокруг своей оси – кинетической энергии нескольких пуль, угодивших ему в торс, хватило даже для того, чтоб противостоять его дьявольской силе. Человеческая плоть не может воспротивиться законам физики, разве что поддержанная чудом. Но чудо, вселившееся во Франца, уже утратило свою силу – чудовищное, убийственное, звериное чудо, – оставив его корчиться на полу. Не человек, а человекоподобный огрызок, покрытый алой бахромой сорванной кожи, весь изломанный, истекающий кровью и желчью, извивающийся подобно змее с перебитой спиной…

– Пошлите за приором! – хрипло рявкнул Томаш. – Немедля! И несите веревки. Он лишь ранен, мы должны…

Веревки не потребовались. Потому что Франц вдруг захохотал, обнажив рваную рану рта в обрамлении осколков зубов. Его слезящиеся глаза ничего не видели, но он хохотал, сотрясаясь и вздрагивая, точно хотел из последних сил вдоволь насмеяться перед тем последним пределом, который вдруг распахнулся перед ним. И Гримберт подумал, что эти глаза видят перед собой отнюдь не райские врата…

Существо, прежде бывшее Францем, подняло истерзанные руки и обхватило себя за шею, не переставая хохотать. Но ведь не хочет оно…

Рывок был такой чудовищной силы, что явственно затрещали позвонки, а челюсть отскочила в сторону, точно на шарнире. Еще рывок – и из ослепших глазниц хлынула черная кровь.

– Боже, он хочет…

Третий рывок оказался последним. С хрустом, похожим на хруст сминаемого яблока, существо выворотило собственную голову из плеч и мгновенно замерло, наконец перестав смеяться. Гримберт смотрел на него, забыв даже поставить еще дымящееся оружие на предохранители.

Картина была страшной. Весь рефекторий был завален телами, безжизненно распростертыми или вяло извивающимися. Отовсюду доносился стон, кое-кто из монашеской братии принялся переворачивать изрешеченные пулями столы, пытаясь восстановить хоть какой-то порядок, кто-то дрожащим голосом затянул молитву.

Первым, кого Гримберт смог узнать, был Шварцрабэ. Выбравшийся из-под обломков, впервые утративший свою смешливость, хозяин «Беспечного Беса» выглядел так, словно перенес самую страшную битву в своей жизни.

– Все кончено, – сказал ему Гримберт. Больше для того, чтоб заглушить заунывную молитву, читаемую уцелевшими братьями, чем для того, чтобы ободрить. – Он мертв.

Шварцрабэ взглянул на «Судью» с горькой усмешкой, от которой Гримберта передернуло.

– Кончено? Господь с вами, сир Гризео, как бы я хотел надеяться на то, что вы правы!

* * *

Приор Герард долго молчал. Стоящий в окружении изрешеченных пулями обломков, он сам выглядел изувеченной статуей, водруженной кем-то на опустевшем поле битвы. Лазариты уже успели вынести тела своих собратьев и теперь спешно присыпали опилками багровые лужи, извлекая из них остатки человеческой плоти, похожие на клочья беспорядочного разросшегося бледного мха, но работы им предстояло еще много.

Черт возьми, подумал Гримберт с мрачной усмешкой, даже если они будут работать до заката, рефекторий от этого не перестанет быть похожим на бойню. Защищенный фильтрами доспеха, он не ощущал запаха пролитого пива, крови и паленого мяса, но достаточно хорошо себе его представлял.

– Это мое последнее слово, сир Томаш. Ворота Грауштейна останутся закрыты вплоть до моих последующих распоряжений.

Любого другого тон его голоса заставил бы замолчать, но Красавчик Томаш был сделан из другого теста – куда более грубого и горького, чем то, которое шло на монастырские просфоры.

– Какого черта, приор? – пророкотал калека, сверкая единственным глазом. – Не много ли вы себе позволяете? Потрудитесь объяснить!

Шварцрабэ осторожно взял его за рукав. Все еще покрытый пылью и свежими ссадинами, он на удивление быстро вернул себе контроль над собственным телом, но не душевную безмятежность.

– Сир Томаш немного несдержан, но его недоумение находит отклик во всех нас, господин прелат. Мы чтим уставы вашего монастыря, равно как и ваше несомненное право управлять здесь по вашему рассуждению, однако смею напомнить, что перед вами стоят рыцари. А на рыцарей его величества, как вам известно, монастырская юрисдикция не распространяется. Мы не имеем отношения к ордену.

Стальные пластины, благодаря которым лицо приора Герарда оставалось единым целым, зловеще скрипнули.

– Не имеете, – обронил он негромко. – А люди, которые погибли здесь, имели. Пятеро братьев-рыцарей, трое обсервантов и еще трое новициантов-послушников. За один день мой приорат потерял больше людей, чем в стычке с еретиками. И я скорее собственными руками приколочу к воротам Грауштейна полумесяц со звездой, чем оставлю этот случай без должного расследования.

– Вот ваше расследование, – грубо бросил Томаш, косясь на приора из-под клочковатых бровей. – Валяется в углу без головы. Чего вам еще надо?

Он был прав. Угрюмые братья-лазариты сновали по разгромленному рефекторию, собирая в холщовые мешки разрозненные фрагменты того, что час назад жило, дышало и называло себя сиром Францем Бюхером. И, кажется, эта работа не вызывала у них большого восторга.

– Погибли люди. Много хороших, преданных ордену людей. Я ответственен перед Господом и людьми за эти жизни, и я намерен установить причину трагедии во что бы то ни стало. Если у этой причины имеются имя и душа, я узнаю их, а до тех пор ворота Грауштейна будут оставаться закрытыми. Понимаю, что это решение не родит в ваших сердцах радости, но вынужден призвать вас укротить порывы благородного гнева, чтобы прислушаться к голосу разума. И выполнять мои требования на… протяжении ближайшего времени.

Томаш недовольно передернул кривыми плечами:

– Черт знает что! Парень просто из ума выжил, вот и вся трагедия! Мозговая горячка, или как это называется! Дело неприятное, но иногда случается. Мой дядька из Брно был такого же нрава. Как выпивал лишнюю бутылку вина, так сущим демоном делался, четверо удержать не могли. Человек пять до смерти забил, пока ему в кабацкой драке кистенем затылок не проломили.

– Франц не был похож на безумца, – заметил Шварцрабэ, тоже пристально наблюдавший за тем, как останки хозяина «Стальной Горы» выносят на носилках из рефектория. – Мне показалось, это был вполне здравомыслящий молодой человек. Может, не выдающегося ума, но и не безумец. Даже не знаю, что на него нашло.

– Много вы знаете о безумцах! – сварливо отозвался Томаш. – Говорят, у некоторых это в полнолуние случается или от душевных переживаний каких. Мой дядька из Брно тоже вот…

Шварцрабэ вздохнул:

– О, я видел много безумцев. Один мой приятель делался совершенно безумен при звуках флейты. Прямо-таки совершенно терял человеческий облик, приходилось пускать ему кровь, пока не успокаивался. Это все из-за осколка бретонской шрапнели, что засел у него в голове, что-то он там у него, должно быть, пережимал… А мой кузен всю жизнь до самой смерти пребывал в уверенности, что он – чудом уцелевший при Угольном побоище папа Луций Двенадцатый, и даже писал украдкой буллы на салфетках и носовых платках. Но никогда прежде я не видел, чтоб человек, охваченный безумием, с такой яростью бросался на прочих. Господи, я слышал, как хрустели его собственные кости, когда он терзал тех несчастных! Он был будто бы… одержим.

Последнее слово Шварцрабэ произнес неуверенно, как бы удивляясь самому себе. Гримберт отметил беспокойный ропот лазаритов, убиравших останки страшного пиршества. Никто из них не осмелился произнести что-то вслух, однако общая мысль, охватившая их, была столь явственной, что казалась радиопередачей, звучащей во всех слышимых диапазонах.

– Мы проведем все надлежащие проверки, – одним взглядом приор Герард заставил своих прокаженных послушников вернуться к работе. – Может, мы не госпитальеры, но в Грауштейне найдется оборудование, чтобы сделать все необходимое. Возможно, подобный эффект был вызван передозировкой каких-то запрещенных Святым престолом стимуляторов или опухолью в мозгу… Как бы то ни было, повторю сказанное ранее. Все паломники, находящиеся здесь, могут пользоваться гостеприимством Грауштейна до той поры, пока я не сочту возможным открыть ворота. Не беспокойтесь, орден предоставит вам все необходимое. Кельи и пропитание для вас и ваших слуг, а также слово Божье для поддержания духа. Это все, что Грауштейн может предоставить к вашим услугам. А теперь настоятельно прошу вас удалиться – моим людям предстоит здесь много работы.

* * *

Из рефектория «Серый Судья» вышел так резко, что едва не раздавил нескольких лазаритов, возящихся у входа с окровавленными носилками. Стараясь не поддаваться жару клокочущей в венах ярости, Гримберт заставил себя сбавить ход и резко изменить направление.

Монастырские крысы! Гнилое отродье! Проклятые святоши!

Грауштейн уже казался ему гигантской клетью из серого камня, прутья которой столь плотно подогнаны один к другому, что даже воздух с трудом проникает внутрь. Клетью, куда он самонадеянно залез по доброй воле, убедив себя в том, что ему ничего не грозит. Возомнив себя непревзойденным шпионом. И вот – пожалуйста. Застрял, как крыса в капкане.

– Сохраняй хладнокровие, Паук.

Гримберт вздрогнул от неожиданности.

– Дьявол тебя разбери, Берхард!

– Ты злишься – и это хорошо заметно. На твоем месте я бы не привлекал к себе лишнее внимание, оно явно не пойдет тебе на пользу в данных обстоятельствах.

Берхард был прав. На монастырском подворье «Серый Судья» заметил не меньше полудюжины рыцарей с невзрачными эмблемами ордена. Прибывшие по тревоге, они оцепили рефекторий и замерли в сонной неподвижности, но Гримберт знал, что это ощущение обманчиво. Возможно, их оружейные системы активированы и ждут лишь короткого мысленного приказа, чтобы обрушить на подозрительного чужака всю мощь своего огня. Он буквально кожей ощущал висящую над ним подобно ангельскому нимбу отметку-целеуказатель.

Гримберт перевел дух, позволяя свежему кислороду окатить легкие, проникнуть в кровь и немного освежить мысли. Это потребовало немного времени, но принесло свои плоды, он вернул себе способность мыслить спокойно и ясно. Горячая кровь и без того причинила ему много проблем в прошлом.

– Ты уже в курсе произошедшего?

Берхард мрачно усмехнулся из-под шляпы:

– Весь монастырь в курсе.

– Паром еще на ходу?

– Вытащен на берег и оцеплен братьями-рыцарями. Но я не думаю, что ты настолько глуп, чтоб попытаться отбить его силой.

Нет, подумал Гримберт. Ты презираешь меня, однако я не настолько глуп. Гарнизонных пушек Грауштейна, может, недостаточно, чтобы отбить нападение кельтов, но вполне достаточно, чтобы превратить меня вместе с паромом в мелкую металлическую крошку на дне Сарматского океана.

– Ничего не поделаешь, придется нам какое-то время побыть гостями Герарда, – пробормотал он. – Похоже, он настроен весьма серьезно, а я не в том положении, чтобы вступать с ним в спор.

– Какие будут распоряжения, мессир?

Гримберт скрипнул зубами. Ядовитый сарказм Берхарда он улавливал не хуже жесткого гамма-излучения.

– Запасемся христианским смирением, барон. Раз уж нам не избежать гостеприимства Грауштейна, будем использовать его наилучшим образом. Попытаемся выведать все грязные секреты, которые святоши не успели спрятать под замок.

– Если ты рассчитываешь на меня, не ожидай слишком многого. Едва ли я сойду за своего в этом прокаженном братстве.

– Не умаляй своих талантов, Берхард, ты даже у Вельзевула выведаешь рецепт серного варева. Кроме того, монастырь сейчас под завязку набит паломниками, что тоже нам на руку. Чем глубже людское море, тем больше течений в нем ходит. Слейся с толпой и собирай всю информацию, до которой дотянешься.

– Отличная затея, – Берхард не посчитал нужным изображать энтузиазм. – Ну а ты чем займешься?

Гримберт сделал глубокий вдох.

– Буду молиться, – усмехнулся он. – Что еще мне остается?

* * *

«Серый Судья», в отличие от своих более совершенных собратьев, не был наделен развитыми навыками самостоятельности. Будучи по своей природе послушным исполнительным механизмом, он привык беспрекословно выполнять волю своего хозяина, пытаясь трактовать его мысленные импульсы в меру своего скудного разумения, но на большее не годился.

Он не умел самостоятельно строить маршрут, не умел выполнять сложное маневрирование, а снующих под ногами людей зачастую попросту не воспринимал в качестве препятствий. Если бы Гримберту вздумалось отпустить «Судью» бродить по монастырю по своему разумению, как иной раз отпускают коня гулять по пастбищу, тот в самом скором времени растоптал бы кого-нибудь из лазаритской братии, а то и своротил бы бронированным плечом какую-нибудь из построек. Гримберт стиснул зубы, подумав об этом. Этого еще недоставало. После трагедии, разразившейся в рефектории, Грауштейн более не напоминал ярмарку, заполненную гомонящим праздным людом, он напоминал…

Осажденную крепость, подумал Гримберт, ощущая, как серый камень Грауштейна, еще недавно казавшийся старым и высохшим, наполняет душу тяжелым гранитным холодом. Мы все – точно беглецы, спрятавшиеся за стенами от грохочущих кельтских дредноутов, нестройными голосами горланящие гимны и силящиеся сделать вид, будто жизнь течет привычным порядком, а опасности вовсе нет.

Опасность есть. Он ощущал это невесть какими датчиками, которые определенно не закладывались в конструкцию «Серого Судьи». Должно быть, они были его собственными, настроенными за многие годы на определенную частоту и теперь тревожно сигнализирующими.

Опасность.

Он ощущал ее отчетливо, как писк тревожного зуммера, но в то же время был бессилен определить угрожающее направление и форму. Так бывает, когда находишься в зоне смертоносного облучения, не зная об этом. Что-то покусывает душу, делается сухо в глотке, отчаянно ноет в животе… Гримберт машинально проверил радиационный фон – кажется, в пятый раз за то время, что вышел из рефектория, – и не обнаружил в показаниях приборов ничего нового. Сто пятьдесят миллизивертов. Немногим больше, чем полагается, но, надо думать, в окружении гранита неудивительно, особенно учитывая бесчисленные ядерные бомбардировки, которые учиняли кельты над Грауштейном в минувшие века…

Опасность. Гримберт стиснул кулаки. Его собственное тело, которое он ощущал подобием съежившейся в стальных потрохах комком плоти, даже не шевельнуло сухожилиями. Осталось недвижимым, как мертвый зародыш в стальной многослойной оболочке. Ему лишь показалось, что он сжал кулаки, – это «Серый Судья», послушно откликнувшись на его мысленный импульс, щелкнул затворами орудий в пустоту, заставив какого-то чумазого обсерванта, тащившего навстречу ему пивной бочонок, вскрикнуть от неожиданности и свалиться в канаву.

Не будь дураком, Паук, приказал себе Гримберт. Кому, как не тебе, знать, что чудеса редко приходят в одиночку. Всякое уважающее себя чудо ищет компанию, причем нередко компанию скверную, самого дурного толка.

Семь лет назад в Верчелли замироточила виноградная лоза. Чудо было неприхотливым, не очень-то изысканным, но в восточных землях империи такие неизменно находят популярность среди черни. В Верчеллу устремились паломники, на несколько недель наводнив ее и обеспечив тамошним сеньорам недурной довесок к их прибыли. Лоза мироточила двадцать дней подряд, а на двадцать первый чудо обрело продолжение, причем самого скверного толка. Местный епископ попытался получить чудодейственную святыню в свое распоряжение, здраво рассудив, что той не место на рыночной площади.

У бургграфа Верчелли на этот счет было свое мнение, неудивительно, что их спор, поначалу напоминавший достойную беседу двух почтенных теологов, довольно скоро превратился в ожесточенную пулеметную пальбу. Так как дело происходило в городе, наполненном паломниками, среди которых имелись и рыцари, те не замедлили вступить в конфликт, притом выбирая сторону так поспешно и импульсивно, что в скором времени весь город превратился в одну огромную исходящую дымом руину.

Когда подсчитали ущерб, выяснилось, что явленное виноградной лозой чудо стоило жизни по меньшей мере трем сотням несчастных и четырем рыцарям, ущерб казне же составил десять тысяч денье – больше, чем причинило последнее нашествие лангобардов.

Девять лет назад жители деревни поблизости от монастыря Сакро-Монте-ди-Варалло поведали миру о чудодейственном источнике, что пробился в одной из окрестных скал. Вода, извергаемая из него земными недрами, отличалась удивительным вкусом, а люди, осмелившиеся попробовать ее, уверяли, что помолодели на двадцать лет, излечившись при этом от мучивших их болезней. Весть о «Святой воде Сакро-Монте» облетела Туринскую марку с такой скоростью, будто передавалась не из уст в уста, а самыми мощными радиостанциями Турина во всех направлениях и на всех частотах. Уже к исходу третьего дня монастырь был окружен толпами страждущих, а к пятому их сделалось столько, что забеспокоились при маркграфском дворе – такое стечение паломников неизбежно вело за собой всплески холеры и тифа, не говоря уже о том, сколько среди возбужденной чудесами паствы происходило обыкновенной поножовщины и грабежей.

Люди, дорвавшиеся до чудодейственного источника, алкали из него с такой жадностью, будто в жизни ничего не пили, и даже купались в нем, а некоторые даже и крестились. Чудодейственная вода обнаружила в себе свойства лечить не только чуму и сифилис, но и запущенные генетические болезни, за которые не взялись бы даже придворные маркграфские врачеватели. Гримберт сам видел, как немощные старики, окунувшись в святой источник, отбрасывали прочь костыли и выходили на своих двоих, лучась счастьем и исступленно выкрикивая молитвы.

Чудо закончилось на шестой день, когда Гримберт распорядился провести анализы чудодейственной жижи, бьющей из скалы под монастырем. Результаты их оказались неутешительны. «Святая вода Сакро-Монте» оказалась жидкостью из прохудившегося контура охлаждения монастырского реактора – чудовищно загрязненной и несущей в себе такую дозу радиации, что могла бы свалить коня. Страждущие паломники были немедленно разогнаны, чудодейственный источник запечатан, но пять дней промедления сказались в самом скором времени. Если верить донесениям, не меньше трех сотен человек погибли в первый же месяц от острой лучевой болезни, сколько же их расползлось восвояси, смертельно пораженных и харкающих кровью, никто уже не считал – время чуда закончилось.

Или одиннадцать лет назад, когда чудо сошло на одного отшельника, ютящегося в горах, утверждающего, что видел во сне тринадцать черных козлов и был благословлен самим Иисусом Христом, сделавшись защитником нищих и убогих!.. Дело вполне могло закончиться самым настоящим мятежом, если бы Гримберт вовремя не разглядел источник неприятностей в зародыше и не приказал удавить самозваного святого.

Тринадцать лет назад…

Довольно, подумал Гримберт. Хватит.

Любое чудо тянет за собой целый хвост из событий подобно тому, как комета, чертящая траекторию по ночному небу, несет свой – из раскаленных газов и льда. Вот только далеко не все эти события так же благостны, как породившее их чудо.

Петляя меж монастырских построек, старых складов, рефекториев и цистерн, Гримберт, сам того не замечая, вывел «Серого Судью» к южной оконечности крепостных стен. Здесь было куда меньше монахов и паломников, чем в тех частях, что примыкали к собору, отчего двигаться было легче – не было опасности наступить на кого-то ненароком. Но Гримберту быстро надоело мерять шагами уложенный серой брусчаткой монастырский двор.

Южная башня. Двинувшись к ней, Гримберт обнаружил отсутствие охраны – времена, когда ее стерегли бдительные монастырские стражи, канули в прошлое, как канули в пучины Сарматского моря грозные дредноуты кельтов. Когда они с Берхардом приближались к Грауштейну на пароме, эта башня казалась небольшой, едва выдающейся из общей цепи сторожевых башен, но теперь, подойдя к ее подножию, Гримберт получил возможность оценить ее истинные размеры.

Огромное сооружение из камня предназначалось для того, чтобы его защищали не только люди – человеческая плоть куда слабее гранита, – но и рыцари. Гримберт ничуть не удивился, обнаружив нахоженную исполинскую лестницу, широкой спиралью ведущую наверх, достаточно широкую, чтобы по ней могли пройти два «Судьи» плечом к плечу.

Ему не хотелось разглядывать монастырские фортификации, как и пялиться в воды окружающего его мертвого океана, но обжигающим мыслям, крутящимся в его голове, требовался аккомпанемент в виде тяжелого гула доспеха, гонящего охлаждающую жидкость по своим металлическим венам, и ритмичных шагов. Требовался жар большого тела и его сила.

Была ли смерть Франца трагической случайностью из числа тех, что неизбежно обрамляют собой всякое чудо? Или частью плана, который он, Гримберт Туринский, привел в действие, неосторожно сунувшись в расставленную специально для него ловушку?

Грауштейн – вотчина приора Герарда. Здесь он не просто силен, здесь он всевластен, одно его слово повелевает рыцарской гвардией из закованных в сталь монахов-рыцарей, отпирает двери и заряжает орудия. Если он заподозрил, что под серой броней «Судьи» скрывается его заклятый враг, мог ли он разыграть это представление?

Без труда, вынужден был признать Гримберт, разглядывая истертые каменные ступени, из которых тяжелые ноги «Судьи» вышибали пучки быстро гаснущих искр. Приору Герарду ничего не стоило шепнуть своим некротичным слугам, чтобы те сыпанули в пиво Францу отраву. Какой-нибудь сложный нейротоксин, погрузивший бедного рыцаря в приступ неконтролируемой ярости, амока, отключившего все сдерживающие центры и превратив в пышущую слепой яростью машину из плоти и костей. Прекрасный повод для того, чтобы захлопнуть ворота Грауштейна на время расследования, надежно заперев внутри неосторожных мошек, запорхнувших на запах чуда и мнящих себя лазутчиками.

Скверно. Гримберт рыкнул сквозь зубы, едва не своротив бронированным плечом кладку.

Берхард был прав, забравшись сюда, он подверг себя опасности. Сам отдал собственную жизнь в распоряжение приора Герарда, не задумываясь о том, что станется, если старой карге судьбе взбредет в голову перемешать карты на столе, как она уже сделала когда-то…

Гримберт сцепил зубы, пытаясь настроиться на волну размеренно скрипящего сочленениями «Серого Судьи». Древний стальной воин, тот не знал ни сомнений, ни страха, лишь монотонно шагал, терпеливо таща на себе многотонную ношу, в которую входил и сам Гримберт. Легко же им приходится, этим стальным существам, наделенным лишь малой толикой разума, но не наделенным душой со всем ее скарбом…

Не слишком ли сложно? Если бы приор Герард доподлинно знал, что под броней «Судьи» скрывается Гримберт, он запросто мог бы запереть ворота монастыря одним только своим личным приказом, не пятная Грауштейнского чуда кровавой бойней. Может, он не уверен до конца? Может, только пытается утвердиться в подозрениях насчет него? Ищет подтверждений? Гримберт вздохнул, заставляя свои онемевшие без работы легкие втянуть в себя воздух. Приор Герард заплатил немалую цену, чтобы изолировать монастырь. Его братья погибли, его чудо очернено и, скорее всего, уже не избавится от зловещего ореола. Не слишком ли высока цена за возможность поймать врага в свою сеть, тем более что он в силах был сделать это без подобных жертв?..

Поднявшись на вершину Южной башни, Гримберт ощутил желание удовлетворенно хмыкнуть, как всякий человек, осиливший долгий подъем и вознагражденный за это простирающимся видом. Верхняя площадка башни оказалась изрядных размеров, тут могло бы выстроиться по меньшей мере полдюжины рыцарей классом тяжелее «Судьи» и даже не мешать друг другу плечами. Здесь не было бартизанов, не было тех маленьких башенок, что часто прицепляются к своим большим товаркам подобно гнездам ласточек, не было нависающих машикулей и прочих ухищрений фортификационного искусства, которыми хвалятся друг перед другом многочисленные крепости франков. Одна только ровная округлая площадка, ограниченная невысоким рядом зубцов-мерлонов – зримое подтверждение того, что лазариты в бытность свою хранителями севера уповали не столько на прочность камня, сколько на мощь своих орудий.

Стальные великаны, стоящие на башнях, молотили тяжелыми мортирами по боевым порядкам кельтских кораблей, преломляя надвое десантные баржи, круша дредноуты и превращая корабли поддержки в огромные стальные склепы, стремительно уходящие под воду вместе со всем своим экипажем…

Франц. Гримберт поймал эту мысль, точно ошибку в информационном протоколе, цифру, выбивающуюся из прочих. Франц Бюхер, тучный теленок и молодой дурак, искренне считавший себя рыцарем и не замечавший тех насмешливых взглядов, что бросали на его дородную фигуру все прочие. Франц Бюхер, превратившийся в окровавленное чудовище и кончивший тем, что оторвал себе голову. Он…

Гримберт вызвал в памяти остекленевший взгляд Франца, и кровь, стекающую по его подбородку из прокушенного языка. Ему приходилось видеть воздействие многих смертельных ядов и нейротоксинов. Некоторые были разработаны в лабораториях Турина не без его участия и сделались смертоносным оружием его собственных шпионов в их извечной войне с графом Лаубером.

Гримберт вновь ощутил, что ухмыляется. Кто кроме Паука знаком с ядами?..

Кальциклудин, добываемый из яда какой-то зеленой змеи, которая никогда не водилась в землях франков. Достаточно невообразимо крохотной дозировки, чтобы надежно и необратимо блокировать высокопороговые кальциевые каналы в мозжечке, превратив человека в пускающий слюни полутруп, не способный ни к какой нервной деятельности.

Метилртуть, куда более хитрый и опасный яд. Этот не действует мгновенно, он накапливается в тканях на протяжении месяцев, обращая свою жертву в безвольную сомнамбулу, лишенную зрения и слуха, а затем и разума.

Самандарин, удивительный алкалоид небелковой природы, проявивший себя как изобретательное и надежное оружие. Впрыснутый под кожу жертвы, он убивает ее через полчаса так же надежно, как это сделал бы топор палача. Сперва приходит удушье, неконтролируемые судороги и чудовищная аритмия. Потом нервные центры, выжженные ядом, начинают отказывать один за другим, а давление в клокочущих венах делается таким, что у некоторых, говорят, лопались сосуды, точно разорванные изнутри. Что-то подобное, кажется, было и у Франца…

Циклозарин, прозванный «Ангельской чумой», амитон, бич Александрии, трижды проклятый зонгорин, безжалостный батрахокостин…

Гримберт перебирал известные ему яды и токсины, мысленно примеряя их к искаженному в страшном рыке лику безумного Франца. Все не то. То, что он видел в монастырском рефектории, не было свойственно ни одному известному ему нейроагенту. Если только не…

Назад, вспомнил Гримберт, иссекая взглядом медленные волны мертвого моря, тянущиеся до горизонта, сколько хватало зрения «Судьи». Это я крикнул им: «Назад! Назад, дураки!» Потому что понял… Еще там, рефлекторно, вдруг понял, что сейчас произойдет и во что превратится Франц. А понял потому, что…

Гримберт заставил орудия «Серого Судьи» быстро переключиться между несколькими воображаемыми целями. Механическим членам не требовались упражнения, чтобы держать себя в форме, силовым кабелям, играющим роль жил, не нужны были упражнения. Это ему, человеческому существу, запертому в бронированном коконе, нужен был отдых – и возможность занять болезненные мысли хоть каким-то занятием. Но…

…взрыв лопнул так внезапно и оглушительно, что «Тур» не успел полностью приглушить входящий аудиоканал, заставив Гримберта дернуться всем телом. Рыцаря на перекрестке больше не было. Бесформенный остов бронированного корпуса лежал, припорошенный медленно оседающей землей. В проломе шлема было видно запутавшуюся в амортизационном коконе оторванную руку в рыцарском гамбезоне. Кто это был? «Божественный Гнев»? «Извечный Иней»? Гримберт уже не помнил. Еще одна пиктограмма на его планшете, мигнув, не появилась вновь.

– Дьявол! – рыкнул он, не в силах найти подходящую мишень для клокочущего внутри гнева. – Ты видел это, Магнебод?

– Видел, мессир, – хмуро отозвался старший рыцарь. – Это «Керржес». Уже третий за последний час. Чертовы еретики опьяняют себя настолько, что не чувствуют ни боли, ни страха…

– Мне плевать, что они чувствуют! Высылать пехоту вперед! Не сметь отсиживаться за рыцарской броней! Марш прочесывать переулки! Трусов я лично прикажу сварить в…

Гримберт вздрогнул, ощутив под языком вкус желчной горечи.

Арбория. Трижды проклятая небом Арбория, из которой он каким-то чудом вырвался живым, потеряв Магнебода, потеряв «Золотого Тура» и преданных людей. Иногда она являлась ему в снах – страшных, наполненных вонью паленой плоти, от которых Берхард пробуждал его пощечинами и после которых ему требовался морфий…

Керржес. Вот это слово, выбравшееся из сна, точно плотоядное насекомое, выбирающееся из трупа. «Керржес». Грубое лангобардское наречие, и слово тоже гадкое, похожее на осколок снаряда с зазубренным краем. Лангобарды, чувствуя приближение смерти, опьяняли себя каким-то чертовым снадобьем, превращавшим их на время в безумные машины для убийства, хохочущие и призывающие боль, точно та сделалась неизъяснимым блаженством.

«Керржес».

Дрянь.

Арбория, напомнил себе Гримберт, три года назад. Над империей франков дуют самые разные ветра, но вряд ли какой-то из них способен подхватить лангобардский нейротоксин на одном ее краю и перенести далеко на северо-запад, в Грауштейн.

С другой стороны… Достаточно вспомнить, какими ветрами на протяжении этих трех лет носило нас с Берхардом из одного конца в другой, подчас так хаотично, что утром, проснувшись, мы не всегда сами знали, где очутились. Будет забавно, если здесь, в Грауштейне, меня настиг призрак из прошлого – такой же призрак, как сам приор Герард, но явившийся уже по мою душу…

Некоторое время Гримберт молча наблюдал за водой. Сарматский океан нес свои волны спокойно и равнодушно, не встречая ни препон, ни препятствий. И даже в тех местах, где эти волны касались изъеденного серого камня, они не рождали плеска, просто беззвучно разделялись, обходя его.

У Сарматского океана было много времени поразмыслить о всех существующих в мире проблемах. И, судя по его спокойствию, ни одна из этих проблем не представляла причин выходить из себя. Этот океан мог переварить без следа бессчетное множество проблем и волнений. Как когда-нибудь переварит сам чертов остров и монастырь на его спине.

Гримберт отвернулся, чтобы больше не видеть волн. И принялся медленно спускаться вниз.

Часть пятая

Когда-то, должно быть, утренний звон колоколов Грауштейна наполнял души монахов и паломников радостью, возвещая начало утренней службы и начало нового дня. Но Гримберту, привыкшему к сладкоголосому перезвону Туринских соборов, перекликающихся по-утру своими напевными голосами, он показался какофонией, рубленой и грубой, сродни неслаженной артиллерийской канонаде. Может, когда-то здесь и обитали пристойные звонари, да только, видно, сами со временем превратились в серый камень…

Он заставил «Судью» снизить громкость акустических датчиков до минимума, но это не сильно помогло. Колокола Грауштейна своим оглушительным боем рождали в стали и камне вибрацию, которая передавалась ему даже внутри бронекапсулы, рождая в теле болезненное дребезжание. Уму непостижимо, как человеческое существо может выдержать здесь, на острове, несколько лет и не повредиться при этом в уме!

Приор Герард выжил, напомнил он себе, и, судя по всему, доволен жизнью, более того, распалил в своей душе новую страсть, пробужденную чудодейственной пяткой…

– Ждете перемены погоды, сир Гризео? Напрасная трата времени! Мы здесь всего два дня, но мне уже кажется, что в этой части света погода раз и навсегда установлена в единственном положении на все времена.

Приглушенные датчики «Судьи» едва не подавили этот голос, Гримберту удалось разобрать его лишь потому, что говоривший, как оказалось, стоял возле него, в считаных метрах от правой ноги. Стоял, опершись о зубец крепостной стены, и невозмутимо наблюдал за катящимися внизу волнами. По сравнению с многотонной громадой «Судьи», стоящей на самом краю, он казался крохотным, почти невесомым, точно севшая на крепостную стену птица, готовая в любой миг вспорхнуть и улететь прочь, сделавшись точкой в небе.

– А вы ранняя пташка, сир Хуго.

– Не по своей воле. Проклятые колокола вызывают у меня головную боль, – пожаловался Шварцрабэ. – Из чего они их отлили, из старых кастрюль? Я провел в этом каменном мешке всего два дня, а мне уже кажется, будто целую вечность!

– Снотворное не помогает?

– Снотворное? – Шварцрабэ пренебрежительно фыркнул, поправив на голове черный берет. – На протяжении последних лет я испытывал свою нервную систему таким количеством разнообразных химикатов, что никакому снотворному меня не взять, даже лошадиной дозе пентобарбитала. Черт возьми, еще одна такая побудка, и, клянусь, я самолично расстреляю все здешние колокольни из главного калибра!

– С удовольствием составлю вам компанию. Полагаю, у нас выйдет славный дуэт.

Шварцрабэ рассмеялся, похлопав по бронированной ноге «Серого Судьи». Гримберт даже не ощутил этого хлопка, толстокожий «Судья» не имел в своей конструкции достаточно чутких датчиков, способных ощутить столь слабую вибрацию, но ему показалось, будто это ощущение передалось его настоящему телу, заточенному внутри, как эмбрион в бронированном яйце. Еще одно обманчивое ощущение из числа тех, которые предоставляет длительная нейрокоммутация. Берхард прав: чем больше времени он проводит внутри, сросшись со своим стальным телом, тем тяжелее нагрузка на мозг и тем бо́льших мук потребует организм, когда контакт все-таки придется разорвать.

– Я слышал, что добрые новости – лучшее снотворное на свете, сир Хуго. Если так, кажется, у меня есть средство против вашей бессонницы.

Шварцрабэ встрепенулся:

– Добрые новости? Откуда вы их раздобыли, старина?

«Серый Судья», повинуясь приказу своего хозяина, указал стволом одного из орудий вверх – в небо, обложенное тяжелыми, похожими на минеральную вату слоями облаков.

– Радиостанция. Четверть часа назад приор Герард вышел на связь на открытой частоте монастыря и сделал небольшое сообщение.

– Досадно, что я в этот момент был за пределами «Беспечного Беса». В это время по утрам я как раз предпринимаю небольшую прогулку по окрестностям. Спешу полюбоваться видом, прежде чем его испортят прокаженные образины. Кроме того, моей беспокойной душе претит сидеть в бронекапсуле. Мне, в отличие от вас, долгое затворничество не по зубам.

– Вы ничего не упустили, – заверил его Гримберт. – Сообщение было совсем коротким, кроме того, наверняка вы и сами догадываетесь о его содержании.

Шварцрабэ шутливо погрозил ему пальцем.

– Вы нарочно испытываете мое терпение, сир Гризео? Подобает ли это благородному рыцарю? Впрочем… Вы сказали, что новость добрая, а значит…

– Монастырские коновалы закончили разделывать тело бедняги Франца.

– И разумеется, ничего не обнаружили.

Гримберт склонил голову «Серого Судьи», чтобы взглянуть на Шварцрабэ. Заложив руки за спину, тот невозмутимо разглядывал океан. Судя по тому, как внимательно его глаза порхали по волнам, размеренно скользя по ним, как глаза читающего скользят по книжным строкам, Сарматский океан не рождал в душе сира Хуго фон Химмельрейха того экстатического блаженства, которое испытывают монахи, лицезрея лики святых на иконах. Если он и испытывал в этот миг какие-то чувства, для их распознания «Судье» не хватало соответствующих датчиков, а самому Гримберту – жизненного опыта.

– Откуда вы знали? – не сдержался Гримберт.

Шварцрабэ лишь фыркнул:

– Догадался. Я имел удовольствие провести в обществе Франца некоторое время, и, уверяю, мир не видел более никчемного, поверхностного и в то же время наивного существа, чем он. Сущий желторотый цыпленок. Такие, как он, не имеют пристрастия к сильнодействующим зельям. И уж точно он не походил на безумца, терзаемого душевной болезнью, способного превратиться в обезумевшего демона.

– Ваш цыпленок не был так уж невинен, – не удержался Гримберт. – Приор сообщил, в его крови оказалась порядочная доза оксикодона и ацеторфина.

Ему не удалось задеть этим Шварцрабэ, тот лишь приподнял бровь, сохранив на лице благодушную усмешку.

– Еще одно подтверждение тому, что парень слишком рано начал искать рыцарского счастья. Мне знаком этот вид порока. Оксикодон и ацеторфин?.. Едва ли их можно назвать безобидными зельями, но, поверьте человеку, испробовавшего на себе всю фармакопею этого континента, такие вещи не превращают людей в чудовищ, способных оторвать себе голову. Иначе я и сам разгуливал бы сейчас без головы.

– Не превращают, – вынужден был согласиться Гримберт. – В остальном кровь покойного сира Бюхера оказалась вполне чиста. Пониженное количество эритроцитов, следы талассемии и геморрагического васкулита плюс оспа. Обычный букет для раубриттера.

Шварцрабэ поморщился:

– Ни сифилиса, ни гонореи, ни даже завалящего герпеса? Помилуй Господь, какую же скучную жизнь влачил этот парень! Неудивительно, что он посвятил себя разглядыванию чужих пяток! А что насчет его нервной системы? Они ведь вскрыли ему череп, конечно?

– Конечно. Повреждения головного мозга, но незначительные. Точечные инсульты и разрывы мозговых оболочек. Но это скорее следствие приступа, а не самой болезни. Удивительно, как его мозг не сварился вкрутую прямо в черепе.

– Что бы ни привело его к смерти, это было не монастырское пиво, – рассудительно заметил Шварцрабэ, не глядя в сторону «Судьи». – Видимо, какая-то запущенная малоизвестная генетическая болезнь, дождавшаяся своего часа. Что-то сродни мине, которая может лежать в земле годами, но стоит на нее наступить… Что ж, участь Франца, конечно, страшна, однако пожелаем его душе, где бы она ни обреталась, спокойствия и умиротворения. Ну а теперь прочь горести и тревоги! Почтив мертвых, должно озаботиться живыми! Теперь-то приор Герард соблаговолит нас выпустить?

Гримберт заставил «Серого Судью» найти взглядом паром, благо тот был хорошо заметен с высоты Южной башни. Лежащий за монастырскими стенами, он походил на тушу кита, выкинутую на берег и медленно гниющую, опутанную канатами-жилами и силовыми кабелями. Вокруг него Гримберт не заметил особого оживления, какое обыкновенно имеет место вокруг готовящегося отплыть корабля. Трое рыцарей-лазаритов с зелеными крестами на лобовой броне так и стояли на прежнем месте, точно статуи, кажется, они даже не шевельнулись со вчерашнего вечера.

– На этот счет господин приор ничего не сообщил, – вынужден был признать Гримберт. – Но я искренне надеюсь, что сегодняшний день станет последним днем нашего пребывания в Грауштейне. Довольно мы уже наслушались его колоколов! Приор волен углубляться в дебри расследования, если считает, что смерть Франца не была обычным несчастьем, но у него нет права держать в своем монастыре силой свободных рыцарей.

Шварцрабэ потеребил подбородок, что-то обдумывая.

– А этот приор Герард – просто кремень, а? Железный старик. Он сразу произвел на меня впечатление, еще своей проповедью. Знаете, в мире обретается множество святош и некоторые не дураки двинуть хорошую речь, но этот старик… Знаете, сир Гризео, мне кажется, он не так прост, как хочет казаться.

– Что вы имеете в виду?

Хуго фон Химмельрейх улыбнулся, и улыбка эта показалась Гримберту немного натянутой.

– Судьба весьма странно одарила меня при рождении. Я скверно разбираюсь в искусствах, ужасно пою и, без сомнения, ничего не смыслю в рыцарском поединке. Но если я в чем-то и разбираюсь, так это в людях.

– Вот как? – не удержался Гримберт. – Я полагал, ваша сильная сторона – карты.

К его удивлению, Шварцрабэ не встретил эту шутку улыбкой. Напротив, его взгляд немного посерел, будто отражая цвет тяжелой океанской глади.

– Совершенно верно, – с самым серьезным видом подтвердил он. – И внутренний голос твердит мне, что прежде чем садиться играть в карты против приора Герарда, надо хорошенько проверить рукава его сутаны.

– Вот как? Что же в нем вас насторожило, сир Хуго?

– Треклятый колокольный звон, – Шварцрабэ неожиданно подмигнул ему, а потом ткнул пальцем по направлению к колокольне. – Вот что навело меня на эту мысль. Мы все, невольные гости Грауштейна, страдаем от него уже третий день, а между тем мало кто из нас задумался об обратном. Не о том, что мы слышим, а о том, чего мы не слышим!

– Вы говорите загадками, сир Шварцрабэ.

– Да нет же, вы и сами наверняка это заметили, просто не дали себе воли об этом поразмыслить. Я говорю о радиопередачах, – Шварцрабэ выразительно взглянул на «Судью». – Как вы имели возможность заметить, в Грауштейне стоит на редкость мощная радиостанция. Если не ошибаюсь, она расположена вон в той ротонде, на восточном краю. Очень мощное оборудование и отменный сигнал. Готов поспорить, она способна транслировать призывы приора Герарда на многие сотни миль в округе.

– На четыре сотни километров по имперской системе, – подтвердил Гримберт. – В дни величия ордена Святого Лазаря она разносила окрест псалмы и проповеди, а также сигналы тревоги о приближающемся флоте кельтов. Она же и возвестила о сошествии чуда Господнего на пятку в стеклянном ящике, если не ошибаюсь.

Шварцрабэ смиренно кивнул:

– В точку, сир Гризео. В яблочко. Так, может, вы знаете, отчего эта самая радиостанция последние два дня молчит так упорно, будто кто-то наложил на нее обет молчания?

Гримберт задумался. Он и сам неоднократно ловил передачи Грауштейна на разных частотах – задолго до того, как они с Берхардом увидели перед собой свинцовые воды Сарматского океана. Радиостанция на борту «Серого Судьи» не отличалась ни мощностью, ни чуткостью, но Шварцрабэ, несомненно, был прав – сигнал монастыря был отменным.

– Вы уверены? – осторожно спросил он.

Шварцрабэ убежденно кивнул:

– Проверяю каждый день, на всех частотах, включая аварийные и те, что используются для связи на большие расстояния. Представьте себе, полная тишина. Стоило только несчастному Францу упокоиться, как голос Грауштейна в эфире скорбно замолк, да так и не заговорил.

– Вы находите это странным?

– В данной ситуации – безусловно. Согласитесь, после той трагедии, что разыгралась в Грауштейне, долг приора Герарда, как главы приората, оповестить об этом свое сановное начальство – хотя бы капитул ордена лазаритов. Чудеса частенько соседствуют с трагедиями разного рода, мне не раз приходилось видеть, как не справившийся с управлением рыцарь врежется в толпу, раздавив десяток-другой душ своими ножищами, но это… Согласитесь, это выходит за рамки небольшого несчастного случая. Тем более странным мне кажется упорное молчание местной радиостанции. Может, мое радиооборудование окончательно износилось и не способно поймать сигналы?

– Мое тоже не регистрировало никаких радиопередач в последнее время, – вынужден был признать Гримберт. – Вы правы, едва ли это случайность. Приор Герард, может, и обладает горячей верой, сподвигающей его на странные поступки, но в одном его обвинить нельзя – он определенно не дурак. Едва ли он позволяет случайностям происходить на территории его монастыря. У этого молчания наверняка есть резон.

– И мы оба знаем какой, не так ли? – усмехнулся Шварцрабэ. – Если бы не пяточное чудо, Грауштейн так и засыхал бы в углу мироздания, точно кусок коровьего навоза, не нужный ни единой живой душе и полузабытый. Пятка святого Лазаря вдохнула в него жизнь, пусть и на непродолжительное время, но стоит только ореолу этого чуда померкнуть, как все надежды Герарда обратятся в тлен. Если он предаст этот трагический случай огласке, поставив в известность капитул ордена, тот почти наверняка распорядится прекратить прием паломников, опечатать монастырь и провести внутреннее расследование. А вы наверняка не хуже меня знаете, какими дотошными могут быть монахи, выискивающие скверну, даже когда речь не заходит об инквизиции. И это расследование станет концом Грауштейнского чуда. Пролитая кровь, знаете ли, не благоволит душевному умиротворению у добрых христиан, совсем напротив. Поток новых паломников иссякнет очень быстро, а значит… Фьюить! Прощай, денежки; прощай, мирская слава; прощай, возможность вдохнуть жизнь в этот кусок серого камня на краю мира!

– Пожалуй, что так, – согласился Гримберт. – Франц Бюхер своей неудачной смертью угодил господину прелату аккурат на больную мозоль.

– И тот скорее перетрет тонну здешнего гранита собственными зубами, чем позволит страшной новости выпорхнуть из монастыря, прежде чем сам не разберется в происходящем. Ничего удивительного, старина. Рачьи войны.

Шварцрабэ произнес это спокойным тоном, склонив набок голову и сделавшись как никогда похожим на угловатую черную ворону со своего герба. Гримберт ощутил укол досады. Выберись он из своей стальной скорлупы, сошел бы разве что за новорожденного голубя со своими атрофированными мышцами, скрюченными конечностями и бледной от недостатка солнечного света кожей.

– Аплодирую вашей проницательности, сир Химмельрейх.

Шварцрабэ отвесил короткий карикатурный поклон, точно заправский шут.

– Это не проницательность, сир Гризео, всего лишь жизненный опыт. Со стороны Святой престол может выглядеть твердыней веры, незыблемой крепостью, веками противостоящей разнообразным ересям и варварам, но мы оба знаем, что за ее мощными каменными стенами денно и нощно творится форменное крысиное побоище. Только справедливее было бы именовать его не рачьим, а крысиным. Крысы в кардинальских шапках плетут интриги, щедро угощая друг друга лестью и ядом, крысы в епископских мутузят одна другую жезлами по лбу, пытаясь перетянуть себе самые сладкие приходы и кафедры, а прочие…

– Сир Шварцрабэ! – вырвалось у Гримберта. – Мы все еще в стенах Грауштейна, если вы забыли.

Шварцрабэ усмехнулся:

– Как будто я мог об этом забыть! Впрочем, спасибо, что напомнили, приятель. Здесь должно хранить если не христианский дух, то, по крайней мере, надлежащий уровень громкости. Иди знай, сколько невидимых ушей заточено в этих серых сводах…

Гримберт машинально проверил показания «Серого Судьи», чтобы убедиться в том, что вокруг них со Шварцрабэ не обретается лишних ушей. Напрасный труд. Несмотря на все датчики рыцарского доспеха, Грауштейн мог вместить в себе столько замаскированных микрофонов, что выявить их было бы не в его силах.

– Кажется, у вас богатые познания о Церкви… – пробормотал Гримберт, ощущая себя немного неуютно даже под защитой бронированной стали. – Вы изучали и этот предмет?

– Я изучал чудеса, – наставительно произнес Шварцрабэ, ткнув указательным пальцем ввысь, будто пытаясь пронзить свинцовое рассветное небо над Грауштейном. – Но они так плотно связаны со Святым престолом, что изучать одно в отрыве от другого просто невозможно. Так что да, я немного знаком с тем, как неистово и яростно Отцы Церкви воюют друг с другом. Если бы хотя бы половину этого пыла они обратили бы против магометан и мавров, христианская вера, надо думать, воцарилась бы повсеместно еще много веков тому назад…

– Вы думаете, здесь может иметь место политическая игра? – напрямик спросил Гримберт.

Шварцрабэ в ответ состроил гримасу:

– Монашеские ордена – мышцы Святого престола. Но среди мышц, как вам известно, встречаются и антагонисты. Уверен, не всем во франкской империи понравилась мысль о том, что орден лазаритов может вернуть себе часть былого величия, заручившись поддержкой Грауштейнского чуда.

Совершенно верное рассуждение, вынужден был признать Гримберт. Монашеские ордены хоть и управлялись формально волей папы, имели собственные капитулы и собственные же армии из монахов-рыцарей, так что разногласия, неминуемо вспыхивавшие между ними, нередко переходили из плоскости теологических споров и подковерных интриг в самые настоящие сражения, когда слово Господне диктовали не заповеди и псалмы, а реактивные минометы и ядовитый газ. Но тут…

– Значит, подозреваете интригу.

Шварцрабэ кивнул:

– Скажем так – не стал бы ее исключать. Кто-то мог воспользоваться удачным моментом, чтоб подкинуть свинью поклонникам святого Лазаря. Например, нарочно направить в паломничество к святым мощам психически нестабильного юношу, больного опасной болезнью, рассчитывая на то, что обилие новых впечатлений и религиозный экстаз станут достаточным триггером, чтобы тот впал в самое настоящее безумие. Фокус вполне в духе иезуитов или…

Шварцрабэ принялся перечислять ордены, загибая пальцы, но Гримберт его уже не слышал, потому что в кабине «Судьи» тревожно запищала радиостанция. Короткий диапазон, машинально определил Гримберт. Сигнал не был зашифрован и передавался на открытом канале, поэтому «Серому Судье» не составляло труда его принять и воспроизвести.

На лице Шварцрабэ возникло озабоченное выражение, обычно ему не свойственное.

– Колокола перестали бить, – сообщил он. – Безусловно, мне приятно, что эта какофония наконец прекратилась, но в то же время отчего-то тревожно. За все три дня я ни разу не слышал, чтобы утренняя служба хоть раз прерывалась. Может…

– Свежие новости, – отрывисто произнес Гримберт.

Шварцрабэ подобрался, вновь сделавшись похожим на ворону, только в этот раз хищно замершую. Точно разглядевшую в листве какое-то шевеление и замершую перед прыжком.

– Мне не нравится ваш голос, приятель, – осторожно произнес он. – Только не говорите, что нам придется задержаться в Грауштейне еще хотя бы на день, эта новость убьет меня.

Гримберт пожалел, что не может усмехнуться ему в лицо, скрытый броней «Судьи».

– Можно посмотреть на это и с хорошей стороны. Возможно, вас убьет нечто другое.

* * *

Ему не требовалась помощь рации, чтобы определить нужное направление. Все людские течения Грауштейна двигались в одну сторону, точно тромбоциты, неумолимым током крови стягивающиеся к ране. И хоть рана эта не была обрамлена привычным багрянцем, Гримберт сразу понял, где ее следует искать. Южная оконечность, возле монастырского скриптория.

Шварцрабэ не отставал от него. Крошечный по сравнению с тяжело ухающим «Серым Судьей», он не был отягощен лишним мясом на костях и даже в толпе передвигался стремительно и резко, точно плывущая в бурном ручье острая щепка.

Несмотря на то что Гримберт на протяжении двух дней был вынужден пользоваться гостеприимством лазаритов, он так и не изучил в должной мере расположение строений и был вынужден на ходу сверяться с наспех набросанной картой в своем инфопланшете. Людской поток, частью которого стали они с Шварцрабэ, миновал скрипторий и тек прочь от центра, по направлению к монастырским мастерским – комплексу невысоких зданий на западной оконечности Грауштейна, которые Гримберт прежде не удостаивал своим вниманием. «Серый Судья» был достаточно заботлив, чтобы обеспечить очистку вдыхаемого его хозяином воздуха от копоти и дурных запахов, которые служили здесь неотъемлемой частью воздуха, но Гримберт не находил удовольствия в том, чтобы разглядывать уродливые фабричные цеха и их изможденных обитателей, многие из которых были отмечены печатью благословенной лепры.

– Что там? – крикнул из толпы Шварцрабэ. – Куда мы идем?

– Кажется, к кожевенным мастерским, – отозвался Гримберт, стараясь двигаться так, чтобы не смять ненароком своего крошечного спутника и вместе с тем уберечь его от натиска толпы. – Я уже вижу сигнатуры «Варахиила» и «Ржавого Жнеца». Они поспели раньше нас.

Шварцрабэ легкомысленно хохотнул:

– Видно, случилось и верно что-то из ряда вон выходящее, если эта парочка сошлась вместе. Пожалуй, и нам лучше поспешить.

Гримберт не ответил ему, поглощенный своими мыслями. Радиоэфир, в который он окунулся, тоже был бушующим морем, вроде того, что бурлило вокруг них со Шварцрабэ, но состоящим из разрозненных передач, всплесков чужих фраз и эмоций. И всплески эти были недобрые, это он разобрал сразу же. Рыцари, переговаривавшиеся на открытой волне, определенно были чем-то обеспокоены, и, хоть ни один из них не говорил открытым текстом, чувствовалось, что они изрядно напряжены. Едва ли потому, что злополучная пятка улучила время явить еще одно чудо…

На подходе к мастерским людской поток встретил на своем пути основательное препятствие сродни монолитной дамбе – улица оказалась перегорожена монастырскими охранниками, хмурыми детинами в бесцветных робах с гизармами в руках. Изъязвленные проказой руки не мешали им отлично управляться со своим оружием – излишне любопытные зеваки, подошедшие не в меру близко и пересекшие невидимую черту, мгновенно получали чувствительный тычок обратной стороной гизармы в живот, а то и хорошую затрещину. Не бог весть какое препятствие на пути рыцаря, но беспокойно гомонящий поток паломников расплескался по окрестным переулкам, враз потеряв прыть и напор.

Один из охранников неуверенно шагнул навстречу «Серому Судье», поднимая руку.

– Приказом приора! Район оцеплен и…

По приказу хозяина «Судья» увеличил впрыск топлива во вспомогательный двигатель, отчего его выхлопные трубы исторгли облако грязного дыма вперемешку с искрами. Орудия, получив надлежащее целеуказание, опустились вниз, почти упершись в монаха. Они не обладали ни внушительным калибром, ни высокими баллистическими показателями, а на фоне многих прочих, пожалуй, выглядели не опаснее детской игрушки, но каждое из них в длину было размером с гизарму, которую незадачливый сторож держал в руках.

– Прочь! – коротко рявкнул Гримберт в микрофон. – Не сметь преграждать дорогу рыцарю! Раздавлю!

Проказа ощутимо разъела тело монаха, но не мозг. Продемонстрировав похвальную сообразительность, тот отскочил в сторону, как и его соседи, освободив «Судье» дорогу. Шварцрабэ, не упустив открывшейся ему возможности, с легкостью гимнаста скользнул следом. Вот уж точно ловкач…

Цифровые сигнатуры «Варахиила» и «Ржавого Жнеца» стали для Гримберта путеводными звездами. Ориентируясь по ним, он вел «Судью» на крейсерской скорости, едва успевая поворачивать и с грохотом разнося пустые бочки, тележные колеса и прочий сор, которым были устелены здешние проулки.

Мастерские не работают, это он ощутил даже за грохотом собственного двигателя. Не было слышно ни монотонного скрипа ткацких станков, ни скрипа ременных передач, ни грохота ведер – тех звуков, что доносились отсюда круглосуточно даже в то время, когда в соборе велась служба. Здесь трудились обсерванты – монашествующие обитатели монастыря, которые пока не были одарены благосклонностью лепры, но которые своим трудом тщились заработать благословение, люди, по собственной воле сделавшиеся рабами.

– Какого дьявола здесь случилось? – поинтересовался Шварцрабэ, ничуть не запыхавшийся, хоть и вынужденный выдерживать темп «Судьи». – Весь монастырь похож на разбуженный улей, вы не находите?

– Не могу знать, – сухо отозвался Гримберт. – Я поймал передачу «Ржавого Жнеца», который просил меня немедленно прибыть и сообщал о том, что произошло нечто из ряда вон выходящее.

– Зная немного сира Томаша, могу предположить, что он воспользовался другими выражениями, чтобы выразить свою обеспокоенность случившимся.

– И я не стану повторять их на святой монастырской земле, чтобы не накликать на свою голову проклятия. Но можете мне поверить, старый рубака был порядком возбужден.

Гримберту уже не было нужды сверяться с цифровыми сигнатурами прочих рыцарей. Он и так видел их корпуса в сером рассветном воздухе, выдающиеся среди приземистых фабричных построек. Грузную громаду «Ржавого Жнеца» сложно было с чем-то спутать, она напоминала собой выросший посреди монастыря утес. «Варахиил», выглядевший несравненно более изящно на его фоне и походящий на готическую статую немного гротескными чертами, расположился неподалеку, на некотором удалении.

Да уж, подумал Гримберт, прикусив губу и снижая ход, что бы ни случилось в Грауштейне этой ночью, если это событие заставило этих двоих, на дух не выносящих друг друга, сойтись вместе, дело, по всей видимости, серьезное.

– Хламидиоз святого Фомы! – бросил вдруг Шварцрабэ, приостанавливаясь и глядя на что-то, что находилось за пределами зоны видимости Гримберт. – Хотел бы я знать, что за изувер сотворил с ним это?

«Сотворил что?» – хотел было спросить Гримберт, но сдержался. С высоты его роста оказалось не так-то просто разглядеть, что обнаружил его спутник, несовершенные сенсоры «Судьи» несколько секунд напряженно гудели, меняя фокусное расстояние. И только тогда он увидел.

* * *

Это было человеком. Без сомнения, когда-то оно было сотворено по образу и подобию Господа – это он понял по обрывкам темной мешковины, напоминающей монашескую рясу, – но сейчас от этого сходства почти ничего не осталось. Тело раздулось, ощетинившись во все стороны невообразимым количеством разнообразных шипов, в которых Гримберт с содроганием узнал вполне обыкновенные предметы, частично позаимствованные из мастерской.

Большие и малые иглы, ножницы, веретена от ткацких станков, стило, кухонные ножи, куски заостренной стали, осколки стекла… Несчастный был истыкан настолько, что на его теле, превратившемся в хлюпающую медузоподобную тушу, не осталось ни одного свободного дюйма. Под конец в дело пошли даже острые металлические обрезки и деревянные щепки.

– Уму непостижимо… – пробормотал Гримберт. – Сколько ненависти надо испытывать, чтобы растерзать подобным образом человеческое существо.

– Ненависти ли? – с отвращением пробормотал «Ржавый Жнец» голосом старого Томаша. – Говорят, пока он был жив, хохотал как безумный. Видите, даже щеки лопнули?..

На истерзанном и свисающем клочьями лице мертвеца Гримберт в самом деле увидел неестественно широкую улыбку, похожую на распахнутый алый капкан. Над ней зияли два черных провала, которые когда-то были глазницами. Прежде чем в них вонзили обломки прялки, разворотив лицо до неузнаваемости. Гримберт малодушно приказал «Судье» приглушить этот участок изображения. У смерти много ликов, но некоторые из них не рекомендуется разглядывать дольше положенного.

– Этот человек, он… – Гримберт осекся. – Стойте. Вы сказали – хохотал?

– Представьте себе, – грубовато отозвался Томаш. – Хохотал как оглашенный, если верить уцелевшим. А уцелевших тут не так уж много, душ пять или шесть из всего цеха. И лучше бы вам, пожалуй, на них не глядеть, а то, пожалуй, будете держать пост до самой Пасхи – кусок больше макового зерна в глотку не пролезет.

– Он умертвил их, – в бронированной башне «Варахиила» распахнулся люк, через который на лобовую броню легко выбрался Ягеллон. – Человек, лежащий перед вами, погубил своих собратьев, две дюжины человек. Зашел в цех и набросился на них, как дикий зверь. А после, окончательно впав в неистовство, принялся наносить увечья себе самому. У него не было оружия, но, как видите, это его не остановило. Он втыкал в свое тело все, что попадалось ему на пути. Истекал кровью, но продолжал калечить себя, беспрестанно хохоча. Пока не испустил дух на пороге.

Гримберт ощутил секундный спазм в желудке. Будь на месте неуклюжего «Серого Судьи» услужливый и чуткий «Золотой Тур», тот не замедлил бы ввести ему в кровь препятствующие тошноте антиэметики, тонизирующие алкалоиды и мышечные релаксанты. Но «Судья» был слишком груб для этого, да и не владел столь развитыми лекарскими навыками. Если он и мог поддержать своего хозяина, то только негромким гулом вспомогательного двигателя, отдававшегося во всем теле мелкой дрожью. Даже за это Гримберт был ему благодарен.

– Его затылок, – Гримберту пришлось сглотнуть, допустив небольшую паузу. – Сенсоры не обманывают меня?

Вынырнувший из ниоткуда Шварцрабэ обошел распростертое тело по широкой спирали, бормоча что-то себе под нос. Своей манерой двигаться, а может, благодаря блеску своих серых глаз, он напоминал Гримберту ворона, деловито изучающего брошенную кем-то падаль. Внимательную и осторожную птицу, которую не так-то просто застать врасплох.

– Совершенно не обманывают, сир Гризео, – возвестил он, окончив беглый осмотр. – Его затылок изувечен, но в нем отчетливо видны отверстия нейропортов. Несомненно, этот несчастный был рыцарем, нашим с вами собратом.

– Курва мачь… – пробормотал по-лехитски Ягеллон, ударив кулаком по лобовой броне «Варахиила». – Цо за кхори дрань мущиш быць абы зробыць то самэму… Простите. Простите, господа. Я… Не могу представить, каким чудовищем надо быть одержимым, чтобы сотворить с собой и своими близкими нечто подобное.

В мрачном оскале «Жнеца», покрытом коростой из грязи и ржавчины, Гримберту померещилась презрительная усмешка Томаша.

– Что-то вы приумолкли, добрые господа. А как прежде славно мололи языками! Что, теперь и до вас дошло, значит?

Да, подумал Гримберт, дошло. Как нельзя лучше.

– Мы все думаем об этом, не так ли? – вслух спросил он, из предосторожности заставив «Судью» говорить потише. – Этот человек погиб прямо как наш несчастный общий знакомый Франц Бюхер. И я объявил бы это чудесным совпадением, вот только, кажется, до печеночных колик устал от здешних чудес.

Шварцрабэ одобрительно кивнул:

– Превосходно сказано, сир Гризео. Я и сам того же мнения. Чудеса Грауштейна, кажется, начали меня утомлять. А некоторые из них, пожалуй, я предпочел бы изучать, находясь на большей дистанции, чем сейчас. Вы только посмотрите, все кости в его теле изломаны, точно пучок хвороста! И я почти уверен, что это не следствие внешних травм, это его тело ломало само себя в страшных судорогах.

– Отойдите! – резко приказал ему Гримберт. – Отойдите от тела!

– У меня нет злых умыслов, я хочу лишь изучить останки и…

«Серый Судья» зловеще лязгнул затворами орудий. Этот лязг не походил на тот грохот, что издавали патронники «Золотого Тура», помещая в стволы огромные снаряды, но был достаточно красноречив для уха всякого рыцаря. А Шварцрабэ, несомненно, был рыцарем – несмотря на свой распутный образ жизни и своеобычное мировоззрение. Поспешно отскочив от распростертого мертвеца, он замер посреди улицы, немало удивленный, но ничуть не испуганный.

– Что это вы? – осведомился он, улыбаясь, но улыбкой не благодушного сатира, как прежде, а какой-то другой, осторожной и немного нарочитой. – Неужели и в вас бес вселился, любезный сир Гризео?

– Просто держитесь подальше от этого тела, – медленно и раздельно произнес Гримберт. – Ради собственного блага. Мы не знаем, чем он был отравлен и что за дрянь скрывается в его потрохах.

– Опасения напрасны, сир Гризео, – подал голос Ягеллон, задумчиво взиравший на «Серого Судью» с верхушки бронированной башни своей машины. – Братья-лазариты сделали вскрытие Франца. И ровным счетом ничего не обнаружили – ни токсинов, ни ядов, ни…

– Братья-лазариты не обнаружат болезни в собственном теле, пока не начнут распадаться на смрадные кости! – бросил Гримберт. – У наших доспехов в разной мере откалиброваны сенсоры, но сейчас все мы видим одно и то же. Этот монах умер через два дня после Франца Бюхера – и умер той же паскудной смертью, что и он, разорванный на части собственной ненавистью. Вы сами слишком хорошо понимаете, что это может означать.

Кажется, Ягеллон сообразил быстрее прочих.

– Зараза, – прошептал он одними губами, сделавшись на миг еще бледнее, чем обычно. – Что бы это ни было, оно способно передаваться от одного человека другому. А значит…

– На вашем месте я бы забрался обратно в доспех, – посоветовал ему Гримберт. – В наше время рыцаря и так поджидает слишком много опасностей, чтобы вы рисковали своей жизнью почем зря.

Шварцрабэ хитро усмехнулся и почти было щелкнул пальцами, как он это периодически делал, чтобы донести до прочих занимавшую его мысль, но не успел. Еще не произнесенные слова утонули в грохоте, похожим на отзвуки горной лавины – словно дюжина исполинских машин принялась забивать железобетонные сваи в гранитные недра острова, отчего тот задрожал под ногами. Неприятное ощущение даже когда находишься в многотонном и защищенном со всех сторон рыцарском доспехе. В Альбах этот звук возвещал о том, что пора убраться куда подальше, прежде чем сделалось поздно, но тут…

Гримберт усмехнулся. В этот раз судьба, старая сифилитичная карга, не одарила его правом выбора.

– Спокойно, – бросил он. – Это не землетрясение. Это гвардия приора Герарда несется на всех парах, чтобы запротоколировать новое чудо Грауштейна.

* * *

Радар «Серого Судьи» хладнокровно фиксировал отметки, отображая цифровые сигнатуры на электронном поле визора. Сразу пять отметок. «Вифаниец», «Друг Христов», «Китион», «Шестая Седмица». Судя по жирным мазкам, отнюдь не машины поддержки, а полноправные машины тяжелого класса, неудивительно, что мостовая Грауштейна ходит ходуном, а в окрестных зданиях лопаются стекла, не выдерживая их аллюра.

Пятая сигнатура, державшаяся впереди, была ему знакома, и столь отчетливо, что Гримберту на миг показалось, что внутренняя энергосеть его доспеха оказалась полностью обесточена, заточив его в крохотной стальной пещере, немилосердно сдавившей тело и члены.

«Вопящий Ангел».

Эту сигнатуру он в последний раз видел под Арборией, три года назад. Даже на тактическом дисплее, смешанная со стройными порядками многих других, она казалась светящейся от переполнявшей ее ярости, беззвучно кричащей, багряной от еще не пролитой крови. Сейчас она стремительно двигалась навстречу, сокращая разделяющее их расстояние так быстро, словно неслась прямиком сквозь строения, не выбирая пути.

Приор Герард спешил явиться самолично, и в этот раз – в полном боевом облачении, не доверяя своей ненадежной, норовящей сползти на пол плоти. Мудрое решение.

Гримберт машинально оценил порядок приближающихся рыцарей и стиснул зубы. В бою рыцари-лазариты предпочитали действовать рассыпным строем, который позволял им, с одной стороны, эффективно концентрировать огонь главного калибра на противнике, с другой – не сковывать друг другу маневр. Но на узких улочках Грауштейна подобное построение было им недоступно. Лазариты двигались сомкнутым порядком, держась слитно, точно наконечник копья, и – Гримберт отметил это с неуютным чувством – чертовски целеустремленно.

«Серый Судья» загудел было своим примитивно устроенным баллистическим вычислителем, пытаясь подсчитать, во что выльется противостояние с этим отрядом, но Гримберт коротким мысленным приказом оборвал его попытки. Никчемная трата времени и вычислительных мощностей. Пять монашеских машин обладают силой, достаточной, чтобы превратить «Ржавого Жнеца», «Варахиила» и «Серого Судью» в пепел под ногами быстрее, чем старый беззубый дьяк, проглатывающий половину слов, успеет оттарабанить «Символ веры». Нечего и пытаться.

Короткий писк радара известил Гримберта, что противник входит в зону прямой видимости. Но в этом предупреждении не было нужды, Гримберт и так отчетливо видел «Вопящего Ангела», вываливающегося из-за монастырских построек, – грохочущее стальное чудовище, оставляющее за собой глубокие вмятины в брусчатке и небрежно стряхивающее со зданий расползающиеся остатки кровли. Четверо его сопровождающих сами по себе были опасными боевыми машинами, однако на фоне «Ангела» выглядели совсем не так внушительно, как позволял их класс и главный калибр. А попросту говоря, могли потеряться на его фоне.

Три тысячи с лишним квинталов веса – сто пятьдесят тонн в привычной имперской системе. Сто пятьдесят тонн гудящей стали, прущей вперед, не разбирая дороги, безжалостно крушащей лапами жалкий монастырский скарб, который не успели убрать с дороги и который пощадили ноги «Серого Судьи».

«Вопящий Ангел» не относился к числу серийных машин. Впитав в себя некоторые черты великанов-тяжеловесов из Базеля и тяжелых осадных машин из Аугсбурга, он был рожден в кузнях Святого престола, расположение которых не было известно Гримберту. Но которые, должно быть, располагались в недрах земли, где-то чертовски близко к геенне огненной, если смогли породить такое чудовище.

Многие рыцарские доспехи имели человекоподобные формы. Отчасти потому, что это было обусловлено их функционалом, отчасти – это объяснение Гримберт находил напыщенным и никчемным – чтобы подчеркнуть, что рыцари созданы по образу и подобию человека, как сам человек слеплен из глины по образу и подобию Творца. Иронично, что монахи, давшие жизнь «Вопящему Ангелу», кажется, ничуть не занимали себя подобными мыслями.

«Ангел» скорее походил на какое-то древнее ракообразное исполинского размера, выбравшееся со дна моря, спавшее там среди истлевших костей существ, которыми Господь населил мир задолго до сотворения человека и которых потом малодушно стер одним мановением руки. Бронированная башня выглядела несуразно огромной и покоилась на корпусе, ничуть не напоминавшем человеческий торс, а тот, в свою очередь, опирался на четыре мощных суставчатых лапы, изогнутых на рачий манер. Не башня, а настоящий крепостной донжон, поднятый неведомой силой на семиметровую высоту и нависающий над монастырскими постройками. Ни дать ни взять чертов краб, подумал Гримберт, с досадой ощущая, как отслеживаемая «Судьей» частота его сердечных колебаний неумолимо повышается с приближением этой громады. Бронированный смертельно опасный краб, истинный владелец гранитного серого логова, явившийся по сигналу тревоги и способный раздавить любого рыцаря даже без помощи своих чудовищных мортир, в ствол каждой из которой поместился бы целиком большой церковный колокол.

«Вопящий Ангел» не нес на своем огромном лязгающем и гудящем корпусе ливреи из сеньорских цветов, равно как и маскировочной окраски. Выкрашенный в приглушенный белый цвет, единственным украшением он имел огромный зеленый крест ордена Святого Лазаря, нанесенный на вершину бронированной башни, и этот крест казался со стороны исполинским крабьим глазом, хищно прищурившимся и глядящим на все сразу.

Самообладания Гримберта хватило, чтобы заставить «Серого Судью» замереть как вкопанному, ни единым движением сервоприводов не выдав своего беспокойства, но сердечный ритм пересек отметку в сто пятнадцать ударов в минуту – верный признак того, что его нервная система излишне возбуждена. Спокойно, приказал ей Гримберт, как приказывал своему доспеху. Нет причин для беспокойства. Он не знает, кто я. Он дьявольски прозорлив, это верно, но его взгляд не в силах проникать через броню. Если он явился сюда, то только для того, чтобы разобраться в происходящем, а вовсе не по мою душу…

«Ржавый Жнец» и «Варахиил» дрогнули, подавшись назад, – должно быть, им показалось, что «Вопящий Ангел», не снизив скорости, врежется в них, отшвырнув со своего пути и растоптав. Столкновение с объектом такой массы сулило не пару вмятин или царапин, а неизбежную катастрофу. Но приор Герард, кажется, ничуть не утратил навыков управления со времени Арбории. Он остановил свой доспех в тридцати метрах от раубриттеров, и так резко, что исполинская башня-донжон качнулась, а из-под ног брызнули осколки монастырской брусчатки.

– Какого черта вы трое здесь делаете?

Шварцрабэ, передвигавшегося налегке, он, должно быть, попросту не заметил с высоты своего роста, и немудрено. Подвижный и ловкий, тот мгновенно укрылся за ногой «Серого Судьи», сделавшись невидимым. Похвальная предусмотрительность, мысленно хмыкнул Гримберт. Этот тип, пожалуй, укроется даже от Длани Господней, протянувшейся к нему в миг Страшного суда…

– А какого черта бы нам здесь и не делать? – рыкнул в ответ Красавчик Томаш, заставив свой потрепанный доспех подбочениться. «Ржавый Жнец», без сомнения, был грозной боевой машиной, однако на фоне «Вопящего Ангела» выглядел чертовски бледно. Как церковный служка рядом с кардиналом. Неудивительно для машины тяжелого класса, которая оказалась вблизи от супертяжеловеса.

– Мой… спутник прав, – должно быть, это слово потребовало от сира Ягеллона немалой душевной выдержки, но он сумел не дрогнуть голосом. – Мы подчиняемся вашему приказу не покидать монастырь, господин прелат, но смею напомнить вам, что мы не пленники в нем, лишь только гости. Мы пользуемся свободой передвижения и не отчитываемся в этом.

«Вопящий Ангел» оглушительно зашипел. Гримберт знал, что этот звук произведен его системой охлаждения, экстренно выбросившей вовне несколько кубических метров раскаленного водяного пара, но все равно едва не поежился в своей бронекапсуле. Очень уж отчетливо в этом жутком звуке угадывался гнев приора Герарда. Гнев, который легко мог обрести зримую форму, получив под свое управление чудовищные осадные мортиры.

Сложно устроенные лапы «Вопящего Ангела» с шипением гидравлики опустили его тяжелый корпус на два метра ниже, чтобы лучше разглядеть компанию раубриттеров, но от этого он не стал выглядеть менее внушительно или грозно. За его спиной, только сейчас догнав головную машину, остановились четыре рыцаря-лазарита. Притрушенные каменной пылью, пыхтящие, изрыгающие клубы пара, они почтительно держались позади, но Гримберт был уверен, что все их датчики сейчас напряжены до предела, а мысли настроены на волну приора. Один только его мысленный приказ – и…

– Гости? – динамики «Ангела» отчетливо передали недобрый смешок приора. – Грауштейн знал много гостей за последние сотни лет, уважаемые господа. Некоторые из них, самонадеянно считавшие себя непобедимыми и имевшие злые намерения по отношению к христианской вере и нашим святыням, до сих пор лежат в здешних водах. За последние три дня Грауштейн уже дважды посетила беда. Тем более страшная, что омрачила чудо, сошедшее на монастырь.

Не потребуется даже прямого попадания, мрачно подумал Гримберт, не в силах оторвать взгляда от нависающего над ним титана и его орудий, способных сокрушать целые крепости. Одна только взрывная волна перевернет «Серого Судью» вверх ногами и размозжит о камень. Что до меня… Едва ли я буду выглядеть лучше собратьев приора Герарда, когда меня вытащат наружу. Впрочем, могут и не вытащить. Подтянут краны и швырнут остов в воды Сарматского океана, чтобы ржавел там вместе с остатками кельтских десантных барж до скончания веков…

– У нас нет злых намерений, – поспешно возразил Ягеллон. – Мы – добрые паломники, прибывшие поклониться чуду. У нас нет хозяев и сеньоров, способных поручиться за нас своим словом, это верно, но одно только то, что мы раубриттеры, еще не делает нас врагами веры, не так ли? Этого несчастного я обнаружил случайно, двигаясь с утренней службы в соборе.

– После чего все раубриттеры в Грауштейне поспешно стянулись, точно трупные мухи на запах! Ну разумеется! Чего еще ожидать!

Если бы датчики «Серого Судьи» были способны измерять презрение, сейчас все их стрелки наверняка уперлись бы в ограничители, подумал Гримберт. Приор Герард был не просто зол, он был разъярен и изнывал от невозможности пустить в ход свои осадные мортиры. Но, кажется, все еще подчинялся трезвому разуму, не позволив оглушить себя боевым коктейлям, которые обычно впрыскивал, отправляясь в бой.

– Мы не имеем злого умысла, – произнес он в микрофон. – Более того, выражаем соболезнование вам и всему монастырю в связи со случившимся. Погибли люди и…

– Погибли люди! – отчеканил «Вопящий Ангел», мгновенно заглушив его. – Мы потеряли еще двух своих братьев и дюжину обсервантов! Четырнадцать душ отправились в райский чертог! Четырнадцать душ куда более благодетельных, чем ваша оборванная свора!

«Тринадцать, – холодно поправил его Ягеллон. – Души самоубийц не могут достичь небес, так что этот несчастный, пронзивший себя, уготован для другой судьбы…»

Хвала небесам, у него хватило сообразительности произнести это на короткой радиоволне, не сделав достоянием ушей изнывающего от злости приора.

«Приберегите эти размышления для другого случая, – бросил в ответ Гримберт на той же волне. – Поверьте, едва ли кого-нибудь из присутствующих заботит теологический аспект произошедшего!»

«Ржавый Жнец» шевельнулся на своем месте.

– Этот человек погиб так же, как сир Франц, – произнес Томаш, указав орудийным стволом в сторону распростертого тела. – Может, мы и свора нищих раубриттеров, ваше высокопреосвященство, да только глаза у нас как будто на месте, а мозги еще не разъело сифилисом! Ваш брат-лазарит впал в ярость, как и Бюхер, а затем разорвал в клочья прочих! Может, вы думаете, что это мы подговорили его? Или что он проигрался нам в карты и оттого впал в ярость?

«Вопящий Ангел» вновь зашипел. Но в этот раз это была не гидравлика и не система охлаждения, стравливающая лишнее давление. Этот звук издала раздутая некрозом глотка приора Герарда, заточенного внутри крепости из бронированной стали.

Забавно, подумал Гримберт, стараясь держаться в тени прочих раубриттеров, не привлекая к себе внимания. Мы с ним оба пленники своих доспехов. Наша плоть увечна, хоть и по разным причинам, мы оба беспомощны, если лишить нас доспеха. Но я вынужден терпеть такое положение, потому что не имею выбора, а для приора, узника веры, оно является естественным и желанным…

– Я редко согласен с сиром Томашем, – спокойно заметил Ягеллон. – Но в этот раз он, безусловно, прав. Только слепой не заметит, до чего похожи эти два случая. Вам не нравится то, что оба раза неподалеку оказываются раубриттеры? Вы имеете право подозревать нас, святой отец, но поймите и наше положение. Оба раза трагедия происходила здесь, в Грауштейне, более того, оба раза ее жертвами становились рыцари, наши собратья. Так что это нам пора задаться вопросом – что происходит в стенах вашего монастыря и по чьей воле?

Прозвучало жестко, даже дерзко. Гримберт мысленно кивнул его словам. Может, сир Ягеллон и корчил из себя святошу, но он был раубриттером, и, черт возьми, не самым паршивым из их пестрой стаи. А значит, привык внимательно относиться ко всем угрожающим ему ситуациям и обладать в меру трезвым мышлением.

– Хотел бы я сам знать, что происходит! – прогремел приор с высоты своего семиметрового роста, так, что кровли на окрестных домах негромко затрещали. – И будьте уверены, я узнаю! Пока же… Пока я объявляю монастырь Грауштейн не просто изолированным от внешнего мира, но и пребывающем в состоянии осады!

Гримберт стиснул зубы. На миг ему показалось, что серый камень Грауштейна негромко загудел, вторя словам приора. Точно медленно пробуждался к жизни, сбрасывая оцепенение веков, возвращаясь в те времена, когда поверхность Сарматского океана царапали своими килями боевые корабли пришельцев с севера.

– Это еще что значит, черт побери? – грубо осведомился Томаш. – Что еще за осада, извольте пояснить?

«Вопящий Ангел» опустил свою башню немногим ниже, точно кивая им, отчего зеленый крест лазаритов сделался похож на огромный прицельный маркер, заключивший в ловушку и «Серого Судью», и его спутников.

– Это значит, что все братья ордена переходят на боевое расписание и должны быть в любой миг готовы подняться по тревоге или моему сигналу. С этого момента я запрещаю им покидать свой доспех по какой бы то ни было причине. В ближайшее же время они получат на кодированной частоте Грауштейна расписания патрулей и караулов. Все прочие… Все прочие начиная с сегодняшнего дня обязаны находиться в отведенных им дормиториях и не покидать их с наступлением ночи. Это касается всех паломников и… прочих гостей монастыря.

«Домашний арест? – пробормотал Ягеллон недоуменно. – Он в самом деле намеревается запереть нас по клеткам?..»

– А еще я прошу всех господ раубриттеров разрядить орудия и сдать боекомплект в арсенал Грауштейна.

Благодаря воцарившейся тишине Гримберт расслышал, как спрятавшийся за его ногой Шварцрабэ тихонько присвистнул.

– Вот это да, старина, – пробормотал он так, чтоб его слышали только датчики «Судьи». – Ставки все выше, господа, и масть подошла интересная. Жаль, что нас до сих не известили, в какую игру мы играем…

– Что-о-о? – прогудел Томаш, едва не задохнувшись. – Что это вы такое говорите, приор? Вы хотите обезоружить нас? Заставить сдать снаряды? Вы это всерьез или это какая-то принятая у святош дурацкая шутка?

Приор Герард усмехнулся. И Гримберт испытал некоторое удовлетворение, представив, как от этой усмешки врезанные в багровую плоть прелата штифты ерзают на своих местах.

– Я достаточно серьезен, чтобы приказать своим братьям уничтожить всякого гостя Грауштейна, который с закатом не сдаст снаряды в арсенал. Кроме того, ваши орудия и их казенники будут опечатаны монастырской печатью, чтобы уберечь вас от соблазна ими воспользоваться.

Гримберт почувствовал удушье, несмотря на то что датчики «Судьи» демонстрировали нормальное давление в кабине и соответствующий требованиям организма состав воздуха.

«Какой идиот! – выдохнул Гримберт в эфир, не в силах сдержаться. – Святые силы, какой идиот! Он что, не соображает, что запирает гусей вместе с лисами? Кто-то выпустил его. Здесь, в Грауштейне. Кто-то, имеющий над ним власть. А значит, это не конец. Это начало! Этот чертов идиот погубит и свой чертов монастырь, и всех нас!»

– Что?

«Вопящий Ангел» произнес это негромко, не шевельнув ни единым своим орудием, но Гримберт вдруг ощутил посреди груди зияющую рану, изливающуюся ледяной кровью и сукровицей.

Вслух. Ты произнес это не на защищенной радиочастоте, никчемный безмозглый дурак, ты произнес это во всеуслышание. Перед приором Герардом, его сворой и раубриттерской стаей. Вот что бывает, когда мозги, перегруженные постоянной нейрокоммутацией, медленно стухают, приходя в негодность. Они перестают замечать мелкие детали. Делаются небрежны. Начинают путать импульсы, руководящие телом, с импульсами, предназначенными для доспеха.

– Что вы сказали, сир… Кажется, вы именуете себя сиром Гризео?

«Вопящий Ангел» обратил на него свой взгляд. И пусть Гримберт не видел глаз приора Герарда, этих обрамленных гноящимся мясом провалов в его истончившимся хрупком черепе, он отчетливо ощущал этот взгляд, пронзающий «Серого Судью» точно мощное направленное гамма-излучение – деревянную бочку.

Думай, Паук. Думай, потому что последние секунды твоего существования, быть может, сейчас подходят к концу, отсчитываемые бесстрастным хронометром внутри головы «Вопящего Ангела».

– Я лишь сказал… – Гримберт кашлянул в микрофон. – Кхм. При всем уважении, господин приор, ваша попытка запереть проблему в монастыре вместе со всеми присутствующими кажется мне опрометчивой. Неразумной. Два случая подряд не могут быть ни совпадением, ни ошибкой. Болезнь поразила обоих именно здесь, а значит, ее корень должен находится здесь же, в Грауштейне.

– Болезнь? Вы сказали «болезнь», сир Гризео?

Гримберт дернул головой, с неудовольствием отметив, что «Серый Судья» вновь повторил его жест своим механическим телом. Чем дольше нейросвязь, тем тяжелее разъединять плоть и металл. Тем крепче их сплав и тем сложнее ему будет свыкнуться с мыслью об автономном существовании.

– Называйте ее как хотите. Амок, как еретики-даяки, или берсеркерганг, как вымершие кельты. Она превращает человека в опьяненного ненавистью безумца, не чувствующего ни боли, ни страха. Первой жертвой стал наш собрат, раубриттер. Второй – ваш брат, приор, монах-лазарит. Это значит, никто в этих стенах отныне не может ощущать себя в безопасности. Пытаясь законсервировать проблему в недрах Грауштейна, вы подвергаете всех нас риску.

«Серый Судья» был слишком примитивной машиной, чтобы иметь датчики обнаружения лазерного луча или прочие сложные устройства, предупреждающие об опасности. Но Гримберт каждой клеточкой своей съежившейся в груди души, точно пытавшейся повторить позу его тела, съежившегося в бронекапсуле, ощутил это излучение. Недоброе излучение «Вопящего Ангела».

– А вы, стало быть, врач? – невидимые зубы приора Герарда отчетливо задребезжали. – Может, под вашей невзрачной серой броней скрывается рыцарь-госпитальер, сведущий по части таких болезней? Может, вы готовы выдать мне еще порцию рекомендаций – о том, какие приказы мне отдавать в стенах собственного монастыря?

Пять секунд, подумал Гримберт. Может, шесть. Потом мортиры «Ангела» ударят в упор, сплющив несчастного «Судью» в ком исходящей дымом стали, размазав по серому камню.

– Не собирайте людей в одном месте. Запирая паломников в монастырских дормиториях, вы не спасаете их, напротив, вы запираете лис вместе с курицами, неужели не понятно? И следующий безумный бедняга, вообразивший себя ангелом смерти, соберет еще более обильную жатву, чем его предшественники!

– Вы думаете, мне стоит открыть ворота?

– Да! – выдохнул Гримберт. – Открыть чертовы ворота и позволить всем запертым здесь людям убраться восвояси. А еще – немедля известить капитул ордена о случившемся. Кроме того… Я бы рекомендовал всем вашим братьям немедля снять доспехи.

Кажется, кто-то из спутников приора хохотнул. Гримберт вполне мог понять его чувства. Ни один рыцарь в здравом уме, когда ему угрожает опасность, не снимет доспеха. Наоборот, предпочтет подобно ему самому закапсулироваться внутри, ограничив до минимума контакта с внешним миром. Предпочтет неумолимое истощение нейрокоммутационной пыткой.

– Вы хотите, чтобы мои братья сняли доспехи? – пророкотал приор Герард. Одна из пар его лап передвинулась, загудев многотонными поршнями. Движение не было угрожающим, но Гримберт едва подавил желание попятиться прочь. – Что ж, я рассмотрю ваше предложение. Но только после того, как вы сами последуете вашему совету. Выйдите наружу, сир Гризео, чтобы мы все могли увидеть вас. Взгляните мне в лицо теми глазами, что дарованы вам Господом. Явите смелость.

– Я… я не могу нарушать обет, – пробормотал Гримберт. – Мой обет, он…

«Вопящий Ангел» хрипло выдохнул хлопья копоти через вентиляционные решетки.

– В таком случае, находясь на территории монастыря, вы будете выполнять его правила, независимо от того, хочется ли вам того или нет. А монастырь с этого дня находится на положении осады – со всеми перечисленными мной последствиями. Если вы хотите оспорить мое право как приора ордена Святого Лазаря управлять этой общиной, сир Гризео, вы вправе вызвать меня на бой, и я обещаю, что мы проведем его не по правилам «Шлахтунга», а на самый серьезный манер, как это принято среди рыцарей по давней традиции.

Гримберт ощутил противнейший зуд в костях. И хоть он знал, что это чисто психосоматическая реакция, ему казалось, будто тело подобным образом реагирует на прицельные маркеры лазаритов, сдавившие его в непроницаемое кольцо.

Молчи, приказал он себе. Берхард был прав, недостаток хладнокровия погубит тебя. И очень повезет, если не сию минуту.

«Вопящий Ангел» медленно развернулся прочь на своих крабьих ногах, точно происходящее мгновенно перестало его интересовать.

– Тела убрать, – приказал он отрывисто. – Я хочу, чтобы вскрытие начали тотчас. Как только будут известны результаты, доложить мне лично. Что до господ раубриттеров… Отметьте их расположение на тактическом визоре. Я хочу иметь данные об их местоположении и передвижениях на территории монастыря. Если хоть один из них проявит недружественные намерения… Мы живо напомним им, как Грауштейн обходится со своими врагами. А теперь вам лучше отправиться в свои кельи, чтобы не мешать наведению порядка. Желаю вам всего доброго.

Гримберт приказал «Серому Судье» развернуться. Он еще не знал, в каком направлении двинется, но сейчас ему требовалось не направление, а время. Время, чтобы хорошенько подумать, заставив отсыревшее содержимое черепа вновь обрести способность думать. И он надеялся, что у него есть в запасе хоть небольшое его количество.

В рассеянности он едва не раздавил человека, оказавшегося у него на пути. И хоть человек этот был крайне мал по сравнению с рыцарем, он не отступил в сторону. Напротив, остался на месте, внимательно взирая на «Судью» так, точно они были одного роста, и поправляя на голове потрепанный черный берет.

– Эй, приятель! Вам не кажется, что пришло время нам с вами кое-что обсудить?

Часть шестая

Несмотря на то что Шварцрабэ провел в Грауштейне столько же, сколько и сам Гримберт, он, кажется, использовал отпущенный ему срок куда с большей пользой, чем прочие паломники. По крайней мере, ориентировался в расположении монастырских строений так легко, будто пробыл в обществе чудодейственной пятки по меньшей мере пару лет.

– Здесь беседовать не годится, – заметил он, покосившись на оцепление из монахов-рыцарей. – Терпеть не могу лишних ушей, а тут они, кажется, растут даже из мостовой. В дормиториях нам тоже не расположиться, там отчаянная сутолока и отчаянно смердит жареной рыбой. Что, если… Двигайтесь за мной, господа, за фабричным кварталом, если мне не изменяет память, тянутся старые монастырские склады, полагаю, там мы сможем найти покой и уединение.

– Верно подмечено, – буркнул Томаш, не утрудив себя включением радиостанции. – Кажется, у всех нас накопились вопросы к нашему серому собрату. И лучше бы нам разъяснить их поскорее.

Гримберт ощутил неприятный привкус на языке – кисло-медный, тяжелый, неестественный. В словах старого раубриттера не ощущалось угрозы, орудия его доспеха были дезактивированы и не смотрели на «Судью», но интонации показались Гримберту недобрыми. Как и настороженная поза «Варахиила», замершего неподалеку. Как и взгляд Шварцрабэ, напоминающий насмешливый взгляд примостившегося на заборе ворона.

Чертовы раубриттеры. Грязная шваль, напялившая на не мытые отроду тела и сто раз латанные гамбезоны ржавые рыцарские доспехи и оттого воображающая себя рыцарским сословием. Ни на грош чести, ни на щепотку сообразительности, но по части нюха могут дать фору монастырским крысам. Уже что-то заподозрили. Уловили в воздухе, напряглись, осклабились.

Можно отказаться. Сослаться на занятость, на скверное самочувствие, вызванное затяжной нейрокоммутацией, еще на что-то. А то и просто послать их к черту, этих шелудивых псов, воображающих себя ровней ему. Настаивать они не осмелятся. Не под прицелами монастырских орудий.

– Я к вашим услугам, господа, – произнес Гримберт, использовав холодные, как мраморные дворцовые плиты, интонации маркграфа Туринского. – Показывайте путь, сир Хуго.

Район складов не был знаком Гримберту, свободные часы он обыкновенно проводил, околачиваясь вокруг собора или неся свое бессмысленное дежурство на Южной башне, предпочитая не соваться в гущу монастырской жизни, этот водоворот из прокаженных, просыпающийся с рассветом и угасающий далеко за полночь. Шварцрабэ же ориентировался здесь так, будто провел в Грауштейне половину своей не очень длинной жизни. Легко нырял в неприметные улицы, которые для него должны были казаться едва ли не проспектами среди монастырских строений, но для «Серого Судьи» и ковыляющих следом «Жнеца» с «Варахиилом» могли бы показаться узкими ущельями.

Они миновали фабричный район, поспешно оцепляемый рыцарями приора Герарда, пузатые емкости для нефти, проржавевшие настолько, что выглядели скопищем разъеденных временем раковин причудливых моллюсков, после чего свернули наконец к складам.

Шварцрабэ не ошибся, место оказалось самым что ни на есть подходящим. Пробужденный к жизни после многих лет запустения Грауштейн не успел восстановить метаболизм во всем своем огромном теле, отчего некоторые его районы, особенно те, что располагались на окраинах, выглядели почти безлюдными. Здесь не толпились паломники, с криками бросающиеся навстречу любому прокаженному в рясе и взыскивающие благословения. Здесь не кряхтели портовые краны, поднимая на берег грузы, не звенели давно осточертевшие Гримберту колокола и не доносились безумные проповеди приора Герарда. Превосходное место для четырех рыцарей, желающих побеседовать без свидетелей. Или…

Или, к примеру, расстрелять своего собрата, если тот поведет себя ненадлежащим образом, мрачно подумал Гримберт, фиксируя положение в пространстве прочих раубриттеров, идущих следом за ним подобием конвоя. Даже если рыцари-монахи достаточно прытки, чтоб отреагировать на выстрелы, едва ли они поспеют достаточно быстро, чтобы спасти «Судью», если за него возьмутся всерьез…

– Здесь, – наконец решил Шварцрабэ, остановившись между высокими, в три этажа, пакгаузами. – Тут тихо и нам никто не помешает.

Удачный выбор, мысленно одобрил Гримберт. Здешняя земля не была истоптана рыцарскими ногами, более того, обильно поросла бурьяном и травой – верный признак того, что это место не пользовалось популярностью среди обитателей Грауштейна.

Выбив пыль из своих кюлотов, Шварцрабэ с самым непринужденным видом подмигнул «Серому Судье» как доброму приятелю.

– Сир Гризео, я провел в вашем обществе не так много времени, но нахожу, что вы мне симпатичны. Я знаю, вы не славитесь многословием, и чту вашу молчаливость образцовой рыцарской добродетелью, однако в данный момент вынужден просить вас отринуть ее, не запирая более свой язык.

По своему обыкновению Шварцрабэ говорил в полунасмешливой манере, которая казалась то напыщенно шутовской, то убийственно серьезной – в зависимости от того, куда в этот момент были устремлены его темные, озорно блестящие птичьи глаза.

– Почему вы думаете, будто мне есть, что сказать? – мрачно поинтересовался Гримберт.

Шварцрабэ вновь внимательно взглянул на него. И хоть глаза у него остались прежними смешливыми глазами сира фон Химмельрейха, за этой смешливостью вдруг обнаружилось нечто прохладное – как за разогретой солнцем крышкой колодца скрывается ледяная вода.

– Иногда я позволяю другим людям считать себя дураком. Обычно это происходит, когда я хочу сбыть им пару никуда не годных карт или поднять ставки. Но в этот раз речь идет не о паре медяшек, а о чем-то большем.

– Что вы имеете в виду? – вяло спросил Гримберт.

«Ржавый Жнец» и «Варахиил», следующие за «Судьей» не то как почетная свита, не то как конвой, остановились на некотором удалении от него. Однако, как заметил Гримберт, ни Рубака Томаш, ни Стерх из Брока не спешили покинуть свои бронекапсулы. Остались под защитой доспеха, настороженно внимая разговору и издавая негромкий скрежет изношенными торсионами.

Тоже понимают. Сознательно расположились так, чтобы держать его на мушке.

Скверно, подумал Гримберт. Весьма скверно разворачиваются события. Как будто мало захлопнувшегося, точно капкан, Грауштейна, мало смерти Франца Бюхера, мало недоброго внимания приора, так еще и раубриттерская свора, кажется, вздумала выдвинуть мне претензии.

Шварцрабэ удобно устроился на старой бочке, лежащей у складской стены, взобравшись в нее удивительно ловко для человека своего возраста и привычек.

– Только не валяйте дурака, сир Гризео. Мы все слышали ваш разговор с приором. Вы говорили с убежденностью человека, который знает, о чем говорит. И эта убежденность нам очень не понравилась. Разве не так?

Кабина «Ржавого Жнеца» со скрежетом разомкнулась, выпуская наружу Красавчика Томаша. Хромающий, скалящийся, клокочущий от злости, он пребывал в недобром расположении духа и не стремился этого скрыть.

– Так и есть! – хрипло выдохнул он. – Я это еще три дня назад заметил, значит, да только виду не подавал. Наш сир Гризео, сдается мне, не только записной молчун, но еще и умник, каких мало! Помните Франца, того несчастного парнишку?.. Когда бедняга Франц только поднялся, сир Гризео сразу крикнул, чтоб все отошли от него, хотя никто толком еще не успел ничего сообразить. Верно, он уже тогда что-то смекал, верно?

Гримберт заставил «Серого Судью» повести головой, обозревая окрестности. Пытаясь убедить себя в том, что делает это для того, чтоб убедиться в отсутствии посторонних ушей, а не ища путь к отступлению.

Отступать некуда, Паук, ты сам отлично это знаешь. Ты сам запер себя в этой банке. Если уж эти трое приперли тебя к стенке, тебе и то не светит спасение, а уж если в разговор вступят монастырские пушки и монахи-рыцари…

– Вы ошибаетесь, господа раубриттеры, – тихо, но отчетливо произнес он. – Я не больше вашего знаю, что за чертовщина творится в этом монастыре. Если у меня что и есть, то только лишь смутные догадки, и в тех пятен больше, чем в манускриптах Альберта Великого…

Шварцрабэ щелкнул языком. Звук получился резким и отрывистым, словно его издал крошечный хлыст.

– За неимением серебра я охотно принимаю и медь. Так что, полагаю, вполне сгодятся даже ваши догадки, сир Гризео. Видит Господь Бог, в той трясине, что мы оказались, и они могут стать изрядным подспорьем. Так что если вы…

– Не надо догадок, и так все ясно. Это испытание.

– Что? – все повернулись в сторону стоявшего неподвижно «Варахиила».

Никто не заметил, как Стерх из Брока выскользнул из своего доспеха. Должно быть, он сделал это бесшумно, воспользовавшись тем, что все внимание раубриттеров устремлено на «Серого Судью». Болезненно худой, бледный, сложенный, казалось, из одних только выпирающих и хрупких костей, сир Ягеллон взирал на них с усмешкой, в которой «Серый Судья» не видел ровным счетом ничего, а Гримберт – снисходительность, граничащую с жалостью.

– Испытание, – спокойно повторил Ягеллон своим невыразительным высоким голосом. – Вы не поняли этого, поскольку толстокожи и глупы от природы. Как и говорил приор Герард, вы ничего не смыслите в чуде и не узнаете его, даже если упадете, уткнувшись в него носом. Но я… Я вижу это отчетливо и ясно.

Томаш сердито засопел. Судя по тому, как напряглись его искривленные скрипящие плечи, ярость накапливалась в нем быстрее, чем раскаленные пары внутри атомного реактора. Благословение Богу, он выбрался из своего доспеха, подумал Гримберт, иначе, пожалуй, не сдержался бы, окатив горделивого лехита свинцовым шквалом из всех своих чудовищных стволов.

Но Шварцрабэ успел раньше.

– Что вы имеете в виду, сир? – быстро спросил он.

Ягеллон отошел от доспеха на два шага, так, чтоб оказаться в его тени. По его бледному лицу блуждала слабая улыбка.

– Мы все явились в Грауштейн, алчно жаждая чуда. Вымогая его у Всевышнего, как жадный нищий вымогает монету у богача. Мы не стремились очиститься, чтобы заслужить его, мы просто требовали его, как нечто, что положено нам по праву. И мы рассердили Его.

– И вы думаете, что…

– Он даровал свое чудо Грауштейну, – тонкий голос Ягеллона зазвенел, как монастырский колокол. – Страшное чудо, которое отделит истинно верующих от прочих. Чудо, которое очистит достойных и испепелит грешников. Чудо Грауштейна!

– Ладаном запахло, аж тошно… – презрительно бросил Томаш, махнув перед лицом беспалой ладонью. – Надеюсь, это чудо вас и сожрет к чертям! Чудо ему… Ладно, мнение сира святоши мы выслушали. А что там за предположение у сира Гризео?

Гримберт с неудовольствием ощутил, как взгляды рыцарей вновь сфокусировались на нем. Почти незаметные по отдельности, вместе они, точно концентрированные лучи лайтинга, вполне могли прожечь лобовую броню.

Придется сказать. Иначе они не оставят его в покое. Мало того, кто-то из них может шепнуть словечко-другое приору, и тогда положение и вовсе сделается скверным. Что ж… Гримберт вздохнул, использовав для этого собственные легкие. Может, эти оборванные раубриттеры, отчаянно пытающиеся походить на рыцарей, весьма жалкая сила по меркам ощетинившегося орудиями Грауштейна, но, кажется, другими союзниками в его положении не разжиться. Придется начинать партию с теми картами, что есть на руках, не укоряя судьбу в несправедливости.

– Демоны. Этими людьми завладели демоны.

* * *

Он надеялся, что кто-то из раубриттеров засмеется в голос, сгладив напряжение, которое повисло вокруг замерших в неподвижности доспехов и людей в их тени. Но никто не засмеялся. Только лишь Шварцрабэ улыбнулся, и то как-то неуверенно.

– Демоны? – Красавчик Томаш хлопнул ладонями с такой силой, что окажись между ними кусок грауштейнского гранита, превратился бы в серую пыль. – Считаете себя самым большим умником, а? Демоны! Не валяйте дурака, и без вас тошно! Мало нам одного святоши с его чудесами, теперь еще и этот заблажил! Ах ты ж черт…

Шварцрабэ пришлось положить руку на плечо старому рубаке, чтобы унять поток брани, хлещущий из него, точно вино из дырявой бочки.

– Спокойнее, господа. Мы сами попросили сира Гризео высказать свои предположения, так наберемся же смирения, чтобы не перебивать его мысль. Демоны, сир Гризео? Вы это всерьез? Или, быть может, ваш ученый ум использовал некоторую метафору, которую мы в глупости своей не смогли оценить по достоинству?

Гримберт не удержался от улыбки. Даже в такой ситуации Шварцрабэ был верен себе, будучи одновременно предельно серьезным и умудряясь в то же время зубоскалить, насмехаясь, кажется, над всеми собеседниками одновременно.

– С другой стороны… – Шварцрабэ усмехнулся, – версия сира Гризео, пожалуй, имеет право на существование. Ошиваясь среди обсервантов и прочей монастырской публики на протяжении последних дней, я иногда прислушиваюсь к их разговорам. Не шпионю, прошу вас заметить, а просто позволяю царящим меж них слухам коснуться своих ушей. Так вот, версия насчет того, что несчастный Франц был одержим демоном, одна из самых ходовых в последнее время. И, кстати, не лишена даже некоторой логической стройности…

– Подите к черту! – рявкнул Томаш, клокоча от ярости. – Как вспомню того парня, истыканного подобно дикобразу…

– Уверяю, я серьезен, как сборщик податей в последний день месяца. Многие монахи в Грауштейне в самом деле полагают, что тут не обошлось без демонических сил. Вы когда-нибудь слышали про Грессиля? Это демон из числа адского воинства, одно из самых ужасных созданий в преисподней. Говорят, он выглядит как летающая ящерица с фиолетовыми крыльями, как у летучей мыши, а вместо глаз у него черные звезды. Он служит олицетворением кровожадности и злобы. Уловив слабость в человеческой душе, он проникает в нее, словно в червоточину, и наполняет ее неутолимой яростью, заставляя впадать в буйство…

Томаш сплюнул в пыль.

– Не видел я здесь ящериц с крыльями… – буркнул он. – А если увидел бы, раздавил всмятку!

Шварцрабэ развел руками:

– Если вам не нравится Грессиль, есть и иные варианты. Например, герцог Валефор, шестой владетель ада. Или губернатор Форас, что распоряжается двадцатью девятью легионами демонов…

Ягеллон осенил себя крестным знамением. Немного нервозно, как показалось Гримберту.

– Мы стоим на монастырской земле, – провозгласил он. – Здесь демоны не имеют силы!

– Сир Гризео? – Шварцрабэ перевел взгляд на «Судью». – Кажется, настало время вашей версии. Вы сказали, что кто-то выпустил «его» здесь, в Грауштейне. Вы сказали, что это не конец. Кого?

Последний вопрос он задал с вкрадчивой мягкостью инквизитора, но Гримберт ощутил в нем отголоски звенящей стали. Совсем не той ржавой стали, из которой состояла обшивка «Беспечного Беса». Скорее, того высоколегированного сплава, из которого делают бритвенно-острые стилеты для наемных убийц.

– Вы правы, сир Хуго. Это демон. Но не Грессиль, не Валефор и не Форас. Едва ли его имя встретится вам в «Малом ключе Соломона», Книге Товита или «Компендум Малефекарум». Его зовут Керржес. Кому-нибудь из вас приходилось встречать его? Может, вам, сир Хуго?

Шварцрабэ вздрогнул. Едва заметно, будто прикусил язык.

– Нет, черт возьми. Отродясь не бывал в Лангобардии.

Гримберт испытал слабое подобие интереса.

– Отчего вы решили, что он из Лангобардии?

– Это слово, которое вы произнесли… Керржес. Мне показалось, что оно из лангобардского наречия, с которым я мельком знаком, вот и подумал…

– Совершенно верно. С лангобардского языка это имя переводится как «кровавая пена на губах мертвеца». Керржес рожден не в аду, как прочие демоны, а там, в королевстве лангобардов.

– Отродясь там не бывал, – мотнул головой Томаш. – Слишком сыро для моих костей, я предпочитаю места поюжнее…

– И мне не приходилось, – Стерх из Брока высокомерно качнул головой. – Земля проклятых безбожников, где все пропитано арианской ересью.

– Эта земля не всегда была такой. Думаю, сир Ягеллон куда лучше меня мог бы объяснить суть противоречий между Лангобардией и Святым престолом, но попытаюсь вкратце описать самое необходимое. Долгое время папа снисходительно относился к арианству, полагая его отколовшимся осколком христианской веры, не заслуживающим сурового наказания. Но с каждым годом противоречия росли и ширились, появлялись трещины в догматах и литургиях, датах церковных праздников и предметах облачения… Это похоже на две сущности с разным генетическим кодом, заточенные в едином организме. Рано или поздно должен был произойти разрыв. И он произошел. Лангобардское королевство разорвало конкордат с Ватиканом, послав его святейшеству символический дар в виде изжаренного в масле папского нунция. Святой престол понял символизм этого послания.

– Зря вы прикидывались молчуном все это время, – заметил Шварцрабэ. – Вы недурно рассказываете истории.

Гримберт не обратил на него внимания. Сейчас его мысли занимало иное.

– Лангобардия оказалась отрезанным от франкской империи ломтем. Но так как ломоть был большой и богатый, неудивительно, что со временем он сделался точкой притяжения масс. Тех масс, которые по многим причинам пытались сторониться ока Святого престола и когтей инквизиции.

Ангельское лицо Ягеллона потемнело.

– Схизматиков, чернокнижников и дьяволопоклонников!

– Думаю, приор Герард целиком разделяет вашу точку зрения, – спокойно согласился Гримберт, – но есть и другая. Которая говорит о том, что Лангобардия в скором времени стала центром великого множества самых разных культов, наук, верований, течений и сект. Оккультизм, генетика, эзотерика, микробиология, антропософия, теургия, герметизм, трансплантология, каббала… Все это образовало крайне причудливые и разнородные сплавы. Некоторые – безобидные, состоящие из философов и теологов, другие – весьма опасные.

– Ближе к сути! – одернул его Томаш, чей белесый выгоревший глаз нетерпеливо сверкал. – К какому из них относится ваш приятель Керржес?

– К опасным. К смертельно опасным.

– А вы неплохо разбираетесь в лангобардских порядках, – произнес Ягеллон.

И хоть он произнес это невыразительно, не вкладывая в слова особенного смысла, Гримберт ощутил неприятный ртутный холодок в гортани.

– Мне приходилось бывать на восточных рубежах империи. Как, кстати, и приору Герарду. Вы ведь знаете, что он был одним из штурмовавших Арборию? Ту битву еще назвали Похлебкой по-арборийски.

Ягеллон и Томаш переглянулись, но никто из них не произнес ни слова. Молчал и Шварцрабэ, сосредоточенно разглядывавший носки своих сапог. Гримберт вдруг ощутил безмерную усталость – будто говорил не несколько минут, а добрый час. В горле запершило, как от глотка соленого раствора глюкозы из загубника.

– «Керржес» – не демон. Это технология.

* * *

– Значит, «Керржес»… – Шварцрабэ поморщился, точно пробуя это колючее имя на вкус. – Что он такое?

– Самый кровожадный убийца из всех существующих. Нейроагент, внедряющийся в человеческую нервную систему, рвущий в клочья нейронные связи в мозгу и превращающий человека в осатаневшее от жажды крови чудовище.

– Так это что-то вроде боевого стимулятора?

– «Керржес» – это не боевой стимулятор, – возразил Гримберт. – «Керржес» – это чистая демоническая ярость, превращающая человека в истекающую кровью машину для причинения боли. От сложнейшей системы синапсов остается лишь примитивная в своем варварском устройстве схема. Сознание, память, личность – все это превращается в кровавые обрезки. То, что остается от человека, уже не способно рассуждать. И не пытается. В ответ на определенные раздражители «Керржес» заставляет уцелевшие нейроны мозга вырабатывать нечеловеческие дозы эндорфинов, от которых мозг в самом скором времени буквально закипает.

– Наслаждение, – Шварцрабэ обвел всех взглядом, исполненным отвращения. – Это то, что испытывал Франц, кромсая людей. Наслаждение.

– Вот почему он смеялся, даже когда его собственное тело рвалось на части. В обмен на боль, которую он испытывал, «Керржес» даровал ему величайшее наслаждение. Я уже видел подобное в Лангобардии. Видел, как пехотинцы, заливаясь хохотом, бежали вперед, не обращая внимания на наполовину снесенную мечом голову. Как обрушивались на противника, не замечая, что идут по собственным выпущенным внутренностям.

Ягеллон вздрогнул:

– Дьявольское, воистину дьявольское изобретение. Только нечестивые еретики в силах создать нечто подобное!

Шварцрабэ издал короткий смешок, показавшийся Гримберту злым:

– Скорее, лишь приспособили к собственным нуждам то, чем окормляет их всеблагая Церковь. Не помните ли, как лет десять назад некто Бодолевос был осужден церковным судом в Нанте за распространяемую им ересь мессалианства? Милосердно не желая проливать его кровь, святоши отпустили его на все четыре стороны, одарив перед этим штукой под названием «Розенрот». Проще говоря, в его мозгу произвели небольшую операцию, перепаяв пару синапсов. С того дня его нервная система стала работать задом наперед. Оставаясь в покое, он испытывал нечеловеческие мучения, будто его рвут на части, и лишь причиняя себе боль, приходил в нормальное состояние. Говорят, он прожил еще года три или четыре, а когда его тело нашли, то не сразу смогли опознать, до того он себя изувечил. Когда он уже не мог держать нож, чтоб наносить себе все новые и новые раны, то до кости обгрыз мясо со всех мест, до которых только мог дотянуться зубами. Так что не грешите на лангобардов, сир Ягеллон, может, они и не ангелы, но и не такие изуверы, как вам хочется видеть.

Ягеллон собирался было возразить, но Шварцрабэ заставил его замолчать одним только щелчком пальцев.

– Что бы вы ни хотели сказать, сейчас это не имеет значения! – резко произнес он. – Меня интересует другое. Как работает «Керржес»?

Он часто казался смеющимся, даже когда сохранял на лице самую серьезную гримасу, но в этот раз, бросив на него взгляд, Гримберт едва не поежился, даже находясь под защитой доспехов. Взгляд Шварцрабэ сделался тяжелым и холодным, таким, каким прежде никогда не был. Точно под ворохом разноцветного пестрого бархата мелькнула вороненая сталь граненого стилета.

Гримберт с неудовольствием обнаружил, что орудия «Серого Судьи» дернулись. Поймав безотчетный импульс хозяина, доспех попытался развести руками, несмотря на то что с анатомической точки зрения его суставы и сочленения не были для этого сконструированы.

– Не спрашивайте меня о том, как он устроен, я ничего не смогу вам сказать. Я не нейролог и не биолог, кроме того, лангобарды умеют хранить свои секреты, а «Керржес», без сомнения, один из самых драгоценных их сокровищ. Накачивая «Керржесом» людей, своих или врагов, они превращают их в бомбы в человеческом обличье.

– Но как? – требовательно спросил Шварцрабэ, соскакивая с бочки. – Как он проникает внутрь? Как находит свою жертву?

Гримберт покачал головой – и вслед за ним «Серый Судья» покачал бронированной башней.

– Никто не знает. Некоторые говорят, «Керржес» проникает в свою жертву через воздух, которым та дышит. Какие-то крохотные наноагенты или что-то в этом роде… Другие говорят, заражение происходит через кровь. Мол, «Керржес» имеет признаки вируса и, попадая с кровотоком внутрь тела, начинает там свою работу…

Шварцрабэ зло пнул бочку ногой.

– Превосходно, – пробормотал он, не сдерживая досады. – Значит, лангобардский боевой нейровирус проник в Грауштейн, точно хорек в курятник, а мы не знаем ни как обезопасить себя от него, ни как его выявить. Прямо-таки замечательно!

В этот раз его самого перебил Томаш.

– Стойте-ка, – хрипло провозгласил он, подняв беспалую ладонь. – Будет вам убиваться. Я вот чего понять не могу. Если эта штука… Этот «Керржес»… Словом, если он в самом деле вроде как заявился сюда, как это у него вышло, хотел бы я знать? Между Грауштейном и Лангобардией – тысячи миль! Иль он порхает на ветру, точно твои перелетные птицы?

Метко, подумал Гримберт, одобрительно кивнув внутри кокпита. Может, Красавчика Томаша многие и считают безмозглым рубакой, но голова у него, пожалуй, еще варит, и варит недурно.

– Не знаю, – произнес он, позаботившись о том, чтобы «Серый Судья» понизил громкость его голоса на несколько децибел. – Но знаю кое-что другое. Три года назад орден Святого Лазаря участвовал в штурме Арбории, это приграничный лангобардский город. Похлебка по-арборийски. Слышали?

Томаш поморщился:

– Мельком. Какая-то приграничная господская грызня на востоке.

– Братья-лазариты принимали участие в штурме. И, надо думать, положили немало тамошних людей. Возможно, лангобарды решили, что пришло время раздать долги.

Воцарилось молчание – тягучая тишина, похожая на ту густую жижу, что образовывается в бочке из-под вина, если туда попала зараза. Гримберту даже показалось на миг, что он ощущает едкий запах гниющего винограда.

Первым заговорил Шварцрабэ.

– Что ж… – пробормотал он, обводя всех взглядом. – Новости сира Гризео не сняли гнета с моей души, однако немного прояснили ситуацию. А я из тех, кто согласен биться даже с превосходящими силами врага, лишь бы радар работал без помех. Значит, диверсия лангобардов? Не стану отрицать, обстряпано умело, даже по-иезуитски расчетливо. Праздник снисхождения Духа Господнего на Грауштейн неизбежно вызвал бы приток паломников и страждущих. Для тайного агента спрятать свою личину под рваниной нищего не представляет большой сложности, да и пронести склянку с «Керржесом» тоже…

– Не обязательно склянку, – перебил его Гримберт. – Я уже сказал, мы ни черта толком не знаем об этом ядовитом зелье, не знаем и того, как оно внедряется в мозг, прежде чем начать свою работу. «Керржес» может быть порошком или инъекционным раствором, микроскопическим возбудителем или газом… Может, это вовсе нечто вроде направленного излучателя!

Шварцрабэ отмахнулся от этих слов, как от докучливой мухи.

– Сейчас это неважно, старина. А важно то, что стараниями нашего лангобардского приятеля и приора Герарда мы все оказались в очень скверном положении. Мы заперты вместе с «Керржесом». И не имеем ни малейшего представления, когда он выйдет на охоту в следующий раз. И станет ли кто-то из нас, раубриттеров, его добычей.

Гримберт знал, о чем задумался сир Хуго. Он ощущал болезненный звон этой мысли на единой общей радиоволне, несмотря на то что радиостанция «Судьи» была выключена. Сейчас все они думали об одном и том же.

– Мы не знаем, где дремлет «Керржес» и чья воля им управляет, – медленно и отчетливо произнес Гримберт. – Но, по крайней мере, знаем, как уберечь собственные жизни. Как бы опасен он ни был и каким бы способом ни передавался, есть лишь одно место в мире, куда ему нипочем не добраться.

Ягеллон задумчиво кивнул:

– Внутри наших доспехов. Я тоже подумал об этом. Трехдюймовая броня, системы очистки воздуха, полная герметичность, радиационные экраны, внутренние резервуары с водой… Какова бы ни была опасность, мы можем переждать ее внутри. Только там мы будем в безопасности.

Шварцрабэ досадливо дернул за свой берет, да так, что чуть не стащил его наземь:

– Только не говорите мне, будто каждый из вас намеревается сделаться подобием Грауштейна в миниатюре! Самовольно заточить себя в куске стали, точно в келье, по примеру нашего сира Гризео!

– Святоша прав, – буркнул неохотно Томаш, почесывая обрубками пальцев свой бок. – Мой «Жнец» – старая рухлядь, да и ваши доспехи не лучше. Уж простите великодушно, но врать не стану, все наши доспехи по сравнению с монастырскими – ржавые консервные банки. Но уж внутри-то вашему дьявольскому отродью нас не достать.

Шварцрабэ досадливо дернул щекой:

– «Беспечный Бес» не единожды спасал мою шкуру, это правда. Но заживо мумифицировать себя внутри него? Запереться в бронекапсуле и прожить там остаток дней, как святой Алькмунд прожил всю жизнь в бочке из-под горючки? Черт, мне претит сама мысль о том, чтобы оградить свою свободу свыше тех пределов, которыми она уже ограничена по воле приора!

Да, ему будет нелегко, подумал Гримберт. Может, даже тяжелее, чем всем нам. Раскованный, не привыкший лезть за словом в карман, сир Хуго фон Химмельрейх, именуемый также Черной Вороной, быстрее всех прочих раубриттеров свыкся со своим заточением в Грауштейне. Настолько, что уже многим казался исконным его жителем, как сам приор Герард.

Если Гримберт посвящал свободное время своему бессмысленному добровольному бдению на Южной башне, Шварцрабэ использовал его куда с большей выгодой. Или, по крайней мере, куда более деятельно. Он успевал сыграть в карты с маявшимися бездельем паломниками, опрокинуть за воротник пива в компании монахов-рыцарей, потрепаться с работающими в мастерских мирянами-обсервантами и вообще вел себя так, словно оказался не в заложниках монастыря, а в списке его почетных гостей.

Его «Беспечный Бес» целыми днями дремал на окраине монастыря, удобно устроившись между приземистыми цистернами и медленно покрываясь пылью, – хозяин, кажется, не уделял ему особого внимания, отчего он выглядел безлюдным и пустым, как сгоревшая церковь.

Сам же Шварцрабэ, казалось, растворился в монастыре без остатка. Всякий раз, когда Гримберт, спускаясь с облюбованной им башни, углублялся в монастырскую застройку, ему казалось, что он ощущает присутствие Шварцрабэ в окружающем пространстве, несмотря на то что редко видел его воочию – словно тот, подобно святому духу, находился одновременно и нигде, и везде сразу.

То сенсоры «Серого Судьи» передавали ему размытые изображение, весьма похожее на силуэт сира Хуго, то ухо будто бы ловило его голос, звучащий где-то в отдалении, но в то же время и близко. Некоторое время Гримберт отдал охоте за этими призраками, но быстро был вынужден признать ее бессмысленность. Шварцрабэ блуждал по Грауштейну точно заблудившаяся радиопередача, которую можно уловить случайно, фильтруя эфир, но совершенно невозможно схватить пальцами.

Да, человеку вроде него непросто будет свыкнуться с заточением внутри доспеха, пусть даже и во имя спасения собственной жизни. Слишком деятельная натура, слишком непоседливый дух. Воистину – черная ворона.

– Можете оставаться снаружи, – сказал ему Гримберт, слегка склонив голову «Серого Судьи», чтобы получилось что-то вроде кивка. – Воля ваша, приказать вам я не в силах. Мы все раубриттеры, у нас нет сеньоров, которым мы принесли клятву и приказы которых обязались выполнять. Могу отдавать вам не приказ, а только лишь обещание.

– Обещание? – Шварцрабэ нахмурился. – Какое?

– В скором времени нам всем предстоит лишиться патронов, но если в какой-то миг вы засмеетесь, точно безумец, как засмеялся Франц, обещаю, что приложу все усилия, чтобы подарить вам по возможности безболезненную смерть.

Судя по тому, как сверкнули глаза Шварцрабэ, он собирался выдать в ответ отповедь, обжигающую, точно шквал подкалиберных бронебойных снарядов. Однако мгновение позже он стиснул зубы и неохотно кивнул:

– Простите меня, вы совершенно правы. Пусть меня и именуют Черной Вороной, иногда я веду себя словно самый настоящий осел. Вы тысячу раз правы, старина. Если здесь, в Грауштейне, разгуливает отродье вроде «Керржеса», нам всем лучше поскорее спрятаться в доспехи и не показывать носа наружу.

Томаш хрипло хохотнул. Наблюдавший за ними из-под бровей, он ничуть не был растроган этой сценой, напротив, заклекотал от сдерживаемой злости.

– Вы и есть самый настоящий осел! – буркнул он. – А ваш приятель Гризео – сущая серая кляча. Отличная пара! Может, мы и спрячемся, а что с прочими?

– Прочими?

Томаш коротко ткнул беспалой ладонью в сторону монастыря:

– Здесь до черта святош, а кроме того – пара тысяч паломников. Все эти крестьяне из окрестных деревень, выжившие из ума кликуши, убогие, дети, калеки… Только вообразите, что тут может начаться, если «Керржес» начнет пировать по-настоящему! Да весь Грауштейн в мгновение ока превратится в кровавую яму! Люди начнут рвать друг друга в клочья, точно в безднах ада!

Ягеллон скорбно вздохнул:

– Я уже думал об этом. Будем справедливы. Мы бессильны помочь этим людям, значит, нам должно обеспечить собственную безопасность, а потом…

– Ну конечно, – буркнул Томаш. – Собственная безопасность превыше всего, не так ли? Для вас это всего лишь чернь, не так ли? И вы готовы наблюдать, как ее скормят «Керржесу», сир Стерх?

Ягеллон стиснул зубы, отчего на его узком бледном подбородке выступили ясно видимые желваки.

– Одна мысль об этом причиняет мне боль. Меня утешает лишь то, что смерть эта будет мученической. Их тела познают невероятные страдания, но их души устремятся вверх, отмывшись от земных грехов. В некотором смысле это значит, что чудо Грауштейна было не напрасным. Я только надеюсь, что приор Герард быстро разберется в происходящем и пресечет новые жертвы, а пока…

– Разберется? – Шварцрабэ, кажется, едва не расхохотался. – Пресечет? Черт! Да как бы не так! Скажите ему, сир Гризео! Мы ведь оба с вами понимаем, что происходит, не так ли? Так скажите им!

Гримберт заставил «Судью» провести взглядом по лицам раубриттеров. Напряженные, с прищуренными глазами, эти лица на миг показались ему оскаленными мордами хищных животных. И неудивительно. Это не благородные рыцари, напомнил он себе, это раубриттеры. Хищные твари, не признающие над собой ничьей власти, годные лишь бродить по грешной земле в поисках поживы и пропитания. Они и тебя сожрут, если уличат в чем-то или заподозрят. И Ягеллон, и Томаш, и даже Шварцрабэ. Сожрут, не попросив даже соуса к твоему сухому мясу. Тебе придется помнить об этом и быть начеку.

– Приор Герард не случайно закрыл ворота Грауштейна, – негромко произнес Гримберт. – И не случайно приказал всем своим людям облачиться в доспех. Может, проказа сожрала его тело, но не мозги. Он понял, с чем имеет дело, как только умер Франц. Может, он не спешит об этом рассказывать, но три года назад он сам был среди рыцарей, штурмовавших Арборию. И уж поверьте, он доподлинно знает, что такое «Керржес». Они с приором Герардом старые знакомые.

* * *

Томаш заворчал, беспокойно озираясь, его голова с трудом ворочалась на искривленной согнутой шее.

– Вот уж и наш молчун запел, как соловей… О чем это вы с сиром Хуго толкуете, а?

– Он знает! – нетерпеливо повторил за Гримберта Шварцрабэ. – Знает, что «Керржес» пирует в его монастыре. И несмотря на это, отдал приказ закрыть ворота, заперев всех нас внутри. И это говорит только об одном. Приор Герард заодно с еретиками.

– Курвица… – выдохнул одними губами Ягеллон. – Это уже чересчур даже по вашим меркам! Вы сознаете, какие последствия может иметь подобное обвинение?

– Я сознаю, какие последствия может иметь «Керржес», если его не остановить, – холодно отчеканил Шварцрабэ. – Грауштейн в скором времени может превратиться в котел, наполненный разделанным мясом! И, кажется, это вполне отвечает интересам господина прелата.

Томаш скрипнул фалангами изувеченных рук, его уцелевший глаз загорелся холодной яростью. На миг Гримберту почудилось, что перед ним вместо калеки-старика стоит сам «Ржавый Жнец», нетерпеливо лязгая орудийными затворами – все сорок тонн раскаленной стали.

– Мер-р-рзавец… Значит, решил ловить на живца? Дать ему бой! Может, нас четверо и машины у нас старье, но если воспользоваться преимуществом внезапности, мы можем надеяться на удачу. В Антиохии у нас бывало не лучше, но выбирались… Главное – внезапность. Я пойду в авангарде, вы будете прикрывать мне фланги и…

Шварцрабэ покачал головой:

– Никаких шансов. Если на что-то и уповать в случае открытого столкновения, так это на здешнюю радиостанцию. Если мы успеем взять ее под контроль, пока люди Герарда не придут в себя, можно наладить связь с большой землей и другими монастырями. Если капитул ордена Святого Лазаря узнает, что приор Герард хладнокровно наблюдает, как его паствой пируют еретические технологии, он еще позавидует бедняге Францу. Быть может, его самого признают пособником еретиков, и тогда не миновать инквизиторского суда.

Гримберт заставил «Серого Судью» поднять вверх оба орудийных ствола и шевельнул пулеметами в спонсонах. Жест был достаточно внушительным и красноречивым, чтобы вокруг него мгновенно установилась тишина.

– Хватит, – приказал он устало. – Вы ухватили суть, но не истину. Что нам меньше всего надо, так это столкновение с силами Герарда. Оглянитесь! Вокруг нас две дюжины монахов-рыцарей в доспехах. Настороженных, вооруженных и, без сомнения, получивших приказы на наш счет. Не тешьте себя надеждами, они не дадут нам даже добраться до радиостанции. Так не будем давать им повода превратить нас в горящие обломки.

Томаш недоверчиво уставился на него:

– Но если приор еретик…

– Он не еретик. Он-то как раз пламенный воин Христа. В том и беда.

– Черт! Бросайте болтать по-заумному, сир Серая Кляча! – вспылил Томаш. – Пока окончательно не задурили нам головы! Что вы имеете в виду?

Гримберт заставил «Серого Судью» переменить позу, сдвинув центр тяжести на полметра назад. Отчего его пневматическая система исторгла из себя короткий вздох, удивительно похожий на человеческий, кабы не тембр.

– Грауштейнское чудо, о котором приор Герард успел раззвонить на сотни миль вокруг, в некотором роде стало его личным чудом. Чудом, которое может или уничтожить его, развеяв без следа, либо, наоборот, поднять к сияющим вершинам Святого престола. Вот почему он приказал разоружить нас – не хочет, чтобы шайка раубриттеров нарушила его сложные планы, самовольно вмешавшись в игру.

– Это часть великих и нескончаемых Рачьих войн, – Шварцрабэ поправил берет на макушке. – И мы все чертовски не вовремя вмешались в эту колоду.

– Поясните, будьте добры, – холодно попросил Ягеллон.

– Орден Святого Лазаря переживает не лучшие времена, – заметил Гримберт. – Чудо, которое пришло ему на помощь, может погубить его надежнее, чем полчища сарацин из Святой земли или новое нашествие кельтов. Это чудо унесло жизни нескольких рыцарей-монахов и по меньшей мере пары десятков прихожан. Чудо, на которые возлагали немалые надежды, оказалось заляпанным кровью и опороченным. Оскверненным. Готов поспорить, капитул ордена будет в ярости, когда узнает об этом. Это даже хуже, чем поругание святыни в разоренном храме, это поругание чуда, которое является символом сошествия Святого Духа. И капитул не простит этого приору Герарду. Хорошо, если отправит до конца дней отшельничать в скит, а не замурует в какой-нибудь каменной келье прямо здесь, под монастырем.

Томаш наморщил лоб:

– Но ежели приор поймает еретика…

– Верно. Это его шанс выхватить туза из дрянной колоды. Найти жемчужину в сточной канаве. Пока он держит на замке ворота Грауштейна, еретик вынужден оставаться здесь, запертый вместе с нами. Среди нас. И если приор Герард сможет схватить его за горло…

Томаш хрипло хохотнул:

– Индульгенция от всех грехов!

– Да, – согласился Гримберт. – И не только. Мало кто из святых отцов может похвастаться пленным лангобардским шпионом. Они редко даются живыми. Но если вместе со шпионом он заодно захватит и его главное оружие…

Шварцрабэ хлопнул в ладоши. Глаза его сверкали.

– Ах дьявол! Это же, это же…

– «Керржес» – это сокровище, – голос «Серого Судьи» мог посоперничать с ураганом, ему не стоило труда оборвать сира Хуго. – Завладев технологией «Керржеса», лазариты не только отыграют все проигрыши минувших веков, которые тяготили их орден, но и получат в свои руки оружие, равного которому нет даже у самого папы! Только представьте – послушный, готовый к употреблению нейроагент, который невозможно обнаружить и который превращает жертву в машину смерти. От «Керржеса» не укроют ни прочные двери, ни верные телохранители, ни молитвы… Это не просто довод в бесконечных Рачьих войнах, которые ведут между собой святые отцы, это козырь, который превратит их обветшалый прокаженный орден в один из самых могущественных, в один миг сделав опорой Святого престола. А сам Герард… – Гримберт заставил себя сделать паузу. – Черт, уж он-то сполна хлебнет от этих щедрот. Он не только получит все те лавры, которые причитались ему за неудачный поход в земли лангобардов, но, чего доброго, еще и разживется за свои заслуги епископской кафедрой!

К его удивлению, этот короткий рассказ произвел впечатление. Даже холодно державшийся Ягеллон сделал несколько коротких нервных шагов из стороны в сторону, ломая до хруста свои тонкие пальцы.

– Значит, он не отопрет ворот… – пробормотал Ягеллон, во взгляде которого впервые появилась растерянность. – До тех пор, пока не поймает еретика.

– Ну хоть наши-то шкуры в безопасности… – проворчал Томаш. – Хоть за то беспокоиться не придется. Черни-то, конечно, поляжет немало, но ей и так-то жить не сто лет. Не «Керржес», так оспа или наводнение…

– Наша опасность – не «Керржес», – произнес Гримберт, надеясь, что его голос лишен предательских модуляций, по которым можно было бы распознать чувства. – Наша опасность – сам приор. Как бы ни обернулось дело, победой или поражением, мы четверо будем ему костью в горле. Ненужными свидетелями, которые запечатлеют или его позор, или его страшную, купленную страшной ценой победу. Поверьте, совершенно не напрасно он приказал нам сдать боекомплект. Он уже сейчас знает, чем все обернется.

Томаш тяжело опустился на ступени. Еще недавно Гримберту казалось, будто в теле старого калеки заключен ядерный реактор, питающий его силы. Сейчас же он казался совершенной развалиной, которой стоит большого труда не рассыпаться трухой.

– Проклятый святоша… – сокрушенно пробормотал Томаш. – Проклятый монастырь, проклятая пятка… А я – проклятый безмозглый дурак. Вздумал под конец жизни к мощам святым припасть, чудо обрести, значит… Как будто бывают такие чудеса, которые могут душу старого раубриттера отмыть… Вот тебе и чудо. Получай, значит, что заслужил!..

– Не будем отчаиваться прежде времени, – заметил Шварцрабэ с наигранной беспечностью. – Мы живы, а это уже кое-что да значит. Нас четверо, не так уж мало!

– Четыре старые машины против трех дюжин рыцарей ордена и их безумного приора, – Ягеллону потребовалось лишь несколько секунд, чтобы подвести мысленную черту под этим несложным уравнением. – Долгий же будет бой… Что же нам делать?

– Мне кажется, за серой броней сира Гризео скрывается весьма светлая голова. Быть может, в ней возникнет спасительный план?

Гримберт вздохнул и несколько секунд молчал, мысленно готовя ответ, хоть в этом и не было никакой необходимости – ответ давно был готов. И он даже ощутил подобие удовлетворения, поскольку этот ответ, в отличие от много сказанного прежде, был целиком и полностью правдив.

– Нет, – сказал он. – Никакого плана у меня нет.

* * *

– Мессир?

Гримберту удалось сдержать удивленный возглас, но не рык раздражения, который последовал вслед за ним.

– Черт побери! В следующий раз, когда ты захочешь попытаться подобраться ко мне незамеченным, мои орудия могут не оказаться на предохранителе, Берхард! Помни об этом!

Тяжело ковыляющий «Ржавый Жнец» успел удалиться на безопасное расстояние, легконогий и стремительный в движениях «Варахиил» скрылся еще раньше, что до Шварцрабэ… Гримберт пристально изучил монастырское подворье, использовав весь доступный ему арсенал сканеров, включая инфракрасный спектр, но не обнаружил никаких следов рыцаря сира Хуго фон Химмельрейха, также известного как Черная Ворона. Гримберту оставалось лишь покачать головой. Необычайно ловкий тип, хоть фигляр и строит из себя паяца. Пропал, словно сквозь землю провалился. Такому впору быть не раубриттером, а фокусником…

Берхард вышел из тени. Должно быть, он укрывался в щели между складами, прячась за старым хламом и обломками камня. Гримберту оставалось лишь покачать головой. Воистину, Берхард может казаться неказистым оруженосцем, но это целый кладезь талантов под одной личиной. В течение доброго часа находиться в считаных метрах от четырех рыцарей, оснащенных хитроумными чуткими датчиками, не выдать себя и оставаться незамеченным – неплохое достижение даже для опытного лазутчика, не то что для старого слуги.

– Твои орудия? Не льсти себе, Паук. Ты не разглядел бы меня, даже если бы я вздумал отлить на твою ногу. Что с тобой? Ты делаешься невнимателен именно тогда, когда не можешь себе этого позволить.

Гримберт ощерился, поблагодарив судьбу за то, что Берхард сейчас не может видеть его лица.

– Сенсоры неважно себя ведут, – пожаловался он. – Возможно, из-за того скачка напряжения во внутренней сети, что чуть не оставил меня без связи. Когда выдастся время, нам надо будет…

Берхард покачал головой.

– С твоими сенсорами все в порядке, – заметил он. – Я сам настраивал их на прошлой неделе. Они стары, изношены, но пристойно работают. Проблема не с ними, а с тем, к чему они крепятся. Проблема с тобой, Паук.

У Гримберта не было возможности прикрыть глаза, как это иногда делают люди в момент душевного утомления. Вместо этого он на несколько секунд потушил механические глаза «Судьи», оборвав сигнал, транслируемый ими в его мозг. Несколько секунд полной темноты.

– Я немного устал, – признал Гримберт. – И вымотан. Это верно. Три дня с гвоздем в голове…

– Шесть дней, – жестко поправил Берхард. – Шесть дней ты не вылезаешь из доспеха. Твои мозги скоро спекутся всмятку, а тело покроется зловонными язвами.

Он был прав. Длительная нейрокоммутация требует платы за свои услуги. Шесть дней со штифтом в голове означают самое меньшее неделю мучительной боли в затылке, от которой хочется выть во все горло и от которой не помогает даже морфий. А еще – судороги в отвыкшем самостоятельно двигаться теле, ужасное несварение, перемежающееся кровавым поносом, и приступы головокружения, такого сильного, что невозможно оставаться на ногах. Уж не говоря о пролежнях и грязи – Гримберт иногда и сам ощущал отвратительный запах собственного тела.

Отключиться. Найти в монастыре место поукромнее и вытащить из затылка чертовы гвозди, пока то, к чему они прикасаются, не превратилось в кусок запеченных и сморщенных мозговых оболочек. Кажется, тело Гримберта даже шевельнулось в своем стальном коконе.

Нет. Не сейчас.

Едва только он отключится от «Серого Судьи», как на него навалятся все те пытки, которые он тщетно пытался отодвинуть. Мигрень, дезориентация, приступы паники, помутнение сознания… В таком состоянии он не сможет не то что вступить в бой, но даже и сообразить, откуда угрожает опасность. А в том, что опасность грозит ему из каждого угла грауштейнского монастыря, не было никаких сомнений.

Нет, подумал Гримберт, с мысленным стоном возвращая себе монохромное зрение «Судьи». Сейчас я не могу себе этого позволить. Может, позже… Позже.

– Давно ты здесь? – сухо спросил он Берхарда.

Тот хмыкнул:

– Достаточно для того, чтоб услышать все необходимое.

– Вот как? И что думаешь на этот счет?

– Что ты опять оказался втянут в паскудную историю – по собственному обыкновению. И, что еще хуже, я оказался втянут вместе с тобой. Ты опять совершаешь свою извечную ошибку, Паук. Опять пытаешься стать хитрее всех, забыв, что именно в этом заключена самая большая опасность для хитреца. Чего ты пытался добиться, открыв карты этим трем проходимцам? Заручиться их помощью? Настроить против приора? Может, свершить месть чужими руками?

Устроившись в густой, как кисель, тени монастырской стены, Берхард задумчиво наблюдал за тем, как медленно удаляется «Ржавый Жнец». Покачиваясь и скрежеща изношенными передачами, эта боевая машина выглядела уставшей и изувеченной, как ее хозяин. И уж точно не смотрелась грозной силой на фоне замерших на подворье рыцарей с зелеными крестами ордена Святого Лазаря на броне.

– Мне будет приятнее жить на этом свете, зная, что не только я желаю его смерти.

– Ты не сказал им.

– Не сказал чего?

Взгляд Берхарда не сделался мягче. Внимательный и настороженный, он бурил доспех «Судьи» в районе лобовой брони.

– Того, о чем должен был догадаться еще давно. Один из этих трех и есть лангобардский лазутчик.

Гримберт усмехнулся. Дьявольская проницательность бывшего барона подчас заставляла его ощущать себя неуютно. Долгое отшельничество в Альбах научило этого человека наблюдать и, что еще важнее, тщательно сопоставлять результаты своих наблюдений. Иные живыми из Альб не возвращались.

– Иногда мне кажется, что вместо своего потрепанного шаперона ты достоин носить другой головной убор. Например, кардинальскую биретту…

Может, лесть и была мощнейшим оружием, как уверял Шварцрабэ, но против бывшего барона Кеплера она оказалась бессильна. Тот лишь поморщился.

– Это очевидно, – сухо заметил он. – Достаточно лишь иметь на плечах голову, а не ночной горшок. Глупо считать, что убийца пробрался в Грауштейн, напялив на себя лохмотья паломника. Да, это недурная маскировка, особенно учитывая, сколько сотен этих изъеденных вшами дураков обретается здесь в последнее время, но вздумай убийца сделать подобное, он сам загнал бы себя в крайне неудобное положение.

– Что ты имеешь в виду?

– Последние три ночи я сплю вместе с прочим сбродом в монастырских дормиториях, так что знаю, о чем говорю. Поверь, у нас в Салуццо даже скот расположен в куда более комфортных условиях. Не говоря уже о том, что в Грауштейне паломники отнюдь не чувствуют себя как дома. Им отведено лишь несколько построек, между которыми они могут передвигаться, да и там сложно укрыться от внимательного взгляда братьев-рыцарей и здешних соглядатаев. Ты всерьез полагаешь, что в подобных условиях можно без опаски выбирать себе цель и использовать «Керржес»? Тут даже пернуть нельзя так, чтоб этого не заметили прочие!

– Я пришел к этому же выводу, – сдержанно согласился Гримберт. – Убийца не пойдет на такой риск, ведь речь идет не только о его жизни, но и о технологии, которая ни в коем случае не должна попасть в руки святош. Нет, он поступил куда хитрее. Явился в Грауштейн под личиной рыцаря-раубриттера. Это дает ему весомые преимущества. Можно заявиться на поклонение чудодейственной пятке, не вызывая вопросов. Можно иметь свободу маневра и передвижения. Можно смонтировать в доспехе всю необходимую аппаратуру – если для работы «Керржеса», конечно, нужна аппаратура… Единственное, в чем ты ошибся, мой старый друг, это в мотиве. Один из этих трех действительно убийца. Но это еще не делает его еретиком или агентом лангобардов.

– Что? – глаза Берхарда сверкнули на грязном морщинистом лице.

Это невыразительное лицо могло принадлежать самым разным людям, в чем Гримберт имел возможность убедиться. Опытному охотнику, саркастичному философу, безжалостному наемнику, безобидному старику или хладнокровному палачу. Но лицом труса оно никогда не было.

Гримберт помолчал, вслушиваясь в мягкий гул силовой установки «Судьи». Этот звук обычно успокаивал его, но не сейчас. Сейчас он казался ему тревожным, будто большая стальная машина тоже нервничала.

– Только в дешевых спектаклях вензель на окровавленном кинжале выдает убийцу, словно указующий перст. Лангобарды могут выглядеть упрямыми и коварными варварами, но они не дураки. Даже если бы им вздумалось мстить за события трехлетней давности, они выбрали бы более значимую мишень, чем крошечный монастырь ордена лазаритов в северном захолустье. Скорее, их гнев пал бы на Лаубера, на отступника Клейфа или самого сенешаля… Кроме того, подобная атака, обернувшаяся бойней среди христианских рыцарей, да еще с использованием еретических технологий, заставила бы Святой престол, и так не до конца забывший прошлые обиды, ссать раскаленным елеем. Хороший зачин для того, чтоб объявить следующий Крестовый поход – но уже на восток, закончить то, что не закончили мы…

– Ты много болтаешь, – холодно заметил Берхард. – Опять упиваешься собственной хитростью вместо того, чтобы делать логические выводы.

– Мой вывод прост. Скорее всего, убийца – один из этих трех. Шварцрабэ, Ягеллон или Томаш. Но то, что он использует для сведения счетов запретную лангобардскую технологию, еще не делает его лангобардом.

Берхард поморщился:

– Надо думать, эта скверная история кажется тебе недостаточно сложной, если ты принялся множить сущности без всякого смысла. Скажи на милость, отчего ты…

– Тихо! – «Серый Судья» шевельнул орудийным стволом – это движение не несло в себе угрозы, лишь грубо подражало человеческому жесту, но Берхард послушно замолчал. – Давай разберемся по порядку. Ни один из этих людей не бывал в Лангобардии, так? Но откуда нам знать, так ли это на самом деле? Мы знаем об этом только с их слов! Зато у каждого из них есть мотив выпустить «Керржес» на свободу, причем столь явный, что будь на моем месте инквизитор Святого престола, уже взвыл бы от восторга! С кого начнем?

– С Красавчика Томаша.

Гримберт одобрительно кивнул. Точнее, кивнул своим многотонным шлемом «Судья», но сейчас это было неважно. Объединенное с «Судьей» нейрокоммутацией, сознание Гримберта ощущало стальную громаду продолжением собственной нервной системы.

– Забавно, что ты в первую очередь вспомнил о нем. Этот человек щедро платил своим мясом и своей кровью за все авантюры Святого престола. Побывал в двух десятках Крестовых походов, но не получил ни богатства, ни славы, как некоторые Отцы Церкви, одни лишь старые раны и не менее скверные воспоминания. О, ему есть, какие претензии выставлять Святому престолу! Он явился в Грауштейн не для того, чтоб чудо очистило его почерневшую от пролитой крови душу, да и не верит он в чудеса. Он явился, чтобы отплатить святошам той же монетой, которой они расплачивались с ним все эти годы. Устроить страшную бойню сродни той, в которой он участвовал в Антиохии, но теперь уже без всяких сарацин и еретиков. Заставить церковников схватиться друг с другом и рвать зубами. Устроить свое небольшое, но очень кровавое чудо. Не в честь Господа – в честь своей погубленной души.

Берхард коротко кивнул, принимая ответ:

– Допустим. А что с Ягеллоном?

– С благородным Стерхом из Брока? Тут мне пришлось поломать голову, но ответ обнаружился даже ближе, чем я рассчитывал.

– Уж его-то ты не подозреваешь в ненависти к Святому престолу?

– Нет, что ты. Наш сир Ягеллон – праведник в его представлении, добрый христианин и благородный рыцарь. Но и у него есть весомый повод превратить Грауштейн в геенну огненную.

– Какой же?

– Помнишь, на переправе я рассказывал тебе о том, с какими трудами обретались части святого Лазаря.

– Припоминаю. Его пятку, кажется, нашли где-то на востоке…

– В Полонии. И долгое время она обреталась в небольшом лехитском монастыре, что в местечке Брок.

– Брок? Погоди, так…

– Орден Святого Лазаря оставил о себе в Полонии недобрую память. Много лет назад его монахи-рыцари разграбили монастырь в Броке, похитив из него старую лехитскую святыню – пятку святого Лазаря. Им непременно надо было раздобыть хотя бы частичку своего святого покровителя, чтобы водрузить в Грауштейне. Обычное дело в здешних краях, многие ордены ведут самые настоящие войны за плоть давно умерших мучеников и святых. Некоторые мощи так часто меняют место жительства, что их впору считать кочующими!

– Сир Анжей Ягеллон – из Брока, а значит…

– Он лехит и, как все лехиты, не только ревностный христианин, но и обладатель непомерного гонора, который в сочетании с гипертрофированными представлениями о чести иногда выделяет при горении больше температуры, чем термитный снаряд. Лехиты не просто помнят старые обиды, они зачастую лелеют их, нарочно растравливая в памяти, и, говорят, могут помнить их веками. Сир Ягеллон, без сомнения, отлично знает историю своего родного Брока, как знает и то, что некогда предшественники приора Герарда разграбили его, украв тамошнюю святыню.

– Думаешь, он явился в Грауштейн, чтобы отвоевать свое сокровище?

– Для него этот кусок иссохшей плоти с парой желтых костей имеет большее значение, чем все мирские богатства. И уж конечно он не колеблясь рискнул бы за него жизнью. Только подумай, как ловко складывается план. Воспользовавшись стечением паломников, проникнуть в Грауштейн и высвободить украдкой «Керржес», натравив его на невинных и заставив пировать прямо посреди монастыря. Чтобы затем, воспользовавшись переполохом, стащить пятку и вернуть ее обратно в Брок. По-своему элегантно, разве нет?

– Пускай. А что до твоего приятеля, сира Нищей Вороны?

Гримберт коротко качнул головой:

– Он мне не приятель.

– Да? А мне казалось, вы сошлись с ним весьма накоротке.

Гримберт перевел дыхание и мысленно досчитал до десяти, чтобы унять злость.

– С ним, пожалуй, сложнее всего. Он определенно не так прост, как хочет выглядеть, более того, иногда мне отчетливо кажется, что за маской паяца и балагура угадывается нечто… другое. Точно под слоем краски проступает старый, наспех закрашенный герб. В одну минуту он кажется истым раубриттером – беспечным вечно бедным гулякой, болтуном и пьяницей, не следящим ни за карманом, ни за языком. Но в следующую…

– Да?

– Мне кажется, его интерес к чудесам, творимым именем Господа, не такого уж невинного свойства, как он хочет выставить. Мы с ним пару раз имели повод перекинуться словами, так вот, он отлично осведомлен не только о мелочных церковных делах, но и о Рачьих войнах, мне даже показалось, не хуже, чем я сам. Эта его странная охота на чудеса… Она уже не кажется мне странной прихотью болтающегося по миру бездельника, как прежде. Возможно, за ней скрывается нечто иное.

– Что, например?

«Серый Судья» досадливо мотнул башней, отозвавшись на порыв заточенного внутри хозяина.

– Не знаю! Хотел бы знать, но в силах лишь предполагать. Шварцрабэ умен и образован, кроме того, грамотен и обладает умением завоевывать публику. С такими достоинствами он смог бы найти себе теплое местечко при любом баронском, а то и графском дворе. Вместо этого он стирает ноги своего «Беспечного Беса», уверяя, будто странствует в поисках чудес. Не странно ли?

– Странно, – признал Берхард. – И что ты предполагаешь на его счет?

– Возможно, у него свои счеты к Святому престолу. Может, святая инквизиция лишила его близкого человека, или разорила тяжба с каким-нибудь кардиналом, или… А черт, нет смысла гадать! Поссориться с Церковью в наше время проще, чем хлопнуть себя ладонью по лбу. Но, согласись, какими мотивами бы он ни был движим, пятка святого Лазаря дала бы ему превосходный шанс свести счеты. Явить настоящее чудо – не паточное и привычное, из числа тех, которыми бахвалятся тучные епископы, а другое. Жуткое, пугающее, страшное. Чудо, сотворенное из человеческой крови. Такое, чтоб его запомнили в здешних местах на многие века. Зловеще звучит, а?

Берхард неохотно кивнул:

– Пожалуй.

– Только вообрази себе… Вместо божественной благодати на толпу снисходит кровожадная ярость. Вместо очищения души и исцеления калек – страшная бойня. Подобное может погубить не только орден лазаритов, давно ставший рудиментом ушедшей эпохи, но и подрубить на корню авторитет Церкви, который веками утверждался здесь, на севере.

– Что ж, признаю, ты сохранил голову на плечах. – В устах другого человека это прозвучало бы одобрением, но Берхард даже в эти слова вложил сдержанное презрение. – По крайней мере, ты не так глуп, как мне уже было показалось. Но это отнюдь не облегчает твоей участи.

– Не облегчает, – согласился Гримберт. – Чья бы ни взяла, приора или нашего тайного убийцы, в скором времени радиостанция Грауштейна заработает на всех частотах, и тогда здесь сделается тесно от фигур в темных сутанах. Начнется разбирательство, и такое дотошное, что позавидует сама инквизиция. Нечего и думать сохранить свое инкогнито в таких условиях. Значит, надо думать о том, как убраться отсюда с наименьшими потерями.

– Есть какие-то мысли на этот счет?

Гримберт устало улыбнулся:

– Остается уповать на пятку святого Лазаря. Если кому-то под силу совершить чудо, вытащив нас отсюда живыми, так это ей.

Часть седьмая

В бытность свою маркграфом Туринским Гримберт не очень часто бывал в Аахене. Но всякий раз, оказываясь в столице империи, не упускал возможности посетить выступление императорской балетной труппы. Не потому, что увлекался искусством, а потому, что всякое ее выступление было триумфом науки, ненавязчиво демонстрируемым гостям, триумфом, к огранке которого были привлечены лучшие мастера императорского двора.

На сцене в умопомрачительных пируэтах и фуэте кружились фигуры, невообразимо грациозные и невесомые, выполнявшие номера, вызывавшие у зрителей не только восторг, но подчас и суеверный ужас – некоторые из них, казалось, настолько противоречат законам физики и человеческой анатомии, что танцоры, их исполнявшие, своими немыслимыми возможностями уже близки к святотатству.

Но Гримберт – один из немногих – знал изюминку этого фокуса. Искусные танцовщики и танцовщицы выглядели вполне натурально, но в этом была изрядная заслуга декораторов и осветителей. Стараниями императорских лекарей и биомастеров их тела прошли комплексы сложнейших хирургических операций, отсекавших лишнюю плоть и превращавших многие органы, не востребованные на сцене, в неспособные полноценно функционировать рудиментарные зачатки. Гормональные процедуры и анатомическая коррекция, которым они подвергались с самого детства, довершали начатое, облегчая тело до предельно возможного минимума, перекраивая соединительную ткань и суставы, перестраивая нервную систему и вестибулярный аппарат.

Эти существа, казавшиеся ангельски прекрасными в лучах софитов, демонстрирующие на сцене непостижимую для человеческого существа грацию, не были способны существовать самостоятельно, вся их жизнь – если этот процесс физиологической жизнедеятельности можно было именовать жизнью – за пределами сцены протекала в специальных стерильных капсулах под надзором императорских врачей.

Но танцевали они в самом деле волшебно. Так, что у зрителей захватывало дух и на короткий миг они забывали обо всем остальном.

С похожим чувством Гримберт наблюдал, как двигается тренирующийся «Варахиил».

Имевший боевую массу около восьмисот квинталов – сорок старых добрых имперских тонн, – он один весил больше, чем вся балетная труппа, вместе взятая, в придачу со сценой и прожекторами, но, когда двигался, об этом невольно забывалось. Его угловатое тело приходило в движение мгновенно, без раскачки, свойственной более тяжелым машинам, без пыхтения гидравлических приводов и того сопения, что издает ходовая часть, готовя корпус к резкому броску. Замерев в обманчивой неподвижности, точно богомол, притаившийся на ветке в ожидании добычи, «Варахиил» внезапно бросался вперед, немного сгибая свой поджарый, почти не прикрытый броней торс, и, казалось, вот-вот взмоет над землей. Совершая боевые развороты, он нагибался с таким немыслимым креном, что Гримберт, наблюдавший за его маневрами, всякий раз невольно морщился, живо воображая, какая нагрузка в этот миг ложится на балансировочные узлы доспеха.

Судя по всему, сир Ягеллон не был поклонником классических имперских стратагем из числа тех, что вдалбливают в головы юным рыцарям с того момента, как на их выскобленных бритвами затылках сойдет воспаление кожных покровов после трансплантации нейропортов. Упражняясь в маневре, он не использовал ни «Бычий проход», ни «Двойное коромысло», ни «Пляску сапожника», ни прочие известные Гримберту упражнения, распространенные в Турине, зато, кажется, располагал богатейшим арсеналом своих собственных, порой весьма небезлюбопытных.

– Чертов фанфарон, – пробормотал Гримберт, наблюдая за тем, как «Варахиил», точно тщась оправдать имя своего тезки-архангела, невесомо кружится в танце, выделывая изощренные, не свойственные машине пируэты, – Стерх из Брока! Тебе впору именоваться курицей – с такими-то танцами!..

Он знал, что эти укоры несправедливы. Отрабатывая маневры, Ягеллон всегда отводил «Варахиила» в дальний угол монастыря, за старые котельные и склады. Он не искал ни зрителей, ни популярности, напротив, упражнялся самозабвенно и усердно, как это делает воин, полностью сосредоточенный на себе и постижении своего искусства. Три, иногда четыре часа подряд.

Раньше, закончив свои упражнения, Ягеллон обычно выбирался из доспеха, его щегольской, много раз латанный гамбезон с золотым шитьем висел, точно мокрая тряпка, лицо же казалось бледным, точно молодая луна. Даже не сняв его, не выпив воды, Ягеллон принимался за дело – вооружившись тряпицей и масленкой, тщательно смазывал и протирал все сочленения своего доспеха, не пропуская ни одного узла, и был в этом занятии столь усерден, что мог бы служить примером для любого оруженосца.

Но сейчас… Завершив последние фигуры, «Варахиил» не распечатал люк, как обычно, лишь отошел в тень стены, чтобы не подставлять свое стальное тело солнечным лучам. И замер, немного приопустив корпус. Гримберт знал, что в таком положении «Варахиил» проведет почти весь оставшийся день. Не сдвинувшись с места, будет неподвижно стоять, уставившись в землю.

Глядя на него, недвижимого, безучастно разглядывающего серый камень Грауштейна, Гримберт не раз задумывался о том, чем занят сир Ягеллон. Вполне вероятно, молится, испрашивая у Господа сил, чтобы пережить ниспосланное свыше испытание. Аппаратура «Судьи» не фиксировала исходящих от «Варахиила» радиопередач; судя по всему, Стерх из Брока относился к той категории верующих, которые воссылают молитвы по невидимому каналу к небесам, а не транслируют их всем вокруг в радиодиапазоне.

А жаль. Гримберт отдал бы последние монеты, завалявшиеся в кошеле у Берхарда, чтобы услышать эти молитвы и их содержание. Напрасные надежды. Можно перехватить в эфире посланную недругом радиопередачу, а при должном навыке – и расшифровать ее содержимое. Можно подкупить или запугать курьера, заставив его отдать письмо своего сеньора, а при необходимости – и перерезать ему горло. Но совершенно невозможно представить, чтоб существовала аппаратура, способная перехватить молитву. В милости своей Господь Бог обеспечил своих абонентов протоколом связи, совладать с которым не могли все ухищрения криптологов Туринской марки и ее окрестностей.

О чем сейчас молится сир Ягеллон? Просит у Всевладетеля снисхождения и заступничества? Или, напротив, молит о том, чтобы «Керржес», выпущенный им украдкой, сегодня сожрал еще одну душу в проклятом Грауштейне?

Гримберт стиснул зубы. Какая ирония! Они оба находились в неподвижности, но если замерший «Варахиил» казался отрешенным, невозмутимым, спокойным, как снежные пики альбийских гор, то сам он, запертый в бронированных недрах «Серого Судьи», изнывал от нетерпения.

Четвертый день в Грауштейне. Четвертый день в проклятом монастыре, превратившемся для него в западню. Четыре партии подряд в кости, против игрока, который нечист на руку и которого пока не удалось уличить в нечестной игре. И который, надо думать, охотно пожертвует Пауком, как завалящей букашкой, в своей хитрой, невесть зачем тянущейся игре.

Один из трех. Ягеллон, Томаш, Шварцрабэ. Один из этих трех лишь прикидывается раубриттером, бродягой в рыцарском доспехе. Он проник в монастырь, имея целью уничтожить его, и уже, надо думать, создал неплохую брешь в тысячелетней кладке ордена Святого Лазаря, казавшейся такой незыблемой и несокрушимой. Чем дольше будет пировать «Керржес», тем страшнее будут последствия. Мало того… Гримберт скривился, не зная, отреагировало ли его тело на это хотя бы гримасой или осталось безучастно взирающим трупом, беззвучно шевелящим губами. Чертова некрозная пятка, сыгравшая роль приманки, завела его меж двух огней. И хозяин «Керржеса», кем бы он ни был, и приор Герард затеяли непростую партию, в которой ему придется держаться подальше от обоих игроков. Потому что ни один из них не сулит ему добра.

Мало того, подумал Гримберт, заставив маломощные сенсоры «Судьи» разглядывать пустое лицо погруженного в молитву Ягеллона, я еще и чертовски стеснен временем. Глупо думать, что окружающий мир заметит исчезновение из эфира монастырской радиостанции. Мир, может, и забудет, но не Святой престол, тот всегда обладал великим талантом вести счет своим активам. Если приор не поймает своего недруга в ближайшие дни, кто-то из кардинальско-епископской гвардии, чего доброго, вздумает послать на выручку спасательную партию. И тогда здесь точно воцарится ад. Нечего и думать уповать на инкогнито, меня извлекут из скорлупы точно перезревший орех. И тогда…

– Кажется, ваш доспех барахлит, сир Гризео. Я ощущаю вибрации, исходящие от него. Вы давно проверяли инжекторы по правому борту?

* * *

Гримберт вздрогнул от неожиданности. Точнее, вздрогнул «Серый Судья». Многотонная махина встрепенулась, издав своими механическими членами скрип – точно кому-то перетирали кости на пыточном станке невообразимой сложности. Зашумела в контурах охлаждения вода, отдаваясь едва слышимым журчанием, тяжело и надсадно заработали поршневые насосы, по-комариному тонко запели под нагрузкой силовые кабели…

Какой-то из испуганных мыслительных импульсов, прыснувших в разные стороны, точно мыши, активировал систему управления огнем. Архаичная, по-простому устроенная, она не имела ни развитых механизмов безопасности, ни специальных сдерживающих контуров. Ей не требовалось много времени, чтобы произвести выстрел – только лишь короткий мысленный приказ. Но вместо привычного глифа, означающего готовность к бою, перед глазами заплясали предупредительные символы, обрамленные пульсирующими красными окружностями. Даже если бы доспех получил приказ выстрелить, он не смог бы исполнить его. У стали, как и у плоти, есть ограничения, неведомые духу.

Мы сдали снаряды, вспомнил Гримберт. Еще вчера. Разрядили боеукладку вплоть до последнего пулеметного патрона и отдали на хранение в арсенал Грауштейна – под прицелом пары поигрывающих стволами святош, наверняка зубоскаливших тайком и упивавшихся возможностью приструнить зарвавшееся раубриттерское племя. После чего монастырский служка с разъеденным проказой лицом запечатал патронники, продев через них вощеный канат и скрепив его сургучной печатью ордена Святого Лазаря. Унизительная процедура, похожая на оскопление, которую никогда бы не позволил провести над собой настоящий рыцарь.

«Варахиил» остался на прежнем месте, но его бронированная башня, узкая и ребристая, уже не смотрела слепо в землю. Поднялась, изучая «Серого Судью» полудюжиной прикрытых бронепластинами сенсоров.

Чертов лехит! Гримберт ощутил, как нутро, точно крутым кипятком, ошпарило злостью. Полагая «Серого Судью» надежно укрытым в тени монастырской градирни, он так свыкся со своей ролью наблюдателя, что даже не заметил, как объект его наблюдения, отрешившись от бесконечных молитв, вернулся к жизни, мало того, последние несколько минут самым пристальным образом изучал его самого.

– Простите?

– Инжектор по правому борту, – спокойно повторил Ягеллон. – Чувствуете эти небольшие рывки?..

Он не использовал радиосвязи, только сейчас заметил Гримберт. Предпочел говорить через микрофон, пусть и понизив громкость до уровня человеческого голоса, а может, даже тише. Отчего? Боится, что приор Герард перехватит наш разговор на открытой частоте?..

– Есть немного, – признал он. – Особенно когда даю нагрузку на правую ногу.

– Могу предположить, что засорились форсунки во впускном коллекторе. Они не дают впрыскивать достаточное количество топлива во вспомогательный двигатель. Отсюда и толчки.

Сколько дней ты в нейрокоммутации, Паук?

Семь, ответил он себе мысленно. Семь дней, не вынимая вогнанные в череп гвозди. Семь дней не размыкая контакт с нервной системой «Судьи». Семь чертовых дней. Неудивительно, что моя координация ни к черту не годится, а память отказывает все чаще. Берхард прав, еще немного, и я превращусь в покрытый пролежнями зловонный труп, заточенный в броне. Грауштейн сойдет с места, отрастит ноги и двинет прочь из опостылевшего ему моря, а я и не замечу…

– Фильтры сбоят, – пробормотал он. – Мой оруженосец промывал их недавно, но, видно, не проявил в этом деле должной старательности. Едва ли пятка святого Лазаря убережет его от плетей в этот раз!

«Варахиил» качнул башней.

– Извечная проблема рыцаря – скверное топливо. Я видел, вы наблюдаете за моими упражнениями. Желаете присоединиться, сир Гризео? Наши машины разного класса, но, уверен, мы найдем способ заставить их поработать бок о бок!

«И навлечь на голову «Серого Судьи» позор? – мысленно усмехнулся Гримберт. – Как будто мы недостаточно пожали его плодов на пути сюда!»

Даже будучи двукратно легче своего визави, «Судья» явно не годился тому в партнеры для танца. Он терпеть не мог резкие маневры и никогда не отличался той стремительностью, которой щеголял «Варахиил». Попытавшись действовать с ним в паре, «Судья» в лучшем случае выставит себя на осмеяние перед прокаженной братией, в худшем же дело и вовсе закончится внеплановым ремонтом. Чертовски неуместное развитие событий, если ворота Грауштейна вдруг распахнутся и придется драпать отсюда без оглядки.

– Благодарю за предложение, но я не хотел бы зазря тратить моторесурс, – отозвался Гримберт. – Бог знает, когда мне удастся в следующий раз навестить кузницу.

Может, Анжей Ягеллон и был, как многие лехиты, излишне спесив, однако при этом достаточно хорошо воспитан, чтобы не настаивать. Превосходное качество как для раубриттера, среди которых обычно учтивость и манеры были распространены не больше, чем среди бродячих собак.

– Воля ваша, – вежливо согласился он. – Не смею настаивать. В таком случае, можем просто побеседовать, как полагается рыцарям, тем более что я уже закончил утреннюю молитву. Надеюсь, беседа не причинит излишней нагрузки вашим узлам и агрегатам?..

Ловкий ход, вынужден был признать Гримберт. Если отказаться от тренировки в его положении было вполне допустимо, то отказ от беседы выглядел бы странно. Ведь не ссылаться же, в самом деле, на ужасную занятость, которая мешает сиру Гризео разделить общество другого рыцаря? Запертый в каменных стенах Грауштейна, он не мог отговориться занятостью, так как не имел никаких занятий, чтобы применить себя – как и все прочие раубриттеры, оказавшиеся в ловушке приора Герарда. Может, сообщить Ягеллону, что он спешит в собор, на утреннюю проповедь? Нет, это глупо. Мало того что в соборе нынче ужасная давка, там толпятся, испрашивая для себя милости и спасения, тысячи паломников, так и Ягеллон, чего доброго, увяжется вместе с ним…

– Не причинит, – вынужден был признать Гримберт. – Хотя едва ли доставит вам удовольствие. Как вам известно, я скверный собеседник, не то что сир Шварцрабэ.

Кажется, Ягеллон улыбнулся.

– Сир Шварцрабэ – самодовольный болтун, прощелыга и мошенник. Я слышал, он повадился играть в карты с паломниками, отнимая их небогатые сбережения. Не очень-то достойно рыцаря.

Если бы «Серый Судья» обладал более развитыми плечевыми шарнирами, Гримберт заставил бы его пожать плечами.

– Каждый пытается найти себя в своей стихии. Вы – в молитве, сир Хуго – в игре. Красавчик Томаш, насколько мне известно, посвятил себя опустошению монастырских винных погребов и уже немало в этом преуспел.

Датчики «Варахиила» едва заметно шевельнулись в своих гнездах. Должно быть, сфокусировались на «Сером Судье» с максимально доступной им разрешающей способностью.

– А вы? – внезапно спросил Ягеллон. – В чем пытаетесь найти себя вы, сир Гризео?

Вопрос наверняка был с подвохом. Иначе и быть не могло. Подобно тому, как он сам присматривался к прочим обитателям Грауштейна, его невольным гостям и пленникам, Ягеллон наверняка занимался тем же самым, пристально изучая товарищей и строя собственные умозаключения. Если так, с неудовольствием подумал Гримберт, в его глазах я должен быть подозреваемым под номером один.

Никому не известный рыцарь без герба, в серой броне, заявившийся в Грауштейн инкогнито, обладающий отчего-то богатыми познаниями о «Керржесе»… Дьявол, будь я в его шкуре, первым делом взял бы на мушку «Серого Судью»!

«Варахиил» не выглядел ни изготовившимся к бою, ни даже напряженным. Его поза была спокойна, если не считать едва заметно ворочающейся башни, гидравлика ходовой части отключена – верный признак того, что доспех пребывает в наполовину активном состоянии. Но если ему суждено будет стать противником «Серому Судье», ситуация будет скверная.

Гримберт имел возможности убедиться в его способностях еще во время памятного «Шлахтунга» между Ягеллоном и Томашем. «Варахиил» от природы не обладал серьезной броней, его создатели уповали на легкость и маневренность, но для орудий «Судьи» даже такая броня являлась серьезной преградой. Три дюйма хорошей стали – не бог весть какая защита, но только лишь если судить по меркам «Золотого Тура» с его всесокрушающей огневой мощью, способной выкорчевывать деревья с корнем, обрушивать крепостные стены и замки. Для трехдюймовых систем «Судьи» – за пределами их баллистических возможностей.

Если дойдет до боя, лучше бить по ногам, решил Гримберт. Концентрированный огонь обоих орудий, если повезет, может повредить его ходовую. Особенно если рубить короткими очередями по коленным суставам с той стороны, где они меньше прикрыты бронещитками. Тогда… Тогда у меня будет шанс. Не одолеть «Варахиила», а, по крайней мере, превратить бой в нечто большее, чем обычное избиение.

– В чем пытаюсь найти себя я? – Гримберт заставил себя усмехнуться. – В бессмысленных надеждах и душевных терзаниях, наверно. У меня нет достойного занятия, к которому я мог бы себя применить, зато обнаружилось чертовски много свободного времени.

– Кажется, эта ночь прошла спокойно?

– Хвала Господу! – Гримберт подумал, до чего забавно выглядела бы попытка «Серого Судьи» перекреститься. – Кажется, да. По крайней мере, эфир молчит, и я как будто не слышал звуков тревоги.

– Значит, «Керржес» не нашел себе новой жертвы?

– Похоже, что нет. Сегодня он остался голодным. Но я бы не советовал вам использовать это топливо для того, чтобы разжечь костер надежды. Ему потребуется более калорийное горючее.

– Хотите сказать…

– Мы не знаем, как управляется «Керржес» и по какому принципу выбирает свои жертвы. Ушел он или только затаился, подстерегая очередного несчастного. Если бы мы знали механизм передачи, то уже не были бы столь беззащитны перед ним.

Башня «Варахиила» дернулась. Едва заметно глазу. Просто неравномерная работа поворотных механизмов, мелкий механический сбой. Или аналог нервного тика, овладевший его хозяином?

– Мы так и не знаем ничего о его второй жертве?

– Не знаем, – подтвердил Гримберт. – Приор Герард не счел нужным делать сообщений на этот счет. Видимо, он из тех хозяев, которые считают, что гостей позволительно держать в неведении. Для их же блага, разумеется.

Он произнес это ровным тоном, несмотря на то что если бы самый дотошный провизор взвесил и измерил эти слова на самых точных аптекарских весах, то обнаружил бы в них в лучшем случае лишь половину правды.

Приор Герард не делал никаких заявлений, это верно. Радиостанция Грауштейна, в лучшие времена вещавшая на многих частотах, оставалась нема, не спеша обнадежить своих новых прихожан и гостей. Но радиостанция Грауштейна, по счастью, не была единственным источником информации, из которого можно было черпать новости. Были и другие.

И самым надежным из них по праву можно было считать Берхарда.

Бывший барон Кеплер был обладателем многих талантов, за некоторые из которых Святой престол обещал всевозможные кары, но его талант лазутчика, кажется, перевешивал все прочие. Этот человек, едва лишь погрузившись в водоворот Грауштейна, так быстро сделался его частью, словно никогда и не существовал отдельно от него. Благодаря своему увечью он легко смешался с толпами страждущих калек, ожидающих исцеления от чудесной пятки, при этом сумев завязать в самом скором времени множество знакомств среди монастырских обсервантов.

Берхард не был вхож во внутренние покои Грауштейна, не имел доступа к терминалам связи или библиотеке, но и без того умудрился в считаные часы добыть немало полезной информации, которую Гримберту оставалось лишь просеять и обработать.

Человека, удостоившегося чести вторым по счету быть сожранным «Керржесом», звали Клаус. Он не относился к обитателям Грауштейна, но, как и многие братья-лазариты, прибыл в монастырь, узнав о чуде, за несколько дней до Гримберта. Упорный в своей вере, как и подобает христианскому рыцарю, сир Клаус не сразу отправился к пятке святого Лазаря, а лишь по прошествии нескольких дней, очищая душу постом и исповедями.

Были, впрочем, и другие источники информации, которые Гримберт тоже не обошел своим вниманием. Они утверждали, что в Грауштейн сира Клауса паром переправил на телеге – тот был не в состоянии забраться в свой доспех, а если бы и взобрался, наверняка вывалился бы с грузовой палубы в воды Сарматского океана. Он не был ни пьяницей, как сперва было заподозрил Гримберт, ни любителем наркотических зелий, просто был чрезмерно изможден возрастом и болезнями. Одержимый «пламенем святого Антония», которое обыкновенно попадает в организм через зараженную спорыньей муку, сир Клаус находился в столь слабом состоянии, что лишь по истечении нескольких дней смог подключиться к доспеху, чтобы принять участие в проповеди приора Герарда.

На следующий же день ему стало лучше – сознание очистилось, судороги прекратились, и окружающие братья-лазариты сочли это несомненным влиянием чудодейственной пятки. К вечеру у него начались головные боли, но не очень сильные, от которых он спасался вдыханием уксуса и беспрестанными молитвами, а под утро…

О последующих событиях Гримберт догадывался и так, информация Берхарда не содержала в себе ценных крох. Незадолго перед рассветом брат Клаус впал в сонное оцепенение вроде того, в котором пребывал Франц Бюхер. Выйти из него ему уже было не суждено. Впав в состояние амока, он обрушил свою ярость на тех братьев, которые имели неосторожность находиться поблизости, а также на обслугу мастерских и случайных прохожих. В миг помешательства он, как и Франц Бюхер, выглядел опьяненным, безумным, черпающим силы в своем помешательстве, и силы эти оказались воистину бездонными. Упал он только после того, как пронзил самого себя в трех дюжинах мест, используя для этого все, что попалось ему под руку, от инструментов до столовых приборов. Видно, к тому моменту пошедшая в разнос и отравленная «Керржесом» нервная система уже не удовлетворялась той болью, которую он причинил окружающим, требуя уже его собственной.

Некоторых демонов чертовски тяжело насытить…

– Вода или воздух.

– Что?

Одно из орудий «Варахиила» приподнялось, зачем-то ткнув в небо.

– Я размышлял о том, как «Керржес» может попасть в организм. Едва ли с едой или питьем. Сир Франц прибыл на утреннем пароме вместе со мной и сиром Томашем и все время находился при нас. Здесь, на острове, он не съел даже маковой росинки.

Гримберт, не сдержавшись, фыркнул:

– А я думал, он не из тех людей, что жалуются на отсутствие аппетита.

– Он готовился предстать перед чудом. И полагал, что лучше это сделать на пустой желудок.

Вспомнив объем живота сира Франца, Гримберт лишь хмыкнул. Для такого, пожалуй, и целиком проглоченный молочный поросенок – легкая закуска…

– Франц пил монастырское пиво в рефектории.

– Всего за полчаса до своего приступа, – легко возразил Ягеллон. – Неужели этого времени хватило вашему «Керржесу», чтобы овладеть им?

«Вашему «Керржесу». Гримберт поморщился, так паскудно звучало это словосочетание. Оставалось надеяться, что Ягеллон не вкладывал в него особый смысл.

А ведь и ситуация складывается паскуднее некуда.

Стоит только прокаженному братству узнать, кто скрывается под броней «Судьи», как дело выстроится так быстро, что дознавателям останется только щелкнуть пальцами, прежде чем приговорить его к колесованию или сожжению заживо – все детали отлично подстраиваются друг под друга безо всякой помощи, естественно, как части головоломки.

Одержимый ненавистью к своему давнему недругу, низвергнутый маркграф Туринский проник на территорию монастыря, чтобы освободить там смертельно опасный нейроагент лангобардской разработки. Откуда он у него? Очевидно! Маркграф Туринский принимал участие в печальной памяти штурме Арбории три года назад, более того, как было установлено позднее судом сенешаля, он примкнул к лангобардским еретикам, помышляя извести кознями своего недруга, графа Женевы, а также императорские войска, которыми тот командовал. Вполне вероятно, лангобарды снабдили его своим дьявольским оружием. Тогда маркграф Туринский, схваченный верными слугами престола, не успел пустить его в ход. Оно ждало несколько лет, и вот теперь…

Гримберт ощутил, как его скорчившееся тело источает пот, холодный и липкий, точно слизь.

Дрянь, и верно складно выходит. Идеально складно.

– Мы не знаем, сколько времени нужно «Керржесу», – возразил он вслух. – Возможно, ему довольно и получаса, чтобы завладеть жертвой.

– Но в таком случае у нас было бы сейчас куда больше хлопот, сир Гризео. В рефектории пил не только Франц, не так ли? Но и ваш приятель Шварцрабэ, этот бесцеремонный малый, и Красавчик Томаш, и многие прочие. Никто из них не сделался одержим как будто?

Чертовски верное наблюдение, вынужден был признать Гримберт. Но, по большому счету, ровным счетом ничего не говорящее. «Керржес», в каком бы виде он ни существовал, наверняка был оружием избирательного действия, куда более сложным, чем штамм чумы или холеры, сеющий смерть безоглядно. Едва ли он станет обрушиваться на все, что окажется в его зоне досягаемости, скорее, точно управляемый снаряд, ждет детальных инструкций от своего хозяина… Но чем руководствовался хозяин, назначив целью сперва безобидного Франца, а потом старого, наполовину выжившего из ума Клауса? И нужно ли искать логику в том, как он выбирал цель?

– Это может быть вода или пища, – констатировал Ягеллон с нечеловеческим спокойствием. – А еще это может быть газ. Какая-нибудь примесь без цвета и запаха, которая, будучи растворенной в воздухе, проникает в организм через легкие. Не так ли?

– Может и газ, – неохотно подтвердил Гримберт. – Я уже говорил, что не имею ни малейшего…

– Вам стоит приникнуть к вере, сир Гризео.

– Что?

«Варахиил» приподнялся, распрямляя свои длинные ноги. Созданные для быстрого маневра, облегченные, снабженные отдельными гироскопами и дополнительными суставами, они казались почти изящными на фоне грубых лап «Судьи». И делали «Варахиила» чертовски похожим на его владельца. Долговязый, кажущийся хрупким, он выглядел исполненным царственного достоинства журавлем на кардинальском пруду. Никакого сходства с насмешливой вороньей язвительностью Шварцрабэ.

– Вы никогда не задумывались, что Господь, быть может, подает вам знак? Исполняя обет, вы заперли себя в бронекапсуле еще до того, как явились в Грауштейн. Значит, с самого начала оградили себя от опасности «Керржеса». Удивительно удачная случайность, сир Гризео. Вот я и подумал, может, это Господь послал вам такой знак? Спас от той участи, что грозит всем нам, прочим пленникам?..

Гримберт ощутил себя маленькой сухой мозолью в недрах корпуса «Серого Судьи». Крохотным пятном органики, засевшим в его стальных потрохах.

– Говорите начистоту, сир Ягеллон, – холодно произнес он. – Вы хотите сказать, что подозреваете меня в чем-то?

Взгляд «Варахиила» скользнул по лобовой броне «Судьи». Без всякого интереса, как показалось Гримберту. Точно по серой стали соскользнуло невесомое птичье перо.

– Подозреваю? Вас? Храни вас Господь, сир Гризео! Если бы я в самом деле подозревал вас в чем-то подобном, то давно бы уже известил о своих подозрениях приора. А уж его реакция, полагаю, не заставила бы себя долго ждать.

Дьявол. Гримберт сцепил зубы. Следовало ожидать, что Стрех из Брока проявляет свою ловкость не только в танцах. Превосходный маневр – энергичный, жесткий и вполне очевидный.

– Чего вы хотите? – спросил он тихо.

«Варахиил», немного качнувшись, развернулся. Так легко, будто и не был отягощен многими тоннами броневых плит, укрывающих его корпус.

– Хочу выбраться из Грауштейна живым, – спокойно обронил Ягеллон. – И буду очень вам признателен, сир Гризео, если с этого момента ваше общество не будет казаться мне столь… навязчивым. Если вам взбрело в голову устраивать слежку, соблаговолите, по крайней мере, обратить свое внимание на тех олухов, которые способны ее не заметить. А теперь прощайте, сир Гризео, я намереваюсь посетить собор, не хочу пропускать службы из-за досужей болтовни. Или вы, может, желаете присоединиться ко мне?

Гримберт вздохнул. Точнее, ему только показалось, что вздохнул – это невидимые меха «Судьи», дрогнув, наполнили его грудную клетку точно просчитанным объемом воздуха. Который показался ему чертовски кислым и сухим.

– Нет, благодарю. Думаю, смогу найти себе занятие поинтереснее.

* * *

Отыскать Красавчика Томаша на территории монастыря не представляло никакого труда. Гримберту не было нужды ориентироваться на цифровую сигнатуру «Ржавого Жнеца», он и без того отлично видел его силуэт – сгорбившийся, неподвижно стоящий неподалеку от монастырского рефектория, похожий на исполинский языческий монумент, обильно покрытый коростой ржавчины и пыли. Кажется, доспех простоял на этом месте все три последних дня. Сир Томаш не искал спасения от «Керржеса» в бронекапсуле, напротив, не считал нужным даже изредка забираться внутрь. Единственный из раубриттеров, он отказался прятаться в своем доспехе, напротив, вел себя так, будто никакой опасности ему не угрожало.

Каждый вечер монахи-лазариты приносили его бесчувственное тело к этому жуткому монументу и клали неподалеку, точно жертвоприношение истукану, и каждое утро сир Томаш, ругаясь на неизвестных окружающим варварских языках и проклиная сухость в глотке, влачил свое тело обратно в рефекторий.

В этот раз он выбрался из рефектория на своих двоих, причем гораздо раньше привычного часа. Судя по всему, его небогатый запас серебра окончательно иссяк, а братья-лазариты готовы были наделить своих гостей лишь христианской любовью, но отнюдь не дармовым пивом. Это вполне объясняло недобрый настрой сира Томаша.

– Что за болван вздумал загораживать мне солнце? – рявкнул Томаш, когда на него опустилась тень «Судьи». – Прочь, чертов увалень! Чертова жестянка! Крапивное семя! Прочь, пока я не залез в доспех и не устроил тебе такую трепку, что шестеренки вперемешку с дерьмом из твоих потрохов докатятся до самого Граца!

Гримберт кашлянул. И хоть луженая глотка «Судьи» превратила это покашливание в грубый рык, сир Томаш безошибочно распознал голос – должно быть, слух служил ему лучше зрения.

– Это вы, сир Серая Кляча? – сварливо осведомился он, задирая голову. – Черт, нашли, где разгуливать! Следите за своими ножищами, а то, чего доброго, передавите тут всех!

– Я всегда осторожен, – заверил его Гримберт. – А мой доспех не так уж велик, чтобы кого-то раздавить не заметив. Вам нужна помощь?

Томаш поморщился, отчего его лицо, покрытое россыпями полузаросших шрамов, на миг превратилось в мешанину из рубцовой ткани, в которой почти ничего невозможно было разглядеть.

– Помощь?.. Черт, да! Помоги мне добраться до «Жнеца» вместо того, чтобы стоять здесь остолопом. Черт, куда он запропастился? Готов поспорить, оставлял его здесь, вот прямо у этой стены…

Единственный из раубриттеров, он не считал нужным прятаться в свой доспех, разгуливая по Грауштейну так, будто это был обычный городишко, в котором ему пришлось остановиться. Что это было – презрение к смерти, которое Красавчик Томаш демонстрировал всю свою жизнь, не считаясь с мнением окружающих, или расчет?

Нет нужды прятаться тому, кто сам держит оружие под полой дублета. Если Томаш не опасается «Керржеса», в открытую передвигаясь без защиты, это может говорить об одном – он сам связан с «Керржесом» самыми тесными узами. Или…

Дьявол, подумал Гримберт. Этих «или» становится все больше с каждым днем пребывания в этом чертовом монастыре.

– Ваш «Жнец» за углом, – сухо сообщил он вслух. – Уверен, что видел его там часом ранее. К чему вам доспех?

– А сам как думаешь? – Томаш покачнулся, точно вековое дерево, которое, ощутив удар топора, замирает на миг, точно раздумывая, падать ему или задержаться еще на какое-то время. – Монастырские крысы отказались отпускать мне пива в долг. Серебра хотят, поганцы этакие… Ну ничего, ничего, сейчас я, значит, угощу их… Угощу как следует! Да только не серебром, а самым настоящим свинцом!

– Едва ли у вас это получится. Еще вчера мы все сдали снаряды в монастырский арсенал. Ваш «Жнец» безоружен, точно новорожденный младенец. Как и все мы.

Томаш замер, его скособоченные кривые плечи опустились.

– Ах дьявол… – пробормотал он, дергая обожженными губами, за которыми не видно было зубов, одни только провалы. – И верно… Ах сучья жизнь, а! Подумайте только, честный рыцарь уже не может ни промочить глотку, ни поквитаться с обидчиками! Может, у вас, сир Гризео, завалялось пяток монет? С удовольствием приму от вас ссуду, вверив в качестве залога свое честное рыцарское имя! А ежли будет… Ежли… еж…

Томаш скрючился посреди улицы, выплеснув на брусчатку поток мутной жижи. Должно быть, он накачивался пивом уже не первый час, оттого уже с трудом стоял на ногах. Но все же стоял, мало того, пытался что-то говорить, совершая обеими руками бессмысленные, обращенные к «Серому Судье» жесты.

Потрясающая живучесть, подумал Гримберт с отвращением. Любой другой на его месте, отведавший хотя бы половину того, что перепало на долю Красавчика Томаша, уже изошел бы от лихорадки в какой-нибудь госпитальерской богадельне, сгорел дотла при очередном штурме или попросту отдал бы богу душу посреди застолья, истощив свой организм сверх всякой меры дармовой выпивкой. Но этот…

Воистину верно говорят некоторые снобы из числа придворных – чем примитивнее форма жизни, тем упрямее она хватается за жизнь, алчно высасывая из нее соки. Томаш похож на старую корягу, которая отказывается уйти под землю, вместо этого упираясь всеми своими отростками и корнями. Ее невозможно ни утопить, ни закопать, она будет вечно лежать у дороги, цепляя прохожих, раня лошадей и причиняя множество неудобств всем путникам.

Лучше было бы остаться в обществе Шварцрабэ, подумал Гримберт, с отвращением наблюдая за тем, как Томаш корчится посреди улицы, извергая из себя то монастырское пиво, то поток богохульных проклятий, достаточно членораздельных, чтобы вызвать презрительные взгляды братьев-лазаритов. Тот тоже не доказал пока своей невиновности, более того, некоторые его слова и поступки можно истрактовать весьма зловещим образом, но тот, по крайней мере, ведет себя как рыцарь и наделен хоть какими-то манерами.

Но, кажется, сегодня ему светит лишь общество старого ублюдка, щедро украшающего содержимым своего желудка монастырскую архитектуру. Шварцрабэ неожиданно для Гримберта сделался замкнут и не горел желанием скрасить его одиночество в виде собеседника.

Его «Беспечный Бес» еще со вчерашнего дня избрал местом дислокации площадь перед монастырскими воротами. Судя по запечатанному люку и горящей сигнатуре, сир Шварцрабэ пребывал внутри, но, кажется, отнюдь не горел желанием общаться со своими собратьями. По крайней мере, на обращенную к нему радиопередачу «Судьи» он отозвался весьма вяло.

«Это вы, старина? – пробормотал он, даже не пошевелившись, и голос его звучал непривычно глухо. – Простите, сегодня не смогу составить вам компанию. Отчаянно занят, вожусь внутри. Пытаюсь залатать прохудившийся маслопровод, а кроме того, давно пора разобраться с проводкой. Моему старичку хотя бы изредка нужно давать заботу. Уж простите».

Гримберт еще несколько раз пытался вызвать того на связь, однако «Бес» хранил полное молчание в эфире – судя по всему, его владелец и в самом деле был слишком увлечен ремонтом, чтобы отрываться от своего занятия.

И черт с ним, решил Гримберт. Может, сир Шварцрабэ и полагает себя невесть каким хитрецом, способным разгадать любое чудо, но сближаться с ним лучше не стоит. Нельзя забывать, что при всех своих манерах и образе жизни он – один из подозреваемых, а значит, потенциальный источник опасности.

– Что у вас за доспех?

– Что? – задумавшись, Гримберт не заметил, как Томаш, прекратив извергать содержимое желудка на монастырскую брусчатку, воззрился на него своим единственным глазом.

– Что за доспех, говорю? Отродясь таких не видал, а меня полоскало всеми ветрами, что дуют во франкской империи, глаз наметанный! Сперва было подумал, что базельских кузней работа, контуры как будто привычные… Да только, смотрю я, не базельская это машина, никак не базельская. Тамошние кузнецы торсионы не ставят уж лет двести как, там больше свечная подвеска в ходу. Аугсбург? Тоже не то. Лобовая броня тонковата, да и ноги устроены не на привычный манер. Что ж тогда? Золлинген? Льеж?

Каверзный вопрос. Каверзный – и чертовски не вовремя соскочивший с языка сира Томаша. В свое время Гримберт потратил немало сил, пытаясь узнать родословную доставшегося ему доспеха, брошенного предыдущим владельцем в горах. И разумеется, безо всякого толка. Не доверяя зорким глазам Берхарда, способным заметить иголку в снегу с расстояния в несколько лиг, он сам ощупал броню «Судьи», каждый ее квадратный дюйм и ровным счетом ничего не нашел. Ни клейм, ни оттисков, ни печатей – словом, ничего того, что обыкновенно оставляет на доспехе всякая уважающая себя кузня.

Несколько раз, когда они с Берхардом затевали ремонт, разбирая «Серого Судью», насколько это было возможным в полевых условиях, Гримберт не упускал возможности нырнуть в моторный отсек, но и там не находил никаких отметин, способных прояснить судьбу доспеха, зря только пачкал руки в масле и ржавчине, пытаясь нащупать подсказки. Ни следов от предыдущего ремонта, ни скабрезных записок, которые иной раз оставляют друг другу шутники-подмастерья, ни отметин на внутренних узлах, этих неизбежных спутников всякого рыцаря, говорящих о перенесенных им ранах, до конца не излеченных во время ремонта.

Память «Серого Судьи» тоже оказалась чиста, Гримберт лишь впустую тратил время, пытаясь добыть из нее хоть крохи полезной информации. Сохраненные частоты связи, проложенные маршруты, уникальные сигнатуры, да черт с ними, хотя бы вехи жизненного пути! Ничего. Ни зернышка. Память «Судьи» была пуста, как амбар для зерна в краях, где многие годы царит голод. Может, его предыдущий хозяин, бросив его на произвол судьбы в далеких Альбах, счел за лучшее стереть все данные, боясь скомпрометировать себя или выдать. Или же это сделали за него немилосердные горы, многими годами терзавшие одиноко стоящий доспех ветрами и морозами.

Доспех без хозяина, без родины, без прошлого. Когда-то это показалось бы Гримберту оскорбительным. Точно человек, лишенный уникального генетического кода, отпечатков пальцев, шрамов, воспоминаний и личности. Бездушный сервус с выжженными нейронами, превращенный в тупое и никчемное орудие, лишенное индивидуальности. Ходячий труп, покорно выполняющий чужую волю. Но…

Гримберт улыбнулся, наблюдая за тем, как Томаш, покачиваясь на своих ногах, пытается разглядеть на серой броне «Судьи» какие бы то ни было отметины или сигилы. Напрасный труд. Иногда они с Берхардом наносили на стальную шкуру судьи яркие сеньорские цвета, облачая доспех в броскую, издалека заметную ливрею. Не потому, что кому-то из сеньоров вздумалось нанять их на службу, приняв клятву верности, – даже те из них, которые не были наделены от природы ни внушительным кошелем, ни внушительным умом, обычно были достаточно благоразумны, чтобы не иметь дела с раубриттерами. Нет, если они и устраивали этот маскарад, то только лишь из соображений маскировки, пытаясь избежать чужого внимания или заполучить выгодную работу под чужой личиной.

Едва только эта необходимость отпадала, они смывали краску, возвращая «Судье» его родное обличье. Серое, как волчья шкура, или обожженная броня, или выеденное радиацией небо над пустошами. Кажется, это был единственный цвет, который шел ему. Может, потому, что был нейтральным, как и сам «Судья», пустым, ничего не утверждающим и ничего не возвеличивающим. К такому не липнут взгляды.

– Мой доспех родом из Швайнфурта. Достался от прадеда.

Эти слова дались ему легко. Повторенная тысячу раз ложь – уже почти правда.

Томаш нахмурился, вытирая рот рукавом.

– Швайнфурт? Мне приходилось бывать и там, но я не припомню, чтобы видел в тех краях что-то подобное.

Гримберт едва не прикусил язык от досады. Еще одна оплошность. Имея дело с обычными рыцарями, позволительно сочинять себе и своему доспеху любую биографию – редко кто из них способен заподозрить подвох. Раубриттеры – совсем другое дело. Вынужденные много путешествовать в связи со своим беспокойным ремеслом, кормящиеся слухами в тех случаях, когда мошна не позволяет им кормиться хлебом и мясом, раубриттеры подчас осведомлены лучше, чем иные сеньоры, причем зачастую в самых неожиданных вещах. Имея дело с прожженным рубакой вроде Томаша, ему стоило бы запастись более надежной легендой, тем более что та, которую он привык держать в употреблении, предназначалась для жителей восточных окраин, для которых Швайнфурт был таким же далеким и загадочным, как Иерусалим.

– Темная история, – уклончиво произнес Гримберт. – Мой прадед был чудаковат, не удивлюсь, если он изготовил доспех в Швайнфурте по личным чертежам. А у него было весьма чудное представление о доспехах, как вы можете видеть!

Томаш неохотно кивнул, отводя взгляд.

– И все же, выглядит он знакомо. Как будто мне уже приходилось видеть где-то эту образину. Эту – или очень похожую на нее…

– Уверен, на жизненном пути вам приходилось встречать многих рыцарей, – поспешил сказать Гримберт, воспользовавшись возможностью увести разговор в сторону. – Неудивительно, если некоторые из них кажутся вам похожими на других.

Томаш сплюнул. Изрыгнув из себя остатки от монастырских щедрот, он немного оправился, но трезвым отнюдь не выглядел.

– Мух над дерьмом вьется меньше, чем рыцарей над франкской империей! И знал я их до черта, это верно. Некоторых, особенно тех, с которыми грязь за морем хлебали, до сих пор помню отменно. Вижу отчетливо, как тебя, образину, сейчас. Никогда не спутаю. Другие… А черт, иногда все эти гербы да перья друг с дружкой сливаются, уже и не различить, где кто… Ты был в Регенсбурге, Серая Кляча?

Может, и был, вяло подумал Гримберт, даже не пытаясь напрячь измученную нейрокоммутацией память. За последние три года мы с «Судьей» пересчитали так много городов, что, если бы я приказал Берхарду накорябать название каждого на броне, он уже был бы украшен этими сигилами с ног до головы.

Страсбург, Майнц, Радольфцеель, Эссен, Марсель, Вормс, Вьен, Тулуза, Данциг, Ульм, Констанц… В северной части франкской империи до черта городов. Так много, что кажется, выйдя из одного, можно сразу врезаться в другой, растущий у него под боком. Совсем не так, как в восточных марках, где города окружены многими десятками километров выжженной радиоактивной земли – добрая память о веках противостояний с арианской ересью.

В некоторых из них для нас находилась крыша и работа – это были хорошие города и добрые воспоминания. Из других нас выгоняли прочь, угрожая крепостными орудиями, или окатывали со стен смолой – здесь, на севере, не любят раубриттерский сброд и стараются не иметь с ним дела. Слишком хорошо знают, какой шлейф тянется обычно за нашим братом.

В Эрфурте нас с Берхардом едва было не арестовали – тамошний епископ развернул кампанию против рыцарей-разбойников, как он их именовал, и успел изжарить парочку самых непоседливых в их собственных доспехах. Спасла безлунная ночь и отсутствие у епископских загонщиков инфракрасных прожекторов.

В Нойсе мы наткнулись на целую компанию праздношатающихся гуляк из свиты фон Остерна, утолявших жажду вином с кустарным сальвинорином и развлекавших себя преимущественно спорами и дуэлями со всеми встречными. «Судья» сразу вызвал у них недобрый интерес. Спасла находчивость Берхарда – и еще некоторое количество отравленного белладонной вина. Они сумели сбежать, но Нойс с тех пор пришлось исключить из их маршрутов – Гримберту не улыбалось проверить злопамятность фон Остерна, о которой ходили легенды, на собственной шкуре.

В Бохуме они стали жертвой фальшивомонетчика, сбывшего им поддельный, из сплава золота и меди, гульден. Эта сделка обошлась им по меньшей мере в две сотни денье – все, что удалось выручить за последние четыре месяца утомительной работы.

В Касселе им не посчастливилось вступить в спор с тамошней торговой гильдией, намеревавшейся обобрать их до нитки, причем спор кончился судебным разбирательством и едва не привел к самым плачевным последствиям – Пауку пришлось использовать все свое паучье искусство, чтобы стравить судей и торгашей между собой и не угодить в каменный мешок.

В Хамме «Судья» не успел миновать городские ворота, как его встретил тамошний чемпион, поставивший себе целью испытывать каждого пришлого на прочность, и тут же вызывавший его на бой. Бежать не вышло, а на удачу в схватке Гримберт не уповал – противник был тяжелее «Судьи» по меньшей мере на десять тонн и вооружен куда как солиднее. В тот раз спасла слепая удача – снаряд, срикошетировавший от брони, повредил самонадеянному противнику внутренние топливные баки вспомогательного двигателя, вызвав в них серьезную течь прямиком в бронекапсулу. Было бы это обычное топливо, несчастного, скорее всего, вытащили бы оруженосцы, отплевывающегося и смердящего бензином. Но этот дурак, как и многие в Хамме, предпочитал гидразин – необыкновенно токсичную дрянь, использующуюся в ракетных двигателях. К тому моменту, как его успели извлечь, незадачливый дуэлянт выглядел так, будто черти по меньшей мере час варили его в кипящей смоле. Из Хамма им пришлось бежать – после такого выступления местные горожане скорее угостили бы их с Берхардом камнями, чем медью или серебром.

Дюссельдорф, Крефельд, Вюрцбург, Кассель…

Были ли они в Регенсбурге? А если были, успели ли там наследить?..

– Кажется, не был, – произнес Гримберт нарочито небрежным тоном. – Впрочем, не помню. А что с Регенсбургом?

Возможно, Красавчик Томаш достаточно пьян, чтобы потерять контроль над собственным языком и выложить что-то небезынтересное. Что-то, связанное с собственным прошлым, Грауштейном, некрозной пяткой и приором Герардом. Если так, лучше держать уши наготове, даже капля ценной информации для него может быть более драгоценной, чем грамм чистого иридия…

Томаш хрипло хохотнул. Не полагаясь на свои ноги, искривленные, не единожды переломанные и едва удерживающие его вес, он прислонился к стене, активно размахивая перед лицом обожженными руками.

– Был у меня один приятель в Регенсбурге, звался фон Шпонхейм. Мелкий рыцаришка вроде нас с вами, только еще и нечист на руку, как сарацин. На гербе у него были два пса с крестом и короной. Дурацкий такой герб, невесть что означавший, но запал мне в память. Как-то раз мы с фон Шпонхеймом имели сообща одно дело в тамошних краях… Не буду говорить, что за дело. Ты-то едва ли выдашь меня святошам, но лучше не рисковать… Так вот, имели дело, а как дошло дело до дележа, этот фон Шпонхейм облапошил меня и сбежал со всеми деньгами. Одиннадцать лет назад было. Но очень уж он мне запал в душу… И представь себе, год назад заворачиваю в Регенсбург и первое, что вижу у дверей корчмы – рыцарский доспех. Доспех незнакомый, с иголочки, а вот герб тот самый – две чертовых собаки, крест и корона. Повезло-то как, а! Ну а у меня всегда снаряд в патронник дослан – на случай удачных встреч. Прямой наводкой – по башне! Вторым – по ходовой! Броня у него прочная, закаленная, ну так и нас не из глины вылепили. Зашел с правого борта – и пару бронебойных в бок, да пониже основного бронепояса… Ух он и закоптил! Небу стало жарко! Трещит, горит, дергается! – Красавчик Томаш оскалился, и Гримберту на миг показалось, что в его единственном глазе, мутном и похожем на застарелый гнойник, на миг отразилось пламя невидимого пожара. – А потом смотрю… Герб-то тот, да какой-то не вполне тот… Присмотрелся – ах, черти бы тебя за душу драли – там не две собаки, а две лошади! А доспех, значит, уже догорает, и хозяин внутри коптится, даже выбраться не успел… Вообрази, а! Не фон Шпонхейм это был совсем, а другой какой-то дурак, просто под руку мне сунулся, раззява, и не к месту попал… Так что тут ты прав, Серая Кляча, может и спутал тебя с кем. Рыцарей в наше время больше, чем навоза на пашне… Это еще что! Вот в Меммингене, помню, там и вовсе потешный случай вышел…

Гримберт поначалу пытался вслушиваться, но быстро потерял нить повествования. Не потому, что рассказ Томаша оказался сумбурен сверх всякой меры и был сдобрен плевками и ругательствами куда обильнее, чем обычными междометиями. А потому, что ощутил в подкорке что-то сродни тревожному зуммеру. Таким сигналом чуткий «Золотой Тур», готовый ограждать своего хозяина от всех опасностей, предупреждал о том, что в окружающем мире происходит нечто не несущее прямой угрозы, но потенциально опасное.

* * *

«Серый Судья» не имел столь развитой системы датчиков, кроме того, его куцый электронный рассудок был слишком немощен, чтобы трактовать все поступающие извне сигналы, всполошить его могли разве что выпущенные по направлению к нему снаряды или всплески жесткого излучения. Это не «Судья» сигнализирует об опасности, понял Гримберт, ощутив неприятную испарину, это его собственное подсознание отчего-то встрепенулось, ощутив что-то недоброе. Закаленное в дворцовых интригах, отточенное в бессчетном количестве заговоров, его подсознание своей чуткостью могло бы поспорить с самой совершенной механической системой тревоги. Вот и сейчас оно, должно быть, уловило в окружающем пространстве что-то недоброе, неправильное, угрожающее…

Гримберт попытался оглядеться, не поворачивая башни, делая вид, будто поглощен разглагольствованиями пьяного раубриттера. Небогатые возможности периферийного зрения «Судьи» не давали ему хорошего обзора, но то, что успел поймать взгляд, как будто бы не несло в себе признаков опасности.

Шестой молитвенный час, согласно принятой в Грауштейне литургии молитвенных часов, относился к малым часам, оттого не сопровождался торжественными службами, респонсориями и евангельскими песнями. Он собирал в соборе лишь небольшое количество страждущих, оставляя большую часть паломников, гостей Грауштейна, заниматься своими повседневными делами или же участвовать в монастырской жизни согласно своей квалификации и призванию.

Кто-то, насосавшись монастырского пива подобно Томашу, горланил и клял жизнь, запершую его в серых стенах. Кто-то бранился, проигравшись в карты, кто-то испускал газы, чинил обувь или ковырялся в зубах. Обычная чернь, лишенная привычного занятия, вела себя так, как полагается обычной черни от Турина до Иберлингена, ничуть не смущаясь соседством с чудом, которым еще недавно причастилась. То, что на первый день вызывало в толпе благоговение и религиозный экстаз, на четвертый – лишь зевки и озлобленный рокот, похожий на шелест волн за стенами.

Святая пятка не исцелила никого из них, не явила своего могущества, напротив, заперла здесь, на чертовом острове посреди Сарматского океана в компании с кучей прокаженных, оттого вчерашние паломники отнюдь не преисполнялись христианским смирением. Еще пару дней, прикинул Гримберт, и собор будет оставаться пуст даже в большие молитвенные часы, приору Герарду придется даром драть глотку с амвона…

Никто из этих людей, копошащихся у ног «Серого Судьи», не мог представлять для него опасности. Обычный сброд, не более опасный, чем скопище постельных клопов. Куда больше его настораживали рыцарские фигуры, сигнатуры которых визор «Судьи» беспрестанно отслеживал по его приказу. Числом около двух дюжин, эти сигнатуры были разбросаны по всему монастырю, и Гримберт часто натыкался на них, в какую бы сторону ни направил доспех. Однако последние два дня…

Гримберт стиснул зубы, обнаружив приближение сразу трех сигнатур. Последние два дня этих фигур вокруг него отчего-то наблюдалось больше обычного. Они никогда не подходили на близкое расстояние, но всегда маячили неподалеку, в зоне прямой видимости – одна, две, иногда три. В зоне прямой видимости и прямого попадания, как с неудовольствием отметил Гримберт. И только кромешный дурак счел бы это случайностью.

Слежка? Гримберт ощутил, как во рту делается кисло, точно его слюнные железы начали вырабатывать чистый яд. Чтобы следить за раубриттерами в стенах монастыря, приору Герарду ни к чему было обращаться к братьям-рыцарям, достаточно было бы иметь десяток обычных соглядатаев. Облаченные в обычные монашеские рясы, они могли бы следить за «Судьей», «Бесом», «Варахиилом» и «Жнецом», сами оставаясь невидимыми и сливаясь с толпой. Если приор прикрепил к своим гостям братьев в рыцарском облачении, это означало не слежку. Скорее, его готовностью уничтожить любого из них, едва только тот совершит что-то предосудительное или опасное по мнение приора.

Чертов прокаженный хитрец, властитель серого камня. Он не знал, кто из раубриттеров принес «Керржес» в его владения, но собирался контролировать ситуацию настолько, насколько это было возможно в его положении. Может, и Шварцрабэ провалился сквозь землю не просто так? Может, он, связанный, потерявший свое чувство юмора, уже вопит от боли в какой-нибудь пыточной камере, спрятанной под одним из монастырских дормиториев, а приор Герард, ухмыляясь прогнившей пастью, склонился над ним с секционным ножом, неспешно перерезая связки и отсекая пальцы? Так же неспешно, как болезнь отсекала от его собственного тела все новые и новые куски…

Три сигнатуры. Приближаются.

Делая вид, что слушает пьяное бормотание Томаша, Гримберт мгновенно провел мысленную рекогносцировку, заставив «Судью» резкими контурами обозначить очертания окрестных строений и перепады высот. Без учета ветра, освещенности и прочих вторичных факторов, только самое основное – классическая тактическая схема. Гримберт ощутил спокойный гул «Серого Судьи», терпеливо ожидающего инструкций. Надежный, верный механизм. На миг он едва было не позволил себе набросать план огневого контакта, как делал это уже множество раз. Обозначить факторы, направления и сектора огня, разбросать приоритеты целей, указать слабые места и уязвимые части. Сперва маневр уклонения в левую сторону. Эту ротонду можно будет использовать в качестве прикрытия, особенно если первый выстрел будет осколочно-фугасным. Удобно, даже не придется пригибать торс. Для резкого поворота он использует прием, который в туринской рыцарской школе именовался «гран пассе», но который старый Магнебод, вдалбливая ему в голову рыцарскую науку, называл не иначе как «бараний шаг». Резко налево, огонь перенести на вторую цель, левый бок укрыть за тем вон выступом и…

Гримберт ощутил, как скрипнули, смыкаясь, его собственные зубы.

Боеукладка пуста. Даже вздумай он дать бой трем закаленным монахам-рыцарям с зелеными крестами на лобовой броне, в его арсенале нет ничего, кроме острот, – не самый действенный тип снарядов против четырехдюймовой стали.

Эти трое не были посланы по его душу. Гримберт с облегчением убедился в этом, пристально наблюдая за сигнатурами. Пока еще – не по его.

Два рыцаря замерли возле рефектория, с шипением спустив лишнее давление из пневматической системы и опустив вниз орудия. Стальное тело не способно выглядеть уставшим, но рыцари выглядели уставшими, даже изможденными. И Гримберт догадывался отчего. Приказ приора Герарда, заперший всех рыцарей-монахов внутри их доспехов, может, и был вызван заботой об их безопасности, но обрекал их на изрядные мучения. Привыкшие усмирять свою плоть с помощью медленно пожирающей ткани проказы, они не были привычны к этому виду аскезы. Бронекапсулы рыцарских доспехов были меньше самых крошечных монастырских келий, стиснутые внутри человеческие тела испытывали многие муки, известные только людям, вынужденным обитать в предельно тесном пространстве.

Я мог бы многому их научить, мысленно усмехнулся Гримберт. Если, конечно, когда-нибудь выберусь из «Судьи», а не врасту в его стальные потроха, точно какой-нибудь коралл…

Два рыцаря так и замерли у рефектория. Едва ли они могли не заметить стоящего в тридцати метрах от них «Серого Судью», однако не посчитали нужным отреагировать на его присутствие, хотя бы грозно шевельнуть стволами в его сторону. Устали. Четыре дня на осадном положении изматывают сильнее, чем четыре дня войны. Сделавшиеся пленниками собственных доспехов, измотанные общей нервозностью и противоречивыми приказами, ожидающие опасности со всех сторон сразу, эти воины Христовы, кажется, скоро окончательно утратят боеспособность, если не обретут послабления. А вот третий…

* * *

Третий невольно привлек его внимание. Он не держался своих приятелей, напротив, двигался независимым от них курсом, и курсом весьма странным. Шагая по открытому пространству, не стесненному монастырскими постройками, он вел себя так, словно передвигался по перекопанному эскарпами и ловушками полю боя, совершая излишне резкие повороты и внезапно замирая на несколько секунд там, где этого не требовалось. Он то набирал скорость, и тогда серый камень под его ножищами начинал тревожно звенеть, то сбавлял ее до минимальных оборотов, переводя свой доспех в чудной неспешный аллюр.

Его сигнатура выглядела знакомой – «Вифаниец», но истощенной памяти Гримберта, похожей на сшитое из многих лоскутов вытертое одеяло, потребовалось достаточно много времени, чтобы вспомнить, где ему встречалось это наименование. В свите приора Герарда. Эта машина была одной из тех, что стояли за его спиной, обеспечивая своему некрозному повелителю почетный конвой. Тогда, стоя плечом к плечу со своими собратьями, держа на мушке прижатую к стене раубриттерскую свору, «Вифаниец» выглядел грозным и величественным стальным хищником, сознающим свою силу, грациозным даже в неподвижности. Сейчас же… Гримберт нахмурился, пытаясь понять странный курс, которым «Вифаниец» двигался через площадь, не обращая внимания на испуганно разбегающихся из-под его ног людей. Сейчас он выглядел весьма неуклюже, а пожалуй даже, что и нелепо.

Так может вести доспех человек, чьи приборы наблюдения полностью вышли из строя. Не замечая препятствий, резко меняя направление и ритм шагов. Барахлит аппаратура? Машины такого класса были обеспечены по полному спектру, не только разнообразными визуальными датчиками и камерами, но и многоканальными радарными станциями, позволяющими отслеживать перемещение в пространстве с поразительной, почти ювелирной точностью. Едва ли все они одновременно вышли из строя. Да еще не посреди долгого перехода, а здесь, в Грауштейне, где к услугам прокаженных рыцарей все фабрики, кузни и ремонтные мастерские!

Едва не налетев на фабричное здание, «Вифаниец» переменил курс, и так резко, что Гримберт услышал натужный рев его торсионов и стабилизаторов. Опасный маневр. Который наверняка закончился бы столкновением, если бы в последний момент «Вифаниец» не совершил уклонения. Опасный маневр и в высшей степени странный курс.

Это может быть ловушкой, холодно отметил внутренний голос Гримберта. Попыткой отвлечь внимание. Каким-нибудь хитрым трюком, призванным спровоцировать тебя, сбить с толку или испугать. Держись настороже и не выпускай его из виду на всякий случай.

Подчинившись мысленному приказу, вычислитель «Серого Судьи» построил курс двигающейся навстречу боевой машины, как тот, что был ею пройден, так и предполагаемый, высчитанный исходя из ее текущей траектории. Курс этот по большей части состоял из ломаных прямых и выглядел столь странным, словно «Вифаниец» не пересекал площадь, двигаясь к какой-то намеченной цели, а совершал странный танец, состоящий из непредсказуемых маневров, резких поворотов и прочих элементов, что выглядели бы весьма странно даже в человеческом исполнении. В исполнении пятидесятитонного гиганта они выглядели пугающими.

Лучше бы ему придержать пары, мрачно подумал Гримберт, наблюдая за приближающейся машиной. Еще один такой фокус, и он, чего доброго, врежется в толпу прижавшихся к стене паломников, одним шагов превратив изрядное их количество в алую накипь на сером камне. То-то будет возни монахам чистить монастырскую брусчатку…

– Нализался, мерзавец.

Странные перемещения «Вифанийца» были замечены не только им. Красавчик Томаш, забыв про свой рассказ, деталями которого сыпал еще недавно, тоже наблюдал за приближающейся машиной, и наблюдал с нескрываемым презрением. Точно это был «Варахиил» собственной персоной, крутящий на мостовой Грауштейна свои странные танцы.

– Глянь, как его бесы в разные стороны крутят! Ну точно куклу! А еще говорят, будто святоши не хлещут! Хлещут, и побольше нашего, будь уверен!

– Он… пьян? – осторожно спросил Гримберт. – Вы так считаете?

Замечание старого раубриттера хоть и прозвучало странно, показалось Гримберту на удивление метким. «Вифаниец» и верно двигался точно пьяный, неуверенной походкой человека, чья нервная система оглушена и едва сохраняет управление над телом, посылая отдельным его частям противоречивые и быстро гаснущие импульсы. Да уж, вот это будет потеха, подумал Гримберт, если окажется, что один из братьев во Христе напился пьяным посреди дежурства и шляется по монастырю, пугая паломников. И это не глиняный болванчик, смеху ради слепленный кукольником, а пятидесятитонная боевая машина с весьма внушительным арсеналом.

«Вифаниец», как и полагается доспеху его класса, был вооружен парой пятидюймовых орудий, но управлял ими так, точно это были не смертоносные пушки, а ивовые прутья. Орудия крутились на турелях в разные стороны, причем их движения были не согласованы между собой. Как если бы их владелец пытался отследить великое множество целей, к тому же чрезвычайно подвижных и маневренных. Башня рыскала из стороны в сторону, при этом порой так резко останавливаясь, чтобы сменить направление, что было странно, отчего еще не повредился и не заклинил поворотный механизм.

– Как есть пьян, – процедил Томаш, сплюнув себе под ноги, – да только не от пива. Набрался небось какой-нибудь дряни, чтоб служба легче казалась, да перебрал… Ты глядь, как его крутит, а! Сейчас небось снесет какую-нибудь церквушку, ну и потеха будет!

Справедливое замечание, мысленно согласился Гримберт. Заточенные волей своего приора внутри собственных доспехов, чтобы избежать опасности «Керржеса», монахи-рыцари должны были ощущать себя весьма скверно, даже не вступая в бой. Постоянная нейрокоммутация для непривычного человека сама по себе неприятное испытание, истощающее резервы нервной системы, а уж в условиях постоянного напряжения, на осадном положении… Ничего удивительного, что хозяин «Вифанийца» на протяжении нескольких дней поддерживал бодрость духа постоянными впрыскиваниями дезоксина. Коварное зелье, погубившее немало рыцарей, не случайно сарацины за морем именуют его «Шайтан-Шафааф», «прозрачный демон». Несколько дней подряд оно дарует своему хозяину бодрость, свежесть и концентрацию, прогоняя сон и страхи. Но по истечении этого времени демон требует платы за свои услуги – и взыскивает ее с безжалостностью императорского сборщика налогов.

На очередном повороте, от которого заскрежетали стабилизирующие механизмы, «Вифаниец» не удержался и снес плечом фонарь, так легко, будто тот был торчащей из земли гнилой веткой. Только обломки зазвенели по брусчатке. Паломники, испуганно прильнувшие было к стенам и беспокойно гомонящие, прыснули смехом. Это нелепое движение, и верно, выглядело смешным, почти карикатурным, точно у куклы, пляшущей на сцене. Едва ли они задумывались о том, что с ними станется, если эта кукла, потеряв управление, врежется на полном ходу в толпу…

Радиостанция «Судьи» внезапно ожила, фиксируя многочисленные передачи в метровом диапазоне. Звучащие на закрытых частотах Грауштейна, защищенные сложными монастырскими кодами, они были слишком сложны для перехвата и расшифровки, отчего выглядели бессмысленными, как варварский говор. Но эта бессмыслица определенно имела смысл для монахов-рыцарей с зеленым крестом на лобовой броне. Гримберт заметил, как встрепенулись вставшие было у рефектория рыцари. Так, будто уловили в окружающем эфире какую-то нотку общего беспокойства, передавшуюся и им.

Гримберт заставил «Серого Судью» сохранять неподвижность, на миг забыв даже про ковыляющего пьяной походкой «Вифанийца». Передачи, из-за которых радиоэфир над Грауштейном внезапно забурлил, точно котел на огне, едва ли были теологического толка. И уж едва ли рыцари-монахи, молчавшие несколько дней, точно записные отшельники, внезапно нарушили свое молчание, чтобы обменяться цитатами из Святого Писания или обсудить какой-нибудь схоластический казус.

Что могло вызвать у них беспокойство?

Послание приора Герарда, сам себе ответил Гримберт. Возможно, приор Герард получил ценную информацию от врачей, вскрывавших Клауса, и поспешил довести ее до своих рыцарей. Может, это был приказ об аресте?.. Гримберт ощутил, как ноет истончившаяся печенка. Быть может, передачи, казавшиеся ему какофонией и плещущиеся в эфире, как кипящая вода в котле, были перечнем строгих указаний и приказов – «Серого Судью», где бы он ни находился, немедленно блокировать. Любое сопротивление с его стороны встречать огнем. Но я не хочу, чтобы вы повредили того, кто находится внутри брони. Он нужен мне живым и готовым для допроса…»

Мысль была тяжелой, давящей, как серый камень. Такую не выкинешь невзначай, как яблочный огрызок из окна моторизированной кареты. Бежать. Развернуть «Серого Судью» – и на полные обороты! Пока эти двое, замершие у рефектория, растерянно переглядываются, силясь уразуметь приказ, у него будет секунд пять, чтобы…

Ворота запечатаны, крепостные пушки в полной готовности к стрельбе. Паром вытащен на берег. Все, что ему остается – врезаться на всем ходу в стену Грауштейна, выдержавшую бесчисленное множество кельтских снарядов и бомб, молясь, чтобы бронированная сталь оказалась хоть немногим крепче старой кладки. Прорваться к воде и рухнуть в нее, зная, что впереди – не спасение, а десятки и сотни затаившихся глубинных бомб, веками ждавших свою жертву…

Громкий скрежет заставил Гримберта встрепенуться. Но этот звук не был звуком повернувшихся в его сторону орудий. Это незадачливый «Вифаниец», пьяно ковылявший к рефекторию, наконец остановился в полусотне метров от него, израсходовав, должно быть, остаток сил. Несколько секунд он еще натужно скрипел, ворочая башней, точно пытаясь понять, куда его занесло, потом и это движение прекратилось. «Вифаниец» замер неподвижным изваянием, беспомощно опустив орудийные стволы, словно человеческая воля, управлявшая им, окончательно истаяла, лишив его своих распоряжений и оставив беспомощной игрушкой.

Отключился, подумал Гримберт. А жаль. Возможно, если бы он раздавил пару-другую прокаженных братьев, поднялась бы суматоха, которая дала бы мне шанс улизнуть. А так…

Томаш клокотал от ярости, не сводя взгляда с замершего рыцаря.

– Чего встал, образина! – хрипло крикнул он во всю глотку. – Поворачивай оглобли и катись вон! Сейчас камнем кину!

Красавчик Томаш и в лучшие времена не испытывал почтения к прокаженному монашескому братству, несколько дней вынужденного затворничества не умиротворили его дух, напротив, только озлобили. И злость эта, смешанная с беспомощностью, соединившись, точно топливо с агрессивным окислителем, клокотала в нем, ища выхода.

Паломники, прыснувшие было прочь от рефектория с приближением пошатывающейся машины, тоже осмелели. Убедившись, что рыцарь замер и более не служит им угрозой, гости Грауштейна заулюлюкали, точно свора деревенских мальчишек. Смешки, проклятия, неказистые остроты, ухмылки – все это обрушилось на «Вифанийца» точно град картечи, отскакивающей от его брони.

– Ты гляди, шел, шел, да и уснул!

– Так молился, что до умопомрачения дошло!

– Да пьян он, на ногах не держится… Смотри, как головой крутит!

– Не голова это, а башня, лягушачья ты душа! А крутит, потому что движитель, значит, немощный, вот он и…

– Гля, как дергается! Сейчас на мостовую грохнется!

– А ты под него не подлазься! Грохнется – и тебя раздавит!..

Паломники, еще недавно возносившие молитвы чудодейственной пятке, с благоговением внимавшие прокаженному проповеднику в соборе, обступили «Вифанийца» кольцом. Скованные последние четыре дня вынужденным бездельем, одержимые праздностью, они с готовностью стягивались со всех концов Грауштейна, чтоб вдоволь похохотать над чужой бедой.

Если и впрямь грохнется, вот это будет потеха. Монастырской братии придется вытаскивать своего собрата из люка, а потом заводить огромный козловой кран, чтоб водрузить эту махину на ноги. То-то можно будет позубоскалить! Может, не ярмарка, но хоть какое-то развлечение на пару часов… Чего еще надо изнывающей от скуки толпе?

Чернь. Презренная чернь, неизменная во все времена. Готовая рукоплескать, пока ты ее развлекаешь, но спешащая плюнуть в спину, едва только почувствовав миг твоей слабости. Если бы нечто подобное произошло в Турине… Гримберт ощутил, как по телу разливается черная едкая желчь. Если бы чернь осмелилась насмехаться подобным образом над одним из его рыцарей… Про Гримберта Туринского говорили много недоброго в окрестных феодах, многие даже за глаза именовали его Пауком, но в одном они не могли его упрекнуть – он всегда заботился о досуге своих подданных. Он обеспечил бы им такое развлечение, что у них полопались бы животы от смеха!..

«Вифаниец» не был обесточен, как сперва показалось Гримберту. Более того, он все еще шевелился, хотя движения его были безотчетны и неуправляемы, скорее напоминая дрожь или озноб. Орудийные стволы ерзали на своих местах, гидравлические ноги подрагивали, башня совершала едва заметные рывки. Неконтролируемая нервная деятельность, подумал Гримберт. Тело, впавшее в беспамятство, все еще подключено нейроштифтом к доспеху, оттого он силится повторить те безотчетные движения, которые оно производит. Нелепо и жалко…

– Сир Томаш? Сир Гризео? Отрадно видеть, что вы не поддались низменному побуждению толпы, насмехающейся над нашим собратом, но лучше бы вам обоим покинуть это место, и поскорее.

«Серый Судья» резко дернул головой, чтобы увидеть говорившего, и, конечно, увидел, благо тот спокойно стоял на месте, не делая попытки укрыться от его взгляда. Шварцрабэ холодно глядел на «Вифанийца» снизу вверх. Щегольский черный берет придавал ему лишних два или три сантиметра роста, но этого было явно недостаточно, чтобы сравнять их по высоте.

– Какого дьявола? – пробормотал Гримберт. – Почему вы без доспеха и как…

Он больше не может доверять своей памяти, она сделалась слишком ненадежна. Он был уверен, что совсем недавно видел «Беспечного Беса» на своем обычном месте, подпирающим крепостные ворота. Его горящая сигнатура свидетельствовала о том, что его питание включено, а его владелец находится внутри. Между тем как сам Шварцрабэ невозмутимо стоял возле «Судьи», глядя на дрожащего в ознобе «Вифанийца».

– Оставим вопросы на потом, – заметил Шварцрабэ. – А теперь, прошу вас, отступите назад. Потому что сейчас здесь начнется нечто крайне скверное.

– Скверное? – Гримберт ощутил, как разлившаяся по телу желчь делается ледяной. Слова, оброненные Шварцрабэ, казались небрежными, но он ощутил за ними нечто жуткое. – Что вы имеете в виду?

– Его! – Шварцрабэ ткнул пальцем в дрожащего всеми членами «Вифанийца», окруженного улюлюкающей толпой. – Нечто скверное случится с ним в самом скором времени. А также и с нами, если мы не найдем себе подходящего укрытия.

Гримберт заставил «Судью» сконцентрировать зрение на «Вифанийце», но не обнаружил в облике того никаких изменений. Неконтролируемая мелкая моторика конечностей заставляла оглушенного рыцаря содрогаться на месте, точно припадочному, и выглядело это одновременно комично и жутко. Точно огромное смертоносное божество, содрогающееся от колик или щекотки.

– Он… Что с ним? Что с ним творится, сир Хуго?

Глаза Шварцрабэ сделались холодны, как это с ними иногда бывало.

– Вы еще не поняли, мальчишка? – процедил он сквозь зубы. – Он смеется. И это больше не «Вифаниец». Это наш приятель «Керржес».

Часть восьмая

Гримберт вспомнил страшный смех Франца Бюхера, сопровождавший его смерть. Безумный хохот, раздиравший его глотку, хохот, которым он давился, точно битым стеклом, не в силах сдержать его, превращаясь в обезумевшую, не подчиненную себе машину.

Дрожь «Вифанийца» не была судорогами его пилота, скрупулезно переданными стальным конечностям. Это был смех. Человек внутри бронекапсулы смеялся. Смеялся так, что уже не мог двигаться, лишь сотрясался, стоя на месте.

И это значило…

Два лазарита, закованных в сталь, оставив свой пост у рефектория, приближались к своему собрату. Не так, как приближаются к поврежденной машине, ждущей помощи. Сосредоточенно, осторожно печатая шаг, подняв орудия. Они поняли. Тоже успели сообразить. Наверно, были предупреждены Герардом или услышали смех безумца в радиоэфире. Это объясняло внезапный всплеск радиоволн в окружающем пространстве.

Но об этом неоткуда было узнать паломникам, обступившим сотрясающуюся машину.

Первая пулеметная очередь, ударившая под ноги «Вифанийца», не была прицельной, видно, другой лазарит еще не успел совладать с приводами наводки, но оттого не менее смертоносной. Отразившись от твердого гранита мостовой, увлекая за собой бритвенно-острые осколки камня, отрикошетившие пули прошлись по толпе, мгновенно выхватив из ее колеблющихся бесцветных покровов окропленный алым клок. Точно кто-то хватил маленьким отточенным ножом по мешковине. Затрещало сукно, зазвенели, рассыпаясь вперемешку с искрами, гильзы. И только потом раздались крики – оглушительные, но не рассыпающиеся на отдельные стоны, а слаженные, слитые воедино, словно толпа, охваченная единым пароксизмом религиозного экстаза, попыталась исполнить хором какой-то страшный и не существовавший прежде гимн во славу безумного божества.

– Херова дрянь! – выдохнул Томаш. Выпучив свой единственный глаз, скособочившись, он выглядел так, будто увидел чудо – и это чудо, сверкнув в сером небе Грауштейна, наполнило сосуд его души трепещущим пламенем. – Во имя паленых потрохов никомидийских мучеников, что за…

Паломники, взвыв, бросились прочь от «Вифанийца» – грязная бесцветная волна, рассыпающаяся алыми брызгами под огнем двух пулеметов. Первые очереди ударили неприцельно, вразнобой, точно орудия не выискивали цели, а спешили выплеснуть жгущий изнутри боезапас. Но уже следующие оказались выверены – вполне достаточно, чтобы полоснуть по толпе горизонтальными трассами пулеметного огня, опрокидывая и разрывая тех, кто оказался ближе всего.

«Вифаниец» больше не был неподвижен. Ожившие пулеметы словно наполнили его огромное стальное тело жизнью, вдохнули в него жар. Выпустив двумя струями пар из системы охлаждения, ошпаривший искалеченных, ползающих у его ног людей, он заскрежетал всеми своими сочленениями и пустился в танец, подобный которому Гримберту никогда не приходилось видеть.

Жутко было наблюдать за тем, как Франц Бюхер, потеряв человеческий облик, мечется по заполненному людьми залу, легко разрывая голыми руками плоть и безумно хохоча. Но это… Это зрелище походило на картину из самого ада. Картину, которую сенсоры «Серого Судьи» передавали с безжалостной отчетливостью невозмутимых электронно-оптических приборов.

«Вифаниец» метался из стороны в сторону, слепо полосуя пространство вокруг него пулеметами и походил на безумного жнеца, охваченного приступом амока прямо посреди жатвы. Разве что вместо спелых пшеничных колосьев вокруг него были люди. Рыцарские пулеметы полосовали их, отстукивая рваные очереди, то невыносимо длинные, то короткие и отрывистые, точно звериный рык.

Кра-ха-та-та-та! Тра-бра-тра-та-та-там!

Тело «Вифанийца» дрожало и корчилось, словно по нему барабанили вражеские снаряды. Гидравлические приводы выли от страшных усилий, едва справляясь со своей работой, давно выйдя за расчетные параметры давления и прочности. Рыцарь шатался, кланялся, кренился то на один бок, то на другой – и все это время рассыпал вокруг себя звенящие трассы пулеметного огня.

Одна из очередей снесла угол рефектория, стесав его, точно невидимым зубилом, лишь серая пыль полетела по воздуху. Крупнокалиберные пулеметы «Вифанийца» отличались звериной яростью, и ярость эта, высвобожденная «Керржесом», обрушивалась на все окружающее огненным дождем, полосуя камень и людей вперемешку. Хвала Господу, пушки «Вифанийца» все еще молчали. Может, их система управления имела сдерживающие предохранители, которые их хозяин, сотрясаемый безумным смехом, не в силах был обойти. А может, он попросту позабыл, что в его распоряжении находится этот богатый арсенал.

– Назад! – крикнул Гримберт. – Укройтесь за мной!

«Вифаниец» поворачивался в сторону «Судьи», не прекращая стрельбы. И Гримберту не требовалась помощь медлительного баллистического вычислителя, чтобы определить траектории его огня в следующие две секунды.

Как нельзя вовремя.

Пулеметы «Вифанийца» били несогласованно, перебивая друг друга, каждый на свой лад, но, поймав неподвижно стоящего «Серого Судью», сошлись на нем почти одновременно. Гримберт услышал, как пули царапают гранит под его ногами, ощутил легкую дрожь, а вслед за этим ему показалось, будто на «Судью» сошла лавина. Как тогда, в Альбах, состоящая из осколков серого камня и тяжелого льда.

Доспех покачнулся. По экрану визора заплясали тревожные сполохи, на миг перекрыв изображение, в ушах зазвенело. Гримберт ощутил, как взвыли сервоприводы доспеха, на которые обрушилась непредвиденная нагрузка, как скрипнули торсионы. Несмотря на то что «Судья» был укрыт трехдюймовой броней, дающей надежную защиту от пулеметного огня, совокупная кинетическая энергия пулеметов была такова, что нарушила его равновесие, заставив закачаться.

Удерживать позицию. Гримберт впечатал этот мысленный приказ в «Серого Судью», ощущая себя содрогающимся комком теплой плоти, запечатанной в его могучем стальном теле. Не поворачиваться, не пятиться, не маневрировать. Инстинкт самосохранения, похожий на запертую в мозгу шипящую искру, молил его отойти. Спрятаться за зданием рефектория, прикрыться его каменной тушей. Но кроме инстинкта самосохранения, этого древнего рудимента, были и инстинкты рыцаря, твердившие – любой маневр, который он предпримет, будет самоубийственным. Оставаясь на месте, принимая на себя град попаданий, «Судья» мог рассчитывать на благоприятный исход. Если пули «Вифанийца», нащупав слабину в его доспехах, не прогрызут легированную сталь. Если не перерубят спрятанные под пластинами кабели и трубопроводы. Если не опрокинут навзничь. Но попытавшись отойти, он сделает положение почти безнадежным. Концентрированный пулеметный огонь таких орудий может попросту опрокинуть его машину. Еще хуже, если он придется не в мощную лобовую броню, а в бок – в боковой проекции нет и трех дюймов, бронебойные пули разорвут ее в клочья.

Была еще одна причина, по которой он не мог позволить себе сменить позицию. За каждой ногой «Серого Судьи» укрылось по человеку. За правой скорчился, вжавшись в землю, Томаш. Сквозь грохот стрельбы и визг рассыпающихся вокруг рикошетов Гримберт не мог слышать, что тот кричит, но не сомневался, что старый раубриттер сейчас чихвостит все сущее – не только приора и его проклятый монастырь, но и все мироздание, каким оно устроено со дня сотворения. Устроившийся за левой ногой, Шварцрабэ демонстрировал превосходное самообладание. Он потерял свой щегольской берет и был порядком бледен, но достаточно владел собой, чтобы приникнуть к стальной лапе «Судьи», как путник приникает к столетнему дубу, чтобы обрести защиту от дождя. Кажется, даже улыбался. Впрочем, это, конечно, скорее было безотчетной гримасой…

Я могу отойти, подумал Гримберт, пытаясь отрешиться от барабанящего в лицо пулеметного огня. Всего один шаг в сторону – и я лишусь сразу двух подозреваемых одним махом. Сотру две неизвестные переменные с грифельной доски. Пулеметы «Вифанийца» разнесут их мгновенно, стрельба с такого расстояния не дает шансов на спасение. Размолотят до состояния застрявшей в щелях между брусчаткой мякоти.

Сделай это, Паук. Один маленький шаг.

Ты сделал до черта шагов, спасаясь тогда из горящей Арбории. Ты пересчитал половину Альб своими обмороженными ногами, имея один шанс на спасение из тысячи. И за последние три года этих шагов тоже было много.

Шагни в сторону. Доверь своим врагам сделать твою работу, как ты доверял им это прежде. Никто не упрекнет тебя, никто не заподозрит. Раубриттерам свойственен обостренный инстинкт самосохранения. Никто не увидит ничего удивительного в том, что я попытался спасти свою жизнь, а Шварцрабэ и Томаш… На фоне общей груды тел эти два едва ли кого-то удивят.

«Судья», содрогаясь под звенящими очередями, терпеливо ждал команды. Обладающий куцым рассудком, не способным спорить с хозяином, любой его приказ он считал императивной нормой, подлежащей немедленному исполнению. Но приказа так и не получил.

Если стирать с доски всякую переменную, которую не можешь открыть, смысл уравнение никогда не откроется. Оно так и останется нерешенным, мало того, в нем сделается еще больше белых пятен. Он не может позволить себе потерять этих двоих – не до того, как откроет их истинную роль в происходящем…

«Судья» сотрясался и дрожал, броня на его плечах оглушительно звенела, и Гримберту казалось, что его череп сверлят десятки буров одновременно, что в воздухе уже пахнет паленой костью и дымом, что его внутренности вот-вот распахнутся, шлепнувшись окровавленной медузой на землю через трещину в пробитой бронекапсуле…

Держать позицию.

И «Судья» держал. Бесстрастно фиксируя все новые и новые точки соприкосновения, он не искал спасения. Вместо этого его баллистический вычислитель чертил траектории контрогня, не обращая внимания на пустую боеукладку. Наделенный, как и все раубриттеры, отчаянной волей к жизни, он в то же время был по-звериному живуч и упрям, как все черти ада…

Окатывающий его огнем «Вифаниец» на миг умолк. Не потому, что смирился с его стойкостью или утратил запал. Должно быть, перегрел пулеметы до такой степени, что штатная автоматика отключила их, не обращая внимания не беснующегося внутри «Керржеса», жаждущего разнести весь окружающий его мир.

А в следующий миг сдвоенный выстрел ударил его в левый борт с такой силой, что бронеплита, окутавшись смолистым черным жгутом, треснула пополам. Механическое тело накренилось, истошно взвыли сервоприводы, загудела, тщетно ворочаясь на плечах, бронированная башня. Следующий выстрел, ударивший почти в упор, навсегда заклинил ее, образовав в нижней части глубокую вмятину.

Пулеметы «Вифанийца» взвыли, отчаянно пытаясь развернуться, но поздно. Обрушив свой гнев на «Серого Судью», они выпустили из фокуса прочие цели – промашка, которую никогда бы не допустил хладнокровный обученный рыцарь. Но «Керржесу» не было свойственно хладнокровие. Одна только животная ярость, в которой он уже не мог обрести защиты.

Два рыцаря с зелеными крестами на лобовой броне медленно приближались к нему, на ходу корректируя огонь. Стреляли они тщательно выверенными залпами, координируя стрельбу между собой, с неумолимой точностью. И Гримберт машинально отметил, что их орудия были заряжены не фугасными снарядами. Бронебойными, как и полагается для охоты на бронированную дичь. Соприкасаясь с дрожащим и пятящимся «Вифанийцем», они не образовывали огненных сполохов и ярких вспышек, но каждым попаданием вминали броню внутрь, так, будто невидимый кузнец бил по ней стотонным молотом.

Они двигались выверенным симметричным курсом, обходя «Вифанийца» по спирали и не пытаясь переступать через препятствия. Распростертые тела паломников беззвучно таяли под их ногами, вплавляясь в серую гранитную плоть Грауштейна алой мякотью. Некоторые из них еще шевелились – Гримберт отметил это безучастно, не ведя счета. Некоторые пытались отползти или безотчетно льнули к братьям-рыцарям, не сознавая, что эти шагающие громады находятся здесь не затем, чтобы спасать жизни. А только лишь затем, чтоб даровать отступнику правосудие именем Святого престола и приора Герарда. Должно быть, они до последнего пытались привести «Вифанийца» в чувство, обращаясь к нему на радиочастотах, но в итоге были вынуждены открыть огонь.

Выстрел, срубивший наконец «Вифанийца», был восьмым или девятым по счету. Получив попадание в левое бедро, он попытался отступить, но не смог – шарнирное сочленение оказалось размозжено снарядом, нога его больше не слушалась. Издав отчаянный скрежет, «Вифаниец» дернулся всем корпусом и, потеряв равновесие, медленно завалился на стену рефектория, съехав по ней в облаке гранитной пыли. Следующий выстрел ударил ему прямо в башню, вмяв ее вовнутрь, отчего из многочисленных щелей плеснуло дымом. Орудия судорожно задергались, но почти тотчас замерли в неподвижности.

Только тогда Томаш осторожно выглянул из-за правой ноги «Серого Судьи». Тоже припорошенный пылью, жадно глотающий воздух, он не выглядел растерянным, лишь безмерно изумленным. И, кажется, впервые в своей жизни был совершенно трезв.

– Во имя мудей святого Барукка! – пробормотал он, с трудом водя головой на скособоченных кривых плечах. – Чтоб меня черти разодрали…

Гримберт ощущал себя слишком уставшим, чтобы согласиться с ним. Огневой контакт с «Вифанийцем» объективно длился не более десяти секунд, но шквала, окутавшего «Судью», было достаточно, чтобы в голове немилосердно звенело. Опустив голову, он бросил взгляд на правую ногу, желая убедится, что Шварцрабэ пережил огонь в целости. И выругался себе под нос.

Потому что за его левой ногой было пусто. Шварцрабэ пропал, будто и не существовал вовсе. Один только его черный берет бесформенной кляксой остался лежать на припорошенной пылью брусчатке.

* * *

Ему ко многому пришлось привыкать здесь, в северных широтах империи. К еде, которая часто казалась ему безвкусной и излишне жирной. К грубому языку, который, кажется имел по отдельному наречию в каждом селе, причем все эти наречия казались ему варварской речью с редкими вкраплениями искаженной до неузнаваемости латыни. К церковным порядкам, многие из которых казались ему причудливыми. К радиодиапазонам и обозначениям, к праздникам, к рыцарским традициями, имеющим иные оттенки, к манере разговаривать, торговаться, воевать…

Даже воздух здесь был другой, несмотря на то что аппаратура «Судьи» регистрировала очень схожий химический состав. Не горячий и горький, впитавший в себя сгоревший хлеб восточных окраин, пепел мертвецов и остатки радиоактивных осадков, а кисловатый, холодный, похожий на воздух над старым торфяником.

Ему удалось овладеть здешним говором, хоть и не сразу, привыкнуть ко многим традициям и своеобразному укладу. Он все еще был Пауком, а его возраст – двадцать восемь лет – даже здесь не считался возрастом старика. Но вот с чем ему так и не удалось свыкнуться, так это со здешними сумерками. В Турине ночь приходила на смену дню быстро, едва ли не в считаные минуты. Здесь же сумерки начинались рано и тянулись необычайно долго, неспешно подчиняя себе небосвод, высасывая из него цвета и краски. Он часто наблюдал за тем, как они завоевывают небо над Грауштейном, устроившись на вершине Южной башни и, должно быть, похожий издалека на исполинскую каменскую гаргулью, охраняющую покой монастыря. Красивый символ, но, как и все символы, совершенно лживый по своей сути.

– Отчего бы нам не расположиться в дормитории? – проворчал Берхард, разглядывая плещущееся у подножия башни море. – Мог бы пожалеть мои старые кости, коль уж твои собственные давно превратились в тлен!

Не защищенный броней, в старом плаще, он не находил сумерки над Грауштейном хоть сколько-нибудь интересными, напротив, мучился холодом и резким ветром. Однако покорно стоял рядом, не делая попытки уйти. Гримберт мысленно усмехнулся. Не потому, что Берхард испытывал к Пауку благодарность или считал должным сохранять ему верность. Глупо тешить себя иллюзиями. Только потому, что «Серый Судья», даже безоружный, давал ему, однорукому калеке, хоть какую-то защиту. Сожрав Паука, приор Герард, без сомнения, легко разделается и с его спутником, тем более когда узнает, что под его личиной скрывается барон Кепплер, старый еретик, выступавший против Святого престола в Салуццо.

– Смеешься? – Гримберт шевельнул башней. Жест сродни человеческому, похожий на досадливое подергивание головой. – Ты сам говорил, там народу больше, чем в стойле!

– Не сейчас. Сейчас монастырские дормитории похожи на пустые бомбоубежища. Хоть шаром покати.

– Вот как? Куда же делись все почитатели чудодейственной пятки?

– В соборе, – кратко отозвался Берхард. – Приор созвал их на всенощную службу – молиться о душах погибших и просить покровительства святого Лазаря. И знаешь, он нашел в их душах горячий отклик.

– После выступления «Вифанийца»? – Гримберт фыркнул. – Не сомневаюсь!

– Да уж, выступление удалось на славу. Странно, что святому Петру не пришлось посылать грузовые транспорты, чтобы транспортировать свежие души к райским вратам. Пулеметы «Вифанийца» надолго задали ему работы.

– Что-то узнал о нем?

Берхард медленно покачал головой:

– Не очень-то. Прокаженные братья напряжены настолько, что того и гляди начнут палить в каждого, слишком резко осенившего себя крестным знамением. На тех, кто задает излишне много вопросов, тоже косятся недобро.

– Но кое-что ты все-таки узнал, верно?

Берхард неохотно кивнул:

– Хозяином «Вифанийца» был сир Андреас, прозванный так же Андреасом Столетним. Один из самых уважаемых и старых в ордене братьев-рыцарей.

– Ему в самом деле было сто лет?

– Сто тридцать четыре, насколько мне известно.

Гримберт присвистнул, не заботясь о том, что этот свист будет передан «Судьей» вовне – голосовые связки «Судьи» не годились для передачи звуков такой тональности.

– Приличный возраст – как для рыцаря, – вынужден был признать он. – Мне приходилось видеть людей, отсчитавших по двести и более лет – императорские биомастера иногда превосходят сами себя, используя запретные технологии. Одному только императорскому сенешалю, по моим подсчетам, должно быть по меньшей мере полтораста лет. Но рыцарь?..

– Сир Андреас удивительно долго сохранял себя, – согласился Берхард. – Может, потому, что пока его собратья штурмовали сарацинские бункера за морем, превращаясь в копоть на песке, имел привычку обретаться в сытных баварских землях, кочуя от одного лазаритского монастыря к другому и пользуясь их гостеприимством настолько долго, насколько хватало их припасов.

Гримберт понимающе хмыкнул:

– Еще один солдат веры Христовой. Знакомая картина. Я видел до черта таких при императорском дворе.

– Если сир Андреас и выделялся чем-то на их фоне, так только своими почтенными годами. Он и в самом деле неплохо сохранился, должно быть, над его телом работали мастера своего дела. Говорят, он выглядел как шестидесятилетний. Вот только сохранить содержимое его черепа в таком же состоянии не удалось.

– Нервная ткань капризна и недолговечна, – вздохнул Гримберт. – Вырождается и деградирует с течением лет, как за ней ни ухаживай и какими зельями ни пичкай.

– Сир Андреас не стал исключением, – заверил его Берхард. – Монастырская братия остерегается говорить о нем открыто, но я кое-что выяснил у обслуги. Он был дряхлым маразматиком, не способным без посторонней помощи залезть в свой доспех и вынужденным носить мочеприемники под гамбезоном, чтобы не испачкать свои портки. Говорят, у него был специальный оруженосец, который следовал за ним и шептал на ухо, что нужно говорить, но все равно с сиром Андреасом не раз случались конфузы. Один раз он поприветствовал кардинала, крикнув ему: «Живее тащи еду, трактирщик, не то распоряжусь всыпать тебе плетей!» В другой – расстрелял цирковое представление в Кобурге, вообразив его еретическим вертепом. Но все подобные случаи сходили ему с рук – почтенный возраст и зеленый крест на пузе в наше время могут спасти от многих неприятностей.

Гримберт заставил «Серого Судью» уставиться на волны, катящиеся почти невидимыми в сумерках гребнями и тающие у серого подножия Грауштейна. Не потому, что те представляли собой нечто интересное – чтобы поддержать в тонусе бортовой вычислитель, заставляя его определять направление и скорость. Старческий маразм свойствен не только нервной ткани, но и многим механизмам, а от здравомыслия «Судьи» его собственная жизнь зависела слишком часто.

– И по какой же причине «Керржес» выбрал его среди всех прочих?

Берхард пожал плечами:

– Уж сам сир Андреас точно не сможет поведать об этом. К тому моменту, когда лазариты вскрыли его бронекапсулу бурами, он уже был мертв. Впав в бешенство, лишенный возможности выплеснуть его при помощи орудий, он искусал себя так, словно нам ним трудилась свора бешеных псов, и истек кровью прямо в ложементе. Грыз свою плоть везде, где мог до нее дотянуться зубами.

Гримберт поморщился. Не потому, что испытывал к покойному сиру Андреасу какое-то почтение, а потому, что слишком живо представил себе эту картину. Исступленно бьющееся в паутине предохранительных нитей тело, жадно кромсающее само себя…

– Превосходно. Значит, мы до сих пор не знаем ни того, как именно «Керржес» проникает в мозг, ни того, чем руководствуется при выборе жертвы. Франц Бюхер, потом сир Клаус, следом сир Андреас. Первый – сопляк, считающий себя раубриттером, не более опасный, чем трехмесячный теленок. Второй – опьяненный зельями сумасброд. Третий – выживший из ума старик. Что может их роднить?

– Все они были рыцарями. И не самыми умными.

– Да, – согласился Гримберт. – Рыцарями. Притом лишь двое принадлежали к ордену Святого Лазаря.

– Может, рыцарское мясо «Керржесу» кажется слаще, чем обычное?

– «Керржес» не принадлежит сам себе, его направляет чья-то рука. Чья-то вполне человеческая воля. И я бы дорого заплатил за возможность узнать чья. Каким образом она определяет цели и чего добивается? Можем ли мы связаться с ней и заручиться ее помощью или должны избегать? Можем ли мы предсказать ее следующий выход? Можем ли чувствовать себя в безопасности?

Некоторое время Гримберт молча наблюдал за волнами. Катящиеся с одинаковыми интервалами, бесстрастно фиксируемые «Судьей», они появлялись из ниоткуда и так же бесследно исчезали в непроглядном море, становящимся с наступлением сумерек тяжелым и черным, как расплавленный в котле свинец. Как радиоволны в эфире, подумал Гримберт. Не имеющие точки приема, они катятся через тебя, полнясь тайным смыслом, но ты не в силах ни перехватить их, ни расшифровать…

Система не выстраивалась. В каком бы порядке он ни располагал известные ему факты, общая картина не делалась более ясной, наоборот, приобретала странные черты, невесть о чем свидетельствующие.

Кто-то задался целью насолить приору Герарду и ордену Святого Лазаря. Будучи пойман в ловушку, он не отчаялся, напротив, стал пожинать свой урожай и дальше, пируя, как хорек в запертом курятнике. Что придавало ему сил? Невероятное самообладание и уверенность в себе? Или отчаяние, заставляющее изничтожить как можно больше душ, прежде чем его собственная окажется поймана клещами Святого престола?..

– Интересная задачка, – пробормотал Гримберт. – Возможно, кое-какие ответы нам мог бы дать Шварцрабэ, сир фон Химмельрейх, если бы не был столь неуловим.

– Он вовсе не так неуловим, – пробормотал Берхард. – Хоть и отчаянно ловкий тип.

– «Беспечный Бес» стоит пустым около ворот, я уже проверял. Внутри его нет.

– В таком случае тебе стоит развернуться на сорок градусов влево.

Гримберт ощутил напряжение. Не то его собственное, не то напряжение «Слуги», мгновенно утратившего интерес к волнам Сарматского океана. В последнее время ему все сложнее было разделить эти ощущения.

– И что я там увижу? – осторожно спросил он.

– Сира фон Химмельрейха собственной персоной. Он уже две минуты торчит у лестницы, ожидая, когда тебе надоест пялиться в пустоту.

* * *

– Сир Гризео? Так и думал, что найду вас здесь, на Южной башне. Кажется, вы избрали ее своей постоянной резиденцией в Грауштейне?

Шварцрабэ отсалютовал ему двумя пальцами, приложив их к виску. Лишившись своего щегольского берета, он потерял немного в росте, но не в манерах. Улыбка на его лице, как и прежде, была двоякого толка – она казалась то сардонической, то самой искренней, исполненной теплых чувств. Но в этот раз Гримберт не мог разобрать ее значения наверняка.

– Даже если так, – холодно отозвался он. – Что с того?

Уловив его напряжение, «Серый Судья» мгновенно заключил фигуру Шварцрабэ в алую рамку прицельного маркера. Послушный и исполнительный механизм, он привык отслеживать источники грозящей его хозяину опасности, не задумываясь ни об их природе, ни об их возможностях.

– Ничего, – заверил его Шварцрабэ, не подав виду, что холодность приема смутила его. – Но это многое говорит о вас, сир Гризео.

– Вот как? И что же?

– Вы одновременно чертовски похожи на здешних святош и в то же время являете собой полную противоположность им. Вы привыкли укрываться за безликой серой броней, как они сами укрываются за серым камнем, выстроив себе убежище на краю мира и пытаясь уверить себя в том, что жизнь здесь – не бессмысленное и тягостное существование, а часть их борьбы во славу невесть каких сил. Что упорное умерщвление плоти может дать какие-то преференции духу, в ней заключенному.

Мое тело – ком увечной биологической ткани, подумал Гримберт. Съежившейся за броней, бессильной и способной к жизнедеятельности только силой дремлющей в нем ненависти. Если бы не она, я бы давно испустил дух, не добравшись до Грауштейна. Не добравшись до приора Герарда.

– Считаете, моей броне пошел бы зеленый крест?

Шварцрабэ с улыбкой покачал головой:

– Нет, приятель. Хоть вы и прячетесь от мира за серой броней, вы умеете ценить красоту, а этим редко кто может похвастать из гниющей паствы одинокой святой пятки. Бросьте взгляд на них, суетящихся внизу, таких хлопотных, трудолюбивых и вечно занятых! – Шварцрабэ подошел к краю площадки и махнул рукой вниз. – Ни один из них не поднимался на башню за все это время. Ни один из них не способен рассмотреть красоту в этих мертвых водах. А взгляните на этот серый камень! Воплощенное уродство! И как безвкусно! Неистовые в своей вере, позволяющие своему мясу гнить на костях ради укрощения души, эти святоши возвели эту крепость не как символ веры, восхваляющий красоту, а точно вечное напоминание самим себе об уродстве и несовершенстве окружающего мира. Люди, которые его возводили и оберегали веками, не только чужды красоте и не способны ее замечать, они предприняли много усилий, чтобы уничтожить ее в зародыше. Вытравить, стереть, ограничить. Превратить веру из праздника души в суровое служение, в варварский подвиг, сопровождаемый изуверскими ритуалами, в один бесконечный поток самоистязания. Что может быть нелепее?

– Только раубриттер, вздумавший читать проповеди, – отозвался Гримберт, разворачивая «Судью» так, чтобы держаться к Шварцрабэ лицом.

– Найдя смысл жизни в служении Господу, укрывшись под защитой серого камня, они сделались слишком заняты, чтобы познать законы окружающего их мира или понять его красоту. Они постоянно погружены в хлопоты, выполняя тягостные обряды своей веры, которые тащат на себе, точно вериги. Забавно, не правда ли?

– Что в этом забавного?

Прогуливающийся по площадке Шварцрабэ казался невесомым, озаренным свечением духом, готовым взмыть в воздух – благодаря алому отсвету прицельного маркера, в который была заключена его фигура. Гримберт мог бы потушить этот маркер одним коротким мысленным приказом, тем более что смысла в нем не было. Некоторым рыцарям в истории франкской империи удавалось немыслимое, но еще ни одному не удалось выстрелить из незаряженного орудия.

– Многие корят святош за чванливость, за жадность, за хитрость, и будут полностью правы, – Шварцрабэ усмехнулся «Судье», точно старому знакомому. Кажется, его совсем не пугала перспектива находиться на вершине крепостной башни рядом со стальным существом, способным превратить его одним неосторожным шагом в липкую слякоть на сером камне. – Но как по мне, они все попросту недалеки. Только подумайте, в своей вере братья-лазариты уродуют собственные тела, сотворенные Господом как величайшее Его творение. Это ли не насмешка над Его трудами? Это ли не оскорбление Его как творца? Издалека Грауштейн кажется крепостью веры, твердыней христианского духа, веками служившей его защите. Но внутри… Иногда я сам себя спрашиваю, а вера ли движет орденом Святого Лазаря и его безумным приором?

Гримберт едва не хмыкнул.

– Сомневаетесь в вере приора Герарда? Захотелось погреть кости на инквизиторском костре?

– Ну, если прежде их не обгложет наш приятель «Керржес»…

Упомянув «Керржеса», Шварцрабэ скривился. Так красноречиво, будто хлебнул прокисшего вина из фляги. Но если он полагал, что одной этой гримасы хватит, чтобы снять с себя подозрения, его ждало неприятное открытие.

– Где вы были, сир Хуго?

– Простите? – Шварцрабэ приподнял бровь, будто в самом деле не понимая. – О чем вы?

– Где вы были? – жестко повторил Гримберт. – Чем занимались на протяжении всего дня?

Шварцрабэ потеребил подбородок тонкими пальцами, будто бы пытаясь припомнить.

– Сперва ковырялся в потрохах «Беспечного Беса», они и в самом деле порядком прохудились в последнее время. Потом направился в рефекторий, опрокинуть пару кружек и сыграть партейку-другую. Чем еще прикажете себя занимать день-деньской? Молиться древней пятке в стеклянном ларце? Она уже успела осточертеть мне больше, чем здешние сухари!

– Ложь, – спокойно возразил Гримберт. – Даже если вы находились внутри «Беса» и занимались ремонтом, вам нипочем не удалось бы обогнать меня на пути к рефекторию. Это значит, вас не было в доспехе. Вы оставили его у ворот в качестве приманки, заставив всех поверить, будто вы внутри, а сами…

Шварцрабэ развел руками. Элегантно, даже немного наигранно, как актер на театральной сцене, выслушав обвинительный монолог.

– А вы не промах, сир Гризео. Не только остроумны, но и умны. Человеку с вашими талантами преступно прятать себя в недрах этой бронированной бочки!

– Где вы были? – отчеканил Гримберт, сделав шаг по направлению к Шварцрабэ.

Несмотря на манеры паяца, тот обладал отменным самообладанием. Не попятился, как это обычно делают люди при виде двадцати тон стали, нависающих над ними. Не издал испуганного возгласа. Даже не изменился в лице, разве что его извечная улыбка как будто потеряла пару тонов в цвете.

– Вы ведь не думаете, что в вашем положении разумно угрожать мне? – осведомился Шварцрабэ. – Смею напомнить, старина, ваши орудия опечатаны и бесполезны. Конечно, вы можете попытаться раздавить меня, но, смею заверить, это не так-то просто, как может показаться. Многие в Баварии именуют меня прытким сукиным сыном и, смею надеяться, не без некоторых оснований.

– Нет нужды, – обронил Гримберт. – Видите этот океан внизу? Тот самый, которым я чьей-то милостью любуюсь уже не первый день. На своем веку он переварил прорву кельтских барж и дредноутов. Думаю, он легко переварит в придачу к ним еще одного лжеца. Берхард, будь добр, сломай этому господину шею и брось его в воду.

Берхард коротко кивнул, выступая вперед. Невысокий, кряжистый, неспешно ступающий, он мог казаться неуклюжим одноруким увальнем и – Гримберт знал это – прилагал немалые силы, чтобы сохранить это впечатление. Мгновение, в которое он переменялся, для многих его противников было последним в жизни. Оказавшись в его хватке, сокрушительной и смертоносной, как лавина из льда и камня, удивления они испытать обычно уже не успевали.

– Будет исполнено, мессир.

Шварцрабэ неуверенно кашлянул, наблюдая за тем, как Берхард приближается к нему. Едва ли он был опытным бойцом, его таланты скорее тяготели к картам и непревзойденному умению навязывать свою дружбу, однако кое-какой наблюдательностью он, кажется, все же был наделен.

– Не глупите, – пробормотал он. – Вы ведь это не серьезно, старина? Если приор Герард узнает, что вы расправились с рыцарем, да еще таким бесчестным образом…

– Приор Герард занят другими заботами. А лазариты, как вы верно заметили, редко забираются на крепостные башни. У них нынче хватает дел внизу.

Шварцрабэ сам угодил в ловушку. Останься он у лестницы, смог бы сохранить путь для ретирады, пусть и не очень почетной. Однако, не удержавшись от соблазна прогуляться вдоль парапета башни, усаженного невысокими зубцами, он обнаружил себя в весьма скверном положении, оказавшись прижатым к самому краю подступающим Берхардом.

– Довольно! – пробормотал он, кривя губы в усмешке. – Будет вам, сир Гризео. Ваше остроумие бесспорно, но в этот раз вы хватили лишку. Отзовите своего душегуба, будьте добры.

Гримберту показалось, что он слышит в голосе Шварцрабэ нервозные нотки. Превосходно. Может, сир Черная Ворона и привык строить из себя легкомысленного повесу, однако смерти он боится так, как и положено всякому здравомыслящему человеку. А угроза, медленно наступавшая на него, была чертовски явственна.

– Не забудь, Берхард, сперва ты должен свернуть ему шею. И только потом швырнуть вниз. Братья-монахи истово молятся о спасении наших душ на протяжении многих часов, с нашей стороны будет вопиющей неблагодарностью нарушать их покой криками.

Шварцрабэ коротко выдохнул.

– Черт вас возьми! – бросил он, обращаясь не то к Берхарду, не то к «Серому Судье». – Кончайте это представление, старина! Если бы я замышлял что-то злое, разве я предупредил вас с этим недалеким увальнем Томашем у рефектория? Разве явился бы сюда безоружным, пред ваши глаза?

Этот тип юркий как угорь, подумал Гримберт, но одного ему не занимать. Пользоваться правдой он умеет ничуть не хуже, чем пользоваться ложью, а это опасное сочетание оружия. Знаю по собственному опыту.

– Берхард, стоп, – приказал он. – Немного повременим с купанием сира Шварцрабэ. Но если он хотя бы раз не ответит на мой вопрос или ответит недостаточно искренне…

Берхард кивнул, остановившись в двух шагах от Шварцрабэ.

– Будет исполнено, мессир.

Злопамятный, безжалостный, не упускающий ни одной возможности уязвить своего хозяина и знающий великое множество его болевых точек, он умел играть роль исполнительного слуги, когда того требовали обстоятельства. И заслужил уважительно-опасливый взгляд Шварцрабэ.

Тот потер шею, так, будто она уже побывала в клешнях Берхарда.

– Где вы нашли этого типа, которого кличете оруженосцем? – проворчал он. – Настоящий душегуб с большой дороги. Небось и кистенем ему работать приходилось, а? У меня-то глаз наметанный, я таких насквозь вижу…

– Чем вы занимались в Грауштейне, сир Хуго?

Шварцрабэ усмехнулся вполне непринужденным образом. Убедившись, что Берхард не делает попытки подойти к нему, он быстро восстановил самообладание, пусть и не в привычном объеме.

– Да тем же, что и вы, старина. Шпионил. Только в отличие от вас у меня хватило ума заниматься этим неблагородным древним ремеслом выбравшись из доспеха, а не топоча на весь Грауштейн ножищами! Может, потому и плоды у меня вышли слаще.

* * *

Гримберт заставил себя пропустить мимо ушей последнюю часть фразы. Хоть и поставил мысленную отметку.

– Лжете, – мгновенно отозвался он. – Вы хотите сказать, что выбрались из доспеха только лишь для того, чтобы что-то разнюхать? Смирившись с риском стать следующей жертвой «Керржеса»?

Шварцрабэ пренебрежительно хмыкнул:

– Про риск можете рассказать Сиру-Вкусные-Пальчики. Который обглодал себя настолько, что трех монахов и двух обсервантов стошнило, когда они вскрывали его бронекапсулу. Говорят, это было похоже на пиршество голодных гиен, вот только учинил его один-единственный человек.

– Вы про сира Андреаса?

– Про кого же еще! Даже будучи запечатанным в свой доспех, точно драгоценное вино в бутыль, он не ушел от своей участи. «Керржес» нашел его и там.

– Он мог заразиться задолго до того, как приказ приора заставил всех рыцарей надеть доспех, – возразил Гримберт. – Мы не знаем, есть ли у этого демона инкубационный период и сколько…

Шварцрабэ нетерпеливо кивнул:

– Не знаем. Как не знаем симптомов или противоядия. Для нас обоих, старина, будет проще, если мы признаем, что единственное, что мы знаем о «Керржесе» наверняка – мы ровным счетом ничего о нем не знаем. А вот личность его хозяина, или, если угодно, распорядителя, как будто бы приобрела какие-то очертания.

– Кто? – резко спросил Гримберт. – Кто он?

Шварцрабэ вздохнул:

– Не один из нас. Не из раубриттеров. Да, вы правильно догадались, я шпионил не за приорскими служками, а за своими собратьями. Прекратите, старина, я ощущаю ваш укоризненный взгляд даже сквозь три дюйма закаленной брони!.. Вы же знаете, я имею некоторую слабость к картам, а самое скверное в картах – сделать ставку, не зная, какие карты спрятаны в рукавах у соседей. Так что я немного прояснил обстановку, только и всего.

– Вы следили… и за мной тоже. Потому не показывались на глаза все эти дни.

– За вами – в первую очередь, – Шварцрабэ ухмыльнулся, уловив замешательство собеседника, не скрытое гулом помех. – Посудите сами, как я мог подумать иначе? Вы – единственный человек в Грауштейне, скрывающий лицо и титул. Прибыли как простой паломник, а между тем ваши манеры на голову превосходят манеры всех тех, кто называет себя раубриттером. Да и ум, дорогой мой сир Гризео, ум не спрячешь за броней! Так что да, я прочил вас в главные подозреваемые.

Гримберт обмер внутри доспеха. Ему показалось, что его ссохшееся тело съежилось еще больше, превратившись в крошечный кусок некрозной ткани размерами не больше проклятой пятки святого Лазаря. А может, стало еще меньше…

– И если бы нашли мое поведение подозрительным…

Шварцрабэ заложил руки за спину и некоторое время разглядывал «Серого Судью» в такой позиции. Не то с интересом, не то с насмешкой. Но совершенно точно без признаков страха. Вся эта сцена с испугом была фальшивкой, вдруг понял Гримберт. Шварцрабэ ни на йоту не боялся расправы. Даже видя приближающегося с недобрыми намерениями Берхарда, он сознавал, что владеет ситуацией.

– Хотите знать, не выдал бы я вас приору Герарду? Сказать по правде, сам не знаю наверняка. С одной стороны, мне страсть как хочется вытащить на свет божий лангобардского хитреца с его «Керржесом», хотя бы для того, чтоб вновь оказаться в безопасности. С другой… Знаете, у меня сложились не лучшие взаимоотношения со Святым престолом. Именно поэтому я шпионю в своих интересах, а не в интересах Грауштейна. Впрочем, подозрения с вас мне пришлось снять довольно быстро. Если не считать странной тяги к отшельничеству, которой вы предаетесь на вершине Южной башни, никаких странностей в вашем поведении я не обнаружил. Некоторое время я напряженно прослушивал эфир, пытаясь определить, не передаете ли вы каких-нибудь странных радиопередач на всех диапазонах, но и тут ничего не обнаружил. Даже ваш оруженосец оказался чист от подозрений, а ведь я и в его сторону посматривал.

Дьявол. Гримберту захотелось щелкнуть патронниками орудий, чтобы стереть самодовольную ухмылку с лица Шварцрабэ. Все это время сир фон Химмельрейх, которого он считал ветреным пустозвоном, не предавался праздному безделью, как можно было предположить, а выполнял свою работу. Собирал информацию, при этом не вызывая по отношению к себе никаких подозрений.

Ловко. Удивительно ловко.

– А что Томаш и Ягеллон?

– Чисты, – изрек Шварцрабэ со вздохом. – Чисты как мартовский снег. С ними пришлось повозиться, но… Ни один из них не походит на злонамеренного хозяина «Керржеса». Сир Ягеллон если чем и занимается, так это бесконечными упражнениями, от которых у меня у самого кружится голова. А в те минуты, когда все-таки выбирается наружу, посвящает свободное время молитвам. Удивительно скучный тип, у меня делается изжога всякий раз, когда его вижу.

– Но он из…

– Из Брока? – Шварцрабэ ухмыльнулся, довольный тем, что поймал его мысль. И выглядел при этом по-озорному, как мальчишка, схвативший пальцами стрекозу над прудом. – Нет. Всего лишь его прозвище. Он сам родом из Вратислава, мелкого лехитского городка. А Стерхом из Брока сделался только потому, что это куда благозвучнее выглядит. Едва ли он собирается умыкнуть злосчастную пятку из-под монастырского надзора, чтобы вернуть ее на родину.

Гримберт стиснул зубы. Ему самому за все время так и не удалось разговорить гордого лехита, зато Шварцрабэ, судя по всему, сделал это со свойственной ему легкостью.

– Томаш?

– И он чист. Признайтесь, вы ведь подозревали, что он хочет поквитаться со Святым престолом за все те Крестовые походы, в которых он участвовал и которые не принесли ему ничего, кроме увечий? Не стесняйтесь своей мысли, приятель, ведь и я подумал об этом сразу же. Увы, и этот выстрел мимо. Томаш – неотесанный грубиян и не стыдится этого, прекрасный образчик истинного раубриттера. Но он не держит зла против церкви. В Грауштейн он прибыл, чтобы покаяться в своих грехах, для перечня которого, полагаю, в монастыре не хватило бы бумаги. Я выведал это у него, основательно накачав старика пивом.

– А что насчет вас, сир Хуго?

Шварцрабэ широко улыбнулся:

– Меня? А что не так со мной, позвольте спросить?

– Бросьте разыгрывать паяца! – бросил Гримберт. – Приятно знать, что вы освободились от подозрений насчет нас, позвольте и нам сделать тоже самое относительно вас самого! Может, вы и есть хозяин «Керржеса»!

Шварцрабэ протяжно вздохнул.

– Что ж, – пробормотал он. – Вы в своем праве. Между рыцарями подозрения недопустимы. Даже если они вынуждены есть горький раубриттерский хлеб.

– Вы ведь не случайно оказались в Грауштейне, так?

– Я…

– Можете уже оставить версию о том, как трепетно вы изучаете чудеса, явленные христианской верой, сир Хуго, она уже изжила себя. Пора сбросить маскировочные покровы, если вы в самом деле хотите обрести во мне союзника, а не врага.

Шварцрабэ рассеянно положил руку на зубец стены. Но это не походило на ласку. Судя по гримасе, на миг возникшей на его лице, прикосновение к холодному серому камню не рождало в нем приятных ощущений, скорее напротив.

– Пусть будет так, сир Гризео. Ценя ваше расположение, я, пожалуй, могу кое-что рассказать о себе. Кое-что, что не предназначается здешним некрозным обитателям и их безумному хозяину. Вам знаком род Химмельрейхов?

Гримберт покачал головой. Потом, спохватившись, произнес в микрофон:

– Едва ли. Мы с Берхардом не так давно в северных землях. Впрочем, имя мне кажется знакомым, возможно, я встречал кого-то из ваших родственников или…

Шварцрабэ усмехнулся:

– Не встречали. На этом свете я единственный значусь обладателем этого имени. Я – последний из Химмельрейхов, живущий на земле. И так уж случилось, что орден Святого Лазаря имеет к этому некоторое отношение. Я не стану утомлять вас долгой историей, сир Гризео. Вам-то, может, здесь вполне комфортно, а вот мне, признаться, отчаянно холодно… Фон Химмельрейхи всегда считались гордецами и себе на уме, такая уж за нами ходила слава. Притом что восемь поколений нашего рода участвовали в войнах, что вел император против мятежников и кельтов здесь, на севере – в Багряном Токовище, в Третьей Свалке, в Восточной Запруднице…

Все эти названия ничего не говорили Гримберту. Ветхая память, изможденная нейрокоммутацией, с трудом сохраняла такие вещи. А может, он никогда их и не слышал. Здесь, вдали от Турина, веками клокотали свои войны, легко пожинавшие сотни тысяч жизней, но совершенно безвестные в прочих частях империи.

– Не замечал на вашей броне сигнумов.

– Их и нет, – отозвался Шварцрабэ. – Это развлечение было популярно среди моих предков, но мне тяга к нему, по счастью, не передалась. Вино и карты – мои главные противники на этом свете. Видите ли, тринадцать лет тому назад между родом фон Химмельрейхов и орденом Святого Лазаря произошли некоторые разногласия. Не стану посвящать вас в их тонкости, довольно будет и того, что мы не достигли понимания относительно восьми квадратных арпанов земли к востоку от монастыря. Мой отец полагал их своей собственностью, упирая на то, что эта земля принадлежала фон Химмельрейхам на протяжении последних двухсот лет и щедро удобрена их кровью. Братья-лазариты полагали иначе. Они, видите ли, считали ее своей. Обычный, в общем-то, спор, нередкий среди баронского племени. На протяжении восьми лет фон Химмельрейхи судились с орденом Святого Лазаря и его здешним приоратом. Мы рассчитывали на победу, и небезосновательно. Претензии ордена могли бы смутить козопаса, но не императорского судью, собиравшегося разрешить нашу тяжбу. Проказа – терпеливая болезнь, сир Гризео. Иного она может обгладывать на протяжении многих лет, отделяя от него плоть, увеча, но сохраняя ему сознание. Дрянная, хитрая болезнь… Убедившись, что в суде шансы на победу невелики, орден Святого Лазаря использовал другие методы, куда как более привычные. Обвинил моего отца и весь наш род в ереси. В том, что мы собирали и втайне использовали еретические технологии. Святоши сработали превосходно. В этом-то они знали толк! Были свидетели – из числа подкупленных недругов. Были доказательства, сфабрикованные необычайно ловко. Были и прочие вещи, полагающиеся в таких случаях. Впрочем, не буду докучать вам деталями… Приговор инквизиции был строг, как во всех подобных случаях. Мой дед отправился на дыбу, отец подвергся нейрокоррекции, превратившись в безвольного сервуса, интеллектом мало отличающимся от осла. Наша земля была конфискована и передана в собственность ордена, наш родовой замок – разрушен.

– А вы?

Шварцрабэ осклабился:

– Я – последний из Химмельрейхов, ходящий по земле. Под косу инквизиторского суда я не попал лишь по счастливой случайности, а вовсе не потому, что Господь в милости своей совершил чудо над бедным Хуго. Дело в том, что всю юность я провел в Венеции, где обучался разным искусствам, по большей части весьма бестолковым, к слову. Но это спасло меня от суда – инквизитор не смог доказать моей вины и вынужден был отпустить. Правда, отпустил он лишь мою бессмертную душу да бренное тело, к которому она крепилась, все прочее подлежало конфискации и взысканию в пользу ордена. У меня не осталось ни земли, ни слуг, ни денег фон Химмельрейхов, я был гол и чист, как только что сотворенный из глины человек. Единственное, что мне удалось уберечь, это мой титул, но, по правде сказать, он занимал совсем немного места в багаже и скверно утолял голод – его благородного звучания хватало, чтобы как следует прополоскать горло, но чтобы вонзить зубы, требовалось что-то более существенное… Использовав пару векселей, спрятанных отцом в надежном месте, да помощь оставшихся ему верными вассалов, я приобрел старый дрянной рыцарский доспех, рассудив, что раубриттерское ремесло если не наделит меня богатством и славой, то, по крайней мере, не даст пропасть с голоду. О, как я был наивен в ту пору!

Сходится, подумал Гримберт, стараясь не попасть под очарование Шварцрабэ, распространявшееся вокруг него подобно ионизирующему излучению. Все и верно сходится. Его доспех «Беспечный Бес», его странные поиски чудес, его нелюбовь к святошам, его язвительность и странный нрав…

Химмельрейх. Гримберт попытался напрячь память, чтобы выудить детали, но ощутил лишь расползающееся под правым виском пятно мигрени. Он слышал это имя. Кажется, не так давно, уже после того, как сам сделался раубриттером. Возможно, они с Берхардом встречали «Беспечного Беса» и его хозяина, плутая между баварскими феодами в попытке предложить свои услуги местным князькам?.. Едва ли. Шварцрабэ был не из тех, кого легко забыть. Кроме того, он ни разу не обмолвился о том, что им приходилось встречаться.

Возможно, я встречал не носителя этого имени, а его след, решил Гримберт, тот поток излучения, что оно оставляет за собой во всемирном эфире. Кто-то в трактире, где они сидели с Берхардом над дрянной похлебкой, мог упомянуть про старую тяжбу лазаритов с родом фон Химмельрейхов, или досужий сплетник, подсказывавший дорогу, обронил его случайно, вот оно и засело в памяти…

Хуго фон Химмельрейх. От этого имени несло чем-то недобрым, как от контейнера с биоопасными материалами, но Гримберт не мог поручиться за то, при каких обстоятельствах и в каком контексте его слышал. Они с Берхардом преодолели многие тысячи километров за эти годы, встретили тысячи людей, выпустили без счета снарядов. Может, судьба никогда и не сводила его с человеком, носящим подобное имя, просто изношенный сверх всяких пределов рассудок, привязанный к стальному телу и выработавший свой моторесурс, сбоит, подсовывая хозяину ложные воспоминания…

Как скоро он сделается настолько ненадежен, что погубит его и «Серого Судью»? Как скоро Гримберт не сможет на него рассчитывать, как отказывался рассчитывать на ненадежных исполнителей в своих планах? Как скоро…

– Значит, вы проникли в монастырь не для того, чтобы исследовать пятку? А для чего? Чтобы отомстить ордену Святого Лазаря?

Шварцрабэ поморщился:

– Прискорбно думать, что вы видите во мне идиота, сир Гризео. С каких пор человек без денег и влияния, не располагающий ни вассалами, ни даже оруженосцами, управляющий ветхой развалиной вроде «Беспечного Беса», способен бросить вызов ордену Святого престола? Конечно, будь у меня «Керржес», многое могло бы сложится в мою пользу… В высшей степени досадно, что у меня его нет. Я в самом деле проник в Грауштейн как паломник, но только потому, что надеялся разузнать что-то о его внутреннем устройстве. О делишках, которые он ведет, прикрываясь христианским смирением и гнойными язвами. О его слабых местах. О новом приоре, который поставлен орденом управлять монастырем.

Гримберт встрепенулся. Несомненно, Шварцрабэ плодотворно провел последние дни, вызнавая, вынюхивая и выведывая. Возможно, используя свой талант, он собрал груды полезнейшей информации, которой позавидовал бы орден госпитальеров или монахи-картезианцы. Грязные церковные тайны, которые святоши так любят заметать под ковер, дрянные секретики изъязвленных лепрой братьев… Но сейчас его интересовало не это.

– Приор Герард. Что вам удалось разузнать про него?

Шварцрабэ досадливо дернул головой:

– Я давно заметил, что вы к нему неровно дышите, старина. Старые счеты, а? Впрочем, плевать, не мое дело. Приор Герард… Боюсь, ничего особенного я про него сообщить не могу. Слишком мало времени, чтобы подобрать ключи ко всем замкам, а некоторые замки тут чертовски непросты. Он хитер – для лазарита, конечно. По крайней мере, мозги еще не изгнили в его черепе. А еще отважен и весьма неприятен в гневе. Чувствуется боевое прошлое. У меня была возможность рассмотреть его «Вопящего Ангела» вблизи – потрясающая картина! Сигнумов больше, чем заклепок в теле «Беспечного Беса!». Я слышал, свою молодость он провел где-то на восточных рубежах, сражаясь с еретиками. И, видно, проявил в этом достаточно доблести, но недостаточно такта, если оказался сослан в эти суровые края.

– Сослан? – Гримберт мгновенно насторожился, точно слова, небрежно произнесенные Шварцрабэ, замкнули какую-то схему, мгновенно наэлектризовав чувства. – Я думал, он по своей воле удалился с континента. Искал местечко поспокойнее и подальше от людских страстей. Или даже… бежал.

– Бежал! – Шварцрабэ пренебрежительно хмыкнул. – Как бы не так! Решение приора Герарда обосноваться здесь, в Грауштейне, было не вполне его собственным. Это было решение капитула ордена Святого Лазаря.

– Это вы тоже расшифровали из сигнумов на броне «Ангела»? – поинтересовался Гримберт не без язвительности.

– Нет, – спокойно и совершенно серьезно сообщил Шварцрабэ, смерив взглядом «Судью» от тяжелых ступней до верхушки бронированного шлема, нависающего над ним. – Это я узнал от господина инфирмария, монастырского лекаря, помогая ему отыграться после особенно крупного проигрыша. Досадного, но вполне предсказуемого. Славный старик, но скоро ему понадобится тачка, чтобы перемещаться по монастырю – плоть слишком спешит покинуть его старое тело, оставив одни только изувеченные кости… Он и сообщил мне, что приор Герард прибыл в Грауштейн не вполне по своей воле. Да и какой идиот вместо того, чтобы сосать прованские вина, отправится сюда, в край мертвого камня?.. Да, это было решение капитула. И, судя по тому, с какой скоростью оно было претворено в жизнь, а также по некоторым сопровождающим его процедурам, я бы предположил, что речь идет даже не о почетной ссылке, а о заключении. Что, вы не знали? Грауштейн издавна используется орденом Святого Лазаря, чтобы охладить дух некоторых своих не в меру ретивых братьев. Здесь, на краю земли, самой природой созданы превосходные условия для раскаяния и перевоспитания.

– Приор Герард провинился перед своим орденом? Настолько, что тот запихнул его в свой самый дальний монастырь?

Шварцрабэ развел руками:

– Не могу знать, старина, так далеко мои познания не распространяются. Я лишь сообщил вам то, что узнал от господина инфирмария, а также прочей некрозной братии. Должно быть, господин приор, этот неистовый защитник христианской веры, совершил на большой земле нечто, что весьма обозлило его сановных коллег-прелатов. Может, ведя счет орденскому золоту, ошибся на пару-другую монет в свою пользу? Среди семи смертных грехов не значится рассеянность, а между тем я замечаю, многие казначеи страдают ею в самой запущенной форме! А может, наш яростный проповедник и обличитель совратил какое-нибудь юное существо? Не смотрите на меня так, мне и самому противно думать об этом!

Гримберт и в самом деле неотрывно смотрел на Шварцрабэ глазами «Серого Судьи», но думал в этот момент совсем не о подобных мерзостях.

Значит, бегство Герарда на север – не бегство, а ссылка… Наказание за какой-то совершенный им проступок против веры и добродетели? Быть может, расплата за какие-то политические игры, затеянные почтенным прелатом против его братьев во Христе?

В последний раз они с Герардом виделись на руинах догорающей Арбории. Гримберт вспомнил похожее на раздавленную ягоду лицо приора, нависающее над столом, рядом с прочими лицами. Лицами, чьи очертания не только не поистерлись со временем, напротив, с каждым годом лишь приобретали резкость, становясь чеканными, как императорские профили на серебряных монетах.

Герард не выглядел угнетенным, подавленным или ожидающим наказания. Он выглядел удовлетворенным, в его глазах, обрамленных гниющими складками век, плескалось мрачное торжество. Несомненно, он уже успел получить от графа Женевского свою плату за предательство, и плата эта была достаточно щедрой.

Так чем он прогневал святых отцов из капитула ордена? Да, кампания сенешаля на землях лангобардов обернулась катастрофой, обратившей все дерзкие замыслы имперских стратегов в пыль и перемоловшей до черта императорских сил, собранных со всех окрестных земель. Но вины приора Герарда в этом исходе не было – не он готовил штурм, не он отвечал за подготовку. Даже самый пристрастный церковный дознаватель не усмотрел бы нарушений в его действиях – Похлебка по-арборийски была приготовлена без его участия.

Тогда чем он обязан был наказанию, которому его подвергли? Пытался провернуть какую-то интригу за их спинами? Отказался делиться с орденом награбленным в Арбории? А может, некстати вскрылись какие-то грешки молодости?..

Гримберт ощутил азарт лозоходца, в руках которого завибрировала лоза, возвещая о том, что в скованных камнем недрах под коростой из выжженного радиацией песка прячется вода. Не так давно он сам искал слабость Герарда, чтобы вонзить в нее острие, пригвоздив его гнилую душонку. Иронично, что обстоятельствам было угодно перевернуть все вверх ногами, превратив приора в его вынужденного союзника. Чем скорее хозяин «Керржеса» будет выявлен и изобличен, тем скорее распахнутся двери Грауштейна, выпустив его на свободу.

Что ж, теперь, по крайней мере, ясно, кому Грауштейн обязан за чудо, снизошедшее на святую пятку. Не звездам, что сошлись в предсказанном волхвами порядке, – самому приору Герарду. Загнанный своими братьями на край земли, изнывающий среди серых стен Грауштейна, он попытался реабилитироваться в глазах ордена, возродив заново зачахший монастырь и завлекая в него охочих до чудес паломников.

Поздно, Паук, поздно. Эти знания могли быть полезны до того, как ты сам оказался в ловушке, связав свою судьбу с судьбой Герарда. А теперь…

– Мне плевать на Герарда и его грешки, – произнес Гримберт. – Сейчас он вне спектра моего интереса. Куда больше мне хотелось бы знать, кто принес «Керржес» и кто им управляет сейчас.

Шварцрабэ невесело усмехнулся:

– Я бы вполне разделил ваше отношение, сир Гризео, вот только приор Герард, желает он того или нет, порядком облегчил задачу нашему недругу. Сперва он захлопнул ворота Грауштейна, заперев волка с овцами. Превратив его из опасного диверсанта, намеревавшегося внести смуту, в смертельно опасного хищника, зажатого в угол. Будто этого было мало, он запер своих братьев в их собственных доспехах, думая, что убережет их от «Керржеса». Благие намерения! Вот только пример сира Андреаса хорошо показал, к чему они могут привести. «Керржес», имеющий огневую мощь рыцаря, стократ опаснее обычного человека, одержимого слепой яростью. Что, если завтра еще один рыцарь рехнется и примется вколачивать в собратьев снаряды один за другим? А если двое?..

Сервоприводы «Серого Судьи» издали тревожный гул, несмотря на то что Гримберт не отдавал ему никаких приказов. Должно быть, какая-то безотчетная реакция механического организма, которой тот отозвался на мысли хозяина, что-то вроде судороги или нервного тика. Гримберт хорошо представлял, что именно могут сотворить с монастырем впавшие в боевое безумие люди, имеющие в распоряжении доспехи подобного класса. Лучше бы подопечным приора Герарда замолить свои грехи заранее, потому что некоторым из них может не хватить на это оставшегося времени…

– Думаю, приор сознает опасность ситуации, – возразил он. – Именно потому собрал свою паству на всенощную службу в соборе, выставив вокруг него охранение из всех своих рыцарей. Даже если «Керржес» найдет себе новую жертву, в распоряжении приора будет достаточно пушек, чтобы уничтожить ее.

Шварцрабэ взглянул на него с непонятным выражением на лице. Должно быть, из-за стремительно густеющих сумерек, укрывавших Южную башню тяжелым глухим плащом, сенсоры «Серого Судьи» не смогли в деталях передать изображение его лица. Лик Шварцрабэ показался Гримберту нелепым и неестественным, ухмыляющимся, как поплывшие от времени лики святых на древних иконах.

– Надеюсь, это решение не будет стоить ему дороже, чем первые два.

– Что вы имеете в виду?

Но Шварцрабэ уже махнул рукой:

– Ровным счетом ничего, приятель. Будем уповать на лучшее и молиться чудодейственной пятке. Положение наше скверное, но оно могло быть еще более скверным. Вместо пятки святой Лазарь мог поделиться с Грауштейном чем-нибудь другим. Например, своей простатой или… Черт, я так измотан, что даже богохульства даются мне без привычной легкости. Если не возражаете, я отправлюсь к своему «Бесу». Сегодня заночую там, спать в пустом дормитории не удобнее, чем в старом склепе…

Шварцрабэ легко повернулся на пятках и зашагал к лестнице. Невысокий, в потертом гамбезоне, он лишь немного выделялся на фоне сумерек и быстро таял, точно свеча. Миг – и исчезнет без следа.

– Сир Хуго! – окликнул его Гримберт, сам не зная зачем. – Эй! Сир Хуго!

Возможно, подумал он, мне хочется еще раз взглянуть в его глаза. Есть в них, этих насмешливых, как у старого ворона, глазах какое-то любопытное, до конца мной не разгаданное свойство.

– Да, приятель?

Шварцрабэ остановился, не успев поставить ногу на ступени. И хоть он был едва видим, Гримберту показалось, что он видит блеск его глаз.

– Как вы провели меня утром?

– Простите?..

– Вы заставили меня думать, будто вы внутри «Беспечного Беса» занимаетесь ремонтом. Тогда как на деле доспех был пуст. А ведь он каким-то образом отозвался на мое обращение в радиодиапазоне. Такая старая машина, как «Бес», не может обладать развитым самостоятельным интеллектом! Вот мне и интересно, как это вы обвели меня вокруг пальца.

– Ах это… – Шварцрабэ с удовольствием хохотнул. – Красиво вышло, а? Сущая ерунда на самом деле. Я был уверен, вы и сами догадались. Distulit ordinem.

Гримберт не успел переспросить. Забавно, что его измочаленная память, на которую он уже не мог положиться, превосходно сохранила знания о латыни. В этот раз она выдала ответ мгновенно, изрыгнув его, точно дымящуюся снарядную гильзу.

– «Отложенный приказ»? Звучит знакомо, но…

– Стандартный модуль интерфейса, – пояснил Шварцрабэ, – о котором, впрочем, многие наши собратья или не знают вовсе, или предпочитают не вспоминать. Нашему брату нравится думать, что рыцарский доспех – это лишь груда мертвого металла, которая оживает при соприкосновении с их бессмертной душой, не способная автономно функционировать и предпринимать какие-либо действия. Полагаю, это вопрос человеческого самолюбия. Нам нравится думать, что мы – ключевая часть мироздания, вокруг которой крутится все сущее.

Гримберту захотелось хлопнуть себя по лбу. «Отложенный приказ»!

Магнебод не учил их с Вальдо пользоваться этим модулем, считая его архаичным наследием старых веков, времен, когда рыцарский доспех был предельно примитивной конструкцией, имеющей неотзывчивую и слабую связь с хозяином. Но это не значит, что они с Вальдо упустили отличную возможность развлечься. «Отложенный приказ» не предполагал сложных действий, всего одну реакцию на заданный внешний раздражитель, но Гримберт не утрачивал надежды научить своего «Убийцу» танцевать, услышав свист определенной тональности. Дурацкая была затея, вскоре он позабыл про нее, увлеченный какой-то новой задумкой…

– Вот, значит, как, – пробормотал он. – Вы попросту запрограммировали «Беса» отозваться заранее записанной фразой, уловив обращенную к нему радиопередачу в определенном диапазоне. Выплюнуть заранее записанный ответ в эфир. Чтобы у меня сложилось впечатление, будто он отвечает мне.

Шварцрабэ усмехнулся, сняв с головы воображаемый берет и отвесив ему короткий поклон.

– Я знал, что у вас светлая голова, сир Гризео. Надеюсь, она останется у вас на плечах к тому моменту, когда мы выберемся из этого переплета. И мы наконец сможем сразиться в карты, как полагается добрым приятелям. Мне отчего-то кажется, вы найдете, чем меня удивить!

Насвистывая себе под нос незнакомый Гримберту мотив, Шварцрабэ двинулся вниз по лестнице и в скором времени растаял в сумерках без следа – точно чернильная капля, упавшая в воды Сарматского океана. Гримберт ощутил шипение пневматической системы «Судьи» – обнаружив снижение кислорода в легких, заботливый доспех спешил наполнить его легкие, позабывшие о работе, порцией свежего воздуха.

– Пойдем и мы, Берхард, – пробормотал он вслух. – Мне кажется, если я проведу здесь еще час, то и сам обращусь в серый камень. Стану частью этого проклятого острова.

– Отправишься в собор? – усмехнулся откуда-то снизу Берхард. – Господину приору будет приятно твое внимание. Может, он угостит тебя еще одной проповедью?

«Серый Судья», резко повернув корпус, хрустнул бронеплитами. Звук получился отрывистый и громкий, похожий на усиленный во много раз скрип стиснутых зубов.

– Благодарю покорно. Пусть господин прелат окормляет свою паству, мне хватило и предыдущего раза. Пойдем в дормиторий. Надеюсь, ночь пройдет спокойно, нам обоим понадобятся силы, чтобы вытерпеть еще один чертов день в этом каменном мешке…

Часть девятая

Гримберт думал, что за шесть дней пребывания в Грауштейне успел выучить голоса всех его проклятых колоколов. Тяжелое уханье зовущей к трапезе секильи, утробный звон кампаны, возвещающей о начале мессы, даже отдаленное звяканье тинтиннабулума. Но в этот раз звон монастырских колоколов, вторгшийся в его сон, показался ему незнакомым.

Они будто пытались заглушить друг друга – слишком рваный ритм, слишком хаотическая многоголосица – и били с таким остервенением, словно звонарь терзал их в наркотическом исступлении, выпив смертельную дозу парегорика.

Гримберт зарычал сквозь сон.

Человек, вынужденный спать, не размыкая нейрокоммутации, не спит толком – некоторые части его мозга, связанные с доспехом, продолжают функционировать, не давая сознанию полностью отключиться, удерживают его, как гвозди удерживают распятого на кресте. Такой сон не освежает, не дает сил, не посылает сновидений. Это лишь короткий отдых для синапсов мозга, благодаря которым те не расплавляются окончательно.

Сознание Гримберта, встряхнутое колоколами, затрепыхалось, судорожно обновляя нейронные связи, пытаясь соткать единое целое из пучка разрозненных образов.

Грауштейн. Герард. Колокола.

Шварцрабэ. «Керржес». Еретик.

Собор. Шлахтунг. Южная башня.

– Заткнитесь! – зарычал Гримберт. – Чертовы колокола! Клянусь, я разнесу эту колокольню на тысячу…

– У тебя больше нет снарядов, Паук, – отозвался откуда-то голос Берхарда. – Кроме того, это не колокола. Это выстрелы.

Его сознание состояло из многих кусков, которые неохотно соединялись друг с другом. Это было похоже на попытку собрать из осколков разбитый глиняный горшок, только осколки эти больше походили на снарядные – тяжелые, горячие на ощупь, с бритвенно-острыми краями…

Выстрелы?

Он встрепенулся, возвращаясь к действительности.

Дормиторий, который они с Берхардом выбрали себе под спальные покои, представлял собой лакуну в твердой породе, заглубленную в гранитное мясо Грауштейна на несколько метров. По степени удобств, предоставляемых паломникам, он, должно быть, не сильно отличался от тех каменоломен, в которых ютились первые христиане. Ни мебели, ни окон, лишь несколько тюков грязной прелой соломы, из которых Берхард соорудил себе подобие кровати. Вполне комфортный ангар по меркам «Серого Судьи», занимавшего собой добрую четверть всего пространства, но неважные апартаменты для живого существа. Звуки, доносившиеся сюда сквозь гранитную толщу, обычно были едва слышимы и значительно искажены. Но сейчас Гримберт слышал их отчетливо и ясно, точно над их головами полоумные монахи вбивали в твердь острова десятки стальных свай одновременно.

Стрельба. Едва только подумав об этом, Гримберт обнаружил, что его подсознание мгновенно разложило этот сотрясающий камень грохот на отдельные звуки, каждый из которых оказался ему знаком. Уханье крупнокалиберных мортир, перемежаемое злыми яростными хлопками вспомогательной артиллерии и дребезжащими, захлебывающимися от злости пулеметными очередями.

У каждого боя есть свой рисунок. Это первое, что понял Гримберт в свое время, когда отец объяснял ему азы рыцарской тактики. Опытный рыцарь по одному лишь звуку перестрелки, не имея данных радаров и баллистических вычислителей, может многое сказать о бое. Засада звучит как несимметричный дуэт, в котором одна партия исторгает из себя остервенелый рев, а другая отзывается неуверенными и разрозненными щелчками. Осада – размеренный монотонный гул огромных животных, неспешно крушащих вражеский хребет. Атака на встречных курсах – свирепый яростный лай. Но тут… Это звучало как какофония. Как оркестр, в котором каждому инструменту вздумалось играть собственную партитуру без всякого ритма и логики. Как хаотичная пальба вроде той, что учиняют по большим праздникам варвары.

– Какого дьявола творится наверху? – Гримберт ощутил во рту сухое зловоние. Будто сама полость рта служила ракой для пролежавших внутри много лет изгнивших мощей. – Они… Господи, они что, затеяли бой?

– Бой со всем окружающим миром, должно быть, – пробормотал Берхард, тоже напряженно вслушивавшийся в разрывы. – Я насчитал уже по меньшей мере пять разных стволов…

«Серый Судья» громко загудел. Механическому существу не нужен был сон, но чтобы не тратить энергию, реактор переходил на холостые обороты. Сейчас же он возвращался к жизни. Боевой режим. Гримберт ощутил сладкое адреналиновое жжение под языком. Как будто он сам скидывал с себя клочья паутины, просыпаясь для настоящей работы. Перешедший в тактический режим визор со стариковской медлительностью принялся чертить баллистические схемы и графики, но Гримберт не уповал на его помощь.

– Куда ты собрался, мессир?

– Наверх, – коротко ответил он. – Не знаю, что там происходит, но это лучше, чем ожидать своего конца здесь, в каменной норе. Заряжай орудия, Берхард.

Оруженосец осклабился:

– Чем, позволь спросить? Сушеным горохом? Мы сдали весь боекомплект в арсенал! Твой жестяной болванчик безоружен!

– Заряжай, Берхард, – спокойно произнес Гримберт. – Я знаю тебя не первый год. Как будто я поверю, что ты сдал весь наш боекомплект святошам, не придержав пары снарядов на всякий случай. Сколько тебе удалось утаить?

Берхард достал нож и с тихим треском срезал с патронников «Судьи» восковые монастырские печати с символом ордена Святого Лазаря. Потом сдвинул тюки прелого сена, служившие ему постелью, обнажая ряды тусклых металлических конусов, похожих на диковинные плоды.

– Четырнадцать снарядов к главному калибру и две сотни патронов к пулемету.

Немного, прикинул Гримберт. На две-три минуты боя, и то, если выверять каждый выстрел. Совсем немного. Но это лучше, чем идти в бой пустым, представляя собой безоружную мишень.

– Это больше, чем я надеялся. Загружай.

Орудуя одной рукой, Берхард загружал боекомплект совсем не так поспешно, как это делали мальчишки-оруженосцы из Турина, но делал это необыкновенно ловко для калеки, со сноровкой, выдающей огромный опыт. Каждый снаряд он быстро протирал мешковиной от пыли и сора и аккуратно опускал в приемник, бережно, точно родное дитя в крестильную купель. Сервоприводы «Серого Судьи» с готовностью глотали их, сопровождая утробным гулом затворов.

Камень вокруг них трясся, осыпая «Судью» мелкой гранитной крошкой, отчего казалось, будто поверх стали наброшен сыпкий серый саван. Гримберт проверил амплитуду суставов и остался доволен. Ни одна капля масла, потраченная на смазку, не была лишней. Гидравлическая система демонстрировала приемлемое давление – не идеальное, но в пределах нормы. Вспомогательная силовая установка медленно накачивала энергией скрытый в бронированной груди атомный реактор, готовясь пробудить его силу.

«Серый Судья» готовился к бою. Он был рад этому бою, как показалось Гримберту. В утробном гуле поршней, сотрясающем нутро, в гудении пробужденных силовых кабелей он ощущал радость большого сильного существа, которое наконец могло заняться тем, для чего было создано. Которое устало от мертвого серого камня, от вынужденного безделья, от необходимости безучастно наблюдать за окружающим миром.

Настоящая работа. Впервые за многие недели – настоящая работа!

Гримберт едва не застонал от наслаждения, ощущая, как этот гул проникает в его тело, питая ссохшуюся плоть, застрявшую под бронеплитами, соками многотонного механизма исполинской силы. «Серый Судья» не был наделен ни разумом, ни даже зачаточным сознанием, но сейчас Гримберт безошибочно чувствовал его голос, звенящий на частоте электрических колебаний его собственного мозга, голос, зовущий в бой, нетерпеливый и страстный…

Крушить. Топтать. Сметать огнем.

Берхард запихнул в приемник последний снаряд и шлепнул по полированной стали рукой.

– Готово.

В визоре «Судьи» обозначились пиктограммы боеукладки – незаполненные, тревожно пульсирующие, свидетельствующие о том, что запас не полон. Плевать. С тем же шансом на успех он мог бы пойти в бой без снарядов – по сравнению с орудиями братьев-лазаритов пушки «Судьи» были не страшнее хлопушек.

– Оставайся здесь, Берхард, – приказал Гримберт, заставив орудия пошевелиться в гнездах. Как музыкант проверяет пальцы перед тем, как положить их на струны. – Судя по всему, наверху отчаянно жарко, лучше бы тебе не лезть под пули.

– Надеюсь, ты не станешь вступать в бой. Иначе тебя раздавят в первую же минуту, как паука на каминной доске.

Гримберт ощутил, что улыбается. Чувствительность нервных окончаний за время нейрокоммутации сделалась столь слабой, что он почти не ощущал получаемых от них сигналов, но сейчас отчего-то ощутил, что мимические мышцы на его лице напряглись, растянув губы в улыбку. Не заискивающую улыбку слепого калеки, прибившегося к монастырю в поисках чуда. Не жалкого раубриттера, мечущегося по разоренным землям в поисках презрительно брошенной монеты. Зловещую ухмылку маркграфа Туринского, возвещавшую его врагам адские муки, более страшную, чем боевые стяги туринского войска.

– Надеешься? Это хорошо. Все эти дни я только и делал, что надеялся. На то, что «Керржес» и приор сожрут друг друга. На то, что убийца выдаст себя. На то, что ситуация разрешится без моего участия… Как чернь надеется на чудесное излечение силой куска гнилого мяса. Довольно надежд, Берхард. Пора браться за работу.

* * *

Тяжелее всего было подниматься вверх. Гранитные ступени, служившие Грауштейну многие сотни лет, были слизаны тысячами ног настолько, что казались оплавившимися, большие тяжелые ноги «Судьи» то и дело норовили соскользнуть, лишая его равновесия. Гироскопы протестующе выли, шарниры с гулом ворочались в своих ложах, поршни зло и нетерпеливо стучали.

Дверь дормитория оказалась заперта, но это уже не играло никакой роли. Не сбавляя хода, лишь повернув немного торс, Гримберт врезался в нее левым плечом и провалился сквозь нее в облаке деревянной трухи, почти не ощутив сопротивления, лишь зазвенели по каменным плитам искореженные стальные полосы да заклепки.

Не рассвет, как он сперва отчего-то вообразил. Он и забыл, сколь длинны здесь, в северных широтах, сумерки. Над Грауштейном все еще клубилась ночь. Тяжелая, влажная, пронизанная острыми вихрами облаков – словно кто-то обложил небосвод космами нечесаной и мокрой волчьей шерсти, жесткой, как стальная щетина. Только на востоке виднелись предрассветные промоины, но света они почти не давали, лишь пачкали горизонт холодными оловянными потеками.

Повинуясь приказу, «Серый Судья» включил защищенные жалюзи прожектора, окатив монастырь потоками инфракрасного света. Гримберту потребовалось несколько секунд, чтобы приноровиться к этому режиму изображения, лишенному цветов, беспощадно-четкому, такому, что зудят несуществующие глазные нервы.

В инфракрасном свете Грауштейн сделался еще более безжизненным, похожим на тысячелетний скелет, острые кости которого прикрыты глухим тяжелым саваном. Многочисленные постройки, стены которых еще хранили вмятины от кельтских снарядов, напоминали какие-то чудовищные зиккураты, тянущие вверх свои острые вершины, и даже привычные глазу кресты выглядели не символами веры, а какими-то колючими языческими глифами.

Едва только Гримберт включил радиостанцию, как та выдала сразу ворох сигналов на всех диапазонах, окружающий эфир вскипел сразу десятками сообщений. Гримберт рефлекторно переключился на ближайшую волну и стиснул зубы, потому что вместо человеческой речи динамики «Судьи» изрыгнули что-то страшное – нечленораздельное бормотание, перемежаемое дьявольским хохотом и скрежетом зубов. Такие звуки может издавать человек, которого заживо перемалывают в огромной мясорубке.

Он попробовал еще несколько сигналов, но с тем же успехом. На какую бы частоту он ни переключился, слышен был лишь нечеловеческий рев, наполненный то ли болью, то ли сладострастным исступлением.

Этой ночью весь эфир вокруг Грауштейна принадлежал демонам, пирующим на его частотах.

Гримберт ощутил, как в кости пробирается противная малярийная липкость. Он знал этот голос. Голос, которым смеялся перед смертью безумный Франц. Голос «Керржеса». Вероятно, кто-то из одержимых монахов захватил радиостанцию и теперь творит там свое кровавое пиршество. И он не один, мрачно подумал Гримберт, пытаясь разобрать показания тактического визора.

Перестрелка грохотала по всему монастырю, распарывая темноту, как сотни коротких острых кинжалов распарывают старую хламиду. От уханья мортир и тяжелых орудий, не смягчаемых амортизаторами «Судьи», земля под ногами предательски покачивалась. Где-то вразнобой били полуавтоматические орудия, перекрывая друг друга и без умолка трещали пулеметы. Хаотически-безумный рисунок боя, в котором невозможно было вычленить отдельные партии или стороны.

Приор Герард выявил все-таки еретика-убийцу и обрушил на него свой гнев? Или кто-то из раубриттеров попытался сыграть на опережение? Гримберт не мог этого определить, как не мог определить общую тактическую диспозицию. Мир вокруг грохотал беспорядочной канонадой, будто пытаясь уничтожить сам себя, как жертвы «Керржеса».

Самый скверный бой – бой в неизвестности. Но единственный способ превратить эту неизвестность в совокупность величин и факторов – стать ее частью. Именно это Гримберт и намеревался сделать.

Он почти успел обогнуть небольшую старую часовню, примостившуюся на отшибе монастырского подворья, когда навстречу ему прямо сквозь забор вывалилась в облаке каменной пыли огромная скрежещущая металлом фигура. Доспех тяжелого класса, два торчащих под нелепыми углами пятидюймовых орудия, мальтийский крест с острыми хвостами на броневой пластине – все это Гримберт успел заметить до того, как бортовая аппаратура отобразила его идентификационный сигнум.

«Китион». Знакомое название. Возможно, он, как и «Вифаниец», был среди свиты Герарда. Гримберт не помнил этого наверняка – события двухдневной давности уже казались серыми, слежавшимися, сплющенными, точно воспоминания столетней давности.

– Во имя Господа и Святой Церкви! – хрипло выкрикнул он в микрофон. – Я друг Грауштейна!

Рыцарь-лазарит внезапно замер, будто только сейчас заметил «Судью». Он двигался порывисто и резко, словно уже побывал в серьезном бою и получил значительные повреждения, сказавшиеся на его ходовой части. Но на его бронепластинах Гримберт не заметил пробоин, те были покрыты лишь легкой пороховой копотью да притрушены бесцветной пылью.

Возможно, перебои с силовой передачей или…

«Китион» засмеялся.

Это было настолько жутко и противоестественно, что Гримберт ощутил себя вмерзшим в холодную сталь ложемента. Рыцарь с зеленым крестом на броне смеялся, сотрясаясь, точно от многочисленных попаданий, и нелепо размахивая стволами орудий, будто пьяница, которому не терпится пуститься в пляс. Сорокапятитонная махина подрагивала, сочленения скрежетали, бронепластины гудели от передавшегося им напряжения корпуса. Этот смех транслировался динамиками, но казалось, что смеется вся многотонная боевая машина, смеется судорожно, исторгая из своих механических потрохов все живое, что прежде там было…

Дьявол. Гримберт ощутил, как сухо трепещет в грудной клетке сердце – его собственное, Гримберта Туринского, сердце. Он и забыл про него, про этот комок плоти, а он, оказывается, еще бьется, да так, что биение это ощущается каждой деталью двадцатитрехтонного рыцарского доспеха…

Ему не стоило окликать безумного рыцаря. Не стоило даже показываться на глаза. Надо было двигаться к собору узкими монастырскими улочками, пользуясь малыми габаритами и уповая на удачу. Когда бой ведут боевые машины уровня «Китиона», мелочовке вроде «Судьи» лучше не привлекать к себе внимания. Заниматься тем, чем обычно занимаются машины легкого класса в сражениях – отвлекающими фланговыми ударами, прикрытием пехоты, вспомогательными отсекающими атаками…

Орудийные стволы «Китиона», еще мгновение назад лихорадочно дрожавшие, точно руки у одержимого пляской святого Витта безумца, поползли вверх, навстречу «Серому Судье». И Гримберт слишком хорошо знал, что последует после этого.

Дьявол. Дьявол. Дьявол.

* * *

Он выстрелил не раздумывая. Должно быть, подсознание, сплавившись воедино с системой управления огнем, высекло ту искру, что воспламенила порох в снарядной гильзе. По крайней мере, Гримберт не помнил, чтоб отдавал приказ или снимал предохранители. Все вышло само собой, точно управление «Судьей» взял на себя какой-то мудрый древний инстинкт, стократ более древний, чем разум.

Сдвоенный выстрел трехдюймовых орудий «Судьи» ударил «Китиона» почти в упор. Левое было снаряжено шрапнельным снарядом, безвредно разорвавшимся на лобовой броне, расплескивая желтые искры. Никчемный удар, не оставивший ничего, кроме поцарапанной стали. Жалкий тычок. Но правое… Правое было заряжено бронебойным.

Берхард отчаянно бранился, покупая их. Каждый такой снаряд обходился им с Гримбертом по полновесному серебряному денье – безумное расточительство, по мнению старого оруженосца. Куда проще было загрузить боеукладку «Судьи» обычными шрапнельными и фугасными снарядами, тех за ту же монету можно было купить и дюжину…

Снаряды такого типа не предполагались для сражения с машинами вроде «Китиона», но при удачном стечении обстоятельств могли причинить им ощутимые повреждения, а может, и вывести из строя. Тяжелый катушкообразный подкалиберный снаряд, разогнанный пороховыми газами до скорости почти в шестьсот метров в секунду по имперской системе мер, – это уже не легкая пощечина, а уж если угодить в стыки броневых плит или под башню…

«Китион» не был способен маневрировать, злая сила, захватившая его, превратившая мозг его хозяина в беспорядочное месиво едва скрепленных нейронов, стерла все его представления о тактике и маневрировании. Удар в упор, с предельно близкого расстояния, исключающего промах, должен был если не причинить ему изрядные повреждения, то, по крайней мере, порядком сбить с толку. Чудовищная кинетическая энергия снаряда, поглощенная бронеплитами, не рассевается бесследно. Переданная многочисленным внутренним узлам и агрегатам, она может причинить весьма много беспокойство, внеся разлад в тонкие связи доспеха…

«Китион» обрел спасение не в тактике, но в своем собственном безумии. Хаотично раскачивающийся, кренящийся из стороны в сторону, в последний миг перед выстрелом он отклонился с предполагаемой траектории. Совсем немного, на метр или полтора. Но это отклонение спасло его – бронебойный снаряд, выплеснутый орудием «Судьи», ударил его не под башню, как метил Гримберт, а в правый ее бок, оставив на броне вмятину, похожую на вмятину в вареном яйце, брошенном на стол нерадивым трактирщиком…

Промах, Паук.

Пора тебе вспомнить хоть какую-нибудь завалявшуюся молитву, и лучше бы ей быть покороче…

Получив два попадания в упор, «Китион» затрясся от хохота, и выглядело это страшно, точно его тело содрогалось в механических конвульсиях, уничтожающих его изнутри. Динамики внезапно затрещали, изрыгнув голос запертого внутри безумца:

– При умножении нечестивых умножается беззаконие! – судорожный смех на несколько секунд превратился в сбивчивую, почти нечленораздельную речь. – Но праведники увидят падение их!..

Лазарит дал залп сразу из двух орудий, подняв вокруг «Судьи» два грохочущих дымных фонтана из земли вперемешку с каменной крошкой. Еще одна ошибка «Керржеса». Если бы хозяин «Китиона» сохранил достаточно хладнокровия, чтобы выстрелить попеременно, тщательно наводя прицел, «Судью» не спасло бы даже самоличное вмешательство архангела Гавриила. Но «Керржес», терзавший его мозг изнутри, был чужд тактическим выкладкам и не был знаком с приемами рыцарского боя. Все, чего он хотел – крушить, уничтожать и испепелять.

Гримберт заставил «Судью» отшатнуться назад. Резкий маневр, заставивший взвыть бортовые гироскопы. Плевать. Если у него нет достаточной огневой мощи, чтоб сокрушить «Китиона», он должен иметь хотя бы пространство для движения. Иначе следующий залп прикончит его, вмяв в гранит…

Маневр!

Собственные мысли казались тугими комками сгустившейся крови внутри внезапно сжавшегося черепа.

Уклонение!

Воздух клокотал в легких, и воздух этот был раскален настолько, будто это были обжигающие пары ядерного реакторы, выплеснутые в его тело сердцем «Серого Судьи».

Двигаться!

«Судья», повинуясь его приказам, начал затягивать вокруг шатающегося «Китиона» стремительную спираль, похожую на траекторию вьющейся вокруг жертвы осы. У него не было той маневренности, что позволяла плясать «Варахиилу», но благодаря малому росту и стремительности можно было надеяться уклоняться от попадания, выскользая из секторов действенного огня. Не бесконечно. Ничто в мире не длится бесконечно. Рано или поздно автоматика взбесившегося «Китиона» возьмет его на прицел и сделает то, что бессилен сделать одержимый «Керржесом» хозяин. Но пока этого не случилось, в его распоряжении есть несколько секунд…

– Не будь слишком строг и не выставляй себя!.. – взвыл нечеловеческим голосом «Китион». – Кто за добро воздает злом… Кто находится между живыми, тому еще есть надежда!

Тяжелые орудия требовали времени на перезарядку. Пока автоматика продует каналы ствола от гари, пока орудийные элеваторы загрузят в патронники новые снаряды… Секунды три, прикинул Гримберт. Или кто-то, занявший место Гримберта, потому что сам он в этот миг уменьшился до размеров сжавшейся в омертвевшем затылке точки.

Три секунды. Если «Судья» не споткнется, если не засбоит не знавший ремонта сустав, если не сорвется траектория, он успеет выйти из зоны обстрела, выиграв два или три метра…

Не успел.

Ему показалось, будто под ногами у «Судьи» отворяется адская бездна, раздирая материю и все сущее в клочья. Грохот пришел удивительно поздно, когда Гримберт, судорожно мотая головой, пытался избавиться от невесть откуда взявшейся разноцветной мошкары на сетчатке глаз, но этот грохот едва не разорвал в клочья его барабанные перепонки, смяв в кровоточащий ком все содержимое черепа.

Мимо, хладнокровно произнес кто-то, снаряд разорвался под ногами. Возможно, сам Господь, которому вздумалось взглянуть на Грауштейн сквозь чернильный покров ночных облаков.

– Не выдумывай лжи на брата своего!.. Кто роет яму, сам падет в нее!.. Не завидуй славе грешника!..

«Серый Судья» стал осекаться на ходу. Колоссальная энергия взрыва, передавшаяся ему, не полностью поглощенная броней, повредила что-то в ходовой части, лишив его размеренного и привычного шага.

Спокойно, Паук. Не сбивайся, не паникуй, не действуй в спешке. Сейчас тебе нужна вся твоя выдержка, сколько ее осталось в твоем ссохшемся теле.

«Китион» родом из кузниц Базеля, черты ходовой части и башни безошибочно это выдают. Базельские машины всем хороши – крепки, неприхотливы, выносливы. У них пятидюймовая лобовая броня – нечего и пытаться пробить ее из твоих жалких трехдюймовок. Даже борта защищены по высшему разряду, ты можешь высадить весь свой боезапас и не проковырять отверстия достаточно большого, чтобы вошел гвоздь. Башня тем более неуязвима. Пять-шесть дюймов брони, и отличной, самой лучшей из тех, что катают базельские мастера. Бессмысленно поливать ее огнем, тебе нужен…

«Серый Судья» едва не врезался в часовню на полном ходу. Заскрежетал камень, захрустели сминаемые левым плечом оконные рамы. В последний миг перед столкновением Гримберт успел бросить машину вправо, выиграв половину метра, и только благодаря этому столкновение было касательным, не опрокинувшим его навзничь.

Тебе нужна не башня, Паук! Тебе нужна…

Рычащий от злости «Китион» стремительно развернулся, впечатав в часовню, едва не погубившую «Судью», два комбинированных пятидюймовых снаряда. Серый камень лопнул, по мостовой прыснули осколки кирпича вперемешку с тлеющими остатками церковной утвари. По брусчатке покатились, подскакивая, точно невесомые, сплющенные бронзовые колокола.

Лишь в этот момент Гримберт понял, почему косолапая походка «Китиона» кажется ему знакомой, почему очертания его бронеплит выглядят где-то виденными. Это «Туртур». Типовая машина среднего класса, весьма удачная по своей конструкции и вооружению, заслужившая славу базельским кузнецам на много столетий вперед. Неудивительно, что он не сразу узнал ее – хозяин-лазарит внес в ее устройство порядочно изменений, некоторые узлы, кажется, перекроив заново, а другие изменив до неузнаваемости. Но если это «Туртур»…

Холодная мысль, скользнувшая среди прочих, показалась Гримберту упоительно прохладным горным ручьем. Если это «Туртур», у него должны быть те же проблемы, что портили жизнь его собратьям и о которых не любили болтать мастера. Ослабленный броневой пояс в верхней части торса. Там, где хваленая базельская сталь должна была иметь пять дюймов толщины, имелись участки, в которых едва набиралось три. Неизбежная расплата за попытки конструкторов вписать в заданный бронекорпусом объем не в меру развитый и массивный поворотный механизм башни. Если бы нащупать этот участок и пронзить его бронебойным снарядом… Едва ли это повергнет «Китиона», но вполне может заклинить башню, а то и, чем черт не шутит, вызвать детонацию его боеукладки…

Гримберт выстрелил. В звенящей тишине, установившейся после оглушительного грохота, прицельный маркер сам собой скользнул на надлежащее место в основании вражеского шлема и утвердился там, легко и просто, как шелковая митра на епископе. Первый выстрел ушел рикошетом, опалив истерзанную сполохами выстрелов ночь бледным огненным лепестком. Зато второй вошел под нужным углом.

Кинетической энергии трехдюймового снаряда не могло хватить для пробития лобовой брони даже со столь близкого расстояния. Гримберт на это и не надеялся. В груди рыцаря-лазарита осталась неглубокая темная вмятина сродни оспине, однако этого оказалось достаточно. Рыцарь-лазарит перестал хаотично вращать орудиями и поник, ссутулившись всем многотонным телом, из-под вентиляционных отверстий потянулся черный дым горящей смазки и изоляции, верный признак того, что гидравлика и электроника оказались выведены из строя. Без них многотонная махина представляла собой не большую опасность, чем чучело на пшеничном поле.

– Не давайте святыни!.. – взвыл он. – Кто возвышает себя!.. Сеявшие со слезами!..

Давясь смехом, лазарит пытался сдвинуться с места, но не мог. В этом смехе Гримберту чудился хруст вывернутой челюсти и хрип рвущихся в клочья легких. Этот смех буквально разрывал его на части.

«Керржес», подумал он. Вот кто сейчас мечется от бессилия, тщетно пытаясь заглушить свою неутолимую жажду болью, чужой или своей собственной. «Керржес» оказался в ловушке – и внутри доспеха, и внутри человеческого тела.

«Судья» успел сделать еще два неспешных шага, прежде чем бронированный шлем «Китиона» сдвинулся в сторону, сорванный со своих креплений аварийными пиропатронами. В углублении его бронекапсулы, где обычно располагался ложемент рыцаря, билось страшное окровавленное существо, чей скрежет уже ничем не напоминал смех. Стиснутое со всех сторон коконом амортизационных нитей, оно не могло выбраться со своего места и судорожно металось из стороны в сторону, не обращая внимания на треск собственной плоти.

Гримберт поморщился. Не в силах высвободиться, чтобы нести боль, «Керржес» пожирал сам себя. Человек в кабине бился в ужасных судорогах, выламывая руки и ноги из суставов, кресло уже было залито его кровью, на которую он не обращал внимания. Это выглядело страшной пыткой, которую человеческое тело учиняет само себе, без судьи и палача. Пыткой, которая длилась столь долго, что Гримберт испытал соблазн поднять одну из трехдюймовок и разнести вдребезги кабину «Китиона», превратившуюся в трон адских мучений для своего обитателя.

– Нет, – пробормотал он, отворачиваясь. – Пожалуй, снаряды мне еще пригодятся.

Лазарит бился в своих оковах еще несколько секунд. Сперва хрустнула, не выдержав чудовищного напряжения гортань, отчего хрип превратился в едва различимое бульканье, а подбородок оказался залит ярко-розовой пенящейся кровью. Глаза вылезли из орбит, превратившись в мутные окровавленные пузыри. Потом тело несчастного выгнулось так, будто сквозь него прошел разряд во много тысяч вольт. Сквозь треск рвущихся мышц был различим утробный хруст костей – человеческое тело сдавало свой последний и бесполезный рубеж обороны, разрывая себя на части немыслимым напряжением. Меньше чем в пять секунд все было кончено. В кокпите «Китиона» остался истекать кровью человекообразный сверток, выглядящий так, будто его расстреляли разрывными пулями.

Гримберт собирался двинуться вглубь сверкающей вспышками ночи, когда обнаружил в спектре доступных радиочастот передачу. Если прочие судорожно перхали радиосигналами, исторгая их из себя, как покойный лазарит смех, эта выглядела на удивление стабильной. Ровной, не подверженной хаотическим вспышкам, похожей на привычные ему сигналы. Коротким мысленным приказом Гримберт подключился к ней. И не испытал ни малейшего удивления, когда внутри «Серого Судьи» прозвучал хорошо знакомый ему голос приора Герарда.

– Всем, кто меня слышит! Всем, кто может принимать сигнал! Во имя всех существующих добродетелей, двигайтесь к собору! Видит Господь, самое страшное еще впереди, но если наша вера сильна, мы… Дьявол… Лучше вам поспешить, пока небо не рухнуло на Грауштейн!

* * *

Гримберту никогда не приходилось встречаться с «Вопящим Ангелом» в бою. Во время недоброй памяти штурма Арбории они с приором действовали на разных направлениях, не пересекая курса, лишь изредка улавливая сигнатуры друг друга в мятущемся, охваченном сполохами пожаров и помех тактическом инфополе.

Он знал характеристики «Вопящего Ангела», включая даже те, которые мог позабыть сам приор, как знал характеристики всех машин сверхтяжелого класса франкской империи. Казна Турина приобретала эти сведения, не скупясь на золото и посулы.

Если молва нарекла тебя Пауком, нет смысла притворяться бабочкой. Он дотошно на протяжении многих лет собирал данные о всех рыцарских доспехах, которые попадали в поле зрения его шпионов, от Нанта до Зальцбурга. Раззолоченные доспехи старых герцогов запада, больше похожие на ожившие статуи, чем на боевые машины, одышливые бронированные чудища с севера, легконогие и смертельно опасные рыцари южных окраин, привычные рыцари восточных марок – все данные о них скрупулезно записывались специально назначенными соглядатаями, неустанно обновлялись, анализировались и хранились. С какой бы машиной ни предстояло столкнуться «Золотому Туру», Гримберт хотел быть уверен в том, что знает о ее уязвимых местах больше, чем ее собственный владелец.

Данные о «Вопящем Ангеле» были заблаговременно загружены в память «Тура», там же помещались алгоритмы противодействия, разработанные с учетом его технических деталей и усовершенствованные лучшими специалистами в своем деле. В любой момент, когда бы судьба ни свела в бою «Золотого Тура» с «Вопящим Ангелом», Гримберт имел гарантированных восемьдесят шесть процентов вероятности выйти из этого боя победителем.

Гримберт знал, что в бою «Вопящий Ангел» должен быть самим исчадием ада, с которым было бы непросто совладать даже «Золотому Туру». Но то, что он увидел на площади перед собором, не было боем. По крайней мере, не было боем в привычном ему понимании.

В любом бою есть две противодействующие стороны. Они могут пользоваться различными приемами, обманывать друг друга, контратаковать, уклоняться от боя, совершать маневры и ложные атаки, провоцировать, бежать, но это всегда будут две противоборствующие силы – это так же естественно, как небо и земля, размещенные Божьей волей друг напротив друга. Бой, который открылся ему, не был боем. Это было слепое и беспорядочное побоище, в котором не было ни сторон, ни маневров, ни даже осмысленных действий.

Так мог бы выглядеть Сарматский океан, если бы его вдруг охватил шторм. Ни формаций, ни построений, один лишь яростный гул сминаемого металла, заглушаемый хриплым лязгом десятков бьющих в упор орудий. Рыцари сшибались друг с другом, остервенело хлеща во все стороны гибельным огнем, с такой яростью, которую Гримберту не приходилось видеть даже у остервеневших еретиков.

Казалось, каждый из них бился сейчас со всем миром, то осыпая беспорядочным беглым огнем соседей, то бессмысленно терзая монастырские постройки пулеметным огнем и исчерчивая пульсирующими бичами трассеров ночное небо.

Это были не явившиеся из глубины веков кельты, не лангобарды. В ослепительных вспышках прямых попаданий и накрытий Гримберт видел колючие мальтийские кресты на бронепластинах. И того, что он видел, оказалось довольно, чтобы понять – эти рыцари уже вышли из-под подчинения приората ордена. Теперь их единственным повелителем был демон адских глубин по имени «Керржес».

На глазах у Гримберта тяжелый штурмовой «Армис» всей своей массой ударил в стоящего к нему боком «Петрама», а когда того развернуло вокруг своей оси колоссальной силой удара, обрушил на него огонь вспомогательного калибра, с остервенением голодного хищника вырывая клочья металла из корпуса. Тот ответил главным калибром, оторвав «Армису» ногу, и тот, покачнувшись, тяжело ухнул на серый камень, а мигом спустя превратился в чадящий изнутри пламенем ком из перекрученной стали.

Вместо того чтоб праздновать победу, «Петрам», резко повернувшись, будто пьяный, разворотил стену монастырского дормитория беспорядочным беглым огнем и сам рухнул вниз под каскадами камня и перекрытий, когда на него обрушилась многотонная крыша.

Не бой – побоище. Бессмысленное, но оттого еще более яростное, полное ревущего огня, точно огромная горящая мельница. Обратившиеся в диких зверей рыцари ордена впивались друг в друга, разя направо и налево гибельным огнем в упор.

– Стойте! Во имя Господа и святого Лазаря, стойте! Сопротивляйтесь дьявольскому искушению! Боритесь, братья мои!

Приор Герард не бежал от боя. Его огромная машина на фоне сшибающихся и пляшущих в дьявольском танце рыцарей выглядела исполинским крабом, выбравшимся со дна океана, разве что бока его покрывал не хитин, а тускло блестящие плиты бронепластин. Покрытый во многих местах вмятинами, опаленный, он не стрелял, его чудовищные мортиры молчали, беспомощно ерзая в спонсонах.

– Укрощайте свой гнев, братья! – ревел он в микрофон на предельной громкости – Не поддавайтесь! Помните про свою бессме…

Кто-то из рыцарей, развернувшись рывком, всадил в лобовую броню «Ангела» сдвоенный залп главного калибра, заставив приора Герарда умолкнуть на полуслове. Подобного выстрела хватило бы, чтоб превратить «Серого Судью» в тлеющий остов, но «Ангел» был рассчитан на противостояние куда более серьезным орудиям, его запас прочности был невообразим.

Рыкнув сервоприводами, он развернул торс с удивительной для такой туши проворностью, а в следующий миг одна из осадных мортир исторгла из себя ревущий столб огня, окутанный серыми вуалями сгоревшего пороха. Снаряд, созданный, чтобы крушить вражеские крепости и капониры, не нашел достойной преграды в нескольких дюймах закаленной стали. С грохотом, от которого у Гримберта зазвенело в ушах, он снес бронированную башню с плеч и отшвырнул далеко в сторону, заставив покатиться по мостовой. Обезглавленный доспех, более не подчиненный человеческой воле, а одному только закону тяготения, выпустил в небо фонтан пара и искр из развороченной дыры, оставшейся на месте башни и, нелепо дернув ногами, повалился ничком.

«Вопящий Ангел» выстрелил еще раз, на этот раз вверх.

– Братья! Сохраняйте веру! Вы – защитники Грауштейна!

Они не слышали его. Люди, заключенные в броню с зелеными крестами, уже утратили возможность что-либо слышать, понял Гримберт. Радиоэфир все еще клокотал бессмысленными всплесками демонического хохота, но эти звуки производились не людьми. Это был «Керржес». Грохочущий на всех частотах, терзающий небо вспышками выстрелов, это был вырвавшийся на свободу демон.

Еще один рыцарь, споткнувшись, обрушил на «Вопящего Ангела» целую серию снарядов из пары автоматических пушек, изъязвивших боковую часть его брони россыпью металлических оспин. «Ангел» даже не пошатнулся. Очередь разрывов, способных выпотрошить каменный дом, не была способна поколебать его равновесия. Обладающий исполинской массой, сам похожий на неприступную крепость, «Ангел» лишь коротко рыкнул, разворачивая башню.

Его обидчик попытался было отступить, но недооценил скорость приора. Снаряд из бомбарды, огромный бетонобойный ком из стали и вольфрама, угодил тому в правую ногу и оторвал так легко, точно это была нога пойманного мальчишкой кузнечика. Поврежденная машина завалилась на бок, но добить ее приор не успел – сразу несколько прямых попаданий ударили в торс «Ангела», сбив наводку и заставив замешкаться.

Сейчас они набросятся на него, понял Гримберт. Кружащие вокруг в страшной братоубийственной свалке, напоминающей не то дьявольский танец, не то хаотическое движение частиц, сейчас они осознают его своим главным врагом и, забыв про друг друга, навалятся толпой. Даже у доспеха сверхтяжелого класса, каким был «Вопящий Ангел», есть границы, продиктованные запасом прочности и сопротивления материалов. Если ему придется дать бой одновременно всем прочим рыцарям-монахам, они растерзают его в клочья, какая бы сила ни была заключена в его доспехе…

– Братья!..

Еще один рыцарь бросился напрямик к «Вопящему Ангелу», визжа на всех частотах и рассыпая вокруг себя кипящие сполохи беспорядочного огня. Приор подпустил его на пятьдесят метров и ударил точно в центр корпуса, отчего тот споткнулся на всем ходу и лопнул по шву, извергнув на серый гранит потоки горящего топлива.

Если бы обезумевшие лазариты сохранили способность мыслить, сопротивление «Вопящего Ангела» едва ли продолжалось дольше минуты. Сосредоточенный слаженный огонь их пушек мог если и не сокрушить лобовую броню, то вывести из строя узлы орудийной и двигательной системы, превратив грозного противника в беспомощную марионетку. Но «Керржес» лишил их тактического сознания, как лишил всех прочих человеческих чувств, превратив сложную нейронную сеть их мозга в россыпь кровавых комков, стиснутых костями черепа. Пытаясь добраться до приора, безумцы больше мешали друг другу, перекрывая секторы огня и задевая свои же порядки беспорядочными выстрелами.

«Вопящий Ангел» заворчал всеми своими сочленениями. Снаружи состоящий из закаленной бронированной стали, а внутри – из тронутого гнилью человеческого мяса, он не пытался отступить, даже окруженный со всех сторон.

– Послушайте меня, бра…

Голос приора утонул в грохоте автоматического огня.

Его сомнут, понял Гримберт, ощутив сладостную щекотку вдоль позвоночника. Даже самая крепкая сталь не сможет сопротивляться бесконечно. Его бывшие слуги, поступившие в услужение к «Керржесу», сожрут его с потрохами. Месть свершится. Он увидит, как несокрушимая твердыня веры под названием «Вопящий Ангел» падает ниц, распадаясь на части, и в ее размозженной кабине копошится хрипящий кусок мяса, когда-то называвший себя приором Герардом. Гримберт ощутил секундное блаженство, представляя себе это во всех деталях.

Но лишь секундное, короткое, как эффект от дозы экгонилбензоата.

Смерть приора станет смертью для всех узников Грауштейна, включая его самого. Лишенные помощи извне и снарядов, они не смогут стать преградой для бушующего «Керржеса». Даже если им удастся пробиться к радиостанции, та может быть защищена личными кодами Герарда, и тогда…

Гримберт зарычал, до боли стиснув зубы. Единственный случай за несколько лет, когда его враг оказался уязвим, – и тем он не в силах воспользоваться! Вот уж точно чудо Господне!

– Дьявол, дьявол, дьявол… – прошептал он и, коротко выдохнув, решительно включил громкую связь. – Говорит сир Гризео. Иду на помощь приору Герарду возле собора. Все боеспособные рыцари, двигайтесь в ту же сторону!

* * *

Он оказался не в бою. Это было первое, о чем он смог подумать, оказавшись внутри бушующего стального шквала. Бой, каким бы он ни был, состоит из тактических элементов, сочетание которых он давно научился загодя предугадывать, а то и выстраивать необходимым ему образом. Здесь же не было ничего, кроме слепой ярости.

От первого залпа «Судья» уклонился легко – стволы лазарита плясали так хаотично и непредсказуемо, что не попали бы и в собор. Секундой или двумя позже, когда дистанция уменьшилась до предельно близкой, Гримберт понял отчего. Кабина рыцаря-монаха представляла собой подобие окровавленной клетки, внутри которой металось что-то человекоподобное, покрытое бахромой свисающей кожи. Удивительно было, как в таком состоянии это существо могло вообще управлять доспехом, не то что выверять прицельные маркеры…

Гримберт ударил трехдюймовкой почти в упор, но снаряд с жалобным лязгом лишь скользнул по выпученной стальной морде, оставив глубокую рваную борозду. Как забавно, отстраненно подумал он, стараясь дышать в ритм с «Серым Судьей», срастись с ним в единое цело. Как забавно – бронированная голова отчаянно защищает свое содержимое, давно превратившееся в труху…

Он разрядил второе орудие, и вновь безо всякого толка – доспех лазарита раскачивался из стороны в сторону с такой непредсказуемой амплитудой, что снаряд отклонился от точки прицеливания по меньшей мере на два метра, вновь угодив в массивную нижнюю часть шлема. Гримберт выругался. «Судья» отмечал боезапас крошечными пиктограммами в углу визора, и этот боезапас, похожий на кучку маковых зерен, стремительно таял. Если он и дальше будет тратить снаряды так бездумно…

– Гризео! Прочь! Во имя Святого Духа и всех чертей преисподней!

Гримберт заставил «Судью» дать задний ход. Не мягко, как это принято в обращении с послушной машиной, все передаточные механизмы которой отрегулированы и функциональны, а резко, страшно, изо всех сил, точно сдерживал напор обезумевшего, пляшущего под седлом жеребца. «Судья» отозвался на это утробным скрежетом. Бронекапсула задребезжала, и Гримберту показалось, что это дребезжат стальные кости, перетирающие друг друга…

Рыцарь-лазарит поднял раскачивающиеся орудийные стволы, не дав себе труда стабилизировать их. На таком расстоянии можно не утруждать себя выверением прицела. Но выстрелить он не успел. Вокруг него расцвел дымный кокон, в середке которого с утробным ворчанием пировали желтые сполохи огня, по брусчатке шрапнелью ударили мелкие металлические осколки. Когда дым рассеялся, стало видно, до чего сокрушительным был удар – корпус остался стоять на подогнувшихся ногах, но в груди его зияла дыра такого размера, что взрослый человек мог бы пройти сквозь нее, как сквозь дверной проем.

– Премного благодарен, – пробормотал Гримберт в микрофон. – Но…

– Не изображайте из себя воителя, черт бы вас побрал! – рявкнул откуда-то приор Герард. – Не с вашими пушчонками! Если хотите быть полезным, просто маневрируйте и отвлекайте их внимание!

Гримберт оскалился.

– Ваше благоразумие немного запоздало, господин прелат! – выдохнул он. – Это вы превратили Грауштейн в чертову ловушку! Это вы погубили своих братьев!

«Вопящий Ангел» вздрогнул. Так, будто в него попал снаряд, но Гримберт отчетливо видел, что попадания не было. Это вздрогнул сам приор Герард, укрытый за многими слоями брони.

– Я сам буду держать ответ за свои ошибки, – негромко произнес он, выпрямляя торс «Ангела» и распрямляя сложные многосуставчатые ноги с гудящими поршнями. – Видит Господь, я много их совершил в последнее время. Больше, чем позволено человеку. Но сейчас… Сейчас нам с вами придется держаться друг друга, хотим мы того или нет.

Гримберт хотел было огрызнуться, но не успел. Рыцари-лазариты обступали их, тесня к собору. Пьяно шатающиеся, сталкивающиеся друг с другом, беспорядочно палящие, они не выглядели организованной военной силой – они выглядели стаей бешенных псов. Но от одной только мысли, сколько силы заложено в этой обезумевшей братии, у Гримберта леденело в висках. Будучи неуправляемой, эта сила не делалась менее опасной.

Полный вперед. Гримберт ощутил слабое ворошение в стальной груди – это его тело безотчетно сжалось в своей бронекапсуле, будто пытаясь занимать как можно меньше места в пространстве.

Вперед. Реактор «Серого Судьи» загудел, выходя на полную мощность.

Оказавшись в центре шторма, корабль обязан маневрировать, иначе его развернет боком к волне, опрокинет и сомнет. То, что окружало его со всех сторон, тоже было штормом – клокочущей в дикой ярости стихией, лишенной разума или чувств. Слепой неодолимой силой, столкновение в лоб с которой означает смерть. Если он хочет уцелеть, ему придется подстраиваться под нее. Определять векторы силы и скользить вдоль них, как в танце, поджидая удобный момент.

И шторм начался. Безумный, страшный, грохочущий, вроде тех, что часто сотрясают своей яростью летнее небо Турина. Здесь не было волн, но в гуле бронированной стали Гримберту мерещилась бездонная океанская злость.

С этого момента «Судья» больше не останавливался. Его алгоритмы могли вести его в автоматическом режиме по заранее заданному курсу, но Гримберт не мог рассчитывать на автопилот. Сейчас, когда мельчайшая ошибка стоила жизни им обоим, он мог доверять только ручному управлению.

Шаг. Поворот на семнадцать градусов. Ускорение. Резкая остановка. Разворот влево на сорок градусов. Три резких шага. Разворот.

Он ощущал себя одиноким путником, зажатым между огромных гор, только эти горы не оставались на месте, они сами двигались непредсказуемым курсом, сшибаясь друг с другом и изрыгая шквал огня. Грохота он уже не слышал – повинуясь приказу хозяина, «Серый Судья» отключил его от всех звуков окружающего мира, иначе грохот канонады давно бы сжег его слуховые нервы. Если в обычном бою разрывы снарядов помогали ориентироваться в происходящем, здесь от них не было никакого проку.

Разворот на семнадцать градусов. Резкое ускорение. Обманный шаг. Смена курса.

Почти сразу он превратился в мишень. Может, лазариты и сделались безумными животными, но даже животным свойственны инстинкты, безошибочные в своей биологической лаконичности. И эти инстинкты, уцелевшие в той резне, что учинил в их мозгах «Керржес», подсказывали им чужака. Чужака, которого надо было разорвать в первую очередь, прежде чем вцепиться друг другу в глотки.

Разворот. Шаг. Ускорение. Разворот.

Будь «Серый Судья» тяжелее тонн на пять и отличайся он большим ростом, у него не было бы ни единого шанса пройти сквозь этот кипящий огненный вал. Большие машины вроде «Вопящего Ангела» не созданы для маневренного боя. Предназначенные для того, чтобы прогрызать сложную многоэшелонированную систему вражеской обороны и нести исполинские орудия, способные сминать крепостные стены, они обладают слишком большими габаритами и импульсом инерции, который практически невозможно мгновенно погасить. Но «Серый Судья» был лишен этих недостатков. И пусть он не обладал выдающейся скоростью, его маневренность позволяла ему обходить противников до того, как они успевали стабилизировать свои орудия.

Двадцать градусов влево. Разво…

* * *

В голове полыхнул черным пламенем беззвучный разрыв, погрузив на миг весь окружающий мир в булькающую ледяную темноту. Это было похоже на мгновенное погружение в ледяную океанскую воду, из которой он почти тотчас вынырнул, задыхающийся и дрожащий. Внутренности «Серого Судьи» задребезжали, а может, это дребезжали его собственные зубы, крошась во рту.

Близкое накрытие, каркнул внутренний голос.

Возможно, контузия.

Гримберт зарычал, пытаясь сохранить равновесие. Не останавливаться – во что бы то ни стало не останавливаться. Судя по всему, на броне шлема лопнул фугасный снаряд, но ходовая часть функционирует, управление в норме…

От второго выстрела он ушел чудом. Хотел сделать правый поворот, но в последний миг передумал – и сделал левый на три четверти. Это спасло ему жизнь, потому что снаряд, тяжело ухнувший на том месте, где он предполагал находиться, был не фугасным, а комбинированным бронебойным. Врезался в мостовую, пропахав в ней борозду в двадцать метров длиной.

Почему медлят мортиры приора? Почему…

Севший ему на хвост лазарит оступился, на миг потеряв скорость, но возобновить преследование не успел. Прямое попадание бетонобойного снаряда впечатало его в стену собора, заставив сталь и камень сплавиться друг с другом.

Может, у приора Герарда и сгнили веки, но глаза все еще были достаточно остры.

– Влево! – рявкнул радиоэфир голосом приора. – Не стой, как статуя!

И танец продолжился. Танец в обжигающей буре, лишенный и подобия грациозности, наполненный огнем и скрежетом стали. В какой-то момент Гримберт ощутил, что уже не отдает мысленных приказов «Судье», что тот двигается будто бы по собственной воле, искусно маневрируя между грохочущих огненных цветков. Время от времени он стрелял, но больше для того, чтобы привлечь внимание своих безумных противников, чем руководствуясь желанием причинить им серьезный ущерб. Мортиры приора Герарда, не идущие ни в какое сравнение с его трехдюймовками, и так учиняли в хаотических рыцарских порядках ужасную жатву, кромсая их, точно огромным плугом.

Маневрирование в подобной манере требовало сильного расточительства сил. Это походило на попытку фехтовать с дюжиной противников сразу. Можно удерживать внимание на одном источнике опасности или на двух. На пяти или шести, если с детства тренировать разум и обладать умением концентрации. Но дюжина?..

Слишком много факторов для анализа, слишком много вводных, слишком много источников угроз. «Золотой Тур» с легкостью взял бы на себя большую часть задач, включая алгоритмы движения и уклонения, но «Серый Судья» не был «Золотым Туром». Он требовал постоянного участия хозяина и неослабевающего контроля с его стороны.

В какой-то миг Гримберт утратил возможность постоянно держать концентрацию, и поле боя рассыпалось, подобно мозаике с церковного свода, на сотни и тысячи несвязанных друг с другом деталей.

Залитый кровью монах, ворча, грызет собственные пальцы, зажатый в остове доспеха.

Объятый пламенем рыцарь слепо бьется раз за разом в стену собора, механически, как заводная кукла.

Двое других сцепились в единое целое и, забывшись, лупят друг друга орудийными стволами, точно пьяные докеры, то ли израсходовав боекомплект, то ли потеряв даже те цепочки нейронов, которые отвечали за навыки стрельбы…

Но Гримберт знал, что долго эта страшная битва не продлится. Можно поддерживать предельную мысленную концентрацию какое-то время, не доверяя контроль автоматике, но каждая минута опустошает отнюдь не бездонный запас сил. От чудовищного напряжения голову ломило, будто в каждый висок вогнали по цельнокованому гвоздю, поле визора время от времени озарялось бесцветными тускло пульсирующими звездами.

Поворот, поворот, поворот…

В какой-то миг он ошибется. Незначительно, на один или два градуса. Но этого окажется достаточно, чтобы смять броню «Судьи», точно яичную скорлупу. Нельзя уповать на удачу вечно.

Чей-то выстрел ударил его в грудь, развернув на пол-оборота и едва не опрокинув. Повреждение внешних бронепластин, утечка масла, перебиты патрубки охлаждающей системы. Почти тотчас лязгающая очередь из автоматической пушки хлестнула по правому наплечнику.

Это не я совершил ошибку, подумал Гримберт. Просто нельзя испытывать удачу бесконечно. Он сам сунулся в этот безумный водоворот.

Еще одно прямое попадание сотрясло корпус «Серого Судьи», заставив Гримберта вскрикнуть. Следующее станет последним, хладнокровно подумал он. Возможно, я вовсе не успею его почувствовать, просто скользну в ледяную толщу воды, стирающей все мысли и чувства…

Его обступили со всех сторон. И хоть фигуры эти шатались, изрыгая огонь, он сразу понял, что отрезан. Неуклюжие и безумные, они все еще оставались убийцами, и он разъярил их достаточно для того, чтоб они забыли про все на свете.

Гримберт всадил снаряд в чью-то лобовую броню, рванул «Судью» в сторону, понимая, что это уже ничего не даст, жалея лишь о том, что не успел перед смертью увидеть гибель приора Герарда…

– В сторону, чтоб тебя!

Что-то огромное, неповоротливое и исторгающее из себя потоки раскаленного воздуха врезалось в лазаритов с тыла. Это было какое-то библейское чудовище, покрытое ржавчиной тысяч веков, но все еще живое – и оглушительно рычащее. Ослепительно полыхнувший в ночи луч лайтера полоснул по башне ближайшего к «Судье» лазарита, в стороны брызнули бледные капли расплавленного металла. Башня распалась на части, точно сырная голова, по которой хватили остро отточенным ножом, в ее глубине Гримберт успел заметить тело монаха, рассеченное на несколько частей, дергающееся в коконе амортизирующей сетки.

– Шлюхино отродье! На! Угостись за счет старого Томаша! Ату!

Красавчик Томаш не утруждал себя боевыми кличами, не цитировал Святого Писания, не вел счета поверженным противникам. Вместо этого он сквернословил по-франкски и на ломаной латыни, и с такой яростью, с какой сам Герард не читал проповеди.

Его «Ржавый Жнец» походил на какое-то варварское орудие, чудовищное в своей жестокости. Он не искал элегантных ходов, он действовал с грубым напором, если у него и были тактические схемы, то примитивного свойства, грубые, как сам сир Томаш. Но при этом они были безжалостно эффективны.

Тех лазаритов, которые сумели ускользнуть от этого натиска, аккуратно добивал «Варахиил». Этот двигался по полю боя почти беззвучно, легко уклоняясь от огневого контакта и вступая в бой только на тех условиях, которые считал для себя выгодными. Росчерки его огня казались изящными и почти незаметными в общем гуле, но Гримберт видел, до чего они смертоносны.

Эти двое стоили целой армии. Подстраховывая и прикрывая друг друга, они смяли лазаритов с безжалостностью горной лавины и разметали по всей площади. Даже будь безумные монахи хоть сколько-нибудь организованы, это едва ли дало бы им в бою какие-либо преимущества.

Бой быстро превратился в бойню, в истязание, в охоту. Лазариты не искали бегства, но Томаш и Ягеллон ловко отсекали их друг от друга и разделывали, хладнокровно и споро, как охотники разделывают перепелок на привале.

Гримберт не заметил того момента, когда все закончилось. Возможно, он не заметил бы и прямого попадания – мозг с трудом ворочался в своем костяном ложе, истощенный до предела и с трудом сознающий окружающее.

– Закончили.

«Ржавый Жнец» устало опустил еще дымящиеся стволы орудий. В голосе его хозяина не было радости, лишь холодное удовлетворение человека, выполнившего свою работу. Где-то невдалеке от него вдоль шеренги обломков шествовал царственный «Варахиил», короткими методичными залпами добивая тех лазаритов, которые подавали признаки жизни. Бойня закончилась. Безумие отступило от Грауштейна. Ощущая тяжело гудящую боль в затылке, Гримберт заставил «Судью» оглянуться, чтобы найти приора Герарда – и нашел его.

«Вопящий Ангел» возвышался над всеми, сам похожий на выжженный изнутри и брошенный людьми собор. Его броня была опалена почти всплошную, а местами висела металлической бахромой, напоминая источенную лепрой плоть самого приора. Последний час он сам провел в аду, однако не сошел с места даже под ураганным огнем своих бывших братьев. Скольких из них он сам убил в этом бою? С опозданием Гримберт понял, что неподвижность «Вопящего Ангела» вызвана не повреждениями.

– Закончили, – повторил за Томашем Герард на общей волне.

Это не был звучный голос приора Герарда, это был скрипучий и тихий голос мертвеца.

– Сколько… Сколько братьев осталось в строю? – голос Ягеллона звучал с одышкой несмотря на показную легкость, его «Варахиилу» тоже нелегко дался этот бой. – Надо подсчитать потери.

«Вопящий Ангел» тяжело шевельнул башней. Так, точно она весила не пятьдесят тонн, а все пятьсот, отчего это короткое движение требовало прорвы энергии, на пределе возможностей его реактора.

– Нет нужды, – обронил он тихо. – Все братья мертвы.

Часть десятая

Гримберт оглянулся, хоть в этом и не было никакой необходимости, он и так знал, что увидит.

Площадь перед собором была усеяна обломками, многие из которых еще чадили жирным дымом, сворачивающимся в спирали и ввинчивающимся в грязное небо над Грауштейном. Клокотало пирующее под бронепластинами пламя, отрывисто стрекотали лопающиеся в боеукладках патроны, гудели, содрогаясь в пароксизмах механической агонии, уцелевшие сервоприводы.

Похоже на труды безумного скульптора, подумал Гримберт, разглядывая помертвевшие серые сигнатуры рыцарей на экране визора. Некоторые из них выглядят живыми – кое-где дергается пулемет, кое-где сотрясаются конечности – это пробитая гидравлика исторгает из себя остаточное давление.

Активных сигнатур было лишь четыре. Все прочие посерели, обратившись в тени, стали надгробными знаками. Гримберт разглядывал их, испытывая одновременно восхищение и ужас. Два с половиной десятка боевых машин, и не каких-нибудь потрепанных старых развалин вроде его «Судьи» – мощнейших броневых машин ордена Святого Лазаря. Чудовищные потери по любым меркам. Даже злосчастный штурм Арбории не погубил такого количества рыцарей ордена, как страшное Грауштейнское чудо.

Едва ли у этой битвы когда-то будет название. Святоши сделают все, чтобы вымарать ее из всех источников. А жаль, подумал Гримберт, ощущая, как колотится в ознобе укрытое внутри бронекапсулы тело. «Битва на Сером Камне» – звучит недурно. Или…

Взгляд Гримберта, блуждающий среди потухших сигнатур, обнаружил какое-то несоответствие. Он был уверен в том, что активных сигнатур, не превратившихся в серые тени, было четыре, однако сейчас отчетливо видел пятую, стремительно приближающуюся и ловко маневрирующую между застывших, обратившихся в статуи рыцарей. Может, барахлит радар «Серого Судьи» или шалят потрепанные боем датчики…

– Ну и картина! В жизни не видел такого страшного побоища. Сталь со сталью! Столбы огня! Дьявол, даже досадно, что эту битву никогда не запишут в церковный информаторий!

«Беспечный Бес» шествовал между поверженных тел, осторожно вертя башней. Почтительно и вместе с тем опасливо. Он был единственным, кого не потрепало огнем «Керржеса», но оттого не выглядел более изящным, чем прочие. Порядком поржавевший, натужно двигающийся, он явно не знал последние годы должного ухода и потому даже сейчас выглядел так, будто вернулся из долгого утомительного похода.

Не четыре сигнатуры – все-таки пять.

«Ржавый Жнец» тяжело осел на своих мощных ногах. Его тоже порядком потрепало в бою, броня во многих местах выглядела обгоревшей, на торсе были заметны свежие вмятины.

– Чертовски удачно заявились, – буркнул Томаш. – Жаль, не поспели к самому веселью! Но наверняка отчаянно спешили, а?

Шварцрабэ вздохнул:

– Приношу извинения за то, что не принял участия раньше. Мой доспех не создан для такого боя, боюсь, я бы больше отвлекал вас, чем приносил пользу.

– Пустое, сир Хуго, – устало произнес Ягеллон. – Едва ли кто-то из присутствующих сомневается в вашей рыцарской добродетели.

– Если вы хотите увидеть нечто еще более ужасающее, загляните в собор, – обронил приор Герард тяжело.

«Вопящий Ангел», кажется, остался недвижим с тех пор, как кончилась битва. Замер, сам сделавшись подобием собора. Но не изящного, воспевающего своими формами величие христианской веры, а выгоревшего, опаленного, много дней держащего своими стенами бессмысленную оборону.

– В собор? – не понял Гримберт. – Что там?

Опаленная и покрытая свежими шрамами голова «Вопящего Ангела», скрипнув, повернулась в его сторону.

– Паломники. Почти две тысячи паломников. Они все были на службе, когда…

– Холерна падлина! – выругался по-лехитски Ягеллон, первым понявший, что это означает. – Так они все…

Башня «Вопящего Ангела» дрогнула.

– Да. Они все. Они стали первой жертвой дьявола. Я думал, под защитой братьев-лазаритов они будут в безопасности. Потому и собрал их в соборе. Думал, даже если кто-то один поддастся дьявольскому искушению, остальные справятся с ним. Я не думал, что… Не знал, что…

– Что «Керржес» овладеет всеми вашими братьями сразу? – тяжело усмехнулся Гримберт. – Да, пожалуй, это можно назвать ошибкой.

Гримберт стиснул зубы. Несмотря на оглушение после боя и подступающую к горлу тошноту, он в сотый миг секунды представил это. Несколько тысяч безоружных человек, запертых в каменной громаде. Пришедших, чтоб обрести душевное спокойствие. Окруженных шеренгами закованных в сталь рыцарей. Многие ли из них успели понять, что происходит, когда «Керржес» превратил их стражей в опьяненных безумием и ненавистью ко всему живому чудовищ?..

Ягеллон вновь выругался. Даже легкий на язык Шварцрабэ отчего-то не нашел нужных слов, молча уставился линзами «Беспечного Беса» в сторону собора.

– Что ж… – пробормотал он через несколько секунд. – Теперь, надо думать, у вас там до черта мертвых пяток. Наверно, можно найти им какое-то применение…

Гримберт заставил «Серого Судью» сделать несколько шагов по направлению к неподвижному «Ангелу».

– Это ваша вина, приор. Вы сделали все для того, чтоб это страшное чудо свершилось. И многое сверх того.

Будь в приоре Герарде хоть малая толика той обжигающей силы, что заставляла его проповедовать или вести рыцарей на штурм Арбории, он испепелил бы «Серого Судью» на месте. Однако восьмидюймовые мортиры даже не шевельнулись в своих спонсонах.

– И буду гореть в адском пламени за это. Я не знал… Не мог предположить, что «Керржес» сможет пробраться в рыцарские доспехи.

– Но он пробрался, – зло произнес Гримберт. – Пробрался и сожрал мозги ваших братьев!

– Хотел бы я знать, как подобное могло случиться? – пробормотал Шварцрабэ как бы про себя, но на общей волне. – И не кажется ли вам, что наш драгоценный «Керржес» испытывает, подобно гурману, тягу к мясу определенного сорта?

– К чему это вы?

– Думаю, вы и сами понимаете, старина. В этом монастыре были заточены тысячи людей. Настоящий пиршественный стол для лангобардского демона, вырвавшегося на свободу. Но по какой-то причине его не прельщал простой люд. Все эти нищие паломники, увечные, скорбные и заблудшие – ни один из них не превратился в чудовище. Он пирует только рыцарями.

– Первые двое были без доспеха, – почти тут же ответил Ягеллон. – Франц и тот, что бесновался в мастерских. «Керржес» мог настигнуть их с такой же легкостью, как и прочих.

– Те – да. Но эти? – «Беспечный Бес» провел широкую дугу стволом своего орудия, описывая россыпи дымящихся, выпотрошенных изнутри, доспехов. И хоть орудие его было откровенно смехотворным на фоне прочих, жест получился на удивление внушительным, даже зловещим. – Две дюжины. Вы понимаете, что это значит?

– Не хотелось бы, да понимаю, – огрызнулся Томаш. – «Керржес» знает щель в доспехах.

– Возможно, только в доспехах ордена? – неуверенно предположил Ягеллон. – Заметьте, ни один из нас не стал его жертвой. По какой-то причине он избегает раубриттеров?

– Может, мы недостаточно вкусны для него? – усмехнулся Шварцрабэ с неприятной интонацией. – Нашим обществом частенько брезгуют сеньоры и духовные лица, нет ничего удивительного в том, что и «Керржес» не счел нас аппетитными.

– Но Франца он все-таки отведал!

«Беспечный Бес» раздраженно дернул башней.

– Видите ли, в чем штука… Если «Керржес» с такой легкостью проник в доспехи братьев-лазаритов, не вижу ни единой причины, по которой он не смог бы проникнуть в наши. Они куда примитивнее устроены, если на то пошло. Он не сделал этого по одной простой причине. По той, с которой сир Гризео так и не решился с нами поделиться. Но теперь уже, думаю, придется.

Они все посмотрели на него, даже замерший опаленным могильным изваянием приор.

– О чем он говорит, сир Гризео?

Гримберт вздохнул, позволив себе на три целых и шесть сотых секунды отключиться от происходящего. Ладно, подумал он. Все равно когда-то это должно было случиться. Дальше тянуть с этим не получится.

– Сир Хуго прав, – сухо произнес он, с неудовольствием ощущая, как прочие рыцари, случайно или нет, повернули в сторону «Серого Судьи» свои орудия. – Ни один из нас пятерых не стал жертвой «Керржеса». И не потому, что мы чисты духом или чем-то отличаемся от прочих, тех, кому так не повезло. Дело в том, что…

– Скорее! – рявкнул Томаш, его «Жнец», вторя хозяину, зло рыкнул силовой установкой. – Выкладывайте, чтоб вам пусто было! Чертовы святоши, вокруг них вечно расстилается такое болото из брехни и недомолвок, что завязнет даже случайных путник! Выкладывайте!

– Один из нас пятерых – хозяин «Керржеса», – негромко произнес Гримберт. Равнодушный «Серый Судья» усилил его голос, сделав звучным, почти безжалостным. – Тот, кто обладает над ним властью. Если бы он натравил нейровирус на всех присутствующих в Грауштейне рыцарей, оставшись единственным уцелевшим, это было бы недальновидно с его стороны. Это навлекло бы подозрения. Мы все знаем, что Святой престол рано или поздно начнет расследование, пытаясь понять, что именно произошло в стенах Грауштейна. Единственный уцелевший неизбежно вызвал бы подозрения. А он не только безжалостен, но и хитер. Он хочет ускользнуть, смешавшись с прочими. И только потому сохранил нам жизни. Он хочет выбраться из монастыря так же легко, как проник в него. А проще всего это сделать…

– Прибившись к пестрой группе раубриттеров, – прохрипел Герард. – Великий Боже. Один из вас. Я был прав. С самого начала – один из вас…

* * *

Мортира поднялась на несколько дюймов, отчего Гримберт смог заглянуть в ее огромный зев. Скорость нейропередачи «Серого Судьи» невелика, едва ли он даже успеет что-то заметить, если…

– Опусти свои колотушки! – мрачно приказал Томаш. «Ржавый Жнец» занял боевую позицию по правую сторону от приора, его орудия тоже оказались угрожающе поднятыми, демонстрируя серьезность намерений. – Может, среди нас четверых и есть чертов убийца, да только из тебя неважный судья, и это ты уже доказал. Только попробуй выстрелить, и сильно об этом пожалеешь. Против нас всех тебе не устоять.

В его словах был резон. При всей своей устрашающей мощи едва ли потрепанный в бою «Вопящий Ангел» сможет справиться одновременно с такими противниками, как «Ржавый Жнец» и «Варахиил», пусть даже сможет списать со счетов «Беспечного Беса» и «Серого Судью». А еще, с затаенным злорадством подумал Гримберт, он сам не знает, в кого стрелять. И отчаянно мучится выбором. Один шанс из четырех – не так уж много, учитывая, что его собственная голова висит на волоске…

Хронометр «Судьи» отмерил сорок пять секунд тревожной тишины. Пять фигур замерли друг напротив друга, изготовившись к бою. Гримберт ощутил предательскую слабость. Не в теле, которого он давно не чувствовал, точно то было бесполезным рудиментарным отростком. В мыслях. Даже поверхностный анализ схватки говорил о том, что ее результат окажется непредсказуем и почти наверняка плачевен для него самого, кто бы ни коснулся гашетки первым.

– У меня есть предложение, – когда Ягеллон заговорил, Гримберт ощутил мгновенный укол страха, ему показалось, что чьи-то нервы сейчас не выдержат, отреагировав на этот голос мысленной командой. – Наше положение весьма затруднительное, господа. Мы лишены возможности доверять друг другу, зная, что среди нас таится враг. А значит, мы не в силах назначить судьей ни одного из нас – среди нас нет человека, чистого от подозрений. Значит… – судя по короткой паузе, в глотке у Ягеллона пересохло. – Время обратиться за помощью. Я имею в виду Святой престол, разумеется. Нам достаточно лишь дать радиопередачу на континент, уверен, у господина приора есть все необходимые частоты и коды. Уверен, дознаватели ордена быстро разберутся в содеянном и…

– Сунуться в руки инквизиторов? – мрачно хохотнул Томаш. – Вот уж добрый совет!

– Лучше руки инквизиторов, чем снаряд в упор, – холодно возразил Ягеллон. – Или нечто похуже. Не знаю, как вы, я не горю желанием играть в карты с судьбой, ожидая, не стану ли я следующей жертвой лангобардского нейродемона…

Гримберт не сразу понял, что треск, который он слышит в радиоэфире, это смех. Искренний и громкий человеческий смех, пропущенный через грубые динамики и усилители. Черт возьми, неужели у кого-то еще хватает сил смеяться? Гримберт собирался заставить «Судью» передать ему данные акустики, чтобы понять, кто из рыцарей издает этот звук. Но замер, так и не отдав мысленного приказа.

Смеялся Шварцрабэ. Его смех совершенно невозможно было с чем-либо спутать. Смеялся искренне, даже исступленно, точно вдруг забыл про стоящие вокруг него закованные в сталь фигуры с взведенными орудиями – сложный узор, частью которого он являлся сам.

– Рад, что вы находите это положение смешным, – сдержанно заметил Ягеллон. – Но…

– Простите, господа, – Шварцрабэ с трудом перевел дыхание. – Я смеюсь не над вами. Предложение сира Стерха из Брока вполне уместно, как по мне, вот только… Скажем так, оно немного утратило актуальность. Если кто-то из вас хранит надежду на то, что Святой престол прибудет нам на помощь, лучше швырните-ка эти надежды прямиком в море. В ближайшее время монастырь Грауштейн не принимает гостей.

Томаш издал негодующий возглас:

– Что это вы такое несете, черт вас побери?

– Монастырская радиостанция, – Шварцрабэ легко переключился на серьезный тон, точно и не смеялся минуту назад. – Если не ошибаюсь, она располагалась в той основательной ротонде на восточной стороне монастыря? Та, что сразу за рефекторием?

«Вопящий Ангел» со скрежетом развернул в его направлении свой шлем.

– Именно там она и находится. Вы хотите сказать… Мой Бог! Она пострадала?

– Пострадала?.. Она разнесена в клочья! Я видел ее дымящийся остов, когда спешил сюда, на звуки пальбы. Но решил не отягощать вас этой недоброй новостью прежде времени.

Гримберту показалось, будто реактор «Вопящего Ангела» мгновенно просел в мощности. Что его нейронный поток, сжигающий урановое топливо, сделался из полноводной реки жалким, наполовину пересохшим ручьем. Недостаточно сильным для того, чтобы поддерживать многотонное бронированное тело. «Вопящий Ангел» ссутулился, опустив стволы своих огромных бомбард. Он даже на миг ощутил эту чудовищную тяжесть, тяжесть, которую вынужден был держать хрупкий, трещащий, пронизанный болезнью и старый позвоночник когда-то всесильного приора…

Динамики «Вопящего Ангела» болезненно затрещали. Но это были не помехи, это был треск в голосе приора Герарда.

– Дьявол… Должно быть, радиостанцию задели огнем во время боя. Я распоряжусь, я… Я надеюсь, мы сможем восстановить ее и…

– Восстановить? Как бы не так! – Шварцрабэ мрачно хохотнул. – Я же говорю, я видел ее вблизи. И уж поверьте мне, это был не шальной выстрел. Кто-то не пожалел снарядов, чтобы разнести ее в мелкую труху. Вместе с оборудованием и обслугой. Притом что все прочие строения даже не задеты. Случайность – это когда у твоего соседа выпадает карта из рукава. А вот это, господа, совсем не случайность. Кто-то очень хотел, чтоб Грауштейн онемел.

Гримберту показалось, что «Вопящий Ангел» покачнулся. Ну и грохоту же будет, если такая махина обрушится вниз, невольно подумал он. Но «Вопящий Ангел» не упал – приор Герард вовремя вернул контроль над гироскопами и стабилизаторами.

– Господь всемогущий… – пробормотал он, запинаясь. – Это диверсия. Саботаж. Кто-то из рыцарей уничтожил радиостанцию, пока «Керржес», отвлекая внимание, бесновался в соборе…

– Об этом я и толкую, – подтвердил Шварцрабэ нетерпеливо. – Вашим надеждам на помощь не суждено сбыться. Мы пятеро – единственные живые души, заточенные тут. Приор, я понимаю, до чего нелегко вам пришлось и как велика ваша скорбь, но взгляните правде в глаза – вам придется отпереть ворота монастыря, чтобы спасти тех, кто уцелел. Да, лангобардский шпион, скорее всего, ускользнет от карающей десницы, но… Будем честны, есть ли у нас другие способы разрешить эту ситуацию?

«Варахиил», долгое время стоявший неподвижно, внезапно встрепенулся, коротко загудели его мощные, скрытые за тонкой броней сервоприводы.

– И как вы собираетесь покинуть остров, сир Хуго? – осведомился Ягеллон.

– Весьма неуместный вопрос, сир Стерх. Так же, как и прибыл на него – на пароме!

– В таком случае вас, боюсь, ждет неприятное открытие. Возможно, вам придется провести в стенах Грауштейна больше времени, чем вы предполагали. И если ваша бессмертная душа вам не безразлична, советую воспользоваться удобным поводом и проводить побольше времени в молитвах, а не за игрой в карты.

– Что это вы имеете в виду, старина? – осведомился тот сухо. – Какая-то из шуточек, которые понятны лишь выпускникам духовной семинарии? Вот что, я сыт по горло чудесами Грауштейна и собираюсь припустить отсюда со всей возможной скоростью, так что будьте добры, не стойте на дороге, а то…

– Парома больше нет.

– Что?!

– Вы и сами заметите это, если соблаговолите посмотреть в направлении вон того столба дыма. Превращен в обломки и, по всей видимости, догорает.

Гримберт пожалел, что Шварцрабэ в этот момент находится внутри доспеха – его вытянувшееся лицо должно было выглядеть весьма забавно. А вот «Вопящий Ангел» выглядел как угодно, но только не забавно. Его мортиры тревожно двигались из стороны в сторону, выцеливая то одного рыцаря, то другого. И всякий раз, заглянув в их бездонные зевы, Гримберт ощущал на спине липкую испарину. Кто знает, насколько крепки разъеденные проказой нервы?

– Диверсия… – это слово заклокотало в изъязвленном, усеянном заклепками рту приора. – Пока «Керржес» терзал моих людей, кто-то хладнокровно уничтожил и радиостанцию, и паром. И это один из вас четверых.

– Запоздалое озарение! – огрызнулся Шварцрабэ. – Может, это вы сами и сделали, чтобы наверняка запереть убийцу в своем проклятом каменном гнезде?

– Вы смеете обвинять меня в этом?!

Гримберт некоторое время молчал, пытаясь сосредоточиться не на дерзких словах, а на собственном размеренном дыхании. Это было непросто, после напряжения боя воздух в кабине «Серого Судьи» был горячий и соленый, пот разъедал отвыкшую от солнечного света кожу. Время сказать, подумал он. Пока ситуация не накалилась до той степени, когда мы в самом деле начнем палить друг по другу. В этой игре я окажусь в самом скверном положении.

– Тихо, – произнес он, с удовольствием ощутив, как вокруг него устанавливается скрипучая, наполненная гулом броневой стали и шипением гидравлики, тишина. – Последнее, что нам стоит сейчас делать, это озлобляться друг на друга. Ситуацию можно решить лишь одним образом.

– И каким же? – осведомился Шварцрабэ язвительно.

– Наиболее простым. Я назову вам имя убийцы.

Гримберту показалось, что он слышит гул. Гул холодного ветра, что, обточив ребра об острый камень холодных и смертоносных альбийских гор, сползает в долину, злой, разъяренный и хлещущий тысячами драконьих хвостов. Но это был лишь гул сервоприводов в сочетании с шипением гидравлики. То, что заменяет многотонным рыцарям учащенное дыхание.

– Вы… знаете убийцу? – осторожно спросил приор Герард, и Гримберт отчетливо услышал, как звенят заклепки в его размягчающейся и слезающей с остова плоти. – Вы можете назвать его имя? Так назовите немедля!

– Не сейчас. Мне… нужно время. Хочу проверить кое-какие детали, кроме того, сделать некоторые изыскания на этот счет. Вам придется немного запастись терпением, святой отец.

Гидравлика «Вопящего Ангела» разочарованно зашипела. Мощные ноги заскрежетали, переминаясь на месте и вминая в землю служившую многим поколениям монахов брусчатку.

– Сейчас! Приказываю вам как приор Грауштейна! Если вам известно имя убийцы, назовите его или понесете кару как его соучастник!

Гримберт заставил себя сосредоточиться. В распоряжении «Серого Судьи» не было сложных гормональных коктейлей, способных заставить метаболизм его хозяина работать точно отлаженный механизм. Эту работу ему пришлось делать самому, размеренно вдыхая воздух через равные промежутки.

Спокойно, Паук. Сейчас ты должен быть холоден как железо. Стоит тебе коснутся пальцем не той фигуры, как…

– Вы не выстрелите, – произнес он, сосредоточив фокус механических глаз на лицевой броне «Вопящего Ангела». – Не так ли, святой отец? Потому что если выстрелите, то окажетесь в весьма незавидном положении. Вам придется доказать трем моим товарищам, а после – и дознавателям ордена! – что вы убили меня в порыве гнева, а не потому, что боялись услышать из моих уст собственное имя.

Ярость приора Герарда клокотала за броней так отчетливо, что заглушала многие звуки, производимые его доспехом. Если он поддастся этой ярости… Гримберт сделал несколько неглубоких быстрых вдохов. Монахи-лазариты в бою отличались отменной выдержкой. Они воспитывали в себе эту выдержку годами, наблюдая за тем, как проказа неумолимо пожирает их тела. Но сейчас… Сейчас приор Герард, запертый в клокочущей махине «Вопящего Ангела», выглядел разъяренным настолько, словно готов был забыть не только заветы своего ордена, но и все прочие заповеди.

Со скрежетом, напоминающим треск ломающихся куриных костей, мортиры и бомбарды «Вопящего Ангела» несколько раз повернулись из стороны в сторону. Должно быть, разъяренные мысли святого отца терзали нейроузлы управления огнем, то изготавливая орудия к бою, то вновь дезактивируя. Гримберт мысленно усмехнулся. Должно быть, в душе приора Герарда сейчас грохотал бой – ангелы и демоны сошлись в противостоянии, озаряя мироздание вспышками ядерного пламени и гулом невообразимых орудий. Если демоны возьмут верх…

– Когда? – хрипло спросил приор Герард. – Когда вы сможете назвать имя?

Удивительно, на вздох облегчения не хватило сил. Легкие, долгое время пребывавшие без работы, оказались утомлены настолько, что теперь мгновенно обвисли, точно паруса в безветренную погоду.

– Сегодня. Я назову вам имя сегодня до полуночи.

* * *

Запоздалый рассвет, нехотя разгоравшийся на востоке, ничуть не улучшил облика Грауштейна. Лучи солнца, прорвавшиеся сквозь обложенный свинцовыми облаками небосвод, не могли согреть кусок серого камня, торчащий из воды столько веков. Лишь безжалостно высветили новые шрамы на его тысячелетней шкуре.

Здесь уже никогда не раздастся бой колоколов, подумал Гримберт, безучастно разглядывая замершие вокруг собора рыцарские остовы, некоторые из которых все еще исходили густым дымом. Мертвое воинство Христа, погубившее само себе в приступе безумия.

Святой престол будет прав, если не станет восстанавливать Грауштейн. Можно залатать стены, можно восстановить дома, можно устранить все повреждения, которые он получил, но добрую память так просто не восстановить. Вести о страшном чуде Грауштейна, вырвавшись на свободу, причинят братьям-лазаритам больше проблем, чем нашествие кельтов из-за моря. Для них самих, пожалуй, будет лучше обрушить чертов остров на дно Сарматского океана. Утопить его, разорвать в клочья, уничтожить, упокоить на дне.

Возможно, они так и сделают. Даже не дожидаясь, пока последние его обитатели покинут его. Предположим, небесный огонь – сущая выдумка, но в распоряжении ордена наверняка что-то сохранилось от старых добрых времен. Небольшая ядерная бомбардировка и…

Спеша убраться подальше от собора и четырех замерших вокруг него рыцарей, пристально глядящих ему в спину, Гримберт кружил по монастырю, не имея цели. Размеренные шаги «Судьи» когда-то помогали ему думать, задавали ритм, к которому он с течением времени привык, как к естественным звукам, порожденным его собственным организмом. Но сейчас от этого не было толку. Напротив, ему казалось, что каждый удар – это гвоздь, который вбивают в его доспех. Очередной гвоздь, которому не хватило какого-нибудь дюйма, чтобы достать до спрятанного внутри мяса. Пока не хватило…

Он впервые мог передвигаться по Грауштейну без опаски, не глядя под ноги и не боясь раздавить какого-нибудь суетливого обсерванта, спешащего перейти через дорогу. Прежде полный гомонящего люда, Грауштейн был непривычно спокоен и тих. Его гранитные постройки, не обрамленные пестрой толпой из паломников и проходимцев, выглядели сухими, скорбными. Точно ряды гранитных памятников, которые кто-то невесть по какой прихоти возвел здесь, в краю, где почти нет людей.

Грауштейн и верно безлюден, напомнил он себе. Все его жители и гости лежат растерзанными в соборе. И в этом, пожалуй, есть некоторая ирония. Они так отчаянно жаждали чуда, призывали его снизойти. Требовали себе кусочек чуда, как голодный требует кусок свежеиспеченного хлеба. Не задумываясь ни о том, что есть чудо само по себе, ни о том, как они будут распоряжаться своей частью.

Небеса явили им чудо. Мертвая пятка в стеклянном гробу оказала милость. Две тысячи душ, воющих от ужаса, покрытых коростой и грязью, единым махом вознеслись на небеса. Всего за одну ночь. Кто еще из чудодейственных мощей способен на такое?..

Берхард ждал его возле их дормитория, непринужденно устроившись прямо на голом камне с куском сушеного мяса в руке, от которого спокойно откусывал, методично работая челюстями. Появление не заставило его ни встрепенуться, ни спрятаться – уж он-то отлично знал поступь «Судьи» и безошибочно узнавал ее среди прочих.

– Присаживайся, – буркнул Берхард, взирая на «Судью» из-под ладони, рассветное солнце било ему в лицо. – Угощайся, чем бог послал. Я раздобыл немного мяса, хлеба и бочонок вина. Если ты, конечно, еще не забыл, каково есть твердую пищу.

Берхард. Воплощенное здравомыслие в обрамлении жесткого, иссеченного шрамами мяса. Такой не пустится в погоню за чудом, как он сам, безрассудно отправившись сюда, на север, тщетно терзая себя надеждой на то, что сможет раздобыть ключ от запертого шкафа приора Герарда, в котором тот хранит свои тайны. Такой не рефлексирует, не томится духом, не впадает в уныние. Истый раубриттер. Вот кому следовало быть хозяином «Серого Судьи».

– Раздобыл? – усмехнулся Гримберт. – Или попросту украл?

Берхард пожал плечами, не отрываясь от своего занятия.

– Не думаю, что монастырь Грауштейн выставит нам за это счет. А набить брюхо никогда не лишнее. Тем более что мы и сами в некотором роде в убытке. Наши мулы. Я заглянул на конюшню, когда стихла пальба. Паршивое зрелище.

– Что-то уцелело?

– Только лишь восемь подков. Шальной снаряд учинил там пожар. Плакали наши мулы, мессир, вместе со всем монастырским скотом. Если нам суждено покинуть чертов остров, мы будем еще беднее, чем когда заявились сюда.

– Не забудь про снаряды. Я расстрелял почти всю боеукладку. Одни только снаряды обойдутся нам в пять-шесть денье.

Берхард вздохнул, ковыряя пальцем в зубах.

– Что-то да придумаем. Здесь, на севере, не разгуляться, да и зима идет во весь опор, но нам не впервой. Если выберемся отсюда живыми, за неделю успеем дойти до Грайфсвальда. Там нынче собирают ополчение против Тильмановских баронов. Говорят, намечается знатная сеча. Если подсуетимся, успеем оторвать свой кусок. А там… Перезимуем где-нибудь под Пренцлау. Сала не нарастим, но, даст бог, и с голоду не помрем. В тех краях раубриттеров не привечают, но и стрелять без предупреждения не стреляют, уже добро…

Гримберт усмехнулся, не пытаясь вслушиваться.

Забавно, подумал он, Берхард такой же низринутый калека, как и я. Однако взирает на жизнь трезво, точно дальномеры доспеха, не опьяняя себя несбыточными надеждами и глупыми мечтами. Только такие и выживают в этом мире. Если я хочу выжить, мне стоит стать таким, как он. Холодным, сухим, здравомыслящим. Не ядовитым, как паук – бесстрастным, как камень. Досадно, что ему придется умереть из-за меня.

– Берхард.

– Чего тебе? – Берхард на секунду перестал жевать, воззрившись на «Серого Судью». Спокойно, как в прежние времена, взирал на нависающие над ним закованные в столетний лед утесы. Не выказывая ни страха, ни обеспокоенности.

– Скоро на этом острове вновь заговорят пушки. А когда они закончат, сюда явятся святоши. До черта святош, которые перекопают его вдоль и поперек. Я сказал приору, что назову имя убийцы до полуночи.

– Ты знаешь имя?

– Нет. Это был блеф. Отчаянная попытка выиграть время. Они все напряжены, все изнывают от злости и страха. Достаточно зажечь спичку, чтобы вызвать беспорядочную пальбу… Мне надо было выиграть хотя бы несколько часов.

Берхард скривился:

– Никчемный трюк. Много ли мы выиграем, удлинив свою жизнь на несколько часов?

– Речь идет лишь о моей жизни, Берхард. К чему платить две монеты там, где можно обойтись одной?

– К чему это ты?

«Серый Слуга» со скрипом поднял одно из своих орудий, чтобы указать им в сторону ворот.

– Мне этот остров не покинуть – глубинные мины. Но ты… У тебя есть шанс.

– Я не умею плавать.

– Так сделаешь плот. Обслуга орудий мертва, как мертвы все прочие гости Грауштейна. Все крепостные пушки смотрят стволами в небо. Никто не сможет помешать тебе покинуть остров.

Берхард медленно отложил кусок хлеба, от которого так и не успел откусить.

– Ты хочешь, чтобы я…

Гримберт нетерпеливо кивнул:

– Я освобождаю вас от вашей клятвы оруженосца, барон. Проваливайте на все четыре стороны. И поживее.

Берхард кашлянул в ладонь.

– Я думал, что повидал на своем веку все, что только можно, но паучье благородство для меня внове. Должно быть, твои мозги окончательно спеклись в черепе.

– Уходи, пока я не передумал. Можешь взять наш кошель, там еще осталась пару монет. Выпьешь за Паука, когда окажешься в безопасном месте. Но на твоем месте я бы не стал произносить этого имени вслух, пусть даже и в трактире. Оно в силах причинить неприятности тем, кто его произносит.

– Выпью за твою глупость, – буркнул Берхард. – Погубившую хозяина. И выпью нарочно самого дрянного вина. Пить хорошее вино за тебя – лишь портить добрый напиток.

– Выпей за то, что посчитаешь нужным. Сколько мы с тобой вместе, Берхард? Три года?

– Три с четвертушкой.

– Приличный срок.

– С тобой и день пережить – приличный срок.

– Я все еще жив, а это о чем-то да говорит!

– Ты все еще жив только потому, что я все это время находился рядом с тобой, – проворчал Берхард. – Спасая твою шкуру и предупреждая об опасностях. Едва ли ты сможешь признаться в этом хотя бы самому себе, но из тебя паршивый раубриттер, Паук. Ты самолюбив, упрям и неосторожен. Ты глуп и жаден. Ты не уделяешь внимания важным вещам и часто действуешь наперекор логике. Может, ты и был талантливым интриганом в прежние времена, но это не приспособило тебя к жизни в том мире, который тебя окружает. Ты строишь тонкие планы, совершенно не замечая того, что тебя окружает, и все твои планы рвутся, как тонкая паутина, наткнувшись на грубую действительность.

Гримберт стиснул зубы, ощущая горячую пульсацию крови в висках.

– У меня еще достаточно патронов в пулемете, – процедил он, – чтобы развалить тебя пополам. Грауштейн за сегодня выхлебал порядочно крови, но не думаю, что он обидится, если я орошу его еще толикой…

– Ты слеп, – безжалостно произнес Берхард, поднимаясь на ноги. – Даже когда подключен к доспеху. Не замечаешь того, что происходит у тебя перед носом. К тому же слишком увлечен своей местью, которая заставляет тебя терять осторожность. Рано или поздно ты погубишь сам себя, Паук. Честно говоря, я надеялся, что это произойдет тут, на моих глазах. Твоя смерть оплатила бы три года унижений, выпавших на мою долю.

Нервная система «Серого Судьи» по скорости реакции не могла соперничать с прочими доспехами. Чересчур медлительная, она воспринимала отданные хозяином приказы на уровне миллисекунд, в то время как прочие оперировали микросекундами. И все равно она была быстрее реакции любого человека. Если бы он отдал приказ открыть огонь… Берхард сообразил бы, что происходит, только тогда, когда осел бы на серую брусчатку с развороченной грудью.

Гримберт не выстрелил.

– Я не лучший из раубриттеров, допускаю это. Мне никогда не занять почетного места в этой грязной своре из убийц и грабителей. Но кое на что я все-таки годен, а?

– Помнишь Браке? Маленький городок, стоящий на реке Везер? Мы проходили его в прошлом году.

Гримберт напряг память, похожую на засаленную тряпицу, которой протирают масло. Мысленная концентрация давалась все тяжелее, события даже недавних времен кружили в памяти, точно выскальзывающие из пальцев листья.

– Весьма смутно. Я…

– Тамошний барон нанял тебя за три денье, чтобы ты под покровом ночи проник на землю его соперника и хорошенько там потрудился. Расстрелял мельницу, вытоптал посевы, обрушил колодцы… Но ты был слишком тщеславен, чтобы запоминать ориентиры. Надеялся, что за тебя это сделает машина. Когда ты перебрался ночью через реку, то отклонился на три лиги к северу, но даже не заметил этого. Тебя занесло на земли тамошнего аббата, которые, на твою беду, отлично охранялись. На тебя набросилось сразу двое рыцарей. Они гнали тебя, точно бродячую собаку, до реки, в которой ты едва не утоп, и следующие три недели я обходил все кузницы в Браке, пытаясь собрать достаточно стали, чтобы залатать пробоины в твоей бронированной заднице.

– Я помню этот случай. Однако послушай сам…

– Хорнебург, семь месяцев назад. Ты попытался примкнуть к тамошнему магистрату, строившему заговор против действующего бургомистра. Но не рассчитал сил, кроме того, не внял голосу разума. Так привык интриговать, что не удержался, ощутив под ногами знакомую почву?

– Я не знал, что бургомистр имеет поддержку у торговой гильдии, – пробормотал Гримберт. – Как и того, что под кожей у него имплантирована броня.

– Заговор провалился, а мы остались живы только потому, что у бургомистра не оказалось под рукой достаточно улик – все заговорщики слишком быстро расстались с жизнью. Нас выгнали из Хорнебурга с позором и пообещали расплавить «Судью» с тобой внутри, если хоть раз увидят твой доспех с вершины башни.

– Я действовал поспешно, – вынужден был признать Гримберт. – На то были причины и…

– Два года назад. Ты вызвал на турнирный поединок машину, которая самое малое вдвое превосходила «Слугу» по огневой мощи.

– Это был просчитанный план. Рыцарь приходился сыном графу, я мог бы заработать на этом целый ливр, если бы…

– Если бы подкупленный тобой оруженосец не оказался бы честным малым и не сообщил, что ты подговаривал его сыпануть песку в маслопровод его хозяину. Насколько я помню, дело закончилось тем, что графские слуги привязали тебя к ноге «Серого Судьи» и вдоволь отходили хлыстами?

Гримберт ощутил дрожь пулеметов, сбивавшую прицел. Это была ярость его тела, передавшаяся «Судье».

– Заткнись! – рявкнул он.

Берхард лишь покачал головой:

– Ты занимаешься тем ремеслом, к которому не имеешь ни призвания, ни таланта, Паук. Из тебя получился скверный раубриттер, может, даже самый скверный из всех, что мне приходилось встречать. Ты увлеченно плетешь планы, совершенно не замечая того, что грубая реальность отказывается им следовать. Знаешь почему? В каждом противостоянии ты пытаешься увидеть поединок разумов, сложную многоконтурную схему. Тогда как жизнь устроена куда проще. Здесь побеждает не самый умный, а самый наглый, дерзкий и расчетливый. Грауштейн должен был сожрать тебя. Не стану скрывать, я ожидал этого.

Гримберт осклабился:

– Ты знал? Знал что-то с самого начала?

Берхард безучастно кивнул:

– Еще до того, как мы взошли на паром. Я не знал деталей, но сразу понял, что в Грауштейне затевается что-то скверное. И ты тоже непременно заметил бы, если бы дал себе труд принимать во внимание мелкие детали. Но ты, как обычно, увлекся постройкой несбыточных планов, не обращая внимания на грубую действительность. И вот расплата.

Гримберту пришлось приказать «Судье» автоматически вести цель – пулеметы так тряслись, что он мог бы промахнуться даже с дистанции в несколько метров, несмотря на то что Берхард стоял как вкопанный, не делая попытки отойти.

– Что ты заметил? Что? Говори, иначе, клянусь поганой пяткой, я…

– Я скажу, – Берхард коротко кивнул. – Но не потому, что боюсь твоих угроз. А потому, что ты отпустил меня. Быть может, впервые в своей паучьей жизни сделал поступок, который не диктовала тебе твоя дрянная паучья натура. Считай это моим прощальным подарком.

Гримберт приказал «Судье» поставить орудия на предохранитель, чтобы не искушать себя соблазном. Какая-нибудь безотчетная злая мысль, промелькнувшая между нейронами, могла бы вызвать огонь.

– Говори! – приказал он. – Мне плевать, что ты думаешь обо мне, но ты расскажешь все без утайки.

– Нижняя Саксония. Два года назад.

Гримберт попытался извлечь из своей памяти события, относящиеся к этому период, но вытащил лишь ворох разрозненных воспоминаний. Многим из них не хватало отчетливости, некоторые и вовсе казались бледными выгоревшими снимками, на которых почти не сохранилось лиц.

– Я… Я не помню.

– Это было неподалеку от Лангенхагена. Лиг около двадцати к востоку.

– Я не… Черт, ты и сам знаешь, что моя память не в лучшей форме! Я почти неделю провел в доспехе, в режиме нейрокоммутации! Мой мозг давно испекся, словно картофелина! И я…

– На нас напала банда разбойников. Ты уложил их, но открылась течь в системе охлаждения. Проклятая мина. У них была мина, которая едва не отправила тебя к праотцам.

Гримберт ощутил сухость во рту. «Серый Слуга» мог напоить его из внутреннего резервуара с водой, но был бессилен смочить пересохшие губы. А его собственный язык вдруг сделался тяжелым, ватным, неподатливым.

– Я…

– Мы шли по лесу, и ты едва волочил ноги. А потом мы увидели костер. Ты помнишь этот костер, Паук?

Сухость. Гримберт прикусил язык, чтобы вызвать хоть немного слюны. Но ощутил лишь соленый привкус крови во рту. Зубы, лязгающие от напряжения, не контролировали своей силы.

Горящий в ночном лесу костер.

Он вспомнил этот лес – хлюпающую торфяную жижу под ногами, скребущие о брони колючие ветви, трухой лопающийся под ногами сухостой. Он вспомнил хромающую походку «Серого Слуги», который едва брел вперед, угрожающе заваливаясь на бок, с кряхтеньем снося тонкие деревца. Вспомнил себя – запертого в бронекапсуле, бредящего, бормочущего что-то себе под нос, едва не впадающего в беспамятство.

Костер в ночном лесу. И человек, стоящий возле него.

Его звали… Его звали…

– Хламидиоз святого Фомы, – пробормотал Гримберт. – Вот почему оно показалось мне знакомым! Он… Черт!

– Не думаю, что дело в нейрокоммутации, – спокойно заметил Берхард. – Думаю, дело в тебе самом. Память не любит хранить воспоминания, которые вредят разуму. Норовит засунуть их в темный дальний угол, обмотав каким-нибудь тряпьем. Ты забыл тот случай, не так ли? Забыл имя, которое произнес тот человек. Забыл его лицо. Забыл, чем это закончилось.

Гримберт ощутил, как что-то копошится внутри, в его ссохшихся внутренностях, укрытых плотной решеткой из ребер. Точно потревоженный паразит или – он ощутил как оскал превращается в горькую усмешку – крошечный человечек, надеющийся спрятаться в его нутре, как он сам прячется в стальной громаде «Судьи».

– Я и в самом деле как будто позабыл о том случае.

Берхард спокойно собрал остатки провизии в свой небольшой мешок, к прочему скарбу.

– Это кое-что меняет в привычной тебе картине, верно?

– Да, в самом деле меняет, – пробормотал Гримберт. – Это меняет все. Теперь я знаю, кто владелец «Керржеса».

– Хорошо, – Берхард кивнул. – В таком случае будем считать, что мы квиты, Паук. И… Знаешь что? Я почти уверен, что ты умрешь здесь, в Грауштейне. Судьба не может бесконечно сносить твои ошибки. Рано или поздно она выставит счет. Но если вдруг ты все-таки выберешься отсюда живым… Помолись всему святому, во что ты еще веришь, чтоб мы с тобой больше никогда не встретились.

Не ожидая ответа, Берхард легко закинул мешок на плечо и двинулся прочь.

* * *

На последних ступенях Южной башни он немного замешкался. Не потому, что вестибулярный аппарат «Серого Судьи» вдруг забарахлил или сил в стальном теле не осталось на очередной шаг. «Судья» много раз поднимался этим путем и знал его досконально, так, что мог бы двигаться в автоматическом режиме без участия Гримберта.

Причина замешательства была в другом.

Он привык бывать здесь, на вершине крепостной башни, в одиночестве. Теперь же ощущал себя непривычно и неловко – слишком много сокрытых броней глаз молча наблюдали за тем, как он поднимается на площадку.

Недоброе, напряженное молчание. Каждый раз, когда Гримберт опускал тяжелую ногу на ступень, он слышал не только удар стали о гранит, но и негромкое жужжание – это сервоприводы стоящих на вершине рыцарей меняли корректировку, вводя дополнительные поправки по мере его подъема. Ведут на прицеле, понял он. Чужие баллистические вычислители давно рассчитали его курс и упреждение, чужие патронники заряжены, чужие глаза наблюдают за его приближением.

Если «Слуга» вдруг пошатнется, на миг потеряв равновесие, если совершит какое-то резкое движение или направит в их сторону орудия…

Спокойно, Паук, – одернул он себя, заставляя «Судью» подниматься в неспешном и монотонном темпе. Они все напряжены до предела, но никто из них не выстрелит. По крайней мере не сейчас. Сперва они кое-что спросят у тебя, а уж потом…

Они стояли не в сомкнутом порядке, как обычно строятся рыцари, выполняя общую тактическую задачу, напротив, растянулись настолько, насколько позволяла им нависающая над морем крепостная площадка. Каждый из четверых казался вершиной четырехугольника, равноудаленной от прочих. Свободного места оказалась не так уж много – площадка, на которой без труда могло бы уместиться полторы сотни пехотинцев, не была рассчитана под пятерых рыцарей и оставляла лишь небольшое пространство для маневрирования.

«Вопящий Ангел», «Беспечный Бес», «Ржавый Жнец», «Варахиил».

Несмотря на то что они относились к разным классам и были созданы в разных кузницах, сейчас они показались Гримберту похожими. Их роднил даже не отпечаток битвы – россыпи вмятин на боках в сочетании с пятнами ожогов, – а общий настрой. Они все были неподвижны и молчаливы, однако каким-то сверхчувствительным датчиком, которого не было в конструкции «Судьи», Гримберт отчетливо ощущал их напряжение. Напряжение, которое с его появлением лишь возросло.

– Что это за фокусы? – сварливо осведомился Томаш. Его тяжеловесному «Жнецу», должно быть, подъем дался тяжелее всех, оттого Красавчик Томаш все еще тяжело дышал – точно собственноручно затаскивал свой доспех на вершину башни. – Какого дьявола мы должны торчать здесь?

«Беспечный Бес» шевельнулся, но не угрожающим манером, а так, как шевелится человек, в высшей степени утомленный ожиданием.

– Сцена, – усмехнулся из его нутра невидимый Шварцрабэ. – Сиру Гризео требуется сцена для окончания последнего акта, и он подыскал себе наилучшую во всем монастыре. Отличный выбор, старина!

– Заткнитесь, – хрипло приказал приор Герард, башня «Ангела» со скрежетом повернулась в сторону «Судьи». – Что вам взбрело в голову, хотел бы я знать? Почему вы созвали нас сюда?

Закончив подъем, «Серый Судья» негромко шипел – нагрузка порядком увеличила температуру в его нутре, заставляя систему охлаждения работать на полную. Это шипение напомнило Гримберту звук, с которым океанская волна набегает на камень.

– Я обещал вам, что назову убийцу, – спокойно произнес он. – А это… Скажем так, это мера предосторожности. Никто из нас не сможет сбежать отсюда, здесь нет путей к отступлению. Разве что вниз, в воду… Если убийца будет разоблачен, ему не уйти от расплаты.

Томаш проворчал что-то нечленораздельное на каком-то варварском наречии, но Гримберт был слишком занят, чтобы пытаться разобрать его смысл.

– Пусть так, – неохотно согласился Ягеллон. – Но есть еще одна опасность. Допустим… Допустим, сир Гризео произнесет имя. Имя одного из нас. С этого момента хозяин «Керржеса» будет знать, что все кончено. Маскировочный покров бесполезен, а значит, остается лишь сопротивляться. Вдруг он достаточно проворен, чтобы, пока мы потрясены, нанести нам серьезные повреждения? Ураганный огонь на ближней дистанции может быть смертелен для любого из нас.

– Боитесь за себя? – презрительно осведомился Томаш.

– Уж больше, чем за вас, – презрительно отозвался Ягеллон. – Не хочется вручать исход в руки слепой судьбе.

– Трусливый святоша!..

– Безмозглый старый пень…

– Хватит, – динамики «Вопящего Ангела» были достаточно сильны, чтоб заглушить все прочие голоса. – Я понимаю опасения сира Ягеллона. Он прав. Если убийца в самом деле среди нас, он немедля откроет огонь, едва лишь услышав свое имя. У нас всего пять машин, причем две из них не годятся для настоящего боя. Но кажется, я знаю, как обезоружить убийцу еще до того, как он проявил свою сущность.

– Вот как? – заинтересовался Шварцрабэ. – Что же вы предложите?

Приор Герард произнес всего одно слово, и слово это оказалось столь неожиданно, что Гримберт хмыкнул. Не это слово должно было сорваться с гнилых губ приора.

– «Шлахтунг»? – оскалился Томаш. – Вы в своем уме? Нашли время думать о развлечениях!

– Я говорю не про развлечение, – во рту приора хрустнула какая-то пластина. – В этот раз – никаких имитационных снарядов. По правилам «Шлахтунга» у каждой машины есть лишь один-единственный снаряд. Мы поступим так же. Разрядим боекомплект, чтобы у каждого из присутствующих здесь рыцарей осталось по одному снаряду.

– Безумная затея! – вспылил Ягеллон. – Это не поединок, это цирковое представление!

«Безумный Бес» внезапно встрепенулся.

– Кажется, я знаю, что имеет в виду наш любезный приор, – заметил Шварцрабэ. – Один снаряд – один шанс, так? Если хозяин «Керржеса», будучи разоблаченным сиром Гризео, вздумает от отчаяния применить силу, он не сможет причинить остальным четверым существенного вреда одним снарядом. С другой стороны, четверо вооруженных рыцарей способны будут задать ему изрядную трепку! Что ж, в этом есть разумное зерно, только как бы не растерлось оно в муку…

– Не собираюсь играть в эти игры! – рыкнул Томаш. – Довольно играть в балаган! Называйте имя, и немедля, а то…

«Вопящий Ангел» из-за своей массы и конструкции казался тяжелым и неповоротливым, но Гримберт знал, насколько ошибочно это суждение. В бою доспех приора мог двигаться с удивительной для таких габаритов скоростью. Вот и сейчас он так резко развернулся в сторону «Ржавого Жнеца», что тот не успел даже шевельнуться.

– Открыть люки выгрузки! – холодно приказал приор. – Это касается всех, стоящих здесь. У каждого должно остаться по одному снаряду. Того, кто будет сопротивляться, я уничтожу на месте, а потом уже сир Гризео скажет, был ли этот человек убийцей.

– Вы выжили из ума! И вы, и этот чертов Гризео! Мы даже лица его никогда не видели, а собираемся слушать, кого он собирается оклеветать?!

– Выгрузить боекомплект, сир Томаш. Немедленно. Считаю до трех.

– Дьявол…

С негромким щелчком корпус «Ржавого Жнеца» отстрелил от спины вышибные панели. Из обнажившихся люков на серый камень покатились пузатые медные снаряды. Его примеру последовал «Варахиил», с той лишь разницей, что его снаряды были меньше калибром.

– Дальше. Сир Хуго?

«Беспечный Бес» неуверенно шевельнул орудийными стволами.

– Почему мы должны делать это под вашим прицелом? – желчно осведомился Шварцрабэ. – Что, если вы захотите всех нас надуть? Огневая мощь на вашей стороне. Одним выстрелом вы способны уничтожить любого из нас, я же со своей жалкой пушчонкой хорошо если поцарапаю вам лобовую броню!

– Мы будем в равном положении, – произнес приор Герард отрывисто. – Чье бы имя ни было названо, убийца не получит ни шанса сбежать. Выгружайте боезапас, сир Хуго, иначе, уверяю вас, я облегчу задачу сиру Гризео. Ему придется выбирать не из пяти, а из четырех вариантов.

Бомбарды «Вопящего Ангела» шевельнулись в своих спонсонах. Едва заметно, но изданный ими скрежет оказался весьма красноречив – презрительно фыркнув, «Беспечный Бес» последовал примеру «Жнеца» и «Варахиила».

– Сир Гризео? – Бомбарды «Ангела» повернулись, уставившись на «Серого Судью». – Вы ведь не думаете, что для вас я сделаю исключение, верно?

Гримберт ощутил, как его сердце съеживается, превращаясь в крохотную, едва наполненную биением жизни клеточку.

– Это я собрал вас здесь, – напомнил он, – и мне называть имя. Так что…

– Боеукладку, сир Гризео. Выгружайте немедленно. Я прослежу, чтобы вы сделали это как полагается. То, что вы вызвались назвать имя убийцы, не делает вас исключением. Что, если это ловушка? Трюк? Что, если вы сами – хозяин «Керржеса»?

Чертов некрозный ублюдок.

Рыча от злости, Гримберт заставил «Судью» опустошить боеукладку. В отличие от прочих доспехов, «Серый Судья» не обладал вышибными панелями, которые позволяли быстро избавиться от запаса снарядов в случае начала пожара на борту. Ему приходилось делать это вручную, загоняя снаряды в патронники, а после выталкивая их вовне, точно пустые гильзы.

– А теперь покажите мне данные ваших визоров! – приказал приор Герард. – Больше я не собираюсь верить на слово раубриттерам!

Поколебавшись, Гримберт позволил «Серому Судье» продемонстрировать «Вопящему Ангелу» показания внутренних датчиков. В углу визора темнела одна крохотная, похожая на маковое зернышко точка – один-единственный оставшийся на борту снаряд. Судя по всему, показания всех рыцарей удовлетворили приора Герарда – из открывшегося в боку «Ангела» люка на площадку покатились огромные восьмидюймовые снаряды, напоминающие пивные бочки. При одной мысли о том, что может сотворить с «Судьей» даже один такой снаряд, Гримберт ощутил что-то вроде изжоги.

– Может, сделаем ставки? – не удержался Шварцрабэ. – Согласитесь, интересная ситуация. Шанс – один из пяти. Что думаете?

– Заткни пасть, – буркнул Томаш. – Иначе я пожертвую свой последний снаряд, чтобы ее запечатать. Сир Гризео! Вы вытащили нас сюда, обещая назвать имя! И я, черт возьми, желаю его услышать! Прямо сейчас! Без обиняков и всяких маневров уклонения. Имя!

– Имя! – тяжело и веско повторил приор Герард. – И будь что будет.

Имя. Гримберт попытался прислушаться к своему дыханию, чтобы сосредоточить мысли, но не услышал его за оглушительными ударами сердца. Ему достаточно произнести всего одно слово, чтобы произошло нечто непредсказуемое. Чудо, подумал он с внутренней усмешкой, которая жгла губы. Чудо – ведь это в своем роде непредсказуемая данность, произошедшая против всех логических предпосылок. Продукт хаотической алогичности, посланный в произвольный момент времени, который в то же время считается символом веры. Кажется, в последнее время вокруг меня происходит слишком много чудес…

Он включил динамики «Серого Судьи» на всю громкость, кашлянул, оживляя голосовые связки.

И назвал имя.

* * *

Шварцрабэ рассмеялся. Показалось Гримберту или его смех впервые звучал немного неестественно?

– Превосходно. Мы все знали, что сир Гризео тот еще шутник, но в этот раз вы превзошли самого себя, старина!

Никто, кроме него, не засмеялся.

– Сир Хуго фон Химмельрейх, оставайтесь на месте! – судя по хрусту металла, челюсть приора Герарда от напряжения едва не переломилась пополам. – Малейшее движение – и сам архангел Гавриил не сможет собрать вас из осколков. Дезактивировать орудия! Стволы вниз!

Кажется, Шварцрабэ понял, что шутки закончились. Под прицелом чудовищных мортир «Вопящего Ангела» «Беспечный Бес» опустил стволы своих орудий. И пусть они могли показаться совсем небольшими даже по сравнению с орудиями «Судьи», Гримберт ощутил невольное облегчение. Злая сила, подчинившая себе Грауштейн, не была мертва, не была даже обезоружена. Но она впервые стала зримой и уязвимой.

Злая сила? Гримберт отчаянно надеялся, что не допустил ошибки.

– Послушайте, приятель, шутка немного затянулась, – пробормотал Шварцрабэ. – Торчать под чужим прицелом – чертовски неприятно, а кроме того, это вызывает ужасную жажду. Скажите, что вы пошутили, я достану флягу и по чести поделюсь с вами. Уфф, ну и нагнали вы на меня страху, если честно. Но я не сержусь на вас. Уверен, через пару лет, сидя в трактире, мы с вами вспомним эту историю – и оба хорошо посмеемся.

Гримберт не ощущал желания смеяться. Он ощущал желание заключить фигуру «Беспечного Беса» в прицельный маркер и стереть ее из окружающего мира, как художник стирает лишний угодивший на холст мазок.

Этот человек неделю находился возле него. Беспечно шутил, зубоскалил, держась с ним как с лучшим приятелем. Все это время он был хозяином «Керржеса», рукотворного демона, пирующего нейронами чужого мозга.

А ведь мы не так и сильно различаемся, с мрачной усмешкой подумал Гримберт, есть ли у меня право судить его? Он такой же мститель, как и я, только я вознамерился отомстить одному-единственному человеку, а он вызвал на бой целый орден, а может, и весь Святой престол. Для этого надо иметь немалое мужество. Черт возьми, он мне даже симпатичен. Но есть одна вещь, которая делает его не моим союзником, а моим смертельным врагом: в его плане я всего лишь одна из действующих величин, которой можно пожертвовать ради достижения цели.

– Вам лучше бы подкрепить свои обвинения, сир Гризео, – сухо заметил Ягеллон. – В конце концов сейчас речь идет не о жульничестве в карты.

– Хорош обвинитель, – проворчал Томаш. – Сам прячет лицо! Может, он сам и есть замаскированный лангобард!

– Не будем спешить, – успокаивающим тоном произнес Шварцрабэ. – Что точно никак не поможет делу, так это ложные обвинения. Сейчас мы все на взводе, такова уж ситуация. Я не виню сира Гризео в том, что он пошел на поводу у своих подозрений. Я и сам готов разить ими направо и налево. Но мы изменим духу рыцарства, если позволим себе действовать подобным образом. Давайте успокоимся, разрядим орудия…

Его голос звучал умиротворяюще, как гул ветра в густой ивовой кроне. И хоть рыцари оставались недвижимы, невольно казалось, будто этот голос проникает сквозь броневую сталь, размягчая ее содержимое. Как проникал каким-то образом сам «Керржес», не встречая сопротивления. Еще минута, понял Гримберт, и им самим станет стыдно за то, что направили орудия на своего старого доброго приятеля Шварцрабэ…

– Может, у меня нет герба, но я не из тех, кто привык бросать голословные обвинения, – произнес Гримберт, – у меня есть подтверждения. Ровно три.

– Три? – искренне удивился Шварцрабэ. – Я-то думал, вы не испытываете порочной тяги к символизму, ну да ладно… Готов выслушать их, полагая господ, которые окружают меня с активированными орудиями, беспристрастным судом присяжных.

– Вываливайте, – раздраженно бросил Томаш. – И закончим с этим!

– Первое, – Гримберт машинально загнул палец, хоть «Судья» и был бессилен отобразить этот жест. – Стоило мне произнести имя «Керржеса», как сир Хуго тут же помянул Лангобардию. В которой, по его словам, никогда не был.

Гримберт ожидал, что Шварцрабэ встретит этот удар по-рыцарски, блокировав или ответив мгновенной контратакой, но тот лишь хмыкнул.

– Клянусь добрым именем фон Химмельрейхов, если и прочие ваши доказательства подобного рода, мы все даром теряем время, приятель. Я же сказал, мне на своем веку приходилось немало попутешествовать, неудивительно, что я нахватался обрывков всяких наречий и языков. В Лангобардии же я действительно никогда не был.

Разведка боем закончилась, понял Гримберт. Время заговорить орудиям. Накрыть вражеские порядки кипящей полосой разрывов, растерзать их построения и отшвырнуть от рубежей.

– Чем вы объясните свое отсутствие этой ночью в бою возле собора?

Шварцрабэ издал смешок:

– Наличием здравого смысла, разумеется. Из «Беспечного Беса» такой же воитель, как из сборщика податей – святой! Я предпочел не лезть в пекло, уж не сочтите это проявлением трусости, тем более что вы и так неплохо управились, как я погляжу.

– Вы отсутствовали как раз в то время, когда кто-то разгромил паром и радиостанцию.

– Вы смеетесь, сир Гризео? Монастырь был наполнен выжившими из ума рыцарями, каждый из которых только того и желал, как бы разнести все вокруг себя в клочья!

– Все одержимые рыцари находились возле собора, куда их созвал приор. И даже окажись иные из них в других частях монастыря, мне кажется крайне странным то, что они с такой избирательностью выбрали себе цели.

Порядки Шварцрабэ оказались крепки. Даже вздрогнув, они не потеряли своих позиций, лишь перестроились, подстраиваясь под новый удар.

– Монастырь набит психопатами, а вы желаете, чтобы я держал ответ за все, что в нем происходит? Увольте, приятель, но на такое старик Шварцрабэ не подписывался.

– Ваши доводы имеют смысл, сир Гризео, – осторожно заметил Ягеллон. – Но сир Хуго прав, едва ли их можно считать исчерпывающими. Возможно, он в самом деле по старой шулерской привычке не открывает нам всех карт, но только из этого считать его злонамеренным убийцей…

– Благодарю, – «Беспечный Бес» на пару градусов склонил бронированный торс, неуклюже изобразив короткий поклон. – Отрадно знать, что в кои-то веки моя репутация сыграла во благо…

– И где ваш третий решительный довод? – нетерпеливо спросил приор Герард. – Для человека, скрывающего свое лицо, вы и без того отняли у нас достаточно времени, сир Гризео!

Гримберт с удовольствием ощутил напряжение в голосе приора, слышимое даже сквозь хлюпанье пораженных некротическими процессами тканей. Он надеялся, что это напряжение рано или поздно убьет его. Может, приор Герард и был силен в своей вере, но, в конце концов, даже Самсон погиб, погребенный под руинами обрушенного им самим храма. Храм приора Герарда также был разрушен – его собственной самонадеянностью и алчностью.

– Мой последний довод весьма прост, господа. Человек, стоящий сейчас перед вами и называющий себя сиром Хуго фон Химмельрейхом из Нижней Саксонии, – не тот, за кого себя выдает. Он самозванец, явившийся в Грауштейн со злым умыслом.

Он ожидал удивленных возгласов или даже ругательств, однако не услышал ничего, кроме шелеста ветра, облизывающего серые громады Грауштейна.

– Вот это новость! – рассмеялся Шварцрабэ. – В этот раз сир Гризео и в самом деле нашел способ меня удивить. В смутные времена приходится нам жить, господа, коли уже и самому себе верить нельзя. Я-то, представляете, все еще был уверен, что я – это я! Напомните мне немногим позже, я расскажу славную историю про викария, который вообразил себя святым Домиником…

Приор Герард был настроен куда менее легкомысленно.

– Самозванство – тяжелый грех, – произнес он. – Несомненно. Но это обвинение странно звучит из уст человека, скрывающего свое собственное имя, лицо и герб!

– Я имею на это право, как рыцарь, – заверил его Гримберт. – Но одно дело – скрывать имя, а совсем другое – являться в монастырь под фальшивым, не так ли? Я готов доказать, что человек, которого мы с вами знаем как сира Хуго фон Химмельрейха, не имеет никакого права так себя именовать. Он украл это имя у мертвеца и присвоил себе. Не из праздного удовольствия, а для того, чтобы проскользнуть в Грауштейн под его прикрытием. Станет ли добрый христианин так поступать?

Несмотря на то что лобовая броня «Вопящего Ангела» была не выразительнее, чем монастырская стена, Гримберту показалось, что приор Герард нахмурился.

– Человеку, не замышляющему зла, нечего красть чужое имя, – наконец произнес он. – Если вы докажете, что сир… кхм… что владелец «Беспечного Беса» в самом деле самозванец, это будет весомый довод в пользу того, что именно он пронес «Керржес» на территорию монастыря. Если у вас есть подтверждения этому обвинению, самое время выложить из на стол.

– Только устные. Дело в том, что я был знаком с сиром Хуго фон Химмельрейхом из Нижней Саксонии. Настоящим сиром Хуго. И могу вам рассказать об этом.

– Рассказать! – Томаш презрительно фыркнул. – Однако же! Ну и как нам узнать, что эта история не брехня? Так ведь каждый сочинить может, мол, встречал такого-то и такого…

– Я расскажу вам, как это было, – спокойно произнес Гримберт. – А когда закончу, любой из вас может в лицо мне заявить, что эта история – ложь. Даю слово человека без герба и имени, я даже не стану приводить доводы в свою защиту.

– А вы мастер поднимать ставки, – пробормотал Шварцрабэ. – По сравнению с этой игрой «Шлахтунг» не увлекательнее, чем кидаться камнями по лягушкам. Рассказывайте, старина, вы уже завладели нашим вниманием. И если история выйдет удачной, я буду первым, кто вам зааплодирует!

Часть одиннадцатая

Хорошей истории нужно вступление, эта истина так же вековечна, как и та, что требует предварять сытную трапезу изысканным аперитивом, звучную оперу – легкой увертюрой, а рыцарский поединок – церемониальным приветствием. Слушателям надо время, чтобы настроиться на волну рассказчика. Но Гримберт знал, что сейчас у него этого времени нет.

– Это было неподалеку от Лангенхагена что-то около полутора лет назад, в Нижней Саксонии. Мы с моим оруженосцем завершали долгий и утомительный переход. Медь в моем кошеле звенела так, что затесавшиеся туда гроши мы предпочитали тратить на хлеб и пиво, а не на свечки святому Николаю, покровителю путников, так что дорога наша с самого начала складывалась паршивым образом.

Под Изернхагеном на нас напали разбойники – какие-то одичавшие кондотьеры, решившие, видимо, что всякий, обладающий рыцарским доспехом, уж точно имеет в кармане пару монет. Их цепы и палицы против брони «Серого Судьи» были что иголки против панциря, а вот старая противотанковая мина, которую они где-то раздобыли, едва не отправила меня к праотцам. Мне повезло, отделался легкой контузией и даже сохранил ход, но в охлаждающей системе реактора открылась течь, и в скором времени «Судья» обещал сделаться стальным гробом для меня самого.

– В те края вообще опасно соваться в одиночку, – пробормотал Томаш, ни к кому конкретно не обращаясь. – Истинно говорят, недобрый край. С тех пор, как Мансфельды впились в глотку Розенам, а выводок Бурхандингеров примкнул к протестантам, в Нижней Саксонии воцарились звериные нравы. До сих пор говорят, что, если хочешь посадить там виноград, просто воткни лозу в землю – земля напитана кровью до такой степени, что не потребуется даже поливать росток…

– Мы с Берхардом продолжили путь, хоть и были на последнем издыхании. Без еды, практически без патронов, без карты, мы не рассчитывали даже добраться до Лангенхагена. «Серый Судья» шел на малой передаче, его трясло так, что я ощущал себя великомучеником Герардом Венгерским, коего язычники сбросили с горы в бочке с гвоздями. Кроме того, меня отчаянно мутило. На тот момент я получал добрых шесть миллизивертов в час и не думал, что смогу долго продержаться. Вообразите себе наше удивление и радость, когда в ночной темноте мы вдруг обнаружили отблеск чьего-то костра! Рядом с дорожным шатром обнаружился рыцарский доспех, и это обстоятельство заставило нас с Берхардом надолго задуматься вместо того, чтоб выйти, как полагается добрым путникам, и поздороваться.

Томаш понимающе хмыкнул:

– И то верно. Рыцари в тех краях что дикие волки, все голодные, нищие и оттого злые. То, что именуется в более плодородных краях империи рыцарским поединком, чаще всего и похоже на драку волков – короткую, предельно яростную и кровожадную. В честь проигравших миннезингеры не складывают песен, их растаскивают на запчасти столь же жалкие победители.

– Край порока и братоубийственной войны, – подтвердил неохотно Ягеллон, тоже внимательно слушавший. – Вот что бывает, когда люди в гордыне своей отрицают Святой престол, польстившись на посулы реформаторов…

– Сейчас речь не о том, – прервал его Гримберт. – А о том, что я тогда думал, наблюдая за костром. Меня мутило так, что собственные внутренности казались липкой кучей лошадиного навоза. Пользуясь темнотой, я мог бы всадить снаряд в рыцаря у костра, но даже это не гарантировало мне удачного исхода. Искушение в моей душе боролось со страхом, и борьба это была такая, что нервные окончания скручивались узлами.

И тут он окликнул меня. До сих пор помню в точности, что он сказал. «Эй, любезный! – крикнул он во тьму. – Смелее, идите на свет. Добрым христианам нечего бояться друг друга! Не обещаю вам королевских яств, но сегодня днем я недурно поохотился и вдобавок запасся чистой водой. Запасы невелики, но на нас двоих уж как-нибудь хватит!»

– Благородный человек, – сдержанно согласился Ягеллон. – Такие редкость в Нижней Саксонии.

– Да, – ответил Гримберт, не заметив, что переходит на шепот. – Благородный человек. Его звали сир Хуго фон Химмельрейх, и на его гербе была одинокая черная птица вроде галки или вороны. Это был такой же несчастный раубриттер, как я сам, младший сын в каком-то чахлом, хоть и древнем баронском роду. Он был немногим моложе меня самого, но, клянусь, он даже не шевельнул орудийными стволами, приглашая меня к огню. А уже это, поверьте, требует огромной выдержки и большого благородства.

Гримберт ощутил во рту пронзительный кислый привкус. Точно такой, какой он испытывал той ночью, изнывая от голода и хронической лучевой болезни, стиснутый жесткими потрохами «Судьи».

– Мы с ним сидели несколько часов у костра, беседуя, как и полагается собратьям-рыцарям. Когда мы с оруженосцем утолили голод и жажду, сир Хуго поделился с нами новостями и безопасными маршрутами. Словом, вел себя так, как полагается вести рыцарю по отношению к своему собрату. Мы беседовали всю ночь, делясь друг с другом опытом и рассказами о землях, в которых нам приходилось побывать. Несомненно, он был умен и недурно начитан, что редкость для рыцаря, кроме того, обладал отличными познаниями в мироустройстве, теологии и картографии. Превосходный собеседник, один из лучших, что мне приходилось встречать.

«Беспечный Бес» стоял неподвижно, не выдавая чувства сидящего внутри рыцаря ни единым движением, но Гримберт знал, что Шварцрабэ напряженно слушает. Куда внимательнее, должно быть, чем слушал проповедь приора Герарда в соборе.

– Ну и что дальше? – нетерпеливо спросил Томаш. – Ваша история затягивается, сир Гризео. К тому моменту, когда вы доберетесь до сути, мне придется чистить доспех от ржавчины!

– История уже закончена, – негромко произнес Гримберт. – С тех пор мне никогда не приходилось видеть сира Хуго.

– И этот человек…

– Это не сир Хуго фон Химмельрейх. Это человек, присвоивший его имя. Мало того, присвоивший и лицо. Должно быть, лекари немало потрудились над ним, превращая в копию того, настоящего, но небольшие огрехи все равно заметны. У настоящего сира фон Химмельрейха брови располагалась иначе, нос был чуть более тонким, кроме того, имелся след от оспы на подбородке.

– Черт вас подери! – вспыхнул приор Герард. – Если этот человек как две капли воды похож на сира фон Химмельрейха, может, это и есть сир фон Химмельрейх, а?

«Серый Судья» качнул башней из стороны в сторону.

– Это не он. Теперь я отчетливо вижу это. Во-первых, он не узнал нас на переправе. А ведь «Судья» не из тех доспехов, что забываются так быстро. Я сам подвержен забывчивости из-за постоянной нейрокоммутации, но у него такого оправдания нет. Во-вторых… Во-вторых, я со всей ответственностью могу заявить, что этот человек, называющий себя Хуго фон Химмельрейхом, Черной Вороной из Нижней Саксонии, лжет. Поскольку настоящий Хуго фон Химмельрейх мертв.

– Откуда вам это знать? – резко спросил Томаш. – Вы…

– Потому что я сам его убил.

– Что?

Они смотрели на него – все четверо. Замерев без движения, изготовив к бою орудия, смотрели так пристально, что будь он без брони, могли бы провертеть в нем дыру одним только своим концентрированным взглядом.

– Я сам убил его, – повторил Гримберт спокойно. – Расстрелял на рассвете тем же днем, когда мы встретились. Он повернулся к костру, чтобы подбросить дров, и в этот момент я всадил ему в спину длинную пулеметную очередь. Почти разорванный напополам, не успевший даже изумиться, он молча рухнул в костер и больше не шевелился. Да, он был мертв – мертвее, чем паломники, что украшают собой улицы Грауштейна. Окончательно и бесповоротно мертв, и, смею заверить, все пятки мира сообща не смогли бы воскресить его к жизни.

«Вопящий Ангел» медленно переступил с ноги на ногу. Его бомбарды, кажется, сбили прицел, потому что уставились не на «Судью», а куда-то в сторону.

– Вы хотите сказать… Вы…

– Вот почему ни одна душа в империи франков не знала о его смерти. Он не погиб на поле боя, защищая христианскую веру и честь рода, он был убит в спину безвестным раубриттером в глухом лесу. Именно потому хозяин «Керржеса», загодя сооружая фальшивую личину, чтобы проникнуть в монастырь, остановил свой выбор на Хуго фон Химмельрейхе. Он думал, что тот еще жив и болтается бог весть где. Не мог же он предположить, что именно здесь судьбой предназначено ему столкнуться с его убийцей?

– Почему? – звенящим от напряжения голосом спросил Ягеллон. – Почему, черт возьми?

– Хотите знать, почему я сделал это? – Гримберт ощутил, что усмешка на его лице, невидимая никому из них за серой броней «Судьи», разит синильной кислотой. – Потому что я раубриттер. Я знал, что без припасов, денег и патронов мне не дойти до цели. И раздобыть я их мог только таким образом. Вы же не будете судить волка за то, что он задушил оленя?

– Это… Это омерзительно, – потрясенно пробормотал приор Герард. – Отвратительный и бесчестный поступок, идущий вразрез со всеми мыслимыми рыцарскими добродетелями! Чудовищно!

– Верно, – согласился Гримберт. – Теперь вы понимаете, что я имел в виду, когда обещал, что вы поверите моей истории? Или кто-то из вас собирается сказать, что я ее выдумал? Что самолично признался в попрании всех мыслимых добродетелей и рыцарской чести в придачу?

– Вы чудовище, сир Гризео. Не знаю, какое лицо скрывается за вашей броней, но это лицо чудовища.

– Может, и так, – легко согласился Гримберт. – Но нам, чудовищам, непросто уживаться в одном ареале, особенно таком замкнутом, как Грауштейн. Мне приходилось совершать в высшей мере неприятные поступки, но я не натравливал «Керржеса» на ничего не подозревающих людей. Этот сделал человек, называющий себя Шварцрабэ.

– Он прав, – со сдерживаемым отвращением заметил Ягеллон. – То, что совершил сир Гризео, отвратительно, но сейчас это вопрос его совести, нам же надо решить вопрос жизни.

«Вопящий Ангел» тяжело повернулся на своих огромных, как колонны, ногах.

– Значит, это он? Он принес «Керржес» в мой монастырь?

– Это он, – подтвердил Гримберт. – Человек, который укрывается в «Беспечном Бесе». Я не знаю, какие у него счеты со Святым престолом или с вами лично, господин прелат, но знаю, что он в ответе за все смерти, которые произошли в Грауштейне за последнюю неделю. Заметьте, до чего ловко он все устроил. Он не просто выпустил на волю покорное ему чудовище, он использовал ваше же оружие против вас. Использовал чудо Грауштейна и когти «Керржеса», чтобы уничтожить репутацию ордена в этих краях на триста лет вперед. Еще долго, очень долго люди в окрестных городах и селах будут вздрагивать, едва кто-то из них услышит о волшебной пятке святого Лазаря и ее страшных чудесах…

– А я…

– Вы тоже стали его частью, господин прелат. Хотите вы того или нет, но шлейф этого чуда будет тянуться за вами до самой смерти, отравляя жизнь. Вам больше не сделаться приором монастыря – ни один здравомыслящий человек в капитуле не допустит этого. Куда бы ни отправил вас Святой престол, вы будете слышать смешки за спиной и брошенные украдкой ругательства. И даже если вы попытаетесь скрыться от своей новой славы, бросившись бежать еще дальше на север, заперев себя в келье на краю света, приняв все мыслимые обеты и облачившись в вериги, вам все равно не уйти от этого. Потому что покуда вы дышите, вы будете помнить свою связь с этим чудом…

«Вопящий Ангел» зарычал, исторгнув из вентиляционных решеток дымные язычки. Гримберт почти ощущал клокочущую в нем ярость. Ярость, которую господин приор каким-то образом еще был способен сдерживать.

– Сир… Химмельрейх… Будем пока называть вас так, покуда не узнаем истинного имени, – приор Герард перевел дыхание. – У вас есть, что сказать?

«Беспечный Бес» молча стоял, глядя на «Вопящего Ангела» тусклыми глазками сенсоров. Гримберт вдруг понял, почему последние несколько минут на вершине Южной башни ему мерещился какой-то новый непривычный звук. Это не ветер Сарматского океана впервые за сотни веков изменил тональность. Он ошибся. Звуки Грауштейна остались прежними, просто из них впервые за долгое время пропала одна составляющая. Слишком давно он не слышал голоса Шварцрабэ.

– Сир! – «Вопящий Ангел» из неподвижной статуи превратился в тяжело лязгающего исполина. – Немедленно покиньте свой доспех! Если вы желаете оправдаться, церковный трибунал даст вам таковую возможность позднее. Опустите орудия и покиньте доспех. Считаю до трех!

Шварцрабэ засмеялся. Это был негромкий звук, однако его было достаточно, чтоб Гримберт ощутил злую колючую дрожь в кончиках пальцев. Этот мерзавец смеется. Видимо, еще не подозревает, что его шутка зашла слишком далеко. Что ж, у него будет время посмеяться, когда за него возьмется инквизиция. У него будет очень много времени посмеяться…

– Покинуть доспех! Именем Святого престола! Я приказываю!

«Варахиил» и «Ржавый Жнец» тоже развернули в сторону «Беспечного Беса» свои орудия. Ему не уйти, с облегчением понял Гримберт. На вершине Южной башни было недостаточно места для маневра, а единственного снаряда, который имелся в распоряжении самозванца, не хватило бы для того, чтоб нанести кому-то из оппонентов хоть мало-мальски заметный урок.

Шварцрабэ продолжал смеяться. Гримберт ожидал, что тот сейчас переведет дух и воскликнет что-нибудь вроде «Какая потрясающая история!» или «Вот это да, клянусь своей требухой!» – однако Шварцрабэ ничего не говорил. Он смеялся, негромко всхлипывая, как смеется человек, который не в силах остановиться. Смеялся, как человек, услышавший чертовски хорошую шутку. Как…

– О дьявол… – пробормотал Гримберт. – Все в сторону!

Будь «Серый Судья» тяжелее на несколько тонн, он не успел бы уйти. «Беспечный Бес» устремился вперед с неожиданной для него скоростью, точно шел на таранный удар. Но это не было ни атакующим маневром, ни уклонением. Гримберт понял это, когда услышал хруст столетнего камня и увидел, как разлетается серым крошевом ограждение башни, смятое броней.

Кажется, какое-то время он еще слышал смех Шварцрабэ. Но это могло ему показаться.

«Беспечный Бес» ушел в воду беззвучно, свинцовые пласты Сарматского океана разошлись под ним, мгновенно поглотив и оставив на поверхности лишь колючий, похожий на разрыв снаряда, всплеск. И тот почти тут же пропал.

Несколько секунд прошли в тяжелой тишине – ни один из рыцарей не знал, чем ее заполнить.

– Может, повезет… – пробормотал Томаш. – Мерзавцам, говорят, часто везет. К тому же мины наверняка старые, могли и…

На поверхности океана оглушительно лопнул небольшой гейзер, подняв в воздух столб воды, рассыпавшийся в верхней точке мелкой, похожей на шрапнель водяной пылью. Кажется, в водяных брызгах можно было разглядеть бесформенные куски брони, но за это Гримберт не мог поручиться, недоставало разрешающей способности визора. Но что он видел очень отчетливо, так это пятно масла, растекшееся на поверхности вслед за этим и похожее на увеличенную во много раз чернильную кляксу. Кляксу вроде тех, что иногда по рассеянности оставляют на дорогой бумаге нерадивые писцы скриптория и которая невольно становится насмешливым в своей бесформенности окончанием чьей-то сложной и аккуратно выстроенной мысли.

Так всегда устроено в жизни, подумал Гримберт, глядя на последнюю отметину, которую Шварцрабэ суждено было оставить в мире, быстро растекающуюся по поверхности воды и переливающуюся маслянистой пленкой на солнце.

– Чертов хлыщ… – мрачно обронил Томаш, тоже наблюдавший за масляным пятном глазами «Жнеца». – Даже помереть не смог как следует.

* * *

– Он… – голос приора Герарда скрипнул, словно все стальные скобы и фиксаторы, удерживавшие на месте его челюсть, вдруг оказались проникнуты ржавчиной, – он…

Наверно, сейчас уместно было бы привести изречение какого-нибудь святого отца, выхолощенное и отдающее ладаном, но Гримберт ни одного из них не знал на память. С другой стороны, едва ли это пролило бы бальзам на покрытую зияющими язвами душу приора.

– Весьма изящный способ самоубийства, – произнес он вместо этого. – Покончил с собой тем единственным оружием, что у него оставалось. Будь я наделен большей фантазией, сказал бы, что это символично. Но, как по мне, он просто получил свое.

– Это ведь был «Керржес»? – неуверенно спросил Ягеллон.

– Да. Оказавшись в безвыходном положении, Шварцрабэ использовал его против себя же. Может, он был болтуном, но выход нашел вполне достойный. Для подобного нужна смелость. Как по мне, это подходящий последний аккорд для Грауштейнского чуда. В конце концов демон сожрал того, кем был призван в мир.

– Credo in Deum, Patrem omnipotentem, – пробормотал приор Герард в полузабытьи. – Creatorem caeli et terrae. Et in Iesum Christum…

– Можем вместе помолиться за его душу, господин приор, – голос Ягеллона понизился до того, что едва не перешел в шепот. – Пытаясь избежать суда, сир Хуго обрек ее на страдания, о которых не мог и помыслить, но мы можем облегчить его участь, если…

Гримберт ощутил, как в его глотке лопнул колючий комок вроде застарелого нарыва. Но если нарыв обычно исторгает из себя гной, этот исторг наружу лишь колючий злой смех.

– Бросьте, сир Ягеллон. Вы в самом деле считаете, что приор Герард оплакивает душу Шварцрабэ? Он оплакивает свою собственную участь, поскольку понимает, что его ждет. Он мог вымолить прощение за страшное Грауштейнское чудо, если бы смог завладеть «Керржесом». Увы, тот отправился на дно вслед за хозяином. Теперь даже инквизиции не узнать, что он из себя представлял, как действовал и как управлялся. А может, это и к лучшему. Ответы, которые дают демоны, редко приносят счастье.

«Вопящий Ангел» больше не походил на исполненную ярости боевую машину. Теперь это было неподвижное изваяние из щербатого обожженного металла, возвышающееся на краю монастырской башни. Изваяние, внутри которого сейчас, должно быть, скорчился, подвывая от ужаса и предчувствий, гниющий ком плоти, именовавший себя прежде приором Герардом.

Гримберт не знал, как капитул ордена накажет приора за Грауштейнское чудо, но не сомневался в том, что тот проявит недюжинную изобретательность, свойственную святошам в Рачьих войнах. Насчет этого у него было много предположений, в высшей степени заманчивых и стимулирующих воображение.

Быть может, его наградят прогрессирующей формой фибродисплазии, которая подвергнет его и без того изувеченное тело мучительной кальцинации, превращая соединительные ткани и мышцы в сплошную бесконечно разрастающуюся кость – пока та не начнет рвать остатки покровов, вырываясь наружу, навеки заточая умирающего приора в сплошной костяной экзоскелет.

А может, в его ткани внедрят сотни раковых клеток, обеспечив их питательным раствором и стимулирующими гормонами. Сотни внутренних чудовищ начнут заживо рвать приора Герарда, точно волчья стая, превращая его в одну огромную исходящую кровью язву.

Или же его наградят каким-нибудь сложным аутоиммунным заболеванием из тех, что штучно создаются Святым престолом в удаленных от мира монастырях, – одним из тех, которые заставляют антитела остервенеть в припадке неуемного голода, атакуя клетки собственного тела, отчего то пожирает само себя, захлебываясь в лимфе и продуктах распада тканей…

Гримберт не знал, какую пытку выберет для приора Герарда Святой престол, но очень хотел представить ее себе во всех подробностях.

Правильно говорят святоши, самоуверенность – это могильный камень всех устремлений. И чем крупнее игра, тем больше шансов, что этот камень размозжит твои кости. Шварцрабэ тоже самоуверенно полагал, что может бесконечно поднимать ставку, но вот он – превратившийся в расползающееся по воде масляное пятно, вместе со всеми его хитростями, амбициями и устремлениями. По сути, подумал Гримберт с колючей усмешкой, Шварцрабэ тоже погубило чудо, пусть и не то, которое он пытался сотворить. Какова была вероятность того, что два года назад в лесу я повстречаю именно того человека, чью личину он решил присвоить? В империи тысячи рыцарей, но карты сошлись именно так – к несчастью для него.

– Бедный малый, – пробормотал он, заставляя «Серого Судью» отвернуться от Сарматского океана. – Мне он в некотором смысле даже нравился. Но он сделал ошибку, которую часто совершают неопытные шулера. Сел играть с судьбой.

Томаш встретил его слова тяжелым кивком «Жнеца».

– А судьба всегда играет, как старая сука.

В невыразительном голосе Ягеллона послышалось нечто вроде усмешки.

– Вечно забывает карты в рукаве.

Рыцари негромко засмеялись, мгновением позже к ним присоединился и Гримберт. На смену напряженным боевым позам, подготовленным к отдаче орудий, пришли более расслабленные, да и сами орудия давно смотрели вниз в походном режиме. Однако этот смех почему-то не родил внутри Гримберта облегчения, напротив, задребезжал в тончайшей электросети нервной системы, рождая внутри тревожный треск. Это было похоже на внутренний зуммер «Серого Судьи», предупреждающий об опасности.

Но опасности не было. Гримберт машинально проверил радиационный фон и состав воздуха в кабине – ничего угрожающего. Изнуренный передозировкой ацетилхолина мозг, похожий на разварившееся тряпье в костяной чаще, отчаянно отказывался трактовать сообщаемые ему тревожные сигналы. Гримберт дрожащей рукой провел по покрытому коркой из пота и грязи лицу.

Может, это «Керржес»? Может, перед своей смертью Шварцрабэ натравил на него свое чудовище?..

Нет. Глупость. Не может быть.

Переутомление. Просто сильнейшее нервное переутомление. Надо как можно скорее покинуть эту обитель серого камня и больше никогда не вспоминать о ней. Месть свершилась, свершилась так, как и должна была, если его что-то и гнетет, так это кислотные ожоги, оставленные его собственной совестью. Через какое-то время они зарубцуются и покроются нечувствительной коркой, а там…

Судьба… старая сука… карты в рукаве…

Он вдруг ощутил себя так, будто по его венам вместо крови потек жидкий азот. В горле еще продолжал трещать смех, а внутренности уже обожгло ослепительной истиной, распахнувшейся вдруг тысячей пастей с бритвенно-острыми зубами. Измочаленный в кашу мозг отчаянно пытался поспеть, но походил на барахлящий компьютер, захлебывающийся в каскадах неправильно составленных команд.

Судьба… Карты… Сука…

Арбория.

Это слово оказалось крохотным ключом, отпирающим ледяную бездну.

Ягеллон и Томаш внезапно перестали смеяться. Возможно… С мучительным, точно тишина перед разрывом снаряда опозданием Гримберт сообразил, что произнес последнее слово вслух.

– Арбория.

– Что?

– Похлебка по-арборийски, – тихо произнес он, ни на кого не глядя. – Неудачный штурм четыре года назад. Вы были там. Вы оба.

Башня «Жнеца» со скрипом повернулась, уставившись в его сторону.

– Что это вы такое несете, черт вас побери?

Должно быть, фильтрационная система «Серого Судьи» работала с перебоями – Гримберту показалось, что он набрал полную грудь ядовитых ртутных паров.

– Вы были в войске сенешаля. Среди прочих раубриттеров.

– Чего?

– «Не совершите ошибку, которую часто совершают неопытные шулера, господин прелат. Не садитесь играть в карты с судьбой. Судьба всегда играет как старая сука – вечно забывает карты в рукаве…» Эти слова я произнес на военном совете, когда мы стояли под Арборией. Тогда это показалось мне чертовски остроумным, и многие раубриттеры выли от смеха…

«Ржавый Жнец» и «Варахиил» едва заметно шевельнулись. Являющие собой полную противоположность друг другу, непохожие как в целом, так и в мелочах, на какой-то миг они показались Гримберту почти одинаковыми. Было что-то общее в том, как напряглись их механические тела.

Он услышал тяжелый гул – это тяжелые суставчатые ноги «Вопящего Ангела» развернули корпус лицом к «Серому Судье».

В хлюпающем голосе приора Герарда Гримберту послышалось что-то вроде благоговейного удивления.

– Гримберт? Маркграф Гримберт Туринский? Это вы? Это вы там, под этой броней?

* * *

«Серый Судья» попятился. Гримберт не отдавал ему команды, механическое чутье отреагировало само, уловив в его мыслях набор образов, превратившийся в скользящий по синапсам нейросигнал.

Приор Герард засмеялся. Это звучало жутко и выглядело жутко – многотонная громада «Ангела», похожая на исполинского краба, сотрясалась, скрипя суставами. Но это был не «Керржес». Гримберт ощутил это с непонятной ясностью. Это не «Керржес» заставил приора Герарда хохотать.

– Черт возьми! – Заклепки «Ангела» задребезжали от напряжения, точно какая-то чудовищная сила пыталась разорвать его изнутри. – Это вы внутри этой консервной банки? Великий Боже! Вы… вы… Это потрясающе! Это… Дьявол!.. Ох, дьявол!

Ты идиот, Паук. Берхард был прав. Твоя глупость погубит твои планы и в конце концов погубит тебя самого.

Ты только что выдал себя, сам того не заметив.

Отдал себя в руки злейшего врага.

Ты только что проиграл, Паук.

Ему захотелось потерять сознание. Рвануть нейроштифты из затылка, так, чтоб из глаз посыпались разноцветные трещащие искры, и провалиться глубоко в бесцветную бездну. Если повезет, он успеет сделать это, прежде чем «Вопящий Ангел» парой выстрелов разнесет его доспех, превратив в беспомощного заложника, заточенного в бронекапсуле…

– Маркграф Туринский. Гримберт. Паук, – гнилой рот приора Гримберта, казалось, ласкал эти слова, обсасывая, точно сладкие кости. – Как удивительно встретить вас здесь, так далеко от своих родовых владений. С каких пор вам стал немил Турин с его сладкими виноградниками? Что заставило отправиться в эти неблагодатные северные земли?

– Решил предпринять небольшое паломничество во имя спасения души, – с вызовом ответил Гримберт. – Но, кажется, я уже увидел все, что собирался.

– Мне отрадно, что вы посетили мой монастырь. Как вам понравилось чудо?

– Такое же зловонное, как вы сами.

– Паук… – это слово родило во рту приора лязг смыкающегося металла. – Все такой же самоуверенный и самовлюбленный, как прежде. Погрязший в гордыне грешник, лишившийся своей золотой брони. Досадно, что я лишен возможности заглянуть сейчас тебе в глаза. В последний раз, когда мы виделись, это было куда как проще – они лежали на блюде передо мной.

Он не боится, понял Гримберт. Несмотря на то что голос приора был очищен фильтрами «Вопящего Ангела», сделавшись холодным и почти безэмоциональным, ни страха, ни досады в нем не угадывалось. Зато в нем звучали обертоны, которые отчего-то не понравились Гримберту. Звенящие нотки, выдающие скорее ликование, чем горечь разбитого и раздавленного грузом вины человека.

Не боится. А должен трястись от ужаса при мысли о том, что с ним сотворит Святой престол. Не только не боится, но, кажется, даже не находит свое положение затруднительным. Вот что это за звенящие нотки – он рад. Рад, что все вышло именно так. Но…

«Варахиил» и «Жнец» пришли в движение, кратко выдохнув из вентиляционных решеток клубы дыма. Но это был не боевой курс. Они не собирались атаковать «Вопящего Ангела», хоть и находились в выгодном для этого положении. Они…

Они подошли к нему и встали по сторонам, точно верные стражи, направив свои орудия на «Серого Судью». Молча, слаженно, точно неоднократно репетировали и отрабатывали этот маневр, добиваясь полной слаженности. Не конвоиры – охранники.

Паршиво, Паук. Ты опять где-то сглупил. Старый Берхард был прав, а ты вновь обломал зубы, попытавшись раскрыть пасть шире, чем следовало. Что-то в этом плане не просчитал, не понял, не вычислил…

– А ведь красивая бы вышла картина… – приор причмокнул губами, издав хлюпающий звук, точно кто-то камнем раздавил мокрицу или слизняка. – Опальный маркграф Туринский, изнывая от своих бесчисленных грехов, пытаясь вымолить прощение за предательство, пускается в паломничество в Грауштейн, моля Господа даровать ему прощение. Вышла бы прекрасная деталь для нашего маленького чуда, не так ли?

Гримберт отступил еще на шаг, пытаясь вспомнить, где начинаются ступени башни. Учитывая положение корпуса, они должны быть в пяти метрах позади него. Пяти или шести?.. Дьявол. Гримберт попытался мысленно представить себе лестничную площадку и уходящие вниз пролеты, десятки и сотни серых плит.

Если он доберется до них прежде, чем на него обрушится залп…

«Серый Судья» – неважный бегун, от природы не обладающий ни большой скоростью, ни маневренностью, ни выносливостью. Будучи легче любого из прочих доспехов, он не мог надеяться обогнать ни один из них. Слишком маломощный реактор, слишком несовершенная и архаичная ходовая часть, слишком изношена бесконечными раубриттерскими странствиями коробка передач. Однако…

Гримберт облизнул губы. Кажется, он давно этого не делал – ощущение было такое, будто его язык коснулся сухой дубовой доски.

На прямой у «Судьи» нет ни одного шанса уйти. Даже грузный «Ржавый Жнец» настигнет его, не говоря уже о куда более проворном легконогом «Варахииле». Но здесь… Здесь, пожалуй, у «Судьи» есть небольшое преимущество. Он столько раз поднимался на башню и спускался с нее, что приноровился к этому, лестница перестала быть для него сложным препятствием, как для прочих рыцарей. Если бы только успеть до нее…

Как будто внизу тебя ждет спасение, Паук! Грауштейн заперт и окружен стенами, в какую сторону ты ни подашься, тебя настигнут и раздавят. Может, не сейчас, но через несколько минут. Стоят ли эти минуты, украденные у судьбы, таких хлопот?..

Кроме того, ему еще предстоит добраться для лестницы, покрыть пять или шесть метров разделяющего их расстояния. Если он бросится по прямой, залп последует мгновенно, отчетливо видно, что их орудия наведены и выверены. Но если он сможет подобраться поближе к лестнице, отвлекая их внимание, у этого безумного маневра может быть шанс на успех…

– Значит, это вы сотворили Грауштейнское чудо, приор Герард? – спросил он громко. – Ни секунды не сомневался в этом. У вас получилось дрянное и никчемное чудо – по вашему собственному образу и подобию. Впрочем, вам еще предстоит держать ответ за него. И я надеюсь, что капитул проявит достаточно изобретательности в этом!

«Вопящий Ангел» согнул свои огромные многосуставчатые ноги, опуская корпус почти до уровня земли. В таком положении его формы делались еще более гротескными, насекомоподобными, отчетливо нечеловеческими. Огромная плоская башня-голова нависла над «Судьей», закрывая от него солнечный свет. Отверстия датчиков на ее броне показались Гримберту язвами, оставленными проказой, а вмятины от снарядов – тлетворным искажением костей.

– Как и все жалкие твари в этом мире, ты ни черта не смыслишь в том, что зовется чудом. Не сознаешь ни его природы, ни смысла, ни истинного величия. Только неграмотный пастух может думать, что чудо может явиться в виде горящего куста, говорящего человеческим голосом. Или в виде исцеления от безнадежной болезни. Вы все не способны представить чудо в ином образе и потому так жалки. Чудо – невообразимо сложная вещь. Я понял это три года назад, в Арбории, когда бродил по ее сожженным улицам, усыпанным человеческим пеплом. Да, тогда я многое понял о той материи, из которой кроят чудеса. Что до тебя… Забавно слышать это из твоих уст. Ведь ты и сам – в некотором роде часть этого чуда.

– Я не имею отношения к этому грязному спектаклю, который ты именуешь чудом.

– Нет, имеешь, – голос приора Герарда забулькал, напомнив Гримберту звуки, что издает клокочущий автоклав. – И дело даже не в твоем чудесном появлении, хотя, не стану скрывать, оно стало для меня приятным сюрпризом. «Керржес» тоже выделил тебя из прочих.

– «Керржес»?

– Злые языки прозвали его демоном, но, как по мне, он может по праву находиться в воинстве ангелов. О, это прекрасное существо, Паук! Не имеющее разума, но безжалостно эффективное и неумолимое. Торжество технологий над грубой человеческой плотью. Плоть слаба, она подвержена болезням и разрушению, я и сам являюсь тому примером. А «Керржес»… О, совершенно бесподобное существо. Оно не имеет разума, оттого не способно даже сознавать себя, но при этом оно неумолимо и безжалостно эффективно. То, что «Керржес» сожрал тебя не сразу, как прочих, тоже в некотором смысле отголосок чуда. Не думаю, что ему стало тебя жаль, – в «Керржесе» не больше жалости, чем в возбудителе холеры. Однако… Может, копаясь в твоих мозгах, он обнаружил нечто забавное? Может, запах скверны, который источают твои умирающие нейроны, для него чертовски аппетитен?

Гироскопы «Серого Судьи» не изменили своих показаний, но Гримберту показалось, что в этот миг весь Грауштейн крутанулся вокруг своей оси. А может, весь мир сделал беззвучный кувырок, пока он, Гримберт, сидел в неподвижности, сжавшись в ком онемевшей, почти бесчувственной протоплазмы.

– Ложь, – выдохнул он. – Ты мог сделать «Керржеса» своей игрушкой, но на меня тебе ее не натравить. Я не снимал доспеха с тех пор, как оказался в Грауштейне. Не пил здешней воды, не дышал здешним воздухом. Я не по зубам ему.

– Подумать только, до чего молва склонна к преувеличению, – приор Герард усмехнулся. – И тебя еще считали самым большим хитрецом в восточных владениях! Неужели ты еще не понял, что самая надежная броня против «Керржеса» – все равно что ореховая скорлупа против боевого молота? «Керржесу» не нужно штурмовать в лоб, он знает обходные пути. И всегда берет свое. Забавно, верно? Существо, не наделенное разумом, хитрее человека, которого за свою хитрость прозвали Пауком!

Гримберт сглотнул слюну, сделавшуюся густой, вонючей и липкой, как отработанное масло. Если «Керржес» в самом деле умеет проникать сквозь доспехи… Невозможно, нелепо, немыслимо, но… Что имел в виду приор, когда сказал про обходные пути? Возможно, он столь мал, что нащупывает какие-то зазоры на молекулярном уровне? Или использует какие-то другие каналы, не защищенные броней. Возможно, он уже запустил цепную реакцию в сложнейших нейронных сетях его мозга, выгрызая целые участки. А не почувствовал он это только потому, что утомлен долгой нейрокоммутацией с доспехом…

Повинуясь приказу, «Серый Судья» выдал на визор всю доступную ему информацию о состоянии своего владельца. Температура тела, артериальное давление, состав крови, количество эритроцитов и тромбоцитов, сердечный ритм, внутричерепное давление… У «Судьи» не было многих сложных датчиков для мониторинга его состояния, он создавался как воин, а не как лекарь, но даже его скромных возможностей было достаточно, чтобы понять – тело Гримберта пребывает не в лучшей своей форме.

Анемия в легкой форме. Неудивительно для человека, чья кровь фильтруется примитивными механизмами рыцарской брони.

Легочная консолидация – следствие того, что его легкие отвыкли работать самостоятельно, а ткань их чрезмерно уплотнилась.

Холемия. Гипотензия. Нарушение синтеза гемоглобина. Тромбоз нескольких артерий. Спленомегалия.

Слишком давно он не проверял показателей жизнедеятельности. Слишком свыкся с тем, что его тело – трехметровый стальной гигант, а вовсе не рудиментарный мешок костей, укрытый в его груди. Слишком привык уповать на заботу «Судьи», видя в нем решение всех своих проблем.

Если ему суждено выбраться из Грауштейна живым, его ждет долгий период восстановления. Долгий, неприятный и связанный со многими телесными страданиями. Плевать, он вытерпит их все, как полагается рыцарю. Вытерпит и больше, если удастся вырваться. Вытерпит больше, чем все мученики Церкви, вместе взятые!

Энцефалограмма мозга испещрила визор тонкими кривыми графиков. Мю-ритм, тау-ритм, тета-ритм… Некоторые находились в пределах нормы, другие демонстрировали нестабильную частоту колебаний, выходящую за рамки приемлемых показателей. Тревожный симптом, но ничуть не удивительный, учитывая, что его нервная система на протяжении многих дней была прикована к стальному телу.

Если «Керржес» в самом деле проник внутрь, пока что он никак себя не выдавал.

Пока не выдавал.

Гримберт сделал еще шаг назад, в ту сторону, где должна была располагаться лестница.

Что ощущает человек в тот миг, когда «Керржес» смыкает свои невидимые когти? Смертельный ужас? Эйфорию? Экстаз?

Гримберту захотелось рассмеяться, чтобы услышать, как звучит его смех. Как полагается звучать смеху полумертвеца, прикованного к машине? Или как смеху безумца, сотрясающегося в конвульсиях и готового распахнуть ворота дарующей блаженство боли?..

Гримберт стиснул зубы. «Керржес» не сожрал его, как прочих. Как Франца и прочих рыцарей ордена. Как несчастного Шварцрабэ, который воображал себя ловкачом и поплатился за это. Может, он не так силен, как видится приору Герарду.

Еще шаг, приказал он «Серому Судье».

– Так ты запер монастырь из-за меня? – спросил он, надеясь, что этот вслепую заданный вопрос нечаянно угодит в цель, как пущенный наугад снаряд. – Все это дрянное смрадное чудо было состряпано, чтобы разделаться со мной?

В голосе приора ему послышался скрежет. Как если бы тот впился своими гнилыми зубами в сталь.

– Не льсти себе, Паук! Ты не был частью созданного мною чуда, лишь случайным фрагментом, вторгшимся совершенно не вовремя и некстати. До этой минуты я даже не знал, что именно ты скрываешься под броней. Дрянной старый доспех без гербов и сигнумов… Я думал, это один из них. Их шпион, заявившийся в Грауштейн, чтобы собирать информацию. Я-то знал, что они не оставят меня в покое даже тут, на краю земли. О, если бы я знал!

Гримберту показалось, что он увидел разгадку – та будто мелькнула в визоре смазанным пятном. Вроде того, что оставляет иногда на радаре скользнувшая по небу птичья стая. Или расплывающееся в воде масляное пятно. Надо было лишь понять ее, изучить. Но это требовало времени – того времени, которого у него оставалось совсем мало.

– Больше никаких чудес, – голос приора Герарда задребезжал, что могло означать смех, но могло быть и судорогой голосовых связок. – Больше никаких ошибок. Хватит. Ты утомил меня, Паук.

– Приор Герард…

– Томаш, Ягеллон! Разнесите это дьявольское отродье в клочья!

* * *

Бегство. Вновь бегство.

Заточенное внутри стальной скорлупы тело стонало, точно изувеченный плод, жизнь которого вот-вот будет прервана немилосердным инструментом хирурга. Тело хотело жить, оно источало тысячи злых гормонов и жидкостей, дрожало, всхлипывало, дергалось, будто могло простыми мышечными усилиями хоть немного отсрочить прекращение существования.

Единственное, чем Гримберт сейчас мог помочь ему – забыть про него. Срастись со своей стальной серой кожей и забыть, что глубоко под ней помещается несколько десятков фунтов агонизирующей беспомощной плоти. Сейчас он не Гримберт по прозвищу Паук, не маркграф Туринский. Он – «Серый Судья». И то, сколько он проживет, зависит от того, насколько он свыкся с этой данностью.

Он управлял доспехом, словно кораблем в шторм, отчаянно бросая его из стороны в сторону, заставляя обходить бесчисленные монастырские постройки – дормитории, рефектории, склады, кузни, часовни и еще множество других, о чьем предназначении ему ничего не было известно.

Грауштейн явил еще одно чудо – залп «Жнеца» и «Варахиила» не уничтожил его там, на вершине Южной башни. Прозвучал на полсекунды позже, чем следовало, и эта половина секунды спасла ему жизнь. «Серый Судья», грохоча стальными ногами, устремился вниз, не обращая внимания на расколотые ступени и вороха вышибаемых из гранита искр.

Он выиграл на этом маневре почти минуту – «Жнец», «Варахиил» и «Ангел» были слишком велики, чтобы немедля устремиться за ним в погоню, они вынуждены были уступать друг другу место, да и на лестнице ощущали себя совсем не так уверенно, как «Судья», для которого спуск был привычной, почти рутинной прогулкой.

Оказавшись внизу, Гримберт бросил доспех прочь от башни, заставив его углубиться в дебри монастырских построек. В этот раз он не искал легкого пути, как обычно, не сдерживал скорость, чтобы ненароком не раздавить сунувшегося под ноги паломника. Напротив, устремился туда, где здания стояли плотнее всего. Там, где легкий «Судья» сможет протиснуться, машины среднего класса вроде «Варахиила» или «Жнеца» могут и застрять. Не говоря уже о сверхтяжелом «Ангеле», который сам был выше многих построек.

Лабиринт из серого камня, сквозь который он продирался, местами делался настолько узким, что бронированные плечи-спонсоны «Судьи» срывали со зданий эркеры, балконы и пристройки, обрушивая их вниз каскадами серой пыли и заставляя обломки камней вразнобой грохотать по бронированной спине. Иногда он делал это специально, сшибая на полном ходу постройки, чтобы повисшая за ним пыльная пелена дала ему несколько спасительных секунд, послужив дымовой завесой.

Погоня грохотала за ним, в ее оглушающем лязге Гримберт угадывал тяжелую поступь «Ржавого Жнеца», перемежаемую стремительными резкими шагами «Варахиила». Голоса их орудий также разнились. Тяжелые мортиры Томаша ухали так, что из окон полупрозрачными хрустальными водопадами высыпалось битое стекло, а там, где снаряды встречали препятствие, оставались огромные проломы, словно сотворенные кулаками бушующего великана.

Жалкая попытка, Паук. Выигрыш нескольких минут не спасет твоей жизни. Грауштейн под замком, выхода из него нет. В какие дебри он ни углубился бы, преследователи настигнут его или перережут все пути отступления.

Серый камень Грауштейна многое выдержал на своем веку, но гнев «Ржавого Жнеца» крушил его методично и мощно, как боевой цеп крошит старые человеческие кости, снося углы зданий и заставляя крыши проваливаться внутрь. Лай автоматических орудий «Варахиила» на фоне этого страшного гула был почти не заметен, но Гримберт знал, что и они смертельно опасны. Пушки Стерха из Брока работали с куда большей точностью, оставляя в стенах россыпи пыльных гейзеров и потроша целые этажи.

Сперва Гримберт пытался считать выстрелы, потом перестал. «Шлахтунг»? По одному снаряду на ствол? Очередное близкое накрытие швырнуло «Серого Судью» об угол часовни с такой силой, что он едва не проглотил язык, но не перестал смеяться – тело рвало изнутри злым агонизирующим смехом, точно внутри уже пировал «Керржес».

Рыцарский поединок.

Равные условия.

По одному снаряду на каждого.

Они провели тебя и здесь, чертов ты безмозглый Паук! Их боеукладки набиты под завязку.

Нелепый спектакль с опустошением арсеналов с самого начала был уловкой. На которую он, мнящий себя самым хитроумным, клюнул как записной болван.

Очередь из автоматической пушки размолола в пыль вычурный картуш с гербом святого Лазаря в каких-нибудь трех метрах от кабины «Судьи». Зарычав, Гримберт рванул вправо так резко, что снес угол какой-то постройки и едва сам не застрял в обломках.

Не погоня, понял он, пытаясь унять судороги самой уязвимой части своего стального тела и ощущая во рту липкую соленую пену. Скорее, охота. Они забавляются, гоняя меня, точно графские борзые – зайца. Формально «Серый Судья», являясь машиной более легкого класса, имел незначительное преимущество в скорости, но сейчас от него было не больше толку, чем загнанному зайцу – от его длинных ног. Заставляя «Серого Судью» на пределе сил отчаянно маневрировать, он лишь отдалял неизбежное, как грешник отдаляет от себя адские муки, упрямо ворочаясь на смертном ложе.

Преследователи не пытались состязаться с ним в скорости. Превосходно зная устройство монастыря, они каждый раз находили кратчайшие маршруты, неумолимо срезая разделявшее их расстояние. Завалы, которые Гримберт устраивал на своем пути, обрушивая бронированными плечами стены, почти не задерживали их, а обманные ходы не сбивали с толку. Они следовали за ним безошибочно, и, судя по тому, что разрывы снарядов подбирались все ближе, погоня не обещала чрезмерно затянуться.

– Вы, верно, мните себя самым проворным пауком? – прогрохотал за спиной голос Томаша, которому аккомпанировал грохот сминаемого камня. – Напрасно, сир Гризео! Очень напрасно! Если я не размазал вас до сих пор, как размазываю башмаком ваших собратьев, то только лишь потому, что собираюсь вдоволь повеселиться напоследок.

Где-то высоко над головой Гримберта от прямого попадания мортиры разлетелся вдребезги примостившийся к башне крепостной машикуль, обрушив вниз целую лавину из камня и дерева. Эта лавина ударила по плечу «Серого Судьи» с такой силой, что гироскопы взвыли от напряжения, а Гримберт на мгновение ослеп, пытаясь судорожным усилием удержать равновесие.

– Не напоминает Арборию, ваша светлость? Ох и драпали же вы тогда, только пятки золотые сверкали… Ну и жалел же я, что не смог всадить там бронебойный вам в спину! И рядом был, да возможности не представилось!

«Варахиил», кажется, где-то отстал, его длинные тонкие ноги не были созданы для того, чтобы преодолевать завалы, но «Жнец» сидел на хвосте чертовски надежно, повторяя каждый маневр «Судьи» и медленно скрадывая расстояние. Ржавое чудовище, казавшееся тяжелым и неповоротливым, удивительно ловко шагало след в след за ним, спокойно перенося бомбардировку каменными осколками и снося бронированной грудью препятствия. Точно дредноут, ползущий по ледяному морю и вдрызг разбивающий пласты льда на своем пути.

Следующий его выстрел угодил в колокольню, которую «Судья» миновал двумя секундами раньше, с корнем сметя венчающую ее изящную башенку – пинакль. Резко развернувшись вправо, Гримберт едва не угодил в смертельную ловушку – по узкой улочке к нему стремительно подбирался «Варахиил», похожий на огромного стального богомола.

Кажется, Гримберт сомкнул челюсти так сильно, что ощутил хруст собственных зубов; губы лопнули, залив рот жидкой холодной кровью, отдающей соленым привкусом электролита. Если он замешкается хотя бы на секунду, подобравшийся сзади «Ржавый Жнец» получит превосходную возможность для стрельбы. Ему не понадобится второй шанс – одного выстрела будет более чем достаточно…

Не теряя времени на разворот, Гримберт бросил «Судью» прямо сквозь здание, пытаясь уйти от хлестнувших плетей автоматического огня, мгновенно превративших улочку в осыпающееся ущелье. Серая броня оказалась прочнее серого камня – здание затрещало и лопнуло, обрушившись вокруг него, по мостовой запрыгали дребезжащим разноцветным крошевом осколки витража. Успел – очередь Ягеллона лишь зацепила «Судью» своим хвостом, заставив сталь беспокойно загудеть.

Гримберт зарычал, не замечая текущей по лицу крови. Не спасение, всего лишь выигранная секунда. Это не было боем, и он знал об этом с самого начала. Загнанный заяц может надеяться на чудо, в последний миг юркнув в нору на графском поле. Если, конечно, зайцы молятся Господу и верят в чудеса. Но ему самому юркнуть некуда. Грауштейн – не поле, а кусок примостившегося посреди океана камня, который не будет служить ему убежищем бесконечно. Рано или поздно «Ржавый Жнец» и «Варахиил» сожмут клещи, выгнав его на открытое пространство. И раздавят, как не в меру много вообразившего о себе паука.

– А вы ведь удивили нас, ваша светлость! – Томаш явно получал удовольствие от этой охоты. Настолько, что иногда даже сдерживал нарочно шаг своего доспеха, даря «Судье» небольшую фору. – Мы-то поначалу вас за шпиона приняли. Крысу епископскую или там даже кардинальскую. Решили, что вы из святош, можете себе представить? Тех мясом не корми, дай все вынюхать и донести. Мы это смекнули, когда вас «Керржес» не взял. Всех прочих сожрал как цыплят, а вас со Шварцрабэ не тронул. Но до него все равно дотянулся, хоть и позже, я так думаю, это из-за того, что мозг у того из-за вина и дряни всякой не варил толком. А вы…

Гримберт, глотая кровь, резко развернул «Судью» влево и едва не угодил под прямое попадание – автоматические пушки Ягеллона со скрежетом пробороздили по стене две дымные черты, расшвыривая далеко в стороны обломки кирпича и изогнутые прутья арматуры.

– По честности если сказать, мы с Ягеллоном хотели вас еще нынче кончить. Как буча вся вокруг собора началась. А что, дело-то плевое! Бронебойным в спину, и конец разговорам. А там иди ищи, кто это был, – как все братья рехнулись и принялись друг по дружке палить, иди разбери, кто кого кончил! Даже святоши не догадались бы!

Гримберт заставил «Судью» на полном ходу ударить плечом цистерну, надеясь, что та рухнет вслед за ним, утопив улицу, по которой он двигался, в липких потеках сырой нефти. Но цистерна оказалась пуста. Смялась со скрежетом и рухнула в поднятую его ногами пыль. Пятью секундами позже огромные ноги «Жнеца» раздавили ее.

– Но господин приор нам воспретил, значит. Думал, что вы лазутчик от Святого престола. И то понятно, отчего думал! «Керржес» вас не взял, как прочих, да и лицо скрываете, имени не называете – странно все это… Пускай крутится, велел господин приор, пускай вынюхивает. Все равно, мол, ничего не сообразит, мы-то по тонкости работали!.. Ну мы и играли, как по нотам. Только верите ли, когда вы обличать Шварцрабэ принялись, мне пришлось микрофоны в кабине отключить – хохотал я как безумный!

Гримберт не позволял себе вслушиваться в слова Томаша, приказав «Судье» записывать все сказанное на магнитные нити. Сейчас он не мог отвлечь и часть своего мозга на это. Нужно искать выход. Выход из лабиринта, который в то же время является и его убежищем, но с каждым мгновением делается все меньше, тая на глазах.

Он не сможет укрываться в развалинах вечно. Остаток его жизни исчисляется минутами, да и тех в запасе осталось совсем немного. По телу, цепляясь колючими когтями за истекающие теплой кровью внутренние органы и скрежеща по позвоночнику, пополз страх. Не уйти. Есть много тактических ходов и комбинаций, но ни одна из них не предполагает таких условий. Легкий доспех с единственным снарядом против двух машин подобного класса.

Разве что если Господь в насмешку над ним, раздавленным пауком, сотворит чудо.

Одно маленькое жалкое чудо для самоуверенного паука…

Очередной снаряд тряхнул кабину так, что Гримберт едва не провалился в разверзшуюся над ним черную щель, но каким-то образом удержал сознание, точно осколки драгоценностей в дрожащих руках, не дал им выскользнуть.

Изображение в визоре потускнело, верный признак проблем с энергопотреблением, тревожные пиктограммы предупреждений жалили со всех сторон, демонстрируя многочисленные повреждения и поломки. «Серый Судья» был выносливым старым механизмом, беспрекословным и исполнительным, как старый конь, но он не был создан для подобной гонки и медленно сдавал, истрачивая свой небогатый резерв сил.

Единственный раз им с «Судьей» повезло, когда «Жнец», на полном ходу врезавшийся грудью в здание дормитория, завяз в его обломках, переоценив собственные силы. Это дало «Судье» возможность оторваться, но Гримберт знал, что каждый метр расстояния между ним и «Жнецом» истает в считаные секунды, как только тот возобновит погоню.

Некуда отступать, Паук.

Тебе не привыкать спасаться бегством, но в этот раз тебе даже некуда бежать.

Царство серого камня не выпустит тебя живым.

Вывернув на боковую улицу, он вновь едва не угодил под шквал «Варахиила», спасла только резкая смена курса.

Как шахматы, подумал Гримберт, ощущая, с какой натугой работают механические потроха «Серого Судьи». Беспомощный король, по пятам которого идут громоздкая ладья и смертельно опасный слон. Был бы на моем месте Вальдо, он бы сообразил, как поступить, этот хитрый мерзавец всегда хорошо разбирался в шахматах…

Спасаясь от огня «Варахиила», «Судья» резко завернул направо и едва не споткнулся о груду стальных обломков, преграждающих ему путь. Мертвый рыцарь в закопченной броне, на которой еще можно было разобрать зеленый крест лазаритов. Еще один. И еще. Еще. Целое воинство – мертвая гвардия приора Герарда, застывшая вокруг собора.

Гримберт попытался было остановиться, но поздно – за спиной уже грохотал сминающий дома и яростно скрежещущий «Жнец».

Они снова оказались умнее тебя, Паук. Действуя сообща, выгнали тебя из узкого лабиринта к соборной площади. На открытое пространство, где ты не способен ни сопротивляться, ни бежать. Где-то здесь, среди мертвых рыцарей, предстоит застыть и «Серому Судье».

В этом скопище стальных мертвецов никто не узнает его, никто не помянет. Разве что какой-нибудь святоша-дознаватель, брезгливо похлопав пухлой рукой по закопченной серой стали, буркнет презрительно: «Раубриттер. Ничего интересного. Швырните его в воду!»

Никто даже не станет распечатывать бронекапсулу, чтобы отпеть мертвое тело, покоящееся внутри. В этом нет никакой нужды. Мало ли всякого сброда стянулось в Грауштейн, чтобы отведать на вкус Грауштейнское чудо!..

Гримберт замер, пытаясь расшифровать спутанные сигналы подсознания. Оно о чем-то сигнализировало, подавая ему знаки, оно уже что-то сопоставило, придумало, спроецировало и теперь отчаянно пульсировало нейронами, пытаясь довести до него что-то важное.

Чудо. Конечно. Ему просто нужно чудо.

Гримберт решительно развернул «Судью» и направил его сквозь массивный портал внутрь собора. Если это ошибка, со скрипящим мысленным смешком подумал он, то в этом есть и хорошие стороны – это будет последней ошибкой в моей жизни.

Он получил небольшой выигрыш во времени – «Ржавый Жнец» и «Варахиил» вынуждены были повторять его траекторию, не в силах срезать расстояние. Крошечный, смехотворный выигрыш, исчисляемый секундами. Но «Серый Судья» знал, как его использовать наилучшим образом.

* * *

Гримберт догадывался, что увидит внутри собора, но это знание было сухим, как скупые строчки протокола диагностики. Та картина, что открылась ему внутри, даже сквозь слабые датчики «Судьи» выглядела столь противоестественной и жуткой, что он потерял несколько бесценных секунд, впустую хватая губами воздух.

Это напоминало пиршественный стол для явившихся из ада демонов. Стол, блюда на котором давно остыли, но по какой-то причине не были убраны заботливыми слугами, оставшись лежать в хаотическом беспорядке.

«Керржес», вспомнил он, ощущая неестественную сухость во рту.

Здесь пировал его величество «Керржес», алчно поглощая человеческую плоть и усеивая останками трапезы внутреннее убранство.

Тела лежали повсюду, от обрамляющего вход натрикса до трансепта с алтарным возвышением. Гримберту не раз приходилось видеть усеянное трупами поле боя, подчас останков было столь много, что через завалы не могли пробраться даже рыцари. Но там это было полем боя в его естественном обрамлении. Обломки доспехов, сжатое в мертвых руках оружие, сломанные копья и слепо устремленные в небо глаза. Даже когда охваченные жаждой крови туринские рыцари в клочья кромсали отступающие вражеские порядки, после них не оставалось ничего подобного.

Дело было не в ярости, обычной на войне.

То, что пировало внутри собора, было охвачено не яростью боя, но смертельным голодом. Оно обгладывало тела так, будто пыталось уничтожить в них все признаки человеческой природы, обратив в бесформенные клочки биомассы. Растерзанные пулями тела были изувечены до такой степени, что почти смешались с обломками церковных скамей и убранством. Раздробленные грудные клетки, разорванные животы, смятые головы и оторванные конечности – вот что осталось от людей, явившихся в Грауштейн за своей порцией чуда.

Они сами стали его частью.

Взгляд Гримберта спотыкался, цепляясь за отдельные фрагменты и части этой безумной картины, но все же двигался в нужном направлении, туда, где над грудами изувеченных тел возвышался алтарь. Залитая кровью позолота казалась черной, отчего алтарь выглядел зловещим, как капище язычников после массового жертвоприношения, но Гримберт с облегчением разглядел в его глубине хрустальную каплю раки с мощами. Целая, хоть и посеченная осколками, она все еще сохранила достаточную прозрачность, чтоб можно было разглядеть богато украшенный тряпичный сверток внутри.

Иногда даже пауку позволительно надеяться на чудо.

Гримберт заставил «Серого Судью» двинуться вдоль нефа к алтарю, стараясь не обращать внимания на то, с какой упругостью стальные лапы касаются пола. По ощущениям это было похоже на пересечение вброд небольшой речушки с ее хлюпающим илом и скользкими берегами. Только в этот раз это был не ил…

Он не дошел до алтаря около пятидесяти футов. Нагромождения человеческих тел превратились в холмы, доходящие «Судье» почти до башни. Это был не камень Грауштейна, а куда более мягкая и податливая материя. Если он попытается штурмовать эти завалы, лишь увязнет в них, а то и вовсе опрокинет доспех. Гримберт замер, кусая губы и не чувствуя боли.

Своды собора едва заметно задрожали в ритм тяжелому уханью шагов. Рядом, машинально определил Гримберт, метров пятьдесят. Сколько секунд жизни это означало? Десять? Двадцать? Он скомкал эту мысль и вырвал с корнем. Сейчас нельзя было думать числами. Сейчас он должен был положиться на слепую жажду жизни, чтобы пренебречь физическими величинами. Кто-то сказал, что чудо – это не пища для разума, разум никогда не сможет принять чудо.

– Что вы забыли внутри, господин Паук? – от трубного гласа «Ржавого Жнеца», казалось, загудели стены собора. – Только не говорите, что решили помолиться. Мы с сиром Ягеллоном не станем ждать, разве что это будет какая-нибудь очень короткая молитва!

Гримберт поднял руку. Не ту, что была отлита из орудийной стали, а ту, которая была его собственной, из плоти и крови. Он почти не ощущал ее, забыл, что такое управлять собственным телом. Она была похожа на кусок разварившегося мяса, бесчувственный и дрожащий. Но силы в ней оставалось еще достаточно, чтобы выдернуть нейроштифты из головы.

Гримберт заставил «Серого Судью» потушить визор и все показатели, погрузившись в бесплотную пустоту. Сейчас ничто не должно отвлекать его, в том числе и показания, сообщенные чужими органами чувств. Шаря в темноте рукой, которая едва ему подчинялась, он нащупал гибкую металлическую пуповину, тянущуюся к его затылку. И вел по ней пальцами, пока не прикоснулся к торчащим из затылка нейроштифтам.

Это может быть больнее, чем ты думаешь, Паук.

Сколько времени ты провел в нейрокоммутации? Шесть дней? Семь?

Ты ведь знаешь, до чего мягка и податлива нервная ткань. Разорвав связь с доспехом, ты можешь вскипятить ее внутри собственного черепа. Превратить себя в беспомощного паралитика к вящей радости приора Герарда. Или в пускающего слюни идиота, почти неотличимого от сервуса.

Гримберт отключил насосы «Судьи», благодаря которым работали его легкие. Сделал осторожный вдох и едва не зашелся резким, разрывающим альвеолы кашлем. Отвыкшие от самостоятельной работы, его легкие казались плотной липкой губкой, совершенно не способной впитывать кислород. Но ему придется дышать самостоятельно.

Он отключил слух «Судьи», все его акустические датчики. Даже без их помощи он отчетливо слышал уханье чужих шагов где-то совсем рядом.

Он отключил все вспомогательные механизмы, которым доверял заботу о своем теле.

Он отключил резервные и вспомогательные системы.

Это было похоже на казнь, которая по какой-то прихоти палача чрезмерно затянулась. Он словно обрывал собственными руками те волокна, которыми его душа еще жила в стальной оболочке.

Смелее, Паук.

Повинуясь его приказу, слабо ворочающиеся пальцы вытащили из затылка первый штифт.

* * *

Мир погас, перестав существовать. Его просто выключили, будто Господь, устав, попросту обесточил все сущее одним мановением пальца. Но где-то в вечной темноте мелькнула искра. Она не была сознанием, не была даже мыслью, но этой тающей в вечной ледяной тьме искрой Гримберт ощутил свое существование где-то на самом краю жизни. И потянулся, сам не зная куда. В этом не было мотива, не было цели, но всякая жизнь, даже примитивная, отчаянно тянется куда-то.

Гримберт даже не уловил мгновения, когда вновь стал существовать.

Он ощутил себя так, будто вынырнул из обжигающе холодной реки, дробя телом хрупкие слои льда. И едва не закричал от ужаса, обнаружив, что у него нет тела. Что его прочное и выносливое стальное тело пропало, оставив вместо себя что-то скользкое, слизкое, слабо ворочающееся и беспомощное, напоминающее потрепанную штормом медузу.

Ему потребовалось мучительное усилие воли, чтобы понять: это тело – это и есть он.

Крохотное, хрупкое, бессильное, точно исторгнутый раньше срока из утробы эмбрион, оно мучилось от жары и холода одновременно, тысячи его нервных окончаний стонали, заглушая друг друга, наперебой докладывая о повреждениях, болях и странных ощущениях. Оно ворочалось в какой-то жидкости – моча? кровь? вода? – и даже воздух глотало с трудом.

Надо выбраться наружу. Одна эта мысль вызывала судороги в атрофированных мышцах и мечущиеся эхом в потрохах вопли ужаса, но Гримберт уже нащупал тонкими, как цыплячьи кости, пальцами рукоять люка. Она мучительно долго не поддавалась – не хватало сил. Привыкшее питаться энергией атомного распада, тело с трудом помнило метаболические процессы, протекающие в его недрах, и разучилось черпать в них силы. Но оно было упрямым, это тело.

Спасибо оглушенным нервным рецепторам – упав, Гримберт не ощутил боли, однако встряска едва не сбила его с направления. Это было еще страшнее – в мире, сотканном из одной лишь только темноты, направлений было неисчислимое множество, и все прочие вели его к гибели.

Гримберт попытался ползти, отчаянно цепляясь руками. Под пальцами было что-то мягкое, податливое, то хлюпавшее, то трещащее. Это земля, приказал себе он, мягкая земля и ветки. Я ползу по земле.

Чужие пальцы, тронутые трупным окоченением, и в самом деле походили на сухие твердые ветки. Чужие лица напоминали провисшую грубую мешковину. Чужие ребра трещали, как набитые сеном котомки. Иногда попадались и внутренности – эти походили на извивающиеся клубки змей.

Что-то большое и тяжело ухающее ворвалось в собор. У Гримберта не было зрения, но все прочие органы чувств взвизгнули от ужаса – это было настоящее чудовище, огромное, стальное и пышущее яростью. Великан-людоед из детских сказок. И этот великан шел по его, Гримберта, следу. Трусливая мысль холодным комочком растаяла в затылке – может, затаиться? Среди груд растерзанных тел можно найти укрытие. Подобное стремиться к подобному, а он наверняка внешне мало отличим от трупа. Но Гримберт не разрешил себе остановиться. Герард не позволит ему ускользнуть. Скорее прикажет Ягеллону и Томашу сжечь все тела термобарическими боеприпасами или даже обрушит своды собора…

– Ого! Ваша светлость изволила выползти из своей шкуры? – голос Томаша грохнул под сводами собора, точно надтреснутый колокол чудовищной мощи. – Вот это да! А мы-то думали, вы там уже присохли внутри… Что вы пытаетесь сделать? Спрятаться среди мертвечины?

Рука Гримберта коснулась чего-то твердого, и это было так неожиданно, что он едва ее не отдернул. Камень. Алтарь. Он дополз до алтаря. Где же была рака? Чуть в глубине, это он помнил отчетливо, надо принять немного влево и…

Короткая пулеметная очередь заставила Гримберта обмереть, моча внутри мочевого пузыря забурлила крутым кипятком.

Но эти пули предназначались не ему. Слишком высоко прошла траектория. Вокруг него, мелодично звеня, забарабанил дождь из стеклянных осколков. Скорее всего, Томаш, забавляясь, расстрелял лампы под сводом собора.

– Дурная затея, ваша светлость! Ну сами посудите, спасет ли она вас! У нас больше времени, чем вы можете себе вообразить. Святоши заявятся сюда лишь через несколько дней. Может, через неделю – это уж приору решать. Вы готовы неделю гнить среди мертвецов, ваша светлость?

Гримберт полз, стиснув зубы, пытаясь не обращать внимания на мертвые руки, норовящие зацепить его гамбезон застывшими в трупном окоченении пальцами. На чьи-то лбы и волосы, которых он касался пальцами, силясь нащупать опору. На развороченные животы, в которые его руки то и дело ныряли, царапаясь об острые осколки костей.

Позади что-то тяжело ухнуло, а после хлюпнуло и затрещало. «Ржавый Жнец», должно быть, попытался сделать шаг и раздавил кого-то из мертвой паствы.

– До черта мертвечины, – пробормотал Красавчик Томаш. – Прямо как в Арбории три года назад. Хоч целые валы из нее сгребай… Ягеллон! Тащись сюда, здесь его паучья светлость обретается!

Гримберт наткнулся на скользкий бок раки, и пальцы затрепетали от волнения. Ему ни за что не поднять тяжелую металлическую крышку, мышцы слишком сильно атрофированы, но он помнил зияющие дыры в стекле. Если просунуть через них руку…

«Ржавый Жнец» сделал несколько тяжелых грузных шагов за его спиной. Гримберт отчетливо слышал, как лопаются под его ногами сваленные кучами мертвые тела. Как хрустят обломки церковной утвари, врезаясь в мертвую плоть.

– Там, в Арбории, вы гнали нас на убой, точно скот. Загоняли на минные поля, швыряли на пушки. Знаете, я ведь едва выжил в той мясорубке. Едва не изжарился в «Жнеце», как в медном быке. Едва не задохнулся. Едва не рухнул в чертов ров. Думаете, я пошел в Лангобардию, чтобы искоренять ересь? Или за вашу обосранную маркграфскую честь? Нам обещали славную поживу в Арбории. Два дня свободного грабежа от рассвета и до заката. Но мы не получили своего. Как только бой был окончен, оказалось, что маркграф Туринский вроде как мертв, а город выжжен что твое пепелище и над ним уже развевается знамя сенешаля, дери его черти за кишки. Я два дня ходил по чьим-то выпотрошенным животам, но не нашел и дюжины медных монет. А потом…

Не замечая боли в порезанных об осколки раки пальцах, Гримберт нащупал крошечный сверток, обвязанный лентами. Он думал, что пятка святого Лазаря будет мягкой на ощупь, но ошибся – она была твердой и ломкой, как высушенная птичья лапка, завернутая в мешковину. От нее едва ощутимо пахло химическими запахами бальзамирующих жидкостей.

Гримберт поднял ее над головой, будто знамя.

– Эй! – Легкие затрещали от напряжения, точно много раз штопанная ткань. – Посмотрите сюда, разбойничье отродье!

– Паук? Неужто подал голос? – Томаш усмехнулся. – Или не лежится вам среди приятелей?

– Ваша пятка! – говорить было так тяжело, что слова выстреливали по два-три, точно патроны с автоматической отсечкой. – Ваша чертова пятка! Попробуйте выстрелить в меня сейчас – и от вашего смердящего чуда не останется даже ногтя!

Они замерли у входа – он чувствовал это так же отчетливо, как истончившиеся кости внутри ноги святого Лазаря. Две огромные стальные махины, под которыми скрипел пол. Наверняка их орудия сейчас наведены прямо на него – он ощутил щекотку в основании черепа, – но все еще молчат.

– Давайте! – изо всех сил крикнул он. – Выстрелите! Объясните приору, почему его главное сокровище превратилось в пепел. А он сам сможет объяснить это ордену? За Грауштейн его, пожалуй, кастрируют и выжгут мозг. Но за пятку… За пятку его подвергнут таким пыткам, что самому сатане на том свете станет тошно! Стреляйте! Стреляйте!

Звуком, прервавшим его, был смех. Тяжелый хриплый смешок Красавчика Томаша.

– Можешь сожрать ее с перцем, идиот. Все так же глуп, как и прежде. Ни черта не понял.

– Стой.

Этот голос принадлежал Ягеллону. Холодный, как и прежде, он казался голосом ожившей ледяной статуи. Однако звучал достаточно резко, чтобы Томаш осекся.

– Чего тебе? Или тебе в самом деле дорог этот кусок мяса?

– Это мощи святого, – голос Стерха из Брока неприятно зазвенел. – Опусти их, Паук. Иначе мы придумаем для тебя смерть стократ неприятнее, я обещаю это.

– В империи пять дюжин маркграфов, – Гримберт ухмыльнулся, с удивлением обнаружив, что его мимические мышцы еще помнят, каково это. – А сколько пяток у святого Лазаря? Одной больше, одной меньше, велика ли разница?

– Опусти ее обратно или…

– Уйди с линии огня! – неприязненно буркнул Томаш. – Тошно смотреть. Пятка… Кусок гнилого мяса твоя пятка!

– Эти мощи принадлежат собору в Броке.

Томаш сдавленно зарычал, как пес, чьего загривка коснулась чужая рука.

– Отвали в сторону, говорю!

– Он отдаст ее мне. Или я запихну его собственные останки в раку. Едва ли много паломников явятся, чтоб поклониться святому Гримберту…

– Опомнись, дурак! – зло огрызнулся Томаш. – Теперь у тебя больше богатств, чем во всем вашем Броке! Один только «Керржес» сделает нас герцогами! А ведь кроме него осталось еще много всего. Герард говорит, сокровищницы лангобардов хватит, чтоб обеспечить наших правнуков! А ты думаешь о какой-то пятке?

Гримберту показалось, что он слышит тяжелое дыхание Ягеллона – несмотря на свою обычную сдержанность, он, кажется, был раздражен настолько, что частично утратил над собой контроль.

– Плевать на богатство и титулы. Эти мощи – священное достояние всего лехитского народа. И они вернутся в Брок.

– Уйди в сторону, ты заслоняешь цель! – раздраженно потребовал Томаш. – Не собираюсь рисковать головой из-за твоей глупости! Если дознаватели ордена пронюхают об этом, весь план отправится к чертям!

– Туда отправишься и ты, если встанешь между мной и святым Лазарем. Опусти орудия, старый дурак.

– Учти, я выстрелю, даже если ты окажешься на линии огня!

– Не выстрелишь, – холодно ответил Ягеллон. – Господь не даст тебе этого сделать. Я спасаю святыню.

– Прочь!

– Отойди, иначе пеняй на себя.

– Ах ты дрянной ощипанный гусь!..

Гримберт набрал воздуха в грудь. Легкие трещали, как старая мешковина, в голове помутилось. Но он знал, что сможет произнести одно слово.

– Огонь! – крикнул он, давясь собственным криком. – Огонь! Огонь! Огонь!

Гримберту показалось, что тысячелетние своды собора обрушились ему на голову, но это были лишь осколки мозаики, которая украшала стены, сорванные со своих мест чудовищным грохотом выстрела.

Второй выстрел ударил почти тотчас за первым, третий раздался несколькими секундами спустя, а потом их сразу полыхнуло столько, что сознание Гримберта, задребезжав, наконец милосердно погасло, точно разноцветный витраж, размолотый пулеметной очередью.

Часть двенадцатая

Сознание возвращалось медленно, неохотно, словно с отвращением забираясь в давно опостылевшее и изношенное тело. Тело… Гримберт едва не фыркнул. То, что осталось от его тела, скорее всего, представляет собой истекающую кровью раздавленную оболочку. Странно еще, что он не чувствует боли. Но ее наверняка будет чертовски много и…

Он вдруг осознал, что видит. Клубы сгоревших пороховых газов, поднимающиеся под своды. Наваленные грудами мертвые тела, похожие на ворох тряпичных кукол, брошенных в беспорядке и выпотрошенных. Разбитые пулями осколки витражей, укрывающие мертвецов пестрым разноцветным ковром.

Он видит!

Лишь после того, как по груди прошла сладкая дрожь, он понял то, что должен был понять с самого начала, едва придя в чувство. Он смотрел на мир с высоты, с которой не может смотреть обычный человек. Точно Господь вселил его душу в тело великана. Мало того, спектр доступных ему цветов не был свойствен человеческому глазу – слишком бедная палитра, слишком смазаны полутона. Гримберт попытался пошевелиться и ощутил слабый гул гидравлики.

– Очнулся, мессир?

– Да, – тихо произнес он. – Пожалуй, что да. Это ты дотащил меня до доспеха?

Берхард похлопал по бронированной ноге «Судьи».

– А кто бы еще? Сказать по правде, работка была не из простых, даром что весу в тебе – как в полудохлой индейке. Пришлось повозиться, чтоб затащить тебя внутрь и вставить штифты.

– Я же сказал тебе…

– Уходить? – Улыбка редко освещала грубое лицо Берхарда. Но в этот раз Гримберт отчетливо ее видел. – Смеешься? Только ради этого я оставался возле тебя последние три с четвертушкой года. Чтоб увидеть, как тебя, самонадеянного паука, расшибут к черту. Только это и держало меня. А ты хочешь лишить меня главного приза? Моей единственной награды?

Гримберт проверил все системы. Многие из них нестабильно работали, многие посылали в визор аварийные сигналы, но общая функциональность еще не была нарушена. «Серый Судья», хоть и безмерно потрепанный, был жив.

– Ты ведь с самого начала знал, что Шварцрабэ был самозванцем?

– От самой переправы.

– И не сказал мне. Почему?

– Хотел посмотреть, как «Керржес» будет пировать твоими потрохами.

– Но передумал.

Берхард кивнул:

– Ты отпустил меня. Впервые в жизни поступил не так, как поступил бы Паук, которого я знаю. Совершенно не в твоей манере. Может, мертвая пятка и в самом деле умеет творить чудеса, а?

Гримберт ощутил, как его тело, укрытое в стальном коконе, перестает дрожать, как расслабляется, теряя чувствительность, сливаясь с огромным стальным организмом. Это было приятным ощущением. Точно из его тела – настоящего тела – изъяли какую-то важную деталь, а теперь вернули на свое место.

«Ржавый Жнец» уже не выглядел грозной боевой машиной. Он привалился к стене, опустив тяжелую голову, из-под лопнувшей лобовой брони с негромким треском вырывалось пламя. Прямо напротив него замер «Варахиил», потерявший свою смертоносную грациозность. Орудия «Жнеца» оставили в его корпусе огромные пробоины, но сам Стерх из Брока был еще жив – вяло копошился в амортизационной сети, обводя мир невидящим взглядом.

– Ловкий трюк, – Берхард с интересом разглядывал поверженных рыцарей. – Как тебе удалось стравить их между собой?

– Distulit ordinem, «отложенный приказ». Я приказал «Судье» выстрелить последним снарядом, едва только я произнесу «Огонь». Он и выстрелил. Как видишь, расчет оказался верен.

– И они оба…

– Оба были так напряжены, держа друг друга на мушке, что каждый из них решил, будто стреляет другой. Все остальное – обычный рефлекс.

Берхард покачал головой:

– Иногда я пытаюсь понять, что именно позволяет тебе выбраться живым из очередной переделки, Паук, твое необъяснимое везение или твоя потрясающая самонадеянность?

Ягеллон наконец смог выбраться из разбитой вдребезги кабины, но на этом его силы иссякли – роняя изо рта капли, он привалился к своему поверженному доспеху, оставляя на позолоте темно-карминовые разводы.

– Берхард, будь добр…

– Рад помочь, мессир.

Берхард подобрал с пола увесистый осколок витража с куском свинцового переплета, деловито взвесил в руке и, хмыкнув, подошел к лежащему Ягеллону. Тот попытался отползти, но не смог. Коротко выдохнув, Берхард обрушил осколок ему на переносицу и удовлетворенно кивнул. Несколько раз дернувшись, Стерх из Брока сделался так же недвижим, как и его доспех.

– А что Красавчик Томаш?

Берхард заглянул в расколотую кабину «Жнеца» и поморщился:

– Если ты надеялся на кусок с румяной корочкой, то уже опоздал. Чертовски пережарено, как по мне.

– Он и при жизни был суховат.

Берхард кивнул, оценив шутку, но не улыбнулся:

– Тебе лучше поспешить, мессир. Если это уханье означает именно то, что я думаю, «Вопящий Ангел» несется сюда на всех парах.

Гримберт и сам слышал шаги. Тяжелые, гулкие, возвещающие появление машины сверхтяжелого класса – от ее поступи, казалось, поскрипывали стены. Сотни тонн бронированной стали, которыми управляет ярость приора Герарда. Этой совокупной силы хватит, чтобы разнести весь Грауштейн. Хватит и на долю «Серого Судьи».

Система управления огнем, которую он вызвал на визор, отозвалась тревожной алой пульсацией, демонстрируя состояние боеукладки. Пусто. Он только что потратил свой последний снаряд.

Гримберт устало усмехнулся. Даже если бы «Судья» был набит снарядами под завязку, его бой против «Вопящего Ангела» едва ли затянулся бы больше, чем на две неполных секунды. В каких бы обстоятельствах он ни принял бой, нелепо думать, будто «Ангел» оставит ему хотя бы тень шанса на победу.

Возможно, есть и другие способы отсрочить неминуемое? Вспомнить, почему его прозвали Пауком. Сплести тонкое кружево из завуалированных угроз, намеков, посулов, лжи и лести… Набросить его на приора, пытаясь выиграть время. Может, он еще не до конца исчерпал положенный ему запас чудес?..

– Куда собрался, мессир? – спросил Берхард, когда «Судья» стал неуклюже поворачиваться среди обломков и распластанных тел. Некоторые из них сминались беззвучно, другие издавали хруст, заставлявший Гримберта брезгливо стиснуть зубы.

– Наружу. Не хочу умирать, как крыса в каменной норе. Оставайся тут. Делай то, что умеешь лучше всего, – прячься. Рано или поздно тут появятся другие люди. Может, у них будут рясы иного цвета или иной формы тонзура, неважно. Расскажи им все, что знаешь про чудо Грауштейна. Про «Керржес». Про меня. Черт побери, может, хотя бы с того света мне удастся достать Герарда…

– Выходи, Паук!

Приор Герард не воспользовался радиосвязью. Микрофоны «Вопящего Ангела», способные заглушать канонаду на поле боя и гнать в атаку тысячи пехотинцев, разразились таким ревом, что на полу разгромленного собора задребезжали осколки витражей.

– Выходи или я похороню тебя прямо там!

Гримберт собирался сказать еще что-то на прощание Берхарду, но обнаружил, что того уже нет на прежнем месте.

– А ты молодец, – усмехнулся он. – Я всегда говорил, что лучшее качество для толкового оруженосца – это чутье…

– Паук! Я даю тебе одну минуту!

– Отключи свои чертовы иерихонские трубы – я уже иду.

* * *

«Вопящий Ангел» возвышался напротив портала, заняв удобную позицию. Его крабье тело покоилось на полусогнутых ногах, но даже в таком положении он возвышался над «Серым Судьей», точно огромная стальная гора. Осадные мортиры, укрытые бронированными куполами спонсонов, не дрогнули – системы управления огнем, должно быть, заблаговременно выверили прицел, зная, где появится противник, им не требовалась доводка.

Гримберт заставил себя не смотреть в его сторону, пока «Серый Судья» не миновал портал. И даже после этого развернулся нарочито неспешно, будто и не замечал громады «Ангела», нависающей над ним. Если приору Герарду придется хвастать перед кем-то тем, что он убил Гримберта Туринского, он не сможет сказать, будто тот был напуган и просил пощады.

Пятьдесят пять метров, определил дальномер «Судьи». Дистанция, не оставляющая возможности ни для бегства, ни для маневра. На таком расстоянии приору даже не обязательно целиться. Бетонобойный снаряд, начиненный взрывчаткой, сомнет «Судью» и вколотит в серый камень.

– Они мертвы?

Гримберт ожидал, что приор Герард будет в ярости, однако вопрос прозвучал на удивление сухо.

– Да, – лаконично ответил он, – оба. Убили друг друга. Не смогли разрешить вопрос веры.

Пластины, скрепляющие гнилую плоть приора, коротко звякнули.

– Поделом. Никогда нельзя иметь дела с раубриттерами. Эти ублюдки столь алчны, что даже сидя верхом на куче золота, попытаются украсть медную монету. Слишком жадны, слишком недальновидны, слишком глупы.

– Они не были хозяевами «Керржеса», – медленно произнес Гримберт. – Ты был.

Прошло несколько долгих секунд тишины, в течение которых приор Герард никак не выражал свою реакцию. Что было на его гнилом лице? Торжествующая усмешка или злая гримаса? Презрительный оскал или затаенный испуг? Гримберт дорого бы дал за возможность это узнать, однако в его распоряжении не было никаких ценностей, которые он мог бы предложить мирозданию за нее.

«Вопящий Ангел» исторг из своей луженой глотки короткий рык, в котором Гримберт не без труда распознал смешок приора.

– Глупец никогда не сможет управлять демоном. Однако было бы нечестно умалять их заслуги. В конце концов, они были теми, кто нашел «Керржеса», а это уже немало.

Выстрела не было. Гримберт считал секунды, ощущая, как сердце, болезненно сжимаясь, гонит по венам загустевшую кровь. Если приор до сих пор не выстрелил, значит, в чем-то сомневается. Колеблется. Размышляет. Возможно, если найти нужные слова, он сможет использовать эти колебания в свою пользу.

– Арбория.

«Вопящий Ангел» встрепенулся. Лязгнули пластины брони.

– Что?

– Арбория, – повторил Гримберт. – Это все началось с Арбории, не так ли?

И вновь выстрела не было. Возможно, ему удалось найти нужное слово, способное отсрочить этот выстрел. Слово-ключ. Слово-шифр.

– Быстро соображаешь, Паук. – Динамики «Ангела» отчетливо передали смешок Герарда. – Да, это началось с Арбории. Похлебка по-арборийски, помнишь? Нам всем она дорого стоила.

Гримберт ощутил, как слюна делается едкой, как кислота.

– Значит, ты получил недостаточную плату за свою измену?

– Никто не получил, – тон приора был на удивление спокойным, почти примирительным, – выгоду от заговоров получают те, кто их затевает, а не те, кто их исполняет. Если кто и остался в выигрыше после этой треклятой компании, так это сенешаль и Лаубер. Сенешаль приобрел земли в лангобардских краях и усилил свои позиции среди восточных сеньоров. Граф Женевы… Он приобрел пару симпатичных брошек. А, ты, наверно, не знаешь. Он приказал оправить твои глаза в серебро и с тех пор носит их, точно драгоценности, когда собирается на очередной прием. Вышло весьма мило, я слышал.

«Серый Судья» издал предупреждающий писк. Слишком высокое артериальное давление. Учащенное сердцебиение. Нарушение мозговых колебаний.

Спокойно, приказал себе Гримберт, ощущая, как сводит судорогой внутренности. Держи себя в руках, идиот. Он проверяет тебя, тыкает острым прутиком. Присматривается. Ты не должен поддаваться. Не имеешь права. Все пауки терпеливы, такова их природа. Не позволяй чувствам взять верх.

– Так, значит, предательство себя не оправдало?

Кажется, ему удалось сохранить самообладание, голос звучал ровно, не выдавая чувств.

Приор Герард скорбно вздохнул:

– Сенешаль ловко нас провел. Все прочие остались в дураках. Вместо победоносной кампании – бойня. Вместо богатой добычи – страшные потери. Я сам потерял многих тогда. Орден был недоволен – и не скрывал этого.

– Стоило направить жалобу графу Лауберу. Уверен, он восстановил бы справедливость!

Бронированный лик «Ангела» не умел менять выражения, но Гримберту показалось, что приор Герард в своей кабине досадливо поморщился.

– Мы все оказались в паршивом положении, Паук. Чтобы уменьшить недовольство среди раубриттеров, сенешаль отдал им Арборию на разграбление. Дикое это было зрелище, признаться. Несколько дней по догорающим руинам рыскали десятки голодных стальных зверей, пытаясь вырывать куски мяса друг у друга. Добыча была скудна и не оправдывала наших потерь, многие роптали. Они не нашли там ни золота, на которое рассчитывали, ни драгоценных камней и радиоактивных материалов. Но некоторым из них все же повезло. Двум, если быть точным. Обыскивая брошенный еретический храм, эти раубриттеры обнаружили потайное хранилище под ним. Увы, судьба и здесь посмеялась над этими жадными ублюдками. Они надеялись поживиться драгоценными металлами и всем тем, что, по слухам, прячут в своих схронах лангобарды, однако, к своему разочарованию, нашли лишь мусор – рукописи и фолианты, исписанные непонятным им языком.

– Этими двумя были Томаш и Ягеллон?

– Верная догадка. – «Вопящий Ангел» на миг склонил исполинскую голову в одобрительном кивке. – Эти двое истово ненавидели друг друга, объединить их не могла ни вера, ни служба императору. А вот жадность объединила сразу же. Не имея представления о том, что они нашли и есть ли у этой находки ценность, они разумно решили обратиться к лицу духовного сана. И как ты думаешь, кто это был?

– Ты.

Приор Герард едко усмехнулся:

– Склоняю голову перед твоей прозорливостью, Паук. Да, ко мне. Вообрази себе мое изумление, когда я обнаружил, что найденные ими инкунабулы – не сборники языческих молитв и трактаты впавших в ересь теологов, а кропотливо собранная база данных, полнящаяся самыми необычайными вещами. Некоторые из которых с точки зрения Святого престола могли быть как проклятыми еретическими искушениями, так и драгоценными дарами.

– Но ты не сообщил об этом ордену.

– Месяцем ранее, без сомнения, сообщил был. Но штурм Арбории что-то изменил во мне. Не снаружи, как болезнь, пирующая моими клетками. Внутри. Я потерял своих лучших братьев-рыцарей, уничтожил великое множество еретиков, но орден дал мне понять, что недоволен моими действиями. Я спасал души, а капитул хотел, чтоб я спасал золото для его прелатов и землю для его будущих монастырей. Я начал изучать книги сам, не допустив к ним прочих братьев по вере. Это было истинное богатство, Паук! Такое, что в императорской казне не хватило бы золота, чтобы его приобрести!

Голос приора Герарда снизился до страстного шепота, перемежающегося бульканьем.

Еретик, с отвращением понял Гримберт. Вот что стало с приором Герардом, верным сыном Святого престола. Почувствовав себя брошенным своими же братьями, он нашел успокоение в ереси, приглушившей боль как душевную, поедающую его изнутри, так и телесную, пирующую его телом.

– Но в скором времени тебе, кажется, пришлось сменить климат? Дай догадаюсь, северный воздух оказался полезнее для твоего здоровья?

«Вопящий Ангел» не выстрелил и в этот раз, лишь коротко дернулся.

– Я старался соблюдать осторожность, изучая запретные технологии. Томаш и Ягеллон тоже держали рот на замке, я обещал им долю от наших будущих богатств. Однако, несмотря на это, братья-монахи что-то заподозрили. И донесли на меня в капитул.

– Значит, так ты и заработал билет в Грауштейн?

Герард издал кислый хлюпающий смешок, похожий на плеск воды в прохудившемся мехе.

– Прямых улик против меня не было, но одних подозрений было достаточно, чтоб отправить меня в самый глухой приорат империи. Возможно, они думали, что холодный северный воздух наставит меня на путь истинный. Они не знали, что мне удалось прихватить с собой большую часть лангобардского наследия! Как и того, что некоторые технологии уже открылись мне. Где-то сложные и запутанные, где-то непредсказуемые, где-то по-дьявольски изобретательные, они были, без сомнения, еретическими, но главное – они работали!

– «Керржес».

– Да. Он. Дьявольская тварь, которую я сумел выдрессировать и поставить себе на службу.

– Чтобы натравить на беспомощных людей, явившихся лицезреть сотворенное тобой чудо?

Зубы приора Герарда сухо клацнули.

– Нет, Паук. Если я с кем-то и хотел поквитаться, так это с орденом Святого Лазаря. С орденом, который раз за разом швырял меня в огонь, а когда решил, что я утратил полезность, – списал в утиль, как отработанный лабораторный материал. С орденом, который алчно жаждет славы и власти, не заботясь о том, какой ценой они куплены… Вот только наши силы были неравны. Я был приором богом забытого монастыря на задворках империи, сам мало отличным от заключенного, а орден… Даже во времена упадка он владел десятками монастырей и сотнями братьев-рыцарей! Я был бессилен не то что поразить его, но даже нанести ему хоть сколько-нибудь чувствительную рану. Если что-то и могло помочь мне, то только чудо.

– И ты сотворил его.

Герард засмеялся. Смех был неприятный, скрежещущий, и Гримберт поморщился при мысли о том, как трутся от этого смеха все железяки, скрепляющие лицо приора воедино.

– Да. Я сотворил чудо. Своими собственными гнилыми руками. Мироточащая пятка святого Лазаря! Из нее получилась превосходная наживка. Люди любят чудеса, Паук, им представляется, что чудо – это сладкий пирог, они слетаются на его запах подобно мухам. Так и паломники устремились в Грауштейн, стоило мне сообщить о том, что на монастырь снизошел Святой Дух! Но мне нужна была не чернь. Не эти нищие оборванцы, что устремились на зов, не калеки, сироты и бродяги. Мне нужны были братья-рыцари ордена. Прознав про пятку, они стали стягиваться сюда со всех концов империи. Все ради того, чтобы узреть чертову пятку в стеклянном ящике и выслушать мою проповедь!

– А ты натравил на них своего ручного демона.

Динамики «Вопящего Ангела» негромко затрещали – это был смех приора Герарда.

– Не порицай меня за жестокость. Только «Керржес» мог уничтожить то, чем дорожат подонки в чистеньких сутанах, которым никогда не приходилось вдыхать вонь человеческого мяса на горящих улицах. Их репутацию, над которой они так дрожат, их славу, которую они возделывали на протяжении многих веков, сдабривая елеем и миром. Их доброе имя и титул защитников Святого престола.

– Ты превратил Грауштейн в западню для своих братьев.

Приор Герард хихикнул:

– Они приходили сюда, группами и поодиночке. Уставшие путники с зелеными крестами на броне. Христовы воины, утомленные дальней дорогой. Я угощал их, предоставлял им пищу и кров, давал возможность насладиться чудом. Позволил их истосковавшимся увечным душам обонять его запах. А после отправлял восвояси. Никто из них не знал, что Грауштейн наградил их даром, который они несут с собой, сами того не замечая. Маленький дар приора Герарда.

Гримберт ощутил, как скоблит что-то в животе.

– Они несли с собой «Керржес». Они все были заражены.

Приор Герард всхлипнул:

– Только вообрази эту картину!.. – «Вопящий Ангел» топнул ногой, отчего в стороны брызнули осколки брусчатки. – Десятки рыцарей-монахов по всей империи, недавно вернувшиеся из паломничества к чудотворной пятке, вдруг впадают в ярость и неистовство! Обращаются в безумных чудовищ, устраивая стрельбу в переполненных городах, в церквях, на постоялых дворах! Разносят в щепы дома и стены! Крушат крепости! Топчут прохожих! И это происходит повсеместно – на севере, юге, западе и востоке!.. Готов поспорить, уже через неделю люди начали бы шарахаться от людей с зелеными крестами, видя в них одержимых демонами безумцев.

– Ловко, – вынужден был признать Гримберт. – Весьма ловко.

– Орден Святого Лазаря пережил множество войн, вытерпел много ударов судьбы. Но этот удар должен был стать для него смертельным. Кончилось бы тем, что папа римский распустил бы его, а престарелых сифилитиков из капитула отлучил от Церкви. Ах, какая картина… Тебе, как опытному интригану, должно быть известно это чувство – когда филигранно проработанная комбинация ломается из-за одного крошечного неучтенного фактора. Это сродни крепости, которая падает из-за одного-единственного раскрошившегося булыжника. Подумать только, все испортил один мальчишка!

– Мальчишка? – Гримберт запнулся, но лишь на мгновение, ответ вспыхнул перед ним, отчетливый, как пиктограмма в визоре. – Франц! Франц Бюхер! Он нарушил твои планы, не так ли? Сработал слишком рано?

Приор Герард молчал несколько секунд. Может, эта пауза нужна была ему, чтоб прочитать мысленно короткую молитву?

– Инкубационный период «Керржеса» составляет пять дней. От момента заражения до того момента, когда он берет на себя полный контроль над телом и нервной системой. Очень аккуратный нейроагент, очень пунктуальный. Пять дней он вызревает, никак себя не проявляя, чтобы на шестой превратить своего носителя в безумное чудовище. Это было чертовски удобно и полностью отвечало моим планам. День или два рыцари-паломники гостили в монастыре, после чего покидали его, унося в себе лангобардские гостинцы. Этого времени хватало им, чтобы удалиться на приличное расстояние от Грауштейна, вернуться в родные приораты и монастыри и уже там выпустить на волю чудовище…

Ловко, подумал Гримберт, не в силах оторвать глаз от «Вопящего Ангела». В самом деле, чертовски ловко. Каждый рыцарь-лазарит, посетивший Грауштейн как паломник, уносил с собой бомбу с часовым механизмом. Сколько таких бомб приор успел отправить во внешний мир? Сколько из них уже сработали? Скольким только предстоит?..

– Но Франц нарушил твои планы. «Керржес» в его голове сработал слишком рано.

«Вопящий Ангел» скрипнул сочленениями доспеха, и скрип этот показался Гримберту злым, раздраженным.

– Он был слишком молод. Неокрепшая нервная система в сочетании с химикалиями, которыми он себя пичкал, привела к ускоренному течению процессов «Керржеса». Совокупность этих факторов сделалась катализатором, который усилил прогресс в несколько раз. Досадная ошибка, которую я не мог предвидеть. Даже самое совершенное оружие, которому ты привык полностью доверять, иногда может подвести.

– Почему ты изолировал монастырь сразу после его смерти? – резко спросил Гримберт. – Почему запер ворота, вместо того чтоб выпустить зараженных рыцарей в свет?

Приор Герард вздохнул. Как вздыхает утомленный священник, вынужденный объяснять неофиту прописные истины Святого Писания.

– Помимо устава орден Святого Лазаря имеет и секретные инструкции к нему. Одна из них прямо приказывает немедленно запечатать всякую крепость или монастырь при одном только подозрении на применение еретического нейрооружия в его стенах. Это что-то вроде защитной реакции организма. Я обязан был заключить Грауштейн в непроницаемый карантин, в противном случае у капитула возникли бы ко мне вопросы. Неприятные вопросы, способные причинить неудобства. А учитывая, какие подозрения над моей головой уже висели со времен Арбории, это было бы равнозначно смертному приговору.

– И ты запечатал крепость вместе с двумя дюжинами живых бомб. Зная, что «Керржес» в любой миг может пробудиться. Тот, второй рыцарь…

– Сир Клаус. Поглощал наркотические зелья в такой концентрации, что его мозг давно должен был истлеть. «Керржес» не стал долго с ним играть.

– Третий, сир Андреас… Дай догадаюсь, он оказался слишком стар?

– «Керржес», как и положено хищнику, в первую очередь убивает молодых, старых и слабых, – приор Герард усмехнулся. – Изношенный мозг сира Андреаса оказался неспособен сопротивляться «Керржесу».

– Те трое были лишь легкой закуской для «Керржеса». Осознав, что тебе не удастся выпустить свои дьявольские творения во внешний мир, ты решил устроить «Керржесу» настоящее пиршество в стенах монастыря. И позаботился о том, чтобы сервировать его наилучшим образом. Согнал всех братьев и паломников в собор, доподлинно зная, что совсем скоро там разразится бойня.

«Вопящий Ангел» шевельнул стволами бомбард. Движение не выглядело угрожающим, так человек, поглощенный беседой, бессознательно шевелит пальцами. Но Гримберт знал, сколько мощи заключено в этих орудиях.

– А что мне оставалось делать? Чудеса не любят свидетелей, Паук, им должно вершиться без лишних глаз. Да, я рассчитывал, что эта ночь станет последней для всех в этом монастыре – кроме Ягеллона и Томаша, конечно. Эти двое должны были стать моими свидетелями. Подтвердить дознавателям Святого престола, что я, как и положено приору, неукоснительно соблюдал инструкции, до последнего тщась сохранить жизни своим братьям. Разумеется, это не избавило бы меня от следствия, но, думаю, в скором времени у ордена Святого Лазаря должно было начаться столь много неприятностей, что моя судьба уже перестала бы его заботить. Они же уничтожили паром и радиостанцию в суматохе боя. Видишь ли, я не собирался рисковать понапрасну. Не хотел, чтобы в этой суматохе кто-то попытался покинуть Грауштейн или уведомил капитул о том, что здесь происходит. Я не хотел, чтобы церковные дознаватели прибыли сюда раньше, чем я замету все следы и удостоверюсь в том, что не оставил против себя улик.

– Все эти люди в соборе… Ты специально загнал их туда, зная, что «Керржес» готов выпрыгнуть из клетки. Зная, что за побоище там разразится. Твоему чуду не требовались живые свидетели. Ты попросту списал их всех – братьев-лазаритов, обсервантов, паломников и гостей… Скормил их своему проклятому чуду.

Приор Герард молчал некоторое время. В сочетании с каменной неподвижностью «Вопящего Ангела» это молчание было гнетущим, тяжелым – Гримберту показалось, что весь непомерный вес Грауштейна взгромоздили на его скрипящий хребет.

– Иногда чудесам нужны жертвоприношения, – наконец произнес приор. – Как пшенице нужна вода. Чудо должно питаться кровью, чтобы оно явило себя по-настоящему. Чудо, вскормленное на воде, долго не проживет… После этой ночи в Грауштейне не должно было остаться выживших. Я рассчитывал, что большая часть рыцарей поляжет в междоусобном бою, выживших же добили бы мы сами. Можешь представить себе мое удивление, когда я обнаружил вас со Шварцрабэ, живых и сохранивших рассудок! Чертовы еретические технологии, на них никогда нельзя полностью положиться! Трех человек из числа приговоренных «Керржес» сожрал слишком быстро, вам же со Шварцрабэ, напротив, по какой-то причине подарил отсрочку. Впрочем, до Шварцрабэ он все же дотянулся, и в самый подходящий момент. А ты… По правде, сказать, я не знаю, чему ты обязан этой чудесной сопротивляемостью. Может, какая-то патология мозга или совокупность неспрогнозированных факторов. А может, генетическая болезнь или…

– «Керржес» во мне? – резко спросил Гримберт. – Отвечай. Во мне? Ты заразил меня?

– Ты получил свою порцию «Керржеса», Паук. Как и все прочие. Пять дней назад. Не бойся, я проследил, чтобы каждый получил свою долю. Однако…

Гримберт ощутил, как его губы растягиваются в улыбке. Болезненной, режущей кожу – точно по лицу полоснули острым палашом.

– И ты решил сохранить мне жизнь. Это можно было бы назвать благородным поступком, вот только благородство не в твоей природе, ты, кусок несвежего мяса. Ты не убил меня только потому, что боялся.

– Боялся тебя, слепого калеку в дрянном доспехе? – «Вопящий Ангел» сделал шаг по направлению к «Судье», и от этого шага проснулись сейсмические датчики доспеха, расценив его как легкое землетрясение.

Если он сделает на один шаг больше, «Судье» не уцелеть. Пусть он не так мал, чтобы «Ангел» мог раздавить его, подобно насекомому, однако разница в массе слишком весомая. От подобного столкновения «Судья» отлетит прочь, как если бы врезался в скалу на полном ходу.

– Ты принял меня за лазутчика Святого престола. «Я думал, это один из них. Их шпион, заявившийся в Грауштейн, чтобы собирать информацию. Я-то знал, что они не оставят меня в покое даже тут, на краю земли». Помнишь эти слова? Ты произнес их не так давно на вершине Южной башни. Ты сохранил мне жизнь не из жалости, Герард. А потому, что боялся. Боялся меня, не так ли? Слепого калеку в дрянном доспехе. Ты принял меня за соглядатая из ордена, посланного в Грауштейн, чтобы шпионить за тобой!

– А за кого еще я мог тебя принять, черт побери? – рявкнул приор Герард. – Доспех без герба и рыцарь без имени! Я был уверен, что орден, прослышав о чуде, послал в Грауштейн лазутчика для сбора информации. А может, и не орден Святого Лазаря, а какой-нибудь другой. У Святого престола до черта орденов, и все они норовят стянуть вкусные куски друг у друга из тарелки. А ведь есть еще епископы, кардиналы, прочие прелаты, посвященные в искусство Рачьих войн. Многие из них обладают достаточно длинным носом, чтобы попытаться вынюхать, какого рода чудо происходит в Грауштейне и какую выгоду из этого можно извлечь. Да, я принял тебя за шпиона Святого престола. После того как тебя не сожрал «Керржес», я решил, что твой доспех оборудован какой-то из закрытых технологий Церкви. Щитом от боевых нейроагентов. Может ли нищий раубриттер в дрянном доспехе располагать такой?

Гримберт подавил неуместную ухмылку. Представить оборудованного сложной защитой «Серого Судью» было не проще, чем полумесяц со звездой на куполах Грауштейна.

– Теперь ты и сам видишь, как цепь случайностей может разрушить тщательно просчитанный план. Твое чудо, рожденное из мертвой пятки, не продержалось и недели.

– Мое чудо принесло плоды, Паук. Прежде чем ворота Грауштейна захлопнулись, я успел выпустить в мир дюжину зараженных «Керржесом» рыцарей. Дюжину взведенных бомб. Не стану спорить, я рассчитывал на больше. На три, четыре, пять дюжин! Но даже этого хватит, чтобы нанести ордену смертельный удар. Уверен, радиоэфир вокруг Грауштейна сейчас напоминает штормящий океан. Тучные бургомистры, чванливые графы и развращенные властью прелаты бомбардируют друг друга паническими сообщениями о безумствах, чинимых повсеместно рыцарями с зеленым крестом. Тщетны посулы, угрозы и обещания – «Керржес» не вступает в переговоры со своими жертвами. Уже сейчас где-то ревут пожары, грохочут выстрелы, истекают горящим топливом рыцари…

– Орден Святого Лазаря пережил бессчетные сражения с кельтами, думаешь, дюжина безумных рыцарей пошатнет его позиции?

«Вопящий Ангел» кивнул своей огромной башней.

– Я хотел бы выпустить в мир куда больше отпрысков «Керржеса». И выпустил бы, если б не эта глупая промашка. Но я и без того добился своей цели. Только представь себе – цвет лазаритского рыцарства уничтожил сам себя в приступе безумной ярости. Ты ведь знаешь, как Церковь относится к убийцам и самоубийцам, Паук?

Гримберт промолчал. Он знал.

– Убей я их собственноручно или замани в ловушку – они стали бы мучениками и павшими воинами Христа. Однако, заставив их наброситься друг на друга, я поступил несравнимо умнее. Я погубил не только их, но и их души. Их прах не обретет спокойствия в монастырском склепе. Их тела не будут отпеты. Их имена не станут прославлять потомки. В их честь не будут звучать молитвы. Их вымарают из церковного информатория, как вымарывают еретиков и грешников. Для своих уцелевших собратьев они навеки останутся самоубийцами и душегубами. Как думаешь, орден перенесет такое?

Да, подумал Гримберт, это может сработать. Для обескровленного и лишенного былой силы ордена Святого Лазаря это может стать смертельным ударом. Кто по доброй воле захочет посвятить жизнь ордену, братья которого устроили кровавую вакханалию? Кто станет молиться пятке, сотворившей страшное Грауштейнское чудо?

– Ты погубил не только своих братьев, Герард. Как насчет двух тысяч паломников, чьи тела лежат в храме? Ради чего они расстались с жизнью?

– Паломники… – судя по звуку, Герард звучно сплюнул. – Не пытайся облачиться в тогу милосердия, Паук, она идет тебе не больше, чем ядовитой змее – герцогская корона. Ты ведь думаешь сейчас отнюдь не об этих погибших агнцах.

– О чем же я думаю?

– О том, почему я позволяю себе болтать с тобой вместо того, чтоб превратить в пепел. Мало того, рассказываю тебе детали, которые тебе определенно не стоило бы знать. Ну же, подумай. Прояви свой хваленый паучий ум.

Гримберту потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями.

– Ты не хочешь меня убивать, – осторожно произнес он, стараясь не смотреть в сторону распахнутых пастей осадных мортир «Ангела». – Иначе уже сделал бы это. Ты хочешь… предложить мне что-то.

– Я сразу понял, что ты смышлен, – голос приора Герарда звучал удовлетворенно. – Еще тогда, когда мы впервые встретились. Может, не так умен и изворотлив, как Лаубер, однако в тебе есть хорошие задатки.

– Если тебе нужен компаньон…

– Мне не нужен компаньон, – мягко перебил его Герард. – Мне нужен свидетель.

– Что ты имеешь в виду?

– Грауштейн на краю земли, но не за ним. Его долгое молчание в эфире не могли не заметить во внешнем мире. А значит, самое позднее через несколько дней сюда прибудут церковные дознаватели. И учинят такое расследование, которое не учинял даже Господь по поводу пропавшего яблока в Эдеме. Этот гранит тверд, но они будут рыть его носами, точно мягкую землю, вплоть до адских глубин, если потребуется. Моими свидетелями должны быть стать Ягеллон и Томаш, но теперь оба мертвы. Они были алчными ублюдками, но они были мне нужны. Если я убью и тебя, то останусь единственным живым рыцарем во всем монастыре, а это не может не вызвать подозрений.

– Ты хочешь, чтобы я выступил твоим защитником перед лицом Святого престола? И что я должен буду сказать?

– Правду, – кажется, приор улыбнулся. – Правду в том виде, в котором она устроит дознавателей ордена и в котором она еще недавно устраивала тебя. Хозяином «Керржеса» был Шварцрабэ, самозванец, убийца и безумный антихрист, обиженный на Святой престол. Он проник в монастырь, чтобы устроить бойню, но, разоблаченный, вынужден был покончить с собой.

– Они будут проверять.

– Плевать! – резко отозвался приор. – Улики превратились в пыль, покоящуюся на дне Сарматского океана!

Помедлив, Гримберт задал вопрос. Так аккуратно и мягко, будто тот был снарядом с неисправным взрывателем, застрявшим в стволе. Этот вопрос занимал его слишком давно – уже несколько минут – с тех пор, как он осознал, к чему идет разговор.

– Что я получу взамен?

Короткий смешок Герарда был свидетельством того, что приор все понял верно.

– Наконец! Наконец я узнаю маркграфа Туринского, а не испуганного мальчишку в старом доспехе! Ты получишь все то, что тебе причитается, Паук. Мы оба изгои, разве не так? Меня предал Святой престол, тебя – император и его клевреты. Нас обоих вышвырнули, точно отработавшие свое фильтры, едва только мы перестали быть полезны. Но мы не безоружны. О нет, не безоружны! Мы всадим в обрюзгший живот наших обидчиков раскаленное копье, заставив их извиваться от боли и просить снисхождения!

– Снова «Керржес»?

Приор Герард рассмеялся:

– «Керржес» свое уже сыграл. Забудь про него, он ерунда, вздор! На фоне прочих лангобардских демонов он лишь глупый щенок! Ты хочешь поквитаться с графом Лаубером, не так ли? Ты сможешь сделать это. Разделаться с ним и со всеми прочими. Может быть, даже с самим… – Герард вынужден был сделать паузу, словно слово, которое он собирался произнести, было восьмидюймовым бронебойным снарядом, который заряжающему механизму предстояло поместить в патронник, – …самим сенешалем.

Гримберт ощутил предательскую слабость, горячим воском растекшуюся по телу.

– Это… возможно? Его крепость в Гиени – неприступная цитадель. Его охраняют верные вассалы и лучшие наемники-фракийцы. Он…

– Он неуязвим? Так только кажется, Паук. Просто ты не знаешь, как к нему подступиться. А я знаю. Я – прелат, помнишь об этом? Мне известны старые грешки уважаемого Алафрида, почтенного сенешаля и верного слуги трона. От некоторых из них слегка попахивает, другие смердят, как павшая лошадь на болоте. Кое-что ему удалось припрятать, но кое-где бессилен даже он. Я расскажу тебе. Про его делишки в Бордо, про то, как он заработал свое состояние, про многое другое. Я дам тебе оружие, способное его уязвить, Паук. Как тебе такое предложение?

Гримберт ощутил, что его зубы плотно стиснуты. Словно откуда-то из стылых потрохов увечного тела могло выбраться слово «нет» и силой протиснуться между сведенными судорогой губами.

– У меня есть вопросы, – он облизал пересохшие губы. – Всего один вопрос на самом деле.

Челюсть приора Герарда издала нетерпеливый хруст.

– Слушаю.

– Почему «Керржес» не сожрал меня? Как он устроен?

Приор Герард нетерпеливо клацнул зубами.

– Черт! Я уже сказал тебе, я не знаю, почему он смилостивился над тобой.

– Как он передается? Как тебе удается натравливать его на других? И это не праздное любопытство. Это вопрос самосохранения. Один раз «Керржес» пощадил меня, хоть и по непонятной причине, сотворил маленькое чудо. Но я не хочу уповать на чудо весь остаток своей жизни. Если мы с тобой заключим пакт, я хочу быть уверенным, что защищен от «Керржеса» в твоих руках. Что ты не скормишь меня ему, как скормил всех прочих.

Приор Герард зло клацнул зубами.

– Это произошло в соборе. Шесть дней назад.

– В соборе?..

– На проповеди. Или она тебе не запомнилась? Черт возьми, я вправе оскорбиться. Я готовил ее чертовски долго вплоть до последнего слова!

В первый же день. Проповедь. Собор.

Гримберт вспомнил огромное пространство собора, еще не заваленное растерзанными телами. Забитые людьми нефы. Шеренгу из бронированной стали. Вспомнил пылающий искренним гневом голос проповедника и тусклый блеск хрустального куба на алтаре.

Я дам вам чудо, произнесло с алтарного возвышения существо, покрытое гнилой плотью.

Слышите? Позволю вам прикоснуться сегодня к чуду. Отворю дверь, в которую вы стучите, и позволю увидеть, что находится за ней…

А потом…

– Проповедь, – произнес Гримберт сухими, как у мертвеца, губами. – Это было во время проповеди, не так ли? Ее последняя часть. Радиопередача. «Керржес» – это не яд, не газ и не излучение. Это… это…

Судя по влажному шелесту, приор Герард облизал свои истлевшие губы.

– «Керржес» – это и есть демон. Демон сознания. Чтобы он попал в мозг жертве, нужно отворить ему дверь. Лангобарды знали, как эта дверь открывается. «Керржес» – это система сигналов, которая проникает в подкорку мозга. Сложных сигналов. Изображения, звуки, химические вещества, стимуляторы… «Керржес» нельзя внедрить насильно, его можно только принять по доброй воле, это весьма непростая процедура. Мне потребовалось почти два года, чтобы улучшить его. Превратить в нечто большее. Сотворить из него оружие.

– Ты… улучшил его?

Приор Герард рассмеялся:

– В меру своих возможностей. Еретические технологии при всем своем варварстве могут быть очень эффективны, надо лишь огранить их подходящим образом. Придать нужную форму.

– И ты придал «Керржесу» форму радиопередачи…

– Скажем так – превратил его сложный организм в цепочку импульсов, которые можно зашифровать в радиосигнал. Человеческому уху этот сигнал покажется бессмысленной какофонией, не несущей никакой информации. Но не для вычислительной системы его доспеха. Проникнув в нее, как вирус проникает в тело, обходя защитные укрепления иммунной системы, «Керржес» получает прямой доступ к тому, к чему она сама подключена посредством нейрокоммутации. К мозгу рыцаря.

– Ты включил этот фрагмент в свою проповедь.

– Да. Братья-рыцари так привыкли полагаться на надежность своих доспехов. Ощущать там себя в безопасности, точно в крепости. Герметичные кабины, системы фильтрации воздуха, радиационные экраны… Они были уверены, что там-то «Керржес» до них не доберется. А он добрался. Именно там, где они чувствовали себя безопаснее всего.

Гримберту захотелось рассмеяться злым хриплым смехом, чтобы выпустить колючую дрожь, теребившую его грудь изнутри. Еще одно маленькое, бесполезное и необъяснимое чудо.

Его спас не ум. Не выдержка. Не способность загодя планировать сложные сочетания переменных и позиций. Не умение давать верную оценку.

Его спасла сбоящая радиостанция «Серого Судьи».

Неспособная принимать без помех код «Керржеса», она случайно нарушила передачу сложной последовательности импульсов, превратив кровожадного демона в бессмысленные колебания радиоэфира.

Его спасла ошибка. Цепь случайных событий, никак не связанная ни с его волей, ни с ним самим. Случайность из числа тех, что вмешиваются даже в самые сложные планы, непоправимо меняя их ход. Мелкая погрешность в сложном устройстве мироздания.

Его спасло чудо.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Герард. – Я устал от разговоров. Этого достаточно?

Да, подумал Гримберт, этого достаточно. Может, ты сам сатана в человеческом обличье, приор Герард, но ты мне подходишь. Я еще трижды прокляну себя за то, что принимаю твое предложение, но я, по крайней мере, смогу прожить достаточно долго, чтоб это сделать. А если это поможет мне хотя бы на один шаг подобраться ближе к Лауберу…

– Да. Вполне достаточно.

Для махины вроде «Вопящего Ангела» даже обычный поворот был не самым простым маневром, требующим времени. Но приор Герард совершил его в каких-нибудь две или три секунды, дав возможность и Гримберту рассмотреть говорившего, прежде стоявшего в его тени.

Это был человек – высокий, даже долговязый, беспечно привалившийся плечом к каменной кладке и спокойно взирающий на «Ангела» снизу вверх. Учитывая разницу в их росте, это требовало изрядного хладнокровия.

– Вполне достаточно, – повторил Шварцрабэ с улыбкой. – Даже для самого взыскательного судьи. Ваши показания, приор Герард, надежно зафиксированы и будут переданы для надлежащего рассмотрения.

* * *

Еще одно чудо, подумал Гримберт, ощущая неприятный звон в ушах. Еще одно бессмысленное, бесполезное и непонятное чудо…

«Вопящий Ангел» рыкнул силовой установкой, направляя вниз свои страшные орудия. Одного их выстрела было достаточно для того, чтоб превратить Шварцрабэ даже не в пепел, а в развеянные по ветру молекулы органических соединений. Но самозваный сир Хуго фон Химельрейх смотрел на него без малейших признаков страха в насмешливых серых глазах.

Галлюцинация, подумал Гримберт. «Керржес» все же добрался до меня и теперь медленно пожирает мозг, заставляя видеть то, чего на самом деле нет. Или…

– Откуда ты тут взялся? – процедил приор Герард. – Ты мертв. Взорвался на мине. Мы все это видели.

– Мина… – Шварцрабэ поморщился, – небольшая импровизация, хотя, спорить не стану, вышло эффектно. Что это вы так на меня смотрите, как будто я дух праведника, сошедший на землю? Или у меня уже появился светящийся нимб над головой? Что ж, тем удобнее будет играть в карты, выйдет недурная экономия на свечах.

– Мы все видели, как ты…

Шварцрабэ невозмутимо пожал плечами:

– Телеметрия. Управление на расстоянии. Меня не было в том доспехе. Не самая сложная технология, хотя едва ли ее рассекретят в ближайшие лет двести или триста.

– Это ты… – выдох приора Герарда был похож на выхлоп тяжелого дизеля. – Ты – шпион!

Шварцрабэ отвесил короткий поклон. Грациозный, исполненный торжественности, но в то же время отчетливо паясничающий, почти шутовской.

– К вашим услугам. Что до шпиона… Не самое приятное звание, но я не в претензии, господин прелат. Вы даже не представляете, какими только словами меня не именовали в прошлом. Издержки моей профессии. Вы, по крайней мере, в своем предположении ушли не дальше прочих.

– Я сотру тебя в порошок…

– А вот это будет опрометчиво с вашей стороны, господин прелат, – отозвался Шварцрабэ спокойно. – Все ваши слова и поступки фиксируются. И, конечно, в скором времени получат надлежащую оценку.

Приор Герард зарычал от сдерживаемой ярости. Так, будто его нутро уже было охвачено адским пламенем «Керржеса». Но Гримберт был уверен, что это не так. Слишком хитрый зверь. Такой не станет уничтожать себя, пока остается хоть малейший шанс на спасение.

«Вопящий Ангел» ударил лапой в землю с такой силой, что с головы Шварцрабэ едва не слетел берет.

– Ты пожалеешь, самозванец! – проскрипел приор Герард. – Ты провокатор и лжец. Я сделаю все, чтоб на судебном разбирательстве капитул увидел твою суть!..

Шварцрабэ приподнял бровь.

– Судебном разбирательстве? – осведомился он. – Простите, но разве я обещал вам судебное разбирательство? Я лишь сказал, что ваши действия получат надлежащую оценку. Ваши показания уже зафиксированы надлежащим образом. Так что ваше дальнейшее участие в процессе не является обязательным.

Гримберту показалось, что «Вопящий Ангел» сейчас выстрелит. Что гниющие скрюченные пальцы уже тянутся к гашетке и через долю секунды ослепительный сполох уничтожит крошечную человеческую фигурку, разметав ее в клочья…

– Сир Гримберт, – окликнул его Шварцрабэ, – будет лучше, если вы сейчас понизите уровень освещения в своем визоре. Мне бы не хотелось повредить ваши глазные нервы, приятель.

Изображение в визоре «Судьи» послушно потускнело. Гримберт сделал это машинально, хоть и не знал зачем. Просто в голосе Шварцрабэ было нечто такое, что не позволяло отнести его слова к пустяковой просьбе или формальности. Но задать вопрос он не успел. Потому что где-то высоко-высоко над Грауштейном полыхнула короткая вспышка.

Это было похоже на каплю солнечного света, сгустившуюся до такой степени, что материя кругом испарялась от невероятного жара. Эта капля обрушилась, пробив серое небо над островом, и на какой-то миг, кажется, даже Сарматский океан попытался отхлынуть в стороны с ее пути. Она падала как-то странно, то ли неимоверно долго, то ли невероятно быстро, Гримберт сам не мог понять. Мог лишь проследить взглядом ее траекторию, последняя точка которой вдруг оказалась где-то рядом, там, где еще можно было различить залитую ярким светом громаду «Вопящего Ангела».

Возможно, это архангел спускается вниз, подумал Гримберт. Долго смотревший на царящую внизу несправедливость, он наконец не выдержал и устремился к грешной земле, держа свой пылающий, сотканный из гнева Господа, меч…

А потом визор погас сам собой.

* * *

Сперва ему показалось, что его зрительные нервы и верно сожжены – плотная темнота окружала его со всех сторон. Но темнота эта оказалась короче летней ночи. Она стремительно светлела, и Гримберт с опозданием понял, что зрительные нервы в порядке. Просто «Серый Судья» позаботился о своем хозяине, на время отключив сенсоры.

Шварцрабэ стоял на прежнем месте, а вот «Вопящий Ангел» исчез. Уж не вознесся ли приор Герард живым на небо? Гримберт взглянул в небо и обнаружил в густом облачном покрове крохотное отверстие сродни чернильному пятну. Неужели в самом деле спустившийся архангел взял доспех Герарда в объятия и…

– Плазма, – Шварцрабэ удовлетворенно кивнул, глядя куда-то в сторону. – Чертовски большой перерасход энергии, но температура выше, чем в адских котлах. Иногда мне кажется, что сатана должен быть благодарен Святому престолу – в конце концов, иногда мы действительно берем на себя часть его работы.

Гримберт сообразил бросить взгляд туда, куда тот смотрел, и обнаружил в гранитной мостовой Грауштейна глубокий котлован, все еще исходящий паром. Температура, образовавшая его, была столь чудовищна, что камень спекся с песком, образовав по краю что-то вроде непрозрачного грязно-серого кварца. Внутри котлована можно было разглядеть светящуюся малиновым жижу, на поверхности которой медленно кружились бесформенные обломки. Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять: эта лужа расплавленного металла – все, что осталось от приора Герарда и «Вопящего Ангела».

Правая рука Гримберта непроизвольно дернулась, будто хотела рефлекторно осенить его крестным знамением. Но, скорее всего, это было просто судорогой.

– Это… Это ведь небесный огонь?

– У него много названий, приятель, – мягко улыбнулся в ответ Шварцрабэ. – Есть среди них и такое. Иногда вообще забавно поразмышлять на досуге о том, сколь много названий у знакомых нам явлений и до чего мы запутали сами себя, пытаясь сопоставлять их друг с другом.

Шварцрабэ улыбался, приветливо глядя на «Судью», но Гримберт не мог ответить ему тем же. Кожу мучительно жгло – должно быть, так ощущают себя грешники на Страшном суде, наблюдая за улыбкой Господа и пытаясь понять, что в ней сокрыто, любовь или скорбь. Возможно, стоит ему сделать неосторожное движение или произнести ненужное слово, как от него тоже останется лужа расплавленного металла. Наверно, он даже не успеет заметить сверкнувший в вышине меч архангела…

– Кто вы такой? – тихо спросил он.

– Вы уверены, что это тот вопрос, который вы хотите задать сейчас?

– Черт… Вы же знаете, что я имею в виду. На кого вы работаете? Орден? Сам епископ? Или…

Шварцрабэ смотрел на него с улыбкой, значение которой невозможно было расшифровать, как невозможно расшифровать засекреченный радиосигнал, не зная надлежащих кодов. Этот человек и сам был кодом, подумал Гримберт, неизвестно где возникшим и неизвестно кому отправленным. Он, Гримберт, служил для него не адресатом, а лишь промежуточной станцией.

– Мне стоит поблагодарить вас, приятель, за оказанную услугу.

– Услугу?

– С вашей стороны было крайне благородно подвергать себя опасности, выведывая у еретика подробности. Введя его в обман и прикинувшись его союзником, вы позволили ему выболтать некоторые весьма важные детали. И мой… мой работодатель это ценит. Вы ведь сразу заметили меня, не так ли?

Гримберту показалась, что слюна во рту стала густой и горячей. Сглотнуть ее оказалось не проще, чем проглотить ком расплавленного металла.

– Конечно. Приметил вас, как только вы появились. Самонадеянные старики вроде Герарда любят поболтать, мне оставалось лишь надеяться, что все сказанное дойдет до ваших ушей.

– Он и верно был самонадеянным стариком, – подтвердил Шварцрабэ, глядя в сторону дымящейся воронки, сделавшейся надгробием приора Грауштейна, – а еще – очень опасным и хитрым врагом истинной веры. У нас были подозрения насчет него еще с Арбории, но тогда мы не успели получить надлежащих доказательств, очень уж ловко он действовал. Зато теперь все прояснилось наилучшим образом.

– А вы… Я…

Гримберт попытался задать вопрос, засевший занозой в языке, но сбился на середине. Отдельные слова упорно не хотели складываться в цельную конструкцию. Однако Шварцрабэ охотно пришел ему на помощь.

– Есть ли у моего работодателя претензии к вам, маркграф? Нет, нету. Вы оказали ему услугу, а прочие дела… Знаете, он старается не влезать в светские дрязги. Все эти дворцовые интриги, заговоры, месть… Вы даже не представляете, сколько у него прочих проблем. Если вы понимаете, что я хочу сказать.

– Да… Конечно. Я понимаю.

– Через восемь часов сюда прибудет помощь. – Шварцрабэ, зевнув, стряхнул с сапога комок грязи. – Будет много людей, много шума. Грауштейн надолго перестанет быть тихим местечком. Каждую соринку здесь запротоколируют, пронумеруют и изучат. Вам лучше бы отдохнуть, приятель. В последнее время у вас было много хлопот. И как знать, сколько еще впереди, а? Да хранит вас Господь. Жаль, что мы так и не перекинулись с вами в картишки, мне кажется, из вас получился бы стоящий игрок.

Он подмигнул Гримберту и, насвистывая что-то себе под нос, легко зашагал прочь. Гримберт хотел было машинально двинуться следом, но понял, что этого не стоит делать. Даже окруженный серым камнем, Шварцрабэ выглядел так, будто ему достаточно оттолкнуться, чтобы взмыть над островом подобно птице. Большой черной вороне с внимательным взглядом.

Гримберт вдруг понял, что, даже если он бросит «Судью» следом в попытке догнать его, уже за поворотом улица окажется пуста. Там не будет ни следов, ни воронки, ни каких бы то ни было признаков высокого долговязого человека в черном берете. Радиоволны редко оставляют после себя какие-либо следы.

– Эй!.. – несмело крикнул Гримберт ему вслед.

– Да, приятель? – отозвался Шварцрабэ не оборачиваясь.

– Пятка! Я имею в виду, она же до сих пор лежит там, эта ваша проклятая пятка! Не хотите ее забрать? Я думал, она важна вам или…

Шварцрабэ не остановился, лишь дернул угловатым плечом.

– Не стоит волноваться из-за нее. По нашим подсчетам, у святого Лазаря примерно четырнадцать пяток. И знаете, далеко не все из них способны творить чудеса…

/26 августа – 22 октября 2019 г./

Content

Константин Соловьев
Раубриттер III. Fidem

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Часть шестая

Часть седьмая

Часть восьмая

Часть девятая

Часть десятая

Часть одиннадцатая

Часть двенадцатая