Томас Гив

Мальчик, который нарисовал Освенцим

THOMAS GEVE

THE BOY WHO DREW AUSCHWITZ

Originally published in the English language as Youth in Chains in 1958 and Guns & Barbed Wire in 1987

This updated illustrated edition first published by HarperCollinsPublishers under the title

The Boy Who Drew Auschwitz in 2021

© Thomas Geve 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

В память о:

Еве-Рут

Салли

Джонатане

Малыше Курте

Великане Курте

Светлом Герте

Бойком Герте

Элло из Словакии

Менделе из Белостока

Йендро из Богемии

Морисе из Салоник

Голландце Лео

Швейцарце Полди

Пане Полаке из Чехии

Бельгийском докторе из блока 7а

Немце Зиги, штубовом[1] в блоке 7а

Блоковом из 7а, немце

Лагерном парикмахере-немце

Две пирамиды

Мендель с такой гордостью рассказывал нам о поездке в Москву. Его пригласили выступить на спортивном фестивале – он стоял на вершине гимнастической пирамиды.

Дорогой Мендель, ты вернулся в Москву. Но в этот раз мы вместе стоим на вершине пирамиды из книг.

Томас Гив

Июнь 2021

Предисловие

Считалось, что люди, пережившие Холокост, после окончания Второй мировой войны замолчали. И в этом есть доля правды, многие просто не могли вспоминать о столь тяжких страданиях, а некоторые не могут и по сей день. Но были и те, кто хотел говорить. Они обещали другим узникам, многие из которых погибли, что засвидетельствуют случившееся перед всем миром. И они пытались, но мир не мог, а порой и не хотел их слушать. Свидетели Холокоста не молчали. Их заставили замолчать.

Томас Гив был одним из тех, кто сразу после войны попытался рассказать в подробностях о том, что произошло. Вначале он просто хотел поведать об этом отцу при помощи папки с рисунками. Во время войны отец Томаса жил в Англии, и ему даже в страшном сне не могло присниться, через что пришлось пройти его сыну. Затем Томас перенес воспоминания в слова и попробовал их опубликовать, но его ждало разочарование. Однако он не сдавался. И вот уже семьдесят пять лет он – устно, письменно и при помощи иллюстраций рассказывает историю, которую вы сейчас прочтете, историю, которая перенесет вас в глубины жуткого мира нацистских концлагерей, в котором дети, такие как Томас, были всего лишь расходным материалом.

Томас Гив – выдающийся документалист. Он исполнился решимости в деталях описать то, что происходило в немецких концлагерях еще в Освенциме, когда нашел уголь, обрывки бумаги от мешков с бетоном (Томас работал в строительной бригаде), и стал зарисовывать все, что творится вокруг. Эти наброски не сохранились, но воспоминания о том, что было изображено на тех клочках бумаги, у него остались, и сразу после окончания войны Томас вновь принялся рисовать. Он увидел, как другие бывшие узники записывают истории о недавнем прошлом. Ему тоже было о чем рассказать. По какой-то необъяснимой причине попавшему в Освенцим мальчику тринадцати лет хватило присутствия духа углубиться в детали: проверить, измерить, подсчитать и запомнить. Распорядок дня он описывает по часам, а порции – с точностью до грамма. Его память сохранила даже цвета нашивок, которые носили заключенные.

Вероятно, Гив в столь юном возрасте осознал то, что взрослым открылось лишь годы спустя: все, даже мельчайшие подробности функционирования системы концентрационных лагерей, являются ключом к пониманию самой природы преступления. Благодаря врожденной любознательности он понял, что злодеяние было настолько невероятным, что в него действительно можно не поверить, и придет день, когда детали забудутся. Он оказался прав: в тщательно спроектированных газовых камерах лагеря Аушвиц-Биркенау, который был сердцем отлаженной машины смерти нацистского государства, более миллиона евреев были отравлены газом. По сей день эти события остаются беспрецедентными и заслуживают нашего внимания, но ведь это далеко не все, что там происходило. Вокруг конвейеров уничтожения развернулся настоящий садистский механизм ежедневных пыток и издевательств. Все это нашло отражение в первых рисунках, а затем и в тексте Гива.

Я заметил, что воспоминания выживших с течением времени почти не меняются. Еще я заметил, что чем раньше они были записаны, тем больше вероятности, что в них найдут отражения детали из личного опыта рассказчика, без примеси общих мест и ожиданий читателей. И воспоминания Гива прекрасный тому пример. Первые наброски он сделал в Освенциме в 1944 году, а в 1945 году их продолжила серия из более чем 80 рисунков. Часть из них вошла в эту книгу. Позднее, в 1947 году, когда воспоминания были еще свежи и не затянуты пеленой рефлексий, он написал текст, который был опубликован в 1958 году под названием «Юность в цепях». После войны прошло еще совсем немного времени, и личные подробности о других узниках и друзьях Томаса, которых он приобрел и потерял в лагерях, еще не стерлись из памяти. Мы узнаем о царившей в лагерной иерархии нравственной неопределенности, об охватившей узников эпидемии сексуального насилия, о которой выжившие впоследствии предпочитают не рассказывать. Мы узнаем о силе дружбы и тех жертвах, на которые люди были готовы пойти ради того, чтобы выжить. И хотя ни для кого не секрет, что это желание часто подталкивало людей к взаимовыручке, особенно в женских бараках, я никогда прежде не слышал свидетельств о продовольственном пакте, который придумали Томас и трое его друзей. В его истории есть детали, о которых никогда прежде не шла речь в воспоминаниях других заключенных.

Прибытие Гива в Освенцим описано четко, точно и… холодно. «На километры вокруг не росло ни одного дерева, сплошные голые поля. Вдалеке клубился густой туман, в котором скрывалось то, что уже поджидало нас». Гив точно описывает прибытие в Освенцим на малоизвестную Alte Juden-Rampe (Старую еврейскую платформу), которая располагалась на пустыре вдали от лагерных сооружений. На нее прибыло свыше 600 000 евреев, но в более поздних источниках о ней почти не упоминается потому, что представление, будто поезд заходит в Биркенау, где его со всех сторон обступают бараки, а на платформе уже ждет Йозеф Менгеле в белых перчатках, превратилось в официальную версию прибытия в Освенцим. Но Гив тогда не знал об этом, и рассказал только о том, что знал. О том, что пережил сам.

И даже спустя семьдесят пять лет его описания звучат грубо и достоверно, а этого можно добиться, только если зафиксировать все по «горячим следам». Он сообщает о группах узников, таких, например, как цыгане или политические заключенные, о которых из других источников было мало что известно. И делает это с обезоруживающей ясностью. Его описание «марша смерти» – когда узники, превозмогая слабость и боль, шли и поддерживали друг друга, – свидетельствует о том, что даже в тяжелейших обстоятельствах великодушие и чувство единения не покидали их. Благодаря воспоминаниям Гива к нам приходит очень важное осознание: узники понимали, что творится вокруг них, знали, как это происходит. Единственное, не могли осознать масштаб того, что разворачивается прямо у них на глазах. На одном из рисунков Гив делает пометку, что всего в газовых камерах погибли сотни тысяч человек. Нельзя упрекнуть его в ошибке: узникам не сообщали статистику по умершим. И как бы он мог догадаться, что число евреев, цыган и остальных погибших окажется в разы больше?

Я благодарен Чарльзу Инглефельду за то, что он сохранил основную часть первоначальной рукописи. Издание, которое вы держите в руках, результат почти восьми десятилетий исправлений и дополнений, но его костяк верен рукописи 1947 года, изданиям «Юность в цепях» 1958 года и «Винтовки и колючая проволока» от 1987 года (я писал рецензии на обе книги). В отличие от фотографии или списка поездов, воспоминания не могут считаться доказательством. Но все же это исторический документ, сохранивший подлинные сведения о многих и многих людях.

Свидетельства – это расширенный опыт автора, рассматриваемый годы спустя сквозь непрестанно меняющуюся призму времени. Но Гив твердо решил следовать за своим первым текстом и выстраивать повествование в соответствии с теми впечатлениями, которые он записал сразу после войны. И по сей день он переносит нас во времена, когда впервые рассказал свою историю, – и именно это делает книгу такой уникальной и такой правдивой.

Я призываю вас не пролистывать рисунки Гива. Задержитесь на них. Свидетельства очевидцев крайне редко передаются одновременно и через изображения, и через текст. Нам повезло. Простые детские рисунки противостоят сложной истине, заложенной в них. Я представляю себе пятнадцатилетнего мальчика, яростно рисующего на анкетах для лагерного персонала со свастикой на обороте, а в это время где-то неподалеку еще идет война. Но даже тогда этот мальчик знал, что стал глазами и ушами мира.

Ими он остается и по сей день.

Стивен Д. Смит,

Исполнительный директор фонда Финчи-Витерби

Председатель фонда «USC Shoah Foundation»

Председатель ЮНЕСКО по образованию в области геноцида

Введение

В ноябре 1945 года я приехал в Лондон с чемоданом, в котором лежала папка с рисунками – немой свидетель почти двух лет жизни и противостояния смерти в концентрационном лагере. Альбом предназначался моему дорогому отцу Эриху, которого я не видел все шесть долгих лет войны.

Спустя год со мной связался молодой энергичный журналист. Мы познакомились, он посмотрел альбом и решил, что мир должен его увидеть. Он же убедил меня перевести рисунки в слова, что я и сделал. Факты и сцены из карандашных рисунков обрели новую форму выразительности. Слова воскресили воспоминания, ощущения, мысли, страхи, радости и победы – все то, чем наполнялась жизнь в тяжелые военные годы. Они дали мне возможность рассказать о людях, с которыми меня свела судьба. Я видел их самое разное поведение: от отчаяния до надежды, от пораженчества до отваги, от жестокости до милосердия. Я все это постарался описать… Но самое главное то, что эти истории подарили голос моим товарищам, которым не суждено было дожить до дня освобождения. Мой мир стал их миром. Мои слова подарили их мечтам и надеждам, столь бесчестно и рано загубленным, вечную жизнь.

В 1946 году мир был не готов слушать. И хотя лондонские издатели разделили интерес того журналиста к моей истории, им не хватило рвения ее напечатать.

– А паренек-то не Пикассо, – говорили они.

– Читателям сейчас подавай более жизнерадостные темы.

И редкому издательству в послевоенной Европе были по карману цветные иллюстрации.

Но мое стремление рассказать миру о том, что на самом деле происходило в Европе во время Второй мировой войны, никуда не исчезло. В 1958 году впервые вышла в свет книга моих воспоминаний. Маленькая книжечка в мягкой обложке. Я хотел защитить свою частную жизнь, а также верил, что эта история не только обо мне – это история моих товарищей по концлагерю, история целого поколения, и потому взял себе псевдоним. Имя «моего свидетеля» – Томас Гив, и он остается частью меня и по сей день.

Все эти годы мои рисунки и воспоминания публиковались на разных языках, а также появлялись в средствах массовой информации. Я стал активно выступать перед школьниками и взрослыми по всей Европе.

Летом 2019 года со мной связался другой журналист – Чарльз Инглефельд. Воспоминания произвели на него сильное впечатление, и он посчитал, что их нужно переиздать в расширенной версии. Интерес этого молодого человека к событиям семидесятилетней давности согрели мое сердце. Но на этот раз его энтузиазм разделило издательство HarperCollins. Для нас большая честь работать с ним.

Семьдесят пять лет назад я задался целью сохранить правду. Делом всей моей жизни стал пересказ фактов, деталей и историй, чтобы в них верили и никогда их не забывали.

Дорогие читатели, мне выпала честь представить вам новое издание моих воспоминаний и рисунков. Я правда надеюсь, что они послужат людям напоминанием об их долге сделать мир добрее.

Эта мрачная страница человеческой истории была написана людьми, и только люди могут построить светлое будущее…

Томас Гив, 2020 год

Пролог

Неизвестное будущее

Берлин, 1939

Стоял жаркий душный летний день. Покупатели, путешественники и туристы заполнили Потсдамерплатц. В витринах гастрономов лежали изысканные, промаркированные и аккуратно обернутые бумагой деликатесы. Флористы выставляли на обозрение публики цветущие розы, в то время как прохожие любовались новейшими бесшумными трамваями, бегущими по центру города. В Берлине было столько всего восхитительного: новая станция метро – триумф инженерной мысли того времени, очереди перед зданием экспериментальной правительственной телестудии.

На большой железнодорожной станции со стеклянно-стальной крышей подняли сигнальный рычаг семафора. Зажегся зеленый свет, и очередной поезд, выбросив клубы пара, ушел на запад. Это был один из последних составов, на котором уехали те, кому грозила тюрьма, те, для кого в новой Германии места не нашлось: евреи, вольнодумцы, демократы и социалисты. Они бежали в Англию. Но эту страну и без них уже заполнили толпы с востока. И многие еще стучались в ее двери: австрийцы, чехи, итальянцы, испанцы – все искали убежища. Среди пассажиров того поезда был доктор, еврей по национальности. Один из немногих счастливчиков, кому удалось достать разрешение на выезд.

Опрятно одетый мальчик девяти лет с блестящими от бриолина волосами стоял перед витриной цветочного магазина. Он утомился ожиданием и теперь коротал время, рассматривая капли воды, стекавшие по внутренней стороне стекла. Сквозь конденсат он разглядел розы, тюльпаны и орхидеи. Как же хорошо за ними ухаживали.

Из толпы появилась молодая темноволосая женщина, одетая в свое лучшее выходное платье. Она остановилась перед лавкой флориста. По щекам ее текли слезы. Мальчика резко вырвали из мечтаний о рае росистых цветов. Он подумал: «Почему люди так волнуются и плачут? Сегодня же такой прекрасный день».

Этим мальчиком был я, женщиной – моя мать, Берта, а уехавшим в поезде доктором-евреем – отец, его звали Эрих.

На Потсдамерплатц было многолюдно, но мы чувствовали, будто остались совсем одни. Мы вернулись в квартиру к дедушке, которая на время стала нам домом. Дедушка Юлиус и бабушка Гульда жили на Виндфельштрассе 19, тихой респектабельной улице в Шёнеберге, седьмом округе Берлина.

– Я буду занята подготовкой к отъезду вслед за папой, – со вздохом сказала мама, – а у бабушки с дедушкой много своих забот, так что тебе придется быть хорошим мальчиком, потому что наказывать тебя будет некому.

В тот день я впервые задумался о том, что люди называют «будущее». Я собрался с мыслями и попытался представить, что нас ждет. Все случилось так внезапно, так неожиданно и быстро, что я не успел ничего понять.

Часть первая

Глава 1

Штеттин[2] и Бойтен[3]

1929–1939

Я появился на свет осенью 1929 года в немецком городе Штеттине[4] на берегу Балтийского моря неподалеку от реки Одр. Там же родилась и мама, а отец был родом из Бойтена, что в Верхней Силезии. Он изучал медицину и, прежде чем принять практику в Штеттине у доктора Юлиуса Гётца, успел отслужить в Первой мировой войне. Получив место врача, он влюбился и женился на дочери своего предшественника – моей матери Берте.

Кажется, в детстве я боялся незнакомцев. Как и большинство детей, на досуге я рыдал. Вой пожарной сирены, созывавшей бригаду добровольцев, по ночам приводил меня в ужас. Слишком уж сильно он напоминал рев затаившегося в темноте чудовища, которое только и ждет, как бы наброситься на меня и утащить в свое логово.

Но со временем страхи сменились радостью. Мамина сестра, тетя Руфь, сплавлялась со мной по Одеру к нашему летнему домику. Время, проведенное на природе, в лодке, посреди широкой реки, оставило в моей душе глубокий отпечаток, с которым не могло сравниться даже разрешение есть прямо с грядки самые спелые помидоры. Случались и увлекательные поездки на морские курорты. Мне нравилось находиться рядом с животными и растениями, в окружении природы. Но больше всего мне нравилось охотиться на улиток: ловить и собирать маленькие скользкие завитки, взбирающиеся по парковым стенам.

Когда в 1933 году к власти пришел Гитлер, неспешные и беззаботные деньки остались в прошлом.

В Штеттине у отца была врачебная и хирургическая практика, но из-за дискриминационных законов он ее потерял, и нам пришлось перебраться в его родной город Бойтен, расположенный в трехстах километрах к юго-востоку от Берлина. Мамины родственники, в числе которых были тетя Руфь и бабушка с дедушкой, переехали в столицу Германии. И хотя мне тогда было всего три года, я чувствовал, что меня то и дело оставляют на попечение посторонних: тети Ирмы и нашей домработницы Магды.

Бойтен был шахтерским городом с населением в несколько сотен тысяч человек и многочисленной польской общиной. Граница между Германией и Польшей проходила прямо через его предместья, парки и даже угольные шахты. По улицам курсировали и польские, и немецкие трамваи. В немецких кварталах говорили по-польски, а в польских – по-немецки. Когда я возвращался с прогулки в дом № 1 по Кракауэрштрассе, я мог только догадываться, по улицам какой из двух стран я только что гулял.

Но главная городская площадь сбивала с толку еще сильнее. Для простых людей это был «бульвар». Для педантов – «площадь кайзера Франца Иосифа». Однако новая власть Бойтена решила, что отныне она будет называться «площадь Адольфа Гитлера». И именно там верные чистокровные немцы присягнули на верность своему новому богу.

Если бы не строгий запрет, я бы с радостью к ним присоединился. Ведь мне, в общем-то, новый культ даже нравился. Среди его атрибутов были знамена, блестящие на солнце полицейские лошади, разноцветная униформа, факелы и музыка. И все это совершенно бесплатно, а значит, мне не нужно было упрашивать отца, чтобы он отвел меня на представление «Панч и Джуди» или разрешил часок посидеть у тетиного радиоприемника. Но меня ругали за неподобающий энтузиазм к этим новым городским веяниям. Поэтому мне стали выдавать больше карманных денег и, чтобы избежать дальнейших неприятностей для семьи, говорили придерживаться семейной антинацистской позиции – что бы это ни значило для четырехлетнего мальчика.

Мне пришлось подчиниться. И пока другим ребятам на площади рассказывали о врожденном превосходстве и великом предназначении, я чувствовал себя неудачником.

Очень скоро моя жизнь изменилась. По утрам меня стали отводить в ближайший еврейский детский сад. Послеобеденные часы заполнили игры в одиночестве или уроки фортепиано под руководством тети Ирмы, сестры отца, которая преподавала музыку и теперь жила вместе с нами.

Предполагалось, что я унаследовал музыкальные способности тети Ирмы, но мой бунтарский нрав вскоре исключил всякую возможность сделать из меня раба этого черного гиганта – рояля фирмы «Бехштейн». Мои таланты ограничились поеданием яблок, на примере которых мне объясняли, сколько долей в нотах. Интерес к игре на музыкальных инструментах у меня исчез, но любовь к музыке, песням и стихам только зарождалась.

В 1936 году мне исполнилось шесть, и я пошел в еврейскую школу. Ее розги, карцер и суровую дисциплину в свое время испытал на себе и отец. Однако он не оставался в долгу – мстил царапинами на школьных скамьях.

Учителя отца, уже достигшие пенсионного возраста, все еще преподавали, и все еще не могли позволить себе на обед ничего, кроме бутербродов с сыром, что превращало их в объект всеобщих насмешек.

Вопреки семейным традициям я старался быть прилежным учеником, но никогда не делал ничего сверх того, что от меня требовали.

Мы занимались одновременно по старым и по новым учебникам, изданным уже при нацистах. Помню, что 20 апреля – день рождения Гитлера, стал официальным праздником. В этот день, в соответствии с каким-то пунктом в новом законе об образовании, мы собирались на чтения во славу нашего отечества. Но самые проницательные учителя намекали, что мы эту славу не разделим.

Стало понятно, что равенства мы не дождемся. Нашим единственным оружием была гордость. Мы хотели соперничать с новыми молодежными движениями, которые возникали по всей Германии. Школьные экскурсии давали возможность продемонстрировать дисциплинированный шаг, выразительное пение и спортивное мастерство. Но постепенно нам запретили все. Вскоре мы даже не могли ответить на летевшие в нас камни, которые из-за забора бросали на наш школьный двор «арийские» мальчишки. Отныне это считалось преступлением. Мы стали презираемыми «еврейскими мальчиками». Единственной безопасной для нас площадкой для игр был парк еврейского кладбища на Пикарска-штрассе. Мы были безмерно рады, что у нас есть это безопасное место.

По настоянию отца я вступил в сионистскую спортивную секцию «Бар Кохба»[5]. Все тренировки проходили строго в помещении, но уверенность в себе, которую мы там вырабатывали, была почти безграничной. Там мы усвоили принципы силы и героизма. Вновь обретенное мужество сопровождало нас повсюду.

Как-то вечером мы с другом, направляясь на тренировку, шли по заснеженной площади перед синагогой. Внезапно на нас обрушился град из снежков. Затем полетели оскорбления. За колонами аркады синагоги мы заметили ребят нашего возраста в черной форме гитлерюгенд[6].

Гордость в тот же миг взяла верх над обязательством быть послушными вассалами, и мы пустились в погоню. Растерявшиеся противники никак не ожидали, что нас внезапно охватит такая ярость. Я схватил одного из них, толкнул в сугроб и несколько раз ударил. Когда он закричал, мне пришлось отступить. Его приятели уже скрылись из виду, и темнота окутала тайной наше небольшое приключение. Это был первый и последний раз, когда мне удалось открыто дать отпор неприятелям.

Вскоре я стал все больше интересоваться миром. Мы, мальчишки, тайно убегали, чтобы посмотреть на расположенные поблизости угольные шахты, заводы и железнодорожные сооружения. Наши юные умы жаждали знаний.

Ослепительно белые доменные печи, бесконечно вращающиеся колеса надшахтных сооружений, огромные шлаковые отвалы, вагонетки с рудой, скользящие по тросам у нас над головами – кругом кипела работа. Но больше всего меня очаровывали поезда. Скрипящие пути для промышленного транспорта, прибывающие издалека большие черные локомотивы, устало выпускающие клубы вонючего дыма. Все это ждало, когда наши юные умы, подталкиваемые желанием познать жизнь, разберут все на составляющие. Нам еще только предстояло открыть для себя этот мир.

Несмотря на все наложенные на нас ограничения, кругом было полно объектов для изучения.

Пока мы, ведомые любопытством, бродили по городу, гитлерюгенд Бойтена строился, маршировал и разучивал хвалебные песни во славу своего фюрера. Не все обладали необходимыми для таких тренировок душевными силами. Некоторые понимали, что их будущее уже предопределено новой авторитарной системой, и впадали в отчаяние. Натуры не столь тонкие беспокоились о плоскостопии, мозолях и волдырях, потому что они могли стать серьезным препятствием для причисления к «расе господ».

Несколько раз в году улицы Бойтена оживали процессиями. На Вознесение и Пасху католические священники, мастера помпезности и церемоний, стоя на богато украшенных платформах, размахивали кадилами и демонстрировали главную достопримечательность – епископа, сидящего под расшитой золотом канопой. А в Национальный день, который с легкой руки Гитлера заменил собой праздник Первого мая, Бойтен украшали ярмарки и эстрады, а на них выступали перед широкой публикой люди в ярких народных костюмах, рассказывающие об успехах в промышленности и сельском хозяйстве.

Но в веселом шуме праздничных улиц все отчетливее и громче звучал стук черных сапог, марширующих под бравурную военную музыку. Коричневорубашечники[7] придумали новый вид процессий – ночные факельные шествия. Некоторые из них заканчивались избиением неверующих, евреев или угнетенных наравне с ними людей.

Мою свободу ограничили. Мне было строго сказано сидеть дома. Оттуда, из-за штор, я и наблюдал эти «представления», а мама все повторяла, что это «добром для нас не кончится» и что я должен «реже выходить на улицу и больше играть дома».

Лишившись возможности свободно бродить по городу, я еще сильнее сдружился с одноклассниками, а самых интересных даже приглашал в гости поиграть в миниатюрную железную дорогу из конструктора «Meccano». Но родители мой выбор друзей не одобрили.

– Обязательно приводить домой этих плохо воспитанных неопрятных мальчишек? – укоряли они меня. – У нас же столько добропорядочных знакомых врачей, юристов, предпринимателей. Неужели ты не можешь играть с их детьми?

Но респектабельность или влияние меня нисколько не заботили. Мое представление о веселье включало в себя новые идеи, бойкий нрав, взаимное уважение и свободу. А, следовательно, мальчики из хороших семей не могли стать мне хорошими друзьями. Они ровным счетом ничего не знали об «улице», их темперамент подстраивался под характер родителей, и на все им приходилось спрашивать разрешение у своих нянь.

В нашей синагоге праздник «Радость Торы»[8] отмечался каждый год. Под аккомпанемент органа наряженные в свои лучшие одежды дети, размахивая флажками, шествовали по храму вслед за теми, кто нес свитки Торы. В качестве вознаграждения нам всем по традиции раздавали шоколадки и конфеты.

В этом году после церемонии мы сравнили, кому сколько досталось. Мои карманы лопались от конфет, а на лицах других детей читалось разочарование. Я расстроился, потому что, как мне казалось, все должны были получить сладостей поровну.

Позднее я спросил об этом у отца, и его неуверенный ответ помог мне осознать неприятную правду, которая испортила все веселье. Некоторые люди щедро одаривали всех детей, но были и те, кто выделял ребенка из влиятельной семьи для того, чтобы он принес домой их «визитные карточки» – сладости. Судя по всему, отец прекрасно знал, кто раздавал шоколадные батончики, а кто – леденцы на палочке. И если вы родились в небогатой семье, то вам об этом напомнят даже в синагоге.

Однажды утром улица под окнами загудела от звона разбитого стекла, топота и возбужденных голосов. Я проснулся. Решив, что пора собираться в школу, я встал и потянул за веревочку от жалюзи, но с удивлением обнаружил, что еще только рассвет. Я взглянул на тротуар у соседнего дома.

Перед обувной лавкой был припаркован черный «Даймлер», мечта любого мальчишки. По улице были разбросаны блестящие черные, коричневые и белые ботинки, сандалии, женские туфли на каблуках и осколки стекла. Отряд коричневорубашечников загружал в машину сокровища разного рода. Это было самое настоящее ограбление.

Ощущая себя детективом, раскрывшим очередное дело, я ринулся в спальню к родителям, чтобы рассказать им новость. Но отец не разделил мою радость и сразу же начал звонить соседям. Поднялась всеобщая неразбериха, и ясно было только одно: школа отменяется.

Я посмотрел на календарь, висевший на стене. Было 9 ноября 1938 года[9] – и мир, каким его знала наша община, стоял на пороге больших перемен.

В течение дня приходили все новые сообщения. Бойтенская синагога горела. Городские пожарные бригады помогать отказались, сославшись на необходимость «оберегать прилегающие здания». На улицах в огромные костры летели груды книг. По всему городу грабили магазины, принадлежавшие евреям. А сотни евреев Бойтена были арестованы.

Смятение и тревога наполнили наш дом. Мы полностью оделись и собрались в одной из комнат, приготовившись к чрезвычайной ситуации, и с ужасом ожидали стука в дверь. Наконец он раздался. Открыв дверь, мы оказались лицом к лицу с коричневорубашечником. Лицо у него было суровым, а пристальный взгляд узких глаз не предвещал ничего хорошего. Этот страшный человек зловеще провел пальцем по длинному отпечатанному на машинке списку гестапо. Палец замер, и штурмовик рявкнул имя пожилого еврея, прежнего арендатора, который давно переехал. О чем родители и сообщили коричневорубашечнику, и тот ушел, к счастью, не забрав вместо него кого-нибудь из нас.

Вскоре мы узнали, что синагога сгорела дотла, а нашу школу закрыли.

Родители, у которых была возможность отвезти детей за город, во временно безопасный край, не тратили время на раздумывание. Меня на месяц отправили в еврейский детский дом в Обернике, городке под Бреслау, в 220 километрах к северо-западу от Бойтена. В его садах и лесах мы могли с головой окунуться в изучение природы. О большем я и мечтать не мог, и мне казалось, будто я оказался в раю.

Многие из бойтенских евреев, кто мог эмигрировать – уехали[10]. Отец, ветеран Первой мировой и известный сионист, планировал перевезти нас в Англию. Оттуда мы могли бы перебраться в Палестину, землю Израилеву. Но несмотря на растущее отчаяние, подготовка шла медленно. Было решено, что в начале 1939 года я перееду в Берлин и буду жить у бабушки с дедушкой.

Мир не был рад беженцам. Люди часто говорили о Биробиджане[11], как о возможном убежище от преследования для европейских евреев, но мало кто воспринимал эти разговоры всерьез. Германия высылала польских евреев обратно в Польшу. Но полякам они тоже не были нужны.

«С нами такого не случится, – решили евреи Германии. – Мы же немцы».

Слухи, неизбежное при тоталитарных режимах усиление цензуры, множились и распространялись, словно тенденциозная подпольная газета. У нас был знакомый ариец[12], член О. Т[13]. Безработица вынудила его вступить в ряды этой организации, которая предоставила ему работу на строительстве местных дорог и каналов.

Он считал себя человеком осведомленным и уговаривал нас покинуть Германию как можно скорее. Его прогнозы на будущее – наше будущее – казались чересчур мрачными, и создавалось впечатление, что им движет злоба.

Летом 1939 года моя семья навсегда покинула Бойтен. Отец уехал в Англию, а мы с мамой остались у бабушки с дедушкой в Берлине. Мы хотели как можно скорее последовать за ним. Я представлял себе, какой будет наша жизнь, когда мы приедем к нему в Англию. Но у истории были свои планы.

Глава 2

Берлин

1939–1940

Мама была занята подготовкой к отъезду за границу, поэтому я снова был оставлен на попечение ее сестры Рут, учительницы рисования и английского. У тети Рут было все, чтобы стать настоящим другом. Она мыслила прогрессивно, фонтанировала идеями и была настоящей иконой для своих учеников.

Тетя Рут брала меня с собой в еврейскую школу на Рикештрассе, что в северном Берлине, где сама преподавала. Там моими одноклассниками были настоящие городские дети, владеющие местным сленгом, чванливые и развязные. Поначалу на меня смотрели свысока, для них я был деревенщиной, но со временем они оценили мой практичный характер, и в конце концов я превратился в настоящего берлинца. И тогда первое пугающее впечатление от жизни в Берлине уступило место пониманию того, как она устроена.

Городские будни начинались с визитов пекаря, молочника и мальчишки-газетчика. Следом появлялись торговцы щетками, спичками, кремами для обуви, цветами, старьевщики и шарманщики. Все они работали на улицах между домами, тесно прижатыми друг к другу для сохранения тепла большого города. У них на задворках теснились здания поменьше. Их грязные кирпичные стены отражали звуки городской жизни: ревущие радиоприемники, выбивание пыльных ковров, детский плач, скрипучие лестницы, щебет канареек и ссоры супружеских пар.

Но кто бы ни стоял у власти – Кайзер или Гитлер, – а жизнь в Берлине шла своим чередом и по своим правилам. Кто мог представить, что представитель рабочего класса, живущий в многоквартирном доме, станет всерьез интересоваться расовыми вопросами. Его совершенно не заботило, чью кровь раньше пили насекомые, которые пробрались к нему в дом в поисках новых пастбищ: арийскую или же нечеловеческую, то есть – еврейскую.

А потом пришел сентябрь, и началась война. Границы закрылись, и нам с мамой пришлось остаться в Берлине.

Германия хорошо подготовилась. Военная пропаганда пережила поражение 1918 года. Сама возможность перемирия дала ей новый импульс. В 1938 году ввели карточки, и некоторые товары стали дефицитными. Еду, особенно мясо и овощи, достать было сложно. Учебные воздушные тревоги и пробные отключения электричества до того всем надоели, что настоящие, которые, как предполагалось, будут происходить намного реже, были встречены с облегчением.

Вот только наша соседка матушка Краузе, архетип берлинской домохозяйки, не разделила этого чувства.

– Старое доброе шестое чувство подсказывает мне, что это дурной ветер, который не принесет никому ничего хорошего, – вздыхала она.

Редкий вой сирены воздушной тревоги загнал ее в сырой, наспех вырытый погреб. Там она коротала время в компании семидесяти с лишним соседей, которые спустились со своими одеялами, едой, тяжелыми чемоданами, собаками и канарейками.

Матушка Краузе была знакома с бабушкой и дедушкой много лет, и совсем не хотела их обидеть.

– Шестое чувство подсказывает мне остерегаться евреев, но эти вроде ничего, – бормотала она.

Мы начали питаться Ersatz[14]. Самые крупные берлинские универмаги, такие как «КаДеВэ», обеспокоенные нехваткой продовольствия, получили распоряжение завлекать покупателей замысловатыми представлениями, используя трофеи и идеи из завоеванных частей Европы.

В витринах больших магазинов воссоздавали сцены из нацистских фильмов, таких как «Еврей Зюсс» – исковерканная и яро антисемитская история о зажиточном придворном; «Дядя Крюгер» – антибританский рассказ про англо-бурскую войну; и биографический очерк о Роберте Кохе – славе немецкой медицины.

Но у евреев все было по-другому. Им выдавали специальные продовольственные карточки, на которых были нацарапаны маленькие «Е». С ними мы не могли покупать овощи, мясо, молоко, шоколад и любые другие праздничные угощения, с которыми раньше проблем не возникало. Одежда в магазинах тоже оказалась под запретом. Нам разрешалось делать покупки в «одобренных магазинах» только с четырех до пяти вечера, в «неарийский час». Каждые две недели выходили новые антисемитские законы, один из которых предусматривал запрет для евреев сидеть в трамваях. Обеспеченные люди закупались продуктами на черном рынке. Богатые немцы могли рассчитывать на хорошее питание в первоклассных ресторанах. Но если вы не были ни обеспеченным, ни богатым, рассчитывать приходилось только на помощь друзей.

В 1940 году мне исполнилось 11 лет, и пришло время идти в среднюю школу. К тому моменту мы уже обеднели и платить за учебу не могли, поэтому стипендия пришлась весьма кстати. Для меня подобрали заведение смешанного типа на Гроссгамбургштрассе.

Школа тоже натерпелась. Сначала ее перевели на Кайзерштрассе, потом на Линденштрассе. Властям было плевать на то, где учатся евреи, и уж тем более на то, что они чувствуют. Даже синагогу на Линденштрассе превратили в склад зерна, кишевший голодными крысами.

У моего одноклассника, наполовину еврея, сестра училась в соседней арийской школе. По какому-то нелепому решению суда приятеля объявили евреем, а его сестру – христианкой. Когда они встречались на улице, им приходилось делать вид, будто они не знакомы, чтобы никто не видел их вместе.

У нас с друзьями было много разных увлечений.

Люди покупали миниатюрные значки и прикалывали их к лацканам пальто, жертвуя таким образом деньги на военные нужды. Раз в два месяца коллекция пополнялась деревянными куколками, самолетами, пистолетами, гранатами и прочей военной символикой. Из значков получались неплохие игрушки, и мы их собирали, следуя примеру беспризорников из северного Берлина: через неделю после выпуска новых моделей подходили к прохожим и вежливо просили пожертвовать нам значки. Это занятие стало таким популярным, что прохожие считали, будто участвуют в новой программе по переработке вторичного сырья.

Еще мы собирали детские журналы с красивыми иллюстрациями. В них, на удивление, не было и следа нацистской пропаганды, а разжиться ими можно было в больших кондитерских, если произвести хорошее впечатление на продавщиц или, в крайнем случае, купить булку.

Но самым странным моим увлечением было составление списков. Меня притягивали развороченные бомбами здания. Интерьеры, прежде скрытые от посторонних глаз, теперь оказались выставлены на всеобщее обозрение, и у каждого дома была своя отличительная черта. Мне страшно нравилось заносить в блокнот место, дату и степень разрушения.

Мама, узнав об этом, строго меня отчитала, и это произвело неизгладимое впечатление.

– А если бы тебя поймали? Как бы ты доказал, что не шпионишь для союзников?

По сравнению с захватывающей войной школа казалась скучной и бессмысленной. И поэтому я начал исследовать улицы Берлина. Путь от дома до школы занимал целый час, поэтому опоздание с легкостью можно было списать на пробки, авианалеты или дополнительные занятия. Кроме того, мне предоставляли свободу и никогда ни о чем не спрашивали. Я стал уличным мальчишкой, знакомым с теневой стороной Берлина.

Неарийцам запретили покупать книги, билеты в кино и театр, а потому просить карманные деньги было бессмысленно. Вместо всего этого я ходил на выставки военных трофеев – насущная необходимость для ребенка с техническим складом ума. Я рассматривал самолеты, инспектировал сиденье пилота, пропеллеры и игнорировал предупреждения для неарийцев держаться подальше.

Летом 1940 года я посещал ярмарки, которые устраивались с целью повысить боевой дух населения. Там можно было отстрелить голову игрушечному Черчиллю, а заводные куколки и солдатики танцевали под мелодию «Лили Марлен» или Wir fahren gegen England[15]. Я незаметно проходил по Фридрихштрассе, где всего за пять марок можно было побаловать себя и поглядеть на куклы в человеческий рост, одетые в шубы по последней парижской моде.

Такие масштабные экспедиции в город стали возможными благодаря проездному на метро от школы и униформе гитлерюгенд без знаков различия в качестве маскировки. Для меня, еврея, носить ее было очень опасно, но выбор был невелик. Я быстро вырос из всей одежды, а денег на новую не было, поэтому мне приходилось донашивать вещи друзей-арийцев.

Как-то раз я вышел из метро со станции Унтер-ден-Линден и оказался в центре большого парада. Если бы я развернулся и пошел назад, то привлек бы к себе внимание, так что я остался и притворился восторженным почитателем. Сквозь ряд охранников мне прекрасно был виден парад.

По широкому проходу под ликования толпы медленно двигался черный «Даймлер» с открытым верхом. Ведущая машина проехала примерно в 10 метрах от меня. По сигналу сотни рук взмыли в нацистском приветствии.

Объектом поклонения оказался суровый темноволосый человек со странными усами на ничего не выражавшем лице. Это был Адольф Гитлер. За ним проследовала крупная фигура Геринга и прочих высокопоставленных представителей немецкого командования, каждый из которых, казалось, не обращал внимание на громкие овации.

Традиционное логово немецкой армии и штаб-квартиры располагались между Тиргартеном, Потсдамерплац и домом-ракушкой. Благодаря другу, чья мать была любовницей высокопоставленного немецкого офицера, мне неожиданно открылась дверь в этот нацистский лабиринт. Меня считали хорошо воспитанным мальчиком, поэтому из всех одноклассников именно я удостоился приглашения в гости.

Это был опасный, но завораживающий мир. Ровные ряды серых машин тянулись между бессчетных вилл. Внутри этих строений без устали тикали телетайпы, стучали пишущие машинки и щелкали каблуками немцы. Переносные радиоприемники гудели словами войны, и где-то рядом свободно и беспрепятственно шел я, «еврейский мальчик».

Там я впервые по-настоящему увидел гитлеровскую армию, и она, вне всякого сомнения, производила сильное и пугающее впечатление. Военные с отполированными металлическими нашивками на груди, в сапогах, начищенных до блеска, парами вышагивали по улице. Им не было дела до детей вроде меня. Как не было дела и полковнику, который наблюдал, как мы играем в шахматы в его саду.

Глава 3

Берлин

1941–1942

Под конец 1941 года нацистское правительство устроило чудовищную демонстрацию силы. В сентябре евреям предписали носить желтые шестиконечные Звезды Давида.

Звезды нашивались на одежду с левой стороны груди. Любой нееврей, столкнувшись с евреем, должен был за версту увидеть этот знак. Благовоспитанные фрау заверяли нас за чашечкой Ersatz-кофе:

– Честь немцев ни при каких обстоятельствах не допустит такого безобразия. Мы же цивилизованные люди и не можем просто взять и вернуться в Средневековье. Люди выйдут протестовать на улицы!

Но, к сожалению, этим предсказаниям не суждено было сбыться.

Когда взошли первые Звезды Давида, одни высмеивали саму идею, а другие высмеивали тех, кто их носит. Затем последовал период безразличия, уступивший место раздражению из-за желтого лоскута, который постоянно напоминал о позоре. Всякий раз, когда вероятность того, что кто-нибудь из осведомителей[16] узнает нас, была низкой, мы выходили на улицу без них. При свете фиолетовых неоновых огней, освещавших Берлин, желтые звезды казались синими. Еще меньше они были заметны в темных переулках, ну а в крайних случаях их можно было прикрыть газетой или сумкой. Вступил в силу комендантский час для евреев, но контролировать его соблюдение было практически невозможно. Несмотря на риск мы часто его нарушали.

Вскоре к Звезде Давида прибавились и другие знаки. «P» для поляков и «OST» для украинцев. Знаки десятилетней давности, запрещавшие въезд только евреям, пришлось снять и пересмотреть. На их месте появились новые, исправленные. Во всех общественных местах, от одиноко стоявшей скамейки до парков, от телефонной будки до кинотеатра, теперь висели знаки, запрещавшие приближаться всем неарийцам. Некоторые заведения, особо яро придерживавшиеся нацистских законов, устанавливали на входе еще более прямолинейные вывески: «Собакам, полякам, русским и евреям вход строго воспрещен!»

В 1942 году закрылись еврейские школы. Но учеников и так с каждым днем становилось все меньше. Они не обязательно прогуливали: кого-то арестовывали, а кто-то подался в бега. Мне стало легче, когда вышел указ о закрытии школ. Теперь можно было не опасаться, что по дороге домой меня изобьют за то, что я еврей. Кроме того, я совершенно не верил учебникам – я верил в технологии и в то, что видел вокруг. Возможность свободно исследовать Берлин открыла мне глаза и обратила мою душу к чудесам техники и изобретениям.

Еврейская община могла предложить подросткам четыре варианта трудоустройства: помогать в больницах, устроиться на работу в столовую, раскладывать бумаги в канцеляриях общины или ухаживать за цветами на кладбище. Я решил посвятить год поддержанию порядка на еврейском кладбище в районе Вайсензее. Денег не платили, но у меня было специальное разрешение на передвижение по городу и возможность дышать свежим воздухом. На огромном, обнесенном стеной некрополе, с его мраморными мавзолеями и осыпающимися надгробиями было тихо. И только убаюкивающий шелест листвы нарушал покой нашего убежища.

Нас, работающих на кладбище, разделили на рабочие бригады. Весной и летом мы расчищали тропинки от сорняков, высаживали плющ и ухаживали за цветами. С приходом осени убирали листья. А зимой – снег. Кладбище оказалось прекрасным местом для игры в прятки и догонялки. Моими друзьями были могильщики Вольфганг и Вернер. И сегодня я вспоминаю те шумные погони друг за другом по огромной территории кладбища как одни из самых счастливых мгновений жизни.

Помимо садоводства в тот год я приобщился к радостям жизни: водил трактор, играл в карты и подтрунивал над девчонками. Я выкурил первую в жизни сигарету, и впервые в жизни в меня влюбилась девочка. Ее звали Ева-Рут.

Мама отучилась на швею и нашла работу по починке военной формы. Иногда она находила письма, зашитые в подкладке окровавленных вермахтовских.[17] брюк: то были неуслышанные предупреждения сыновей Германии, в которых говорилось о бедственном положении на Восточном фронте. Они сетовали, что до Москвы и Ленинграда еще далеко, а на безжалостных заснеженных полях Советского Союза их ждет только смерть

Я съехал от бабушки с дедушкой и вместе с мамой поселился на Шпеерштрассе, недалеко от Байришерплац, некогда считавшейся частью еврейского квартала. Район был престижным, и арендованные нами полторы комнаты обходились так дорого, что мы едва сводили концы с концами. Наши соседи, тоже евреи, часто приглашали меня посмотреть ценную коллекцию марок и картин, а иногда даже на чай. Но никто из них не выказывал озабоченности и не пытался помочь нам справиться с финансовыми трудностями.

Примерно тогда же Красный Крест переслал нам из Англии последнее письмо отца. Он призывал нас быть стойкими. И он был прав тысячу раз.

Жестокие законы Гитлера распространялись на все подряд и преследовали одну единственную цель – победу. Конфискации подверглась теплая одежда, радиоприемники и домашние животные всех неарийцев. Наши аквариумные рыбки и попугаи уже давно остались в прошлом, поэтому внимание Гитлера переключилось на дедушкин хрустальный сервиз.

Дедушка Юлиус ослеп во время службы при кайзере в Первую мировую. В веселом расположении духа он пел мне душещипательную песню Ich hatt’ einen Kameraden[18], речь в которой шла о павших сослуживцах. Помню, как однажды читал ему вслух газету, но теперь его единственной радостью было слушать через наушники пятнадцатилетний радиоприемник с кристаллическим детектором.

Мы отправили письмо в Федерацию военных ветеранов с просьбой оставить дедушке его радио. Они ответили с сочувствием, но результатов это не принесло. Евреям было запрещено иметь у себя радиоприемники. Против законов нового Рейха не могло быть никаких возражений.

Дедушка умер 19 марта 1942 года не в силах понять новый курс своего отечества, ему был 71 год.

Настоящие антисемиты избегали любых контактов с евреями. Но, даже оставаясь в тени, они приносили нам много страданий. Однако мне больше запомнились отважные немцы, которых было много и которые стремились помочь нам. Их сочувствие было связано не с восхищением нашим еврейством, а с приверженностью той системе ценностей, которые были так яростно попраны.

У нас с мамой не было возможности обрести какое-либо влияние, поэтому мы обращались ко всем, кто мог нам хоть чем-то помочь, но нацистские власти жестоко расправлялись с теми, кто укрывал у себя евреев. Любой, кто протягивал руку помощи, автоматически подвергал риску не только себя, но и всю свою семью.

Как-то раз, укрываясь от очередной волны арестов, мы подались к протестантскому священнику из церкви апостола Павла, что в Западном Берлине на Акациенштрассе. Но мы совершенно упустили из виду тот факт, что его новый зять убежденный нацист. И вся помощь священнослужителя свелась к тому, что он обещал сохранить нашу просьбу о помощи в тайне.

Отчаявшись, мы наконец нашли пристанище у маминой коллеги – овдовевшей швеи по имени Клара Бернхарт. Клара постелила нам прямо на полу в узенькой кухне на Бельцигерштрассе. Много лет назад, когда судьба забрала у нее мужа-еврея, она и представить не могла, что придет день и ей вновь придется подтвердить свою верность.

На студенческих друзей тети Рут, которые исповедовали левые взгляды и имели свои причины опасаться ареста, всегда можно было рассчитывать, если речь заходила о вечерних посиделках у радиоприемника. Иногда она брала меня с собой, чтобы я мог послушать о мире, которого никогда не видел.

Эти походы в гости я всегда ждал с нетерпением, ведь нам не разрешалось слушать радио. Все начиналось с того, что лондонское радио рассказывало об успешных авианалетах союзников. Затем следовал секретный ритуал, который наши левые друзья повторяли уже почти 10 лет: они прижимали уши к динамику и пытались расслышать заглушенную передачу Hier spricht Moskau[19]. С восторгом на лицах они слушали длинный список отвоеванных Советским Союзом собственных позиций. Искрящаяся надежда друзей тети Рут была заразительна.

В «Красном Веддинге», традиционно коммунистическом районе северного Берлина, произошел еще один акт неповиновения: развороченные бомбежками здания были расписаны антинацистскими лозунгами. Большую часть надписей нанесли лишившиеся иллюзий участники гитлерюгенд, которые не видели иной возможности выплеснуть свою обиду. Мои друзья из западной части Берлина к тому моменту уже наладили связь с этими новыми повстанцами. Их лозунги звучали очень актуально: «Долой учителей – они учат разрушать».

Одним из самых масштабных акций неповиновения стала бомба, заложенная на широко разрекламированной антисоветской выставке. За этим последовали массовые аресты, и поговаривали, будто это была спланированная властями акция, точно такая же, как пожар в Рейхстаге 1933 года, который нацисты использовали в качестве предлога для закручивания гаек и многочисленных арестов.

К концу 1942 года депортация берлинских евреев достигла невиданных масштабов. Ходили слухи, что большинство поездов отправляются в польский город Люблин. Друзей и соседей оставалось все меньше, а мы с мамой жили в тревожном ожидании стука в дверь.

Время от времени я помогал в пекарне на Гренадирштрассе. И всякий раз, когда туда поступал заказ на большую партию хлеба, я понимал, что грядет очередная депортация.

Во время работы в пекарне я узнал трущобы Александерплац. Цыгане и евреи существовали бок о бок в согласии, если не считать пьяных драк, нередких для этого района. Они жили в крайней бедности и тесноте, и все же цыгане, достигшие совершеннолетия, призывались на службу в вермахт для защиты отечества.

В квартире на Шпеерштрассе мы остались одни. Комнаты всех остальных жильцов гестапо уже опечатало. Все картины и коллекции марок, представлявшие ценность, попали в руки к нацистам. Пожилая пара с другого этажа пыталась выменять зарубежную недвижимость на освобождение от депортации. Но у них ничего не вышло.

По инструкции, прежде чем опечатать квартиру, нужно было вынести из нее все продукты питания. На одной из черных лестниц так и остался лежать огромный кусок сыра с черного рынка. Его владелец до последнего держался за все свое имущество.

Маму призвали на фабрику по сбору крошечных катушек для спидометров. Работать ей разрешалось только в ночные смены, поэтому мне пришлось привыкать все вечера проводить в одиночестве в пустой квартире. Затяжные и почти ежедневные авианалеты только усугубили положение. Но идти мне было некуда. Евреев в бомбоубежища больше не пускали. Даже когда к нам на задний двор со свистом упала и взорвалась зажигательная бомба, я дрожал, был напуган, но остался на месте.

Однако эпизод с бомбой был скорее исключением из правила, потому что заточение мое протекало довольно однообразно. Я читал, готовил скромный ужин, убирался и время от времени подумывал о том, чтобы ограбить пустующие соседские квартиры. Деньги, вырученные от продажи ковра или картины, которых уже никто не хватится, могли существенно облегчить наши финансовые трудности. А это означало бы меньше переработок для мамы, сытную еду и какое-никакое развлечение.

Глава 4

Ликвидация

1943

С последней зарей февраля 1943 года началась тотальная ликвидация остатков еврейской общины Берлина. Ее представителей из других районов и окраин уже либо переселили в столицу, либо депортировали, поэтому начавшаяся операция означала конец немецкого еврейства. Из-за наплыва «добровольцев» с востока работы на важных военных предприятиях стало меньше, и поводом для отсрочки она послужить уже не могла.

Каждый второй еврей по документам уже сменил место жительства на Люблин, Ригу или Терезиенштадт.

Последняя операция по зачистке началась с оцепления улиц и проставления галочек напротив фамилий в списках гестапо. Оставался только небольшой штат сотрудников для еврейской больницы, продовольственного центра и кладбища, чтобы они могли завершить все дела. Специальные подкрепления отрядов СС и грузовики стянулись в Берлин для большой финальной облавы. За разработкой и исполнением плана внимательно следило печально известное Командование СС Австрии, офицеры которого уже отрепетировали все на венских евреях.

…Мы выпрямились и замерли от внезапного громкого стука в дверь. Он не сулил ничего хорошего. Мысленно мы умоляли его затихнуть, но он все продолжался, только вскоре к нему добавились оскорбления. Бежать через черный ход было бесполезно. Пока я шумно хлопал крышками мусорных баков, чтобы история о том, будто мы спускались выбросить мусор казалась правдоподобной, мама открыла дверь.

Ворвавшийся в квартиру офицер СС ударил меня в челюсть. Лица его я не видел, зато слышал зверское рычание. За неповиновение приказу держать все окна в доме закрытыми офицер еще несколько раз сильно меня припечатал. Это была моя первая встреча с эсэсовцами, и никогда прежде уши и лицо у меня не болели так сильно.

Ключи у нас забрали, квартиру опечатали, и мы с мамой, спотыкаясь, медленно спустились по лестнице. Внизу уже ждал грузовик, а каждый из нас тащил по тяжелому чемодану.

– Heraus, schnell, schnell![20] – яростно гудело позади нас эхо.

Нам предстояла долгая изматывающая поездка в поисках новых жертв. Пожилых людей, которые едва могли нести самих себя, не говоря уже о багаже, тащили по тротуару и грубо заталкивали в грузовик. Дети на улицах плевались в них. Остальные зрители, онемевшие от смеси удивления, стыда и злобы, провожали нас взглядом.

Через зазор в брезенте грузовика я смотрел на проносящиеся мимо картины. Оцепление вокруг разрушенной Прагерплац – напоминание о ночном авианалете. Над обломками целых кварталов все еще поднимался дым. Бомбежки наконец-то достигли той стадии, когда их приходилось воспринимать всерьез. Но ничто не могло отсрочить наш арест. Фашистский зверь был силен и крепок. И только на Восточном фронте его клыки кровоточили.

На исходе дня наш грузовик вместе с другими машинами остановился перед импровизированным лагерем для задержанных – одним из шести домов на Гроссгамбургштрассе[21], переоборудованных под тюрьму. По иронии судьбы меня привезли к зданию бывшей школы: ее, вместе с домом престарелых и старинным кладбищем, закрыли, чтобы освободить место для нас. Переступив порог лагеря, мы превратились в заключенных. Наши личные данные заносились в бесчисленные картотеки, о существовании которых мы раньше и не подозревали. Нас готовили к последнему поезду, который отправлялся на Восток. В том лагере было, кажется, от пятисот до тысячи человек – остатки еврейской общины Берлина.

Охранниками там служили равнодушные берлинские полицейские. Нам ничего не оставалось делать, кроме как бродить по территории кладбища и ломать голову над планами побега. Мне казалось, что я смогу перелезть через стену, но для мамы это был не выход. А я даже не мог помыслить о том, чтобы оставить ее одну. И в любом случае последствия для нас обоих, если бы побег не удался, были бы крайне тяжелыми. И к тому же, как официальный «враг государства» и «недочеловек», за тем забором я бы долго не протянул.

На кладбище осталась нетронутой лишь одна могила. Окруженная проволочной оградой, она привлекала к себе задумчивые взгляды. Это было место последнего упокоения Моисея Мендельсона, известного иудейского философа. Многие из нас черпали вдохновение в воспоминаниях о былой славе: может быть, учение великого мужа все же восторжествует?

В лагере создали комитет, чтобы собирать просьбы тех, кто хотел найти своих родных и воссоединиться с ними. До командующего офицера полиции доходили единичные донесения с этими просьбами, большинство из них отклонялись, но заключенные понимали, что это последняя надежда. И продолжали писать.

Больше всего шансов на освобождение было у евреев-полукровок и граждан нейтральных государств. Любые другие попытки обмануть прирожденных садистов из полиции и гестапо были тщетны и опасны. Переполненные тюремные подвалы отлично справлялись с задачей нагонять на нас страх.

За подтасовку фактов грозило серьезное наказание. Я взглянул на свою карточку: арийцев в моем роду не было, шансов на то, что за меня заступится иностранное правительство, как и денег на подкуп – тоже. И тут я понял, что у меня остался единственный козырь: я умел хоронить покойников. Но для начала нужно было убедить маму. Она согласилась, и я подошел к последнему еврею из Апелляционного комитета, раввину Мартину Райзенбергу, который иногда произносил речи на похоронах.

– Да, – воскликнул он устало, – я видел тебя раньше. Ты один из садовников. Вот только не думай, что незаменим, ты и могилу вырыть не сможешь.

Собрав всю решимость и волю в кулак, я пообещал, что сделаю все, что потребуется. Я не знаю, почему он передумал. Может, все дело было в моем здоровом и загорелом лице, ведь я не был похож на еврейских мальчиков, погруженных в книги, которых раввин видел во время ежедневных походов в синагогу. Но тон его голоса изменился.

– Я проверю, сколько рабочих сейчас трудится на кладбище. Возможно, им понадобятся сменщики. А что насчет твоей семьи?

– У меня только мама, – ответил я.

Он остановил на мне испытующий взгляд, и наши глаза встретились. Так продолжалось несколько долгих секунд.

– Хорошо, если вы только вдвоем, то я попробую.

Последовавшие затем часы были настоящей душевной пыткой. Воображаемый свет надежды противостоял осязаемой тьме грядущего. Отчаяние брало верх. И наконец-то комендант вызвал меня к себе.

Я щелкнул каблуками в попытке воспроизвести немецкое военное приветствие и встал, вытянувшись по струнке, чтобы казаться старше, чем был на самом деле. Адъютант рассказал, чем я могу быть полезен Третьему рейху, а когда он закончил, пухлый раввин в очках подтвердил его слова.

– Работник кладбища, незаменимый для ухода за могилами.

– Да-да, – ухмыльнулся один из присутствующих немецких офицеров. – Работы у этого отродья будет хоть отбавляй.

Небрежным движением руки комендант показал, что мне немедленно следует развернуться и выйти.

Мы с мамой схватили чемоданы, документы об освобождении и спешно покинули лагерь, пока гестаповцы не передумали. Прежде чем мы вышли за ворота, полицейский сверил наши лица с фотографиями на регистрационных карточках. Извиняющимся тоном он заметил:

– Какое упущение: мы не знали, что вы брат и сестра.

Серая улица была так мучительно близка, свобода манила нас. Мы не стали задерживаться.

– Ничего страшного, – ответил я, – мы обойдемся без исправлений.

Стальные ворота распахнулись, и мы быстро зашагали к углу соседней улицы. Мы избежали верной депортации, и чувство свободы было поистине ни с чем не сравнимым. Но это, разумеется, вовсе не означало, что нам ничего не грозит. У нас были бумаги, в которых говорилось, что нас освободили, но они не защищали от повторного ареста. Мне предстояло раздобыть где-нибудь документы, обеспечивающие настоящую свободу.

Я позвонил в единственную оставшуюся организацию еврейской общины на Ораниенбургерштрассе и заявил о своих правах. Поначалу они не хотели подтверждать, что я был ценным работником, поскольку мое имя не значилось в их списках. После дискуссии на повышенных тонах служащий все же согласился внести меня в список работников кладбища Вайсензее.

С этим статусом появились привилегии, которыми раньше пользовались только осведомители, помогавшие гестапо производить аресты. Взамен на торжественное обещание регулярно являться на работу, не обращая внимания на воздушные налеты или проблемы личного характера, мне выдали особый значок и кипу подписанных и проштампованных документов. Помимо желтой Звезды Давида на груди, на рукаве у меня теперь виднелась красная повязка с надписью Ordner[22] и специальным номером. Но я думал только об одном: мне удалось перехитрить гестапо.

Вопреки всем предписаниям мы брели по затемненному Берлину к нашему далекому дому на Шпеерштрассе. К утру мы добрались до места и разбудили вахтера. Его лицо выражало удивление и разочарование, ведь он был абсолютно уверен, что видит евреев в последний раз.

– Что? Вас отпустили? В такой час? Они что, все возвращаются?

Внимательно изучив наши документы, он неохотно отдал нам ключи. Было ясно, что он хотел бы видеть перед собой богатых, дающих щедрые чаевые евреев, а не таких нищих, как мы с мамой.

Сорвав с двери гестаповские печати, мы наконец-то смогли провалиться в глубокий и мирный сон. Отныне нашим кредо стала «совершенная неприметность».

На другой день, проснувшись по будильнику в пять утра, я снял с одежды все опознавательные знаки и сел в трамвай, идущий к кладбищу на другом конце города. Когда я только пришел работать на Вайсензее, там трудились 400 подростков. Теперь остались только шесть рабочих, которым удалось избежать депортации. Мой долг был отдать этой работе все силы.

Спустя некоторое время к нам присоседились еще несколько евреев-полукровок[23], среди них были и подростки. И хотя я не был самым маленьким, я был самым юным. Работа была тяжелой, но ни в коем случае нельзя было прогуливать и подводить остальных.

Мы привыкли каждый день выкапывать в среднем по три могилы глубиной почти 2 метра. Иногда края ямы обваливались, и мы оказывались погребены по пояс. Жертв, с ног до головы покрытых черной землей, приходилось извлекать на поверхность. В такие моменты нам было весело.

У меня были большие деревянные сабо, кирка, лопата, фиксированная минимальная производительность и еженедельная зарплата. И частенько для такого рода работ требовалось трудиться сверхурочно.

Самоубийства совершались с частотой примерно 10 трупов в сутки. Мы были благодарны закону, запрещавшему лицам, не достигшим 21 года, ухаживать за покойниками. Поэтому помогать переталкивать катафалк или идти за ним вместо скорбящих родственников нам приходилось нечасто. Почти все они теперь отсутствовали или, что было куда более вероятно, сами недавно проследовали тропой, по которой этот мир покидали их близкие.

Если время позволяло, мы помогали закапывать свитки Торы, как того требуют религиозные обычаи. Синагоги со всей Германии присылали их на кладбище Вайсензее, чтобы спасти от неминуемого сожжения. Хранить эти богато украшенные свитки, какими бы ценными они ни были, было уже некому. Сотни были сложены в большой общей могиле и преданы подобающему погребению. Так закончилась целая эпоха.

Нежданные гости слетались на кладбище в виде сброшенных во время ночных авианалетов бомб, предназначенных для близлежащих промышленных объектов и поражавших самую бессмысленную цель – город мертвых.

Несколько девочек, большинство которых были еврейками лишь на половину, вернулись и теперь ухаживали за цветами в садах. Это позволяло продавать цветы тем, кто мог себе позволить купить такую роскошь, и помогало облегчить финансовое бремя управления кладбищем. С ними работал военнопленный поляк, с которым мы все вскоре подружились. Мы учили его немецкому и кормили тем немногим, что могли собрать. Он был простодушным, искренним и платил нам за доброту смелыми рассказами о своей родине.

Вдали от ежедневной кладбищенской рутины было непросто придумать, чем заняться одинокими вечерами. Может, я и был ребенком, но понимал все отчаяние нашего положения. Мы не имели ни малейшего представления о том, где находятся наши родственники и друзья. Опасались худшего. Я не мог повидаться с товарищами по работе, потому что они жили далеко и поездки были слишком опасными. А мама тем временем меняла наше последнее постельное белье на необходимый маргарин.

Мое одиночество немного скрашивал самодельный радиоприемник. Ему для работы не требовалось электричество, а все запчасти: наушники, кристалл, конденсатор и катушки были украдкой приобретены мной по отдельности. Провод, который я протянул по полу через всю комнату, служил вместо антенны. Я страшно гордился, когда впервые расслышал человеческую речь в треске радиопомех.

Больше всего я любил лежать на кровати в наушниках и сканировать радиоэфир. Однажды вечером меня ждал сюрприз – передача на английском, но хоть я и владел языком на хорошем школьном уровне, мне удалось разобрать только нацистские лозунги, и я очень расстроился. Должно быть, вещание шло из Берлина.

Постепенно я понял, что вопреки всему тому, во что меня заставляли верить прежде, нацизм был не просто монополией Германии, это был идеал, который завоевывал все новые территории. К своему глубочайшему удивлению, я узнал, что у нацистов есть множество сторонников даже в тех странах, с которыми они воюют.

Жизнь становилась все сложнее. Наши особые продуктовые карточки нужно было обновлять, и большинство евреев старались избежать этой процедуры, чтобы лишний раз не напоминать властям о своем существовании.

Не имея возможности выжить только за счет продуктов с черного рынка, мы отправились в опасное путешествие в продовольственную контору на Вартбургплатц. Нацисты были людьми расторопными, и любая печать со свастикой автоматически придавала документу законный статус. Поэтому нам пришлось захватить с собой богатую коллекцию документов для их тщательного изучения.

– Мы думали, что в округе больше нет евреев, и карточки для них не доставали, – пропищала младшая служащая.

Однако после долгих уговоров руководство все же смягчилось и позвонило в головной офис, чтобы спросить, следует ли выдавать продовольственные карточки неарийцам, чье присутствие рейх, по-видимому, одобрил.

Последовали еще звонки с целью проверки истинности наших притязаний. Стояло раннее утро, и нацистская бюрократия все еще зевала и не могла переключиться на что-то новое в потоке рабочего однообразия. Не желая идти наперекор официальным распоряжениям, в конце концов нам выдали драгоценные наборы цветных продовольственных карточек. Это сулило еще несколько месяцев доступа к таким жизненно важным продуктам, как хлеб, мука, картофель, варенье, сахар и маргарин.

Позднее мы узнали, что вскоре после нашего ухода поступили инструкции прекратить выдачи продовольственных карточек евреям и арестовывать тех, кто будет за ними приходить. Удача улыбнулась нам. Теперь у нас с мамой были необходимые продукты и еще немного времени.

Но, несмотря на эту отсрочку, беды шли за нами по пятам. И теперь они подобрались к нашей жилплощади в полторы комнаты.

– Ну так и что ж, не моя вина, что гестапо арестовало остальных жильцов и опечатало двери, – сказал наш арендодатель. – Раз уж теперь вы живете здесь вдвоем, то платите аренду за всю пятикомнатную квартиру.

Мы и без того с трудом собирали деньги на аренду, так что выбора у нас не было, и пришлось съехать. Ева-Рут, с которой мы вместе работали, и ее мама Лотта предложили нам с мамой комнату в своем доме на Констанцерштрассе. С чемоданом в каждой руке мы и переехали.

Новый район, недалеко от фешенебельного бульвара Курфюрстендамм, кишел элегантными откормленными снобами. Это было место встреч зажиточных немцев и фашистов, приехавших из-за рубежа. Роскошные отполированные машины курсировали между кафе-мороженым, фешенебельными ресторанами, табачными лавками для истинных ценителей, салонами красоты и продавцами редких цветов. Оказавшись на Берлинском Вест-Энде в 1943 году, можно было забыть, что где-то идет война.

Однажды на кладбище в глубине кучи мусора что-то зашевелилось. Это нечто было больше собаки. Девочки из кладбищенской цветочной лавки умоляли нас посмотреть, что там такое.

Вооружившись палками, мы по-военному строем выдвинулись к высокой кирпичной стене, куда сваливались отходы с кухни. Из вонючей гниющей кучи на нас поднялось существо в рваной оливково-зеленой униформе. Его лохматую голову прикрывала фуражка, деревянные сабо были надеты на босу ногу. В трясущихся руках этот человек сжимал гнилую репу.

В ответ на лай наших приказов он поспешил спрятаться за кучей мусора. Внезапно один из ребят крикнул:

– Гляньте на его спину! Большие черные буквы SU. Что это значит?

– Точно. Это значит «Советский Союз», – ответил смышленый мальчик, который без труда различал все последние марки автомобилей и самолетов. – Это там, где живут недочеловеки.

Но СССР в союзе с Британией воевал против Гитлера, поэтому мы решили пригласить того, кто сможет расспросить этого человека более дружелюбно.

Мы быстро разыскали работника, который немного знал польский, и с его помощью неуверенно выслушали объяснения незваного гостя. Он был русским солдатом. На ломаном английском работник, как мог, объяснил:

– Солдат-капут – он работать много, есть мало – он бежать – другие русские бежать и их застрелить – немец плохой – еврей друг – он не есть два дня – он голодать.

Представить этого высокого человека крепким солдатом, одетым в форму солдата, славно марширующим на параде где-то в далекой-далекой России, а потом вступающим в бой с нашим общим врагом, было несложно. Этот солдат заслуживал нашего сочувствия. Он съел гнилую репу, мы дали ему еще еды, пожелали удачи, и затем он поспешил скрыться.

Но наше отчаянное положение никак не могло изменить тот факт, что я был мальчишкой, будущим мужчиной. И именно Ева-Рут, с которой мы вместе работали и жили в одной квартире, пробудила во мне первый интерес к сексу.

Пышногрудая, светло-рыжая девушка, которой еще не исполнилось четырнадцать, прониклась ко мне симпатией.

– Не входи, на мне только кимоно, – иногда кричала она. – Мы в квартире одни, не будь таким противным.

Через несколько минут она продолжала флиртовать со мной, громко объявляя, что на ней почти нет одежды. Я наивно ждал ее у закрытой двери. В силу возраста я не понимал ее намеков и наградой мне были упреки в неуклюжести. Мы поддразнивали друг друга, лежа бок о бок на диване, не в силах перейти к чему-то большему.

Чем сильнее я восхищался ее телом, тем больше ненавидел ее душу. Ее высокомерие и предубеждения были отвратительны. Сочувствовать товарищам негерманского происхождения было ниже ее достоинства. Порой ее упреки летели в меня, и тогда я превращался в «презренного еврея с Востока».

Все ее развитие, как и развитие большинства немецких евреев, укладывалось в три слова: Deutschland über alles[24]. Соответствие общепринятым стандартам – это все, что волновало Еву-Рут. Высокомерие образованного человека могло быть уместным в более спокойной и безопасной обстановке, но в то время оно был совершенно не к месту. Упорядоченный немецкий образ жизни рушился на глазах. И не было никакого смысла цепляться за воспоминания о нем.

Одним июньским воскресным днем 1943 года к Еве-Рут на чай пришел гость. Дружелюбный и хорошо одетый человек вежливо расположился как у себя дома.

Этот таинственный господин сказал, что он еврей, завербованный гестапо для поисков подходящих кандидатов для депортации. Удивительно, но он не объяснил нам, какими средствами гестапо заставило его исполнять эти предательские обязанности. Матери Евы-Рут Лотте он сказал, что немногие оставшиеся в Берлине евреи стали почти неуловимы и не стоят еще одной масштабной операции гестапо. Поэтому был разработан новый план – «арест за убеждения», их за чашкой чая проводили такие евреи, как он.

Я слег с гриппом и несколько дней не появлялся на кладбище. От нашего обольстительного, но вероломного гостя я узнал, что там прошла облава. Немногим товарищам по работе удалось скрыться через задние ворота кладбища.

На столе уже лежали ордера на арест Евы-Рут и Лотты. Мое имя в карандашном списке нашего гостя не значилось, но он заверил нас, что это лишь вопрос времени. Облава на последних оставшихся в Берлине евреев и полукровок была уже решенным вопросом.

– Чем сидеть дома и проводить дни в ожидании неотвратимого стука в дверь, лучше сдаться добровольно, – говорил он.

Мы не поверили и решили дать событиям идти своим чередом.

Вскоре арестовали Лотту и Еву-Рут. Мы с матерью еще два дня провели в пустой квартире, размышляя о будущем.

Мы обдумывали наше положение, которое час от часу становилось все более отчаянным. Никто не мог предсказать, как долго продлится эта война, а надежного укрытия у нас не было. Нашего имущества едва хватило бы на месяц нелегального существования. Ужасное осознание того, что все возможности свелись к нулю, означало одно: настало время принять решение. Я привык к тяжелой работе, а в рабочих лагерях Восточной Европы, о которых мы слышали, могло быть не так уж и плохо. Старательный работник даже мог обеспечить себе достойное существование. В конце концов появилась надежда на то, что мне удастся вновь добиться для нас с мамой освобождения. Мы решили сдаться добровольно.

И вновь с четырьмя неизбывными чемоданами наперевес мы отправились пешком через весь Берлин. Тремя месяцами ранее на углу той самой улицы в северном Берлине мы сорвали с себя Звезды Давида. Теперь нам пришлось вернуть их обратно. Шагая навстречу неизвестности, голодные, уставшие и испуганные, мы вернулись в центр задержания на Гроссгамбургштрассе.

Но теперь в этом последнем в своем роде транзитном лагере Берлина разместили самых разных заключенных. Пеструю и неунывающую тюремную толпу составляли в основном полуевреи, пойманные «нелегалы», общинные работники и старики. В комнатах, где почти не было ни еды, ни воды, нас жило по 12 человек, но вопреки всему в них установилась атмосфера неубиваемой надежды.

С немецкой фермы, которую превратили в тюрьму, привезли группу молодых сионистов. Каждый вечер они организовывали дискуссионные группы, напевали сентиментальные мелодии и даже танцевали Хору[25]. Источник их энтузиазма был за пределами моего понимания, как и техника их веселых танцевальных па.

В танцевальном клубе собирались авантюристы, желавшие пофлиртовать. Среди них были и охранники, и девушки, которые надеялись, что правильные знакомства помогут им выйти на свободу. Ева-Рут тоже нашла там себе нового друга. Он был не таким наивным, как я, и вскоре она, под открытое неодобрение обитателей лагеря, перебралась жить к нему в камеру. Я ревновал, чувствовал себя покинутым и отчаянно нуждался в собеседнике.

Всеобщее сострадание вызывали немногочисленные польские евреи, бежавшие из так называемых «концентрационных лагерей». Эти люди с Востока из раза в раз повторяли свои истории с таким пылом, что лишь немногие считали, будто они преувеличивают.

Из толпы выделялся один человек. Подавленный, дерганый юноша в ужасном состоянии, который утверждал, что ему удалось сбежать из лагеря под названием «Освенцим». Считалось, что это рабочий лагерь в Силезии. Неизменное волнение и отсутствие самоконтроля во время рассказов подрывали доверие к тому, что этот парень говорил. Обвинения в адрес западной цивилизации казались притянутыми за уши и бездоказательными. Все это вызывало только раздражение. Мы никогда прежде не слышали ни об Освенциме, ни о концентрационных лагерях, поэтому воспринимали его рассказы даже не как безосновательные обвинения, а как богохульство.

Нас всерьез начали готовить к отъезду. Стариков и ветеранов войны посылали в Терезиенштадт, остальных – на восток. Куда? Мы не знали. За раздачей идентификационных номеров и минимального сухого пайка последовала лекция о том, как нужно вести себя в поездах. На другое утро мы сели в грузовики, которые привезли нас на товарную станцию берлинского вокзала Штеттингер.

К паровозу был прицеплен пассажирский вагон, в котором ехали охранники, а следом тянулся состав из примерно десяти закрытых товарных вагонов. Вдоль насыпи выстроились часовые, сжимавшие в руках автоматы. С крыши последнего вагона на нас был нацелен пулемет.

Мы с мамой старались держаться вместе, и нас затолкали в вагон с двадцатью другими заключенными.

Пол был выстлан соломой, а окна заменяли четыре заколоченных вентиляционных отверстия, и на протяжении всего путешествия на восток нам предстояло делить одно санитарное ведро на всех. Мы не без труда устроились между чемоданами. Я отыскал на стене надпись на французском языке: «40 человек или 8 лошадей»[26]. Нас очень волновало, к какой категории груза относимся мы.

Затем поезд тронулся. В качестве последнего дерзкого вызова родному Берлину наши смятенные души, собравшись с последними силами, затянули песню прощания. По мере приближения к черте города высокие трубы фабрик, указатели на восточный пригород и темные силуэты в сгущающихся сумерках постепенно отступали. Переполненный город накрыла пелена молчания, и его затемненное «я» уже не в силах было поднять взор на своих уходящих детей. Возможно тем, кому не суждено было увидеть город вновь, он печально кивнул на прощание. Для меня же Берлин остался чужим и холодным. Может, ему тогда стало стыдно за себя и наше тяжкое положение?

Мы удалялись от границ Германии, а стук колес убаюкивал нас, нагоняя неприятные мысли. Мы покидали потерянный для нас мир, тот мир, что потерял сам себя.

Часть вторая

Глава 5

Освенцим

Единственным источником свежего воздуха была вентиляционная решетка, и мы подходили к ней по очереди, чтобы немного подышать. Когда очередь доходила до меня, я подтягивался на решетке, чтобы хоть мельком увидеть родной Бойтен. Но безуспешно.

Поезд проезжал мимо знакомых мест, среди которых были и угольные шахты Верхней Силезии. Мы часто останавливались, освобождая пути для эшелонов с подкреплением, направлявшихся на Восточный фронт. Как правило, это происходило по ночам и здорово нарушало расписание. Даже самые разговорчивые уже перестали гадать, когда мы прибудем на место. Люди становились нервными и раздражительными, они страшились неизвестности.

В редких случаях нам разрешали опорожнить санитарное ведро и принести столь необходимую воду. Вопросы о том, кто и что должен выносить и чья теперь очередь пить из кружек, вызывали ожесточенные споры. Вежливость и сочувствие сменились всплеском эгоизма, который предвещал отчаянную борьбу за выживание. Неполные два дня пути в страхе, неудобстве и неизвестности обрушили барьеры человеческих приличий некогда вежливых берлинцев.

Единственная остановка, на которой нам разрешили немного пройтись и размять затекшие ноги, была в безлюдной сельской местности. Возможность подышать свежим воздухом была встречена с радостью, а найти отхожее место было просто необходимо. Указатель с надписью Ustempo означал, что мы уже покинули Германию и находимся в Польше.

Поезд двинулся дальше. Тем же вечером на исходе лета на смену сельскому пейзажу пришла панорама, подобную которой мне едва ли приходилось видеть раньше: деревянные башни высотой почти пять метров с приставленными к ним лестницами. Это какие-то объекты противовоздушной обороны? Но почему их так много? Затем показались ряды больших деревянных, похожих на сараи, построек, вокруг которых стояли люди в полосатой бело-голубой униформе. Это заключенные? Судя по всему, в Польшу пересылали очень много преступников. Дома в Берлине я видел, как такие люди толкали повозки с мусором, но здесь они работали на огороженных складах.

Масштабы того места, куда нас привезли, были гигантскими. Я высвободил руку, чтобы взглянуть на часы. Прошло пять минут, семь минут, десять минут, а сетка из колючей проволоки все тянулась и тянулась. Просунув голову сквозь вагонную решетку, я искал глазами здание тюрьмы, но его не было.

Поезд резко остановился. Мы постарались сохранить равновесие – естественная человеческая реакция. Затем поезд резко перевели на другой путь, и он проследовал дальше. Нам стоило немалых усилий не сбить друг друга с ног. Пронзительный свист нарушил оглушающую тишину вагона. Дверь резко распахнулась. И со всех сторон посыпались грубые гортанные выкрики: «Raus! Raus!»[27] Перед нами стояли вооруженные эсэсовцы в серой форме.

Стоял вечер 29 июня 1943 года. Место называлось Бжезинка-Биркенау, недалеко от города Освенцим[28]. Охранники, сопровождавшие нас во время поездки, давно сменились, ибо то был мир, тщательно скрываемый от посторонних глаз.

– Вон, ублюдки! Raus, Raus! Быстрее, Schweinehunde![29] – орал наш новый хозяин, совершенный представитель совершенной расы.

Мы в ужасе спрыгнули из вагонов и были грубо построены рядом с поездом.

По всей длине импровизированной платформы выстроилась целая рота СС. Солдаты были хорошо вооружены, и если это служило целью нас напугать, то план сработал. Продолжали раздаваться окрики. По обоим концам платформы стояли пулеметы. Собаки встретили нас предупреждающим лаем и принялись яростно натягивать поводки. Кинологи с трудом их удерживали.

У меня появилась возможность бегло осмотреться. Пейзаж не вселял ни покоя, ни утешения. На километры вокруг не росло ни одного дерева, сплошные голые поля. Вдалеке клубился густой туман, в котором скрывалось то, что поджидало нас. Эсэсовцы грубо приказали нам разбиться на группы: кому-то указывали, кого-то толкали, а на кого-то кричали.

– Schnell, schnell![30] Все вещи оставьте здесь! Трудоспособные мужчины – направо, женщины, которые могут работать, – налево, остальным остаться посередине платформы.

Эсэсовцы подкрепляли свои приказы ударами кнутов, а мы пытались понять, что же происходит.

Я быстро обнял маму на прощание и пошел направо.

Встал, вытянувшись по струнке, выпятил грудь вперед, чтобы казаться крупнее. И, выдержав на себе пристальный взгляд проводившего отбор офицера СС, затерялся в толпе мужчин.

С наступлением темноты подъехали грузовики. Я видел, как стариков и немощных загружают в кузов и увозят. Матери с детьми ждали, пока нас, мужчин, не построят в шеренги по пять человек и не уведут с платформы.

Примерно через полчаса наша колонна из 117[31] мужчин, все еще сбитых с толку прибытием, которое не предвещало ничего хорошего, подошла к охраняемой заставе. Грязные лужи и влажная бесплодная земля свидетельствовали о том, что природа создавала это место без энтузиазма. Нас пересчитали, переписали, а потом разрешили идти дальше.

Вскоре нас снова остановили. Неподалеку виднелось здание из красного кирпича, напоминавшее очень большой крестьянский дом, но прямо перед ним размещались конструкции, которые в обычной сельской местности не увидишь. От этого здания тянулся забор из колючей проволоки под напряжением, высотой в два с половиной метра. За ним просматривалось ограждение пониже. Через равные промежутки висели черные таблички, на которых были изображены череп и кости, означавшие «опасно».

По центру возвышалась башня с аркой, через которую тянулись рельсы, и от которой в обе стороны расходились два длинных низких крыла. На вершине пирамидальной крыши был установлен излучатель звука большой мощности – сирена, по форме напоминавшая гриб, которая возвестила о нашем прибытии пронзительным воем.

После арки моему взору открылись бесконечные ряды однотипных деревянных бараков, утопающие в море огней.

Нас вновь пересчитали, и мы двинулись дальше по этому чудовищному городу заключенных, а электрический гул от колючей проволоки преследовал нас по пятам.

Ни деревьев, ни кустов – вообще никакой зелени. Это был иной, неповторимый в своей угнетающей мрачности мир. Мой взгляд неустанно выискивал новые особенности нашего местопребывания. Мы свернули по направлению к одному из лагерей, представлявших собой конгломерат безликих бараков, остановились перед серым строением, над которым возвышалась труба, и ждали, пока не подойдет наша очередь.

Внутри нас молча встретили здоровые на вид заключенные (хотя, как по мне, они больше походили на убийц и воров). Они не обращали внимания на попытки с ними заговорить, и все общение свелось к покачиванию головами и жесту, который означал «проходите». Я зашел в комнату, загроможденную горами конфискованной одежды. Затем последовали приказы:

– Раздевайтесь! Одежду – направо, белье – налево, ценности и документы – в корзину, обувь взять с собой, только обувь. Все остальное сложить в корзину: деньги, фотографии, кольца и прочее.

Я быстро разделся, и одежду у меня забрали. Оставшись голым, я неохотно снял наручные часы. Затем мое удостоверение оказалось в куче с удостоверениями остальных. Еще одного имени больше не существовало.

Потом подошла очередь волос. Утомленные парикмахеры пытались управиться с новоприбывшими как можно скорее. После стрижки нас всех брили, чтобы на телах не осталось ни одного волоска.

У меня волосы росли только на голове, но и они вскоре смешались с растущей на полу горой темных, светлых и рыжих прядей. При последнем досмотре у меня нашли два бутерброда с сыром, они уже испортились, ведь я хранил их всю дорогу из Берлина. Я попытался спрятать их в обуви и пронести с собой. Но есть их теперь мне все равно не хотелось.

Глубоко удрученный, я зашел в «баню». Там были люди, которые всего несколько часов назад стояли рядом со мной на платформе. Они сидели на обшитых досками ступенях, что поднимались к вентиляционным отверстиям в потолке. Я нашел себе место и тоже сел. Собранные в тесной комнате, словно в зале какого-то странного таинственного театра, мы ждали немыслимого представления. Никто не обратил на меня внимания, и никто не произнес ни слова. Мы не знали, что нас ждет. Каждый пребывал в обществе собственных тревог и страхов.

Мы ждали. Погрузившись в себя, я постепенно оказался в тисках ужасных мыслей. В последние дни в Берлине до меня долетали слухи о массовых убийствах евреев. А если те слухи окажутся правдой? Кто-то говорил про газ, да?

Отказываясь погружаться в столь мрачные размышления и предавать себя в руки судьбы, я внимательно осмотрел помещение. Стены были прочными, а на запертой и обитой металлическими листами двери висели тяжелые засовы. Пролезть можно было только через маленькие окна под самым потолком, но сбежать не представлялось возможным.

Идти нам все равно было некуда, и так взаперти мы ждали, пока тяжелая железная дверь наконец-то не распахнулась. В комнату вошла группа надзирателей в сине-белой форме. Они что-то обсудили друг с другом по-польски, а затем один из них шагнул вперед и обратился к нам.

– Теперь вы узники концентрационного лагеря. Легкая жизнь закончилась. Старые привычки нужно забыть. В противном случае мы вам в этом поможем. Беспрекословное подчинение лагерным старостам и, разумеется, СС – обязательно. Не тешьте себя мечтами однажды выбраться отсюда. Работа выбьет из вас все мысли. Этот лагерь называется Биркенау, и здесь соблюдается строжайшая дисциплина. Сейчас вы пройдете дезинфекцию.

Нас заставили с головой окунуться в ванну с дезинфицирующим раствором, а затем погнали в душевую. Я пытался увернуться, но наши надзиратели отлично умели следить за соблюдением приказов. Их исступленные вопли: «Быстро! Шевелись!» не оставляли выбора, и мы слушались всех команд.

Нам швырнули белье, куртки, штаны, шапки. Я быстро схватил залатанную одежду узника и натянул ее на влажное тело. Времени на то, чтобы завязать шнурки или думать о том, насколько гротескно выглядит на мне это огромное тряпье, не было. Нас сразу же погнали в основной мужской лагерь. Приветственная пытка началась. Крики не умолкали:

– Бегом! Быстрее, ленивые свиньи!

Я бежал. Каждый шаг превращался в борьбу с лагерной грязью – она налипала на ботинки и заливалась внутрь. Я вцепился в пояс нелепо больших для меня штанов, которые то и дело сползали и грозили упасть прямо в глубокие и холодные лужи. Пот покрывал меня с головы до ног.

Победивший, но измученный, я добежал до распределительного барака Биркенау. У входа из темноты появилась фигура в лагерной робе.

– Ценности? Кольца, золото? – уверенно спросил он. – Не пытайтесь их спрятать, эсэсовцы все равно найдут. Лучше отдайте ценности на хранение мне. Я ведь такой же узник, как вы.

Повисла неприятная пауза.

– Ну чего тут думать! Есть же у вас ценности, которые нужно доверить другу!

Некоторые заключенные поддались на его мягкие уговоры. Я в тот момент думал только о том, согласился бы он взять два черствых бутерброда с сыром, которые остались в бане.

Затем нас провели в комнату регистрации. За каждым из столов, заставленных коробками с идентификационными карточками, сидели другие узники и эсэсовцы. Солдаты сказали нам разбиться на пятерки в алфавитном порядке. Поначалу казалось, что для людей, совершенно не привыкших к муштре и исполнению приказов, это невыполнимая задача. Но все изменилось, когда кнуты начали рассекать воздух, и эсэсовцы обрушили на нас град ударов.

– Ну, где у нас тут жирные берлинские лавочники? – издевался один из громил-эсэсовцев.

Двум дородным заключенным, которые внешне подходили под описание, было приказано наматывать круги по бараку.

– А раввины у нас тут есть?

Никто не ответил. Бороды, которые прежде выдали бы их с потрохами, были сбриты – забавное преимущество процедуры, которую нам пришлось вытерпеть. Молчание не пришлось по нраву офицеру СС, и он, решив, что мы его обманываем, принялся подыскивать себе новых жертв.

– Я слышал, что отцы кое-кого из присутствующих насиловали арийских девушек. Давайте-ка взглянем на этих блондинов с кривыми носами!

В ответ снова повисло молчание, так как у многих из нас волосы и впрямь были светлые, никто и не подумал выступить вперед. Разгневанный и, вероятно, смущенный, он прибегнул к угрозам.

– Это ваш последний шанс избавиться от сокрытых ценностей. Мы их все равно найдем. Бросьте их на пол. Если после того, как вы выйдете из этого барака, у вас хоть что-нибудь найдут – застрелят.

В конце концов нас провели в другую комнату, также заставленную столами. Там молодой русский узник синими чернилами и двухсторонней ручкой набил мне на левом предплечье татуировку. Он вывел первые три цифры, стараясь не дать крови смешаться с чернилами, а потом набил остальные три.

Татуировщик работал очень осторожно, но боль была нестерпимой. Казалось, будто в меня без остановки втыкают тысячи булавок. Парень поднял на меня взгляд и понял, что я еще совсем юн. Закончив, он прошептал к моему великому удивлению:

– Удачи тебе.

Я посмотрел на то, что получилось. На мой взгляд, татуировка с номером 127003 была крупновата. Я отметил, что сумма чисел равна 13 – это хороший знак[32]?

Но какой бы глубокий смысл ни обрел для меня этот номер, согласно плану рейха по уничтожению нашей идентичности, незначительное имя превратилось в незначительный номер.

Как и 100 000 мужчин до меня, я теперь был просто одним из Schutzhäftlingen мужского пола, или, иначе говоря, – «заключенных под стражу». На каждого из нас оформили два экземпляра документов: один хранился в лагере, а другой отправляли в гестапо.

– Идиот, какой ты теперь Израиль![33] – закричал на меня узник из канцелярии, когда я попытался записать свое второе имя, которое, согласно декрету от 1938 года, стало обязательным для всех евреев мужского пола.

Я продолжил заполнять анкету: 13 лет – Бойтен – Берлин – помощник садовника – эмигрировал – депортирован – нет – корь, скарлатина, свинка – нет, нет, нет. В последнем пункте я должен был расписаться под утверждением, что отныне объявляю себя человеком без гражданства и собственности.

В конце концов объявили долгожданный перерыв, во время которого нам выдали металлические кружки с чем-то, похожим на горячий чай. И вновь были крики – крики никогда не прекращались. На этот раз вызывали докторов и других специалистов. Чуть больше десяти человек вышли вперед.

Мой непокорный разум пришел в себя, страстно желая вновь ускользнуть из-под носа у гестапо. Сейчас или никогда. План был отчаянный, но первый этап казался выполнимым. Я подошел к офицеру СС, щелкнул каблуками и, насколько позволял мой жалкий вид, постарался произвести на него положительное впечатление:

– Прошу вас рассмотреть возможность моего перевода. Мне еще не исполнилось 14, и я чувствую себя не в своей тарелке.

Из-под остроконечной фуражки, украшенной черепом и костями, показалась насмешливая ухмылка. Офицер посмотрел на меня сверху вниз.

– И куда же тебя перевести?

– В детский лагерь, – уверенно ответил я, гордясь своей сообразительностью.

– Здесь нет детских лагерей, – недовольно огрызнулся он.

Я продолжал настаивать:

– Ну тогда, пожалуйста, хотя бы отправьте меня к остальным подросткам.

С нескрываемым раздражением он предостерег меня:

– Однажды ты скажешь спасибо, что я не отправил тебя к ним. Ты останешься здесь. Это все. Проваливай!

В кромешной темноте нас повели в спящие бараки. Мы едва держались на ногах.

Нас завели в одно из бесчисленных строений на территории лагеря. В помещении не было ничего примечательного. По обе стороны барака в стенах были устроены трехэтажные нары высотой чуть меньше метра и площадью два на два метра каждая. На устланной соломой полке, независимо от телосложения, размещалось по шесть заключенных. В центре барака стояла квадратная кирпичная печка, одна сторона которой служила в качестве плиты, а из второй поднимался дымоход.

Мы, новички, набились в барак и были оставлены на попечение блокового (старшего по блоку) узника со стажем, которому доверяли контроль над другими заключенными. Он и его помощники сразу же начали распределять нас по нарам. Нам предстояло освоить замысловатое искусство лежать на боку валетом, вытянувшись, словно шпроты, и уткнув голову в ноги соседа. Необходимый навык для обитателей нар. Оглушительный свист пронесся по бараку как раз в тот момент, когда все мои мысли уже были обращены ко сну. Блоковый произнес по-немецки отрепетированную речь.

– Это мужская часть лагеря Биркенау – из блока никто не выходит. Вставать, если приспичит, можно, но строго по одному. В центре барака у нас что-то вроде уборной. Соблюдать тишину. Приказы старших по блоку исполнять беспрекословно. Мы ваши начальники и можем приказать все, что посчитаем нужным. Повиновение должно быть полным. Если завтра утром вы вдруг не найдете своих ботинок – не вздумайте жаловаться. Горе тому, кто решит докучать мне жалобами, – живым из блока он уже не выйдет. Увидите эсэсовца – сожмите шапку в кулак и встаньте по стойке смирно. Если один из них решит заглянуть в барак или подойти к группе заключенных, немедленно крикните «Achtung»[34]. Услышите это слово – без промедления вытягивайтесь по стойке смирно. Когда он скроется из виду, крикните «Weitermachen»[35]. И тогда вновь можно приступать к работе. Рискнете не поприветствовать офицера СС, ощутите на себе неприятные последствия. Я вас предупредил. Выключайте свет, и чтобы ни звука!

Такой была моя первая ночь в Биркенау. Я устал как собака, но все равно не мог уснуть. Люди вокруг спали беспокойно, то и дело стонали, почесывались и ерзали. По перекрытиям сновали мыши. Перед моим внутренним взором снова и снова оживали сцены этого невероятного дня. В конце концов кружка чая напомнила о себе необходимостью сходить в туалет. Я спустился с переполненных нар, изо всех сил стараясь никого не разбудить. Но добравшись до отхожего места, я обнаружил, что все вонючие кадки уже заполнены до краев…

Не прошло и двух часов, как оглушительный свист, который отныне заменил нам будильник, возвестил об окончании первой ночи в Биркенау. И, как несложно догадаться, мои лучшие выходные ботинки пропали. На их месте стоял черный рабочий сапог, который был мне слишком велик, и крошечный коричневый ботинок с украшением из натуральной кожи, который был мне слишком мал. Я помнил предупреждение блокового, подавил в себе раздражение и быстро оделся. Крик «воры» только сильнее накалил и без того исступленную атмосферу в бараке. Незамедлительно последовали приглушенные звуки ударов. Я не осмелился обернуться.

Лаем раздались резкие приказы, и из темноты за окнами послышались приближающиеся шаги. Нас вновь построили в колонны по пять человек, но теперь на это ушло куда меньше времени. Я стоял в последнем ряду и, прислонившись к столбу одной из коек, уснул. Меня разбудила тяжелая затрещина от штубового[36].

– Повезло тебе, что я не эсэсовец.

Усталость как рукой сняло. Я вытянулся по стойке смирно.

Пока мы стояли, глаза у меня снова начали слипаться. И тут внезапно откуда-то донеслись странные звуки. Я встряхнулся и прислушался. Музыка. Ни с того ни с сего, по какой-то нелепой причуде, оркестр играл марши.

Прошло несколько часов, но мы по-прежнему стояли и ждали приказаний. В конце концов появилась делегация из высокопоставленных офицеров СС. Они осмотрели нашу группу, указали на самых сильных с виду узников, и их тут же куда-то увели. Позднее мы узнали, что их забрали в Моновиц, один из подлагерей Аушвица.

– Где тот полуеврей, что служил в армии? – крикнул старший офицер СС с аккуратными эполетами – свидетельством высокого ранга.

Из строя вышел молодой блондин. Мы познакомились в лагере для интернированных, еще до отправки на восток. Он был немцем до мозга костей. Но его многочисленные страстные прошения об освобождении не принесли никаких результатов.

– Ты останешься в лагере и займешься работой попроще, – сказали ему.

Офицер удалился, и вместо него в барак зашли охранники с двумя собаками. Я стоял в одном из шести рядов заключенных, которым было приказано развернуться налево и начать маршировать. Пока мы шли по лагерю, утренний туман рассеялся, и Биркенау, полный дурных предзнаменований, явил себя во всей безутешности. Даже неисправимый пессимист не сумел бы вообразить условий отвратительнее.

Мы увидели группу женщин, которые с трудом пробирались по заболоченной земле под непрекращающиеся угрозы и вопли надзирателей.

Они толкали телегу с припасами, а следом шли лысые, истощенные дети, которые то и дело чесались, задирая потрепанные рубашки. Печальная картина. Отряд мужчин с красными и черными нашивками на одежде, не поднимая голов, лихорадочно дробил камни для мощения дорог. Они страшились побоев и не смели смотреть по сторонам. Повсюду стояли вооруженные до зубов эсэсовцы с кнутами, которые зорко следили за всеми и были готовы назначить наказание при малейшем намеке на проступок.

Мы доплелись до границы Биркенау и вышли в безразличную ко всему пустыню, оставив джунгли колючей проволоки и пропускных пунктов позади. Полуденное солнце безжалостно сияло, и все потели одинаково: и ведомые, и ведущие сбавили шаг, осознав свое ничтожество перед лицом природы. Любопытство тоже не знает искусственных, придуманных человеком различий. Охранники то и дело подходили к нам и задавали вопросы.

– А ты откуда? Как тут оказался? Да, а теперь будешь работать! Теперь ты узнаешь, что на самом деле означает «тяжкий труд». Ты удивишься. Не спрашивай, сам скоро все увидишь. Как думаешь, сколько ты тут продержишься? Нужно было заранее справиться о том, куда едешь. Зачем же ты приехал? Шевелись! Первый ряд, пошевеливайтесь!

Через час мы миновали уже новые заросли из колючей проволоки. И там параллельно дороге стоял груженый железнодорожный состав.

По обе стороны от него возвышались пирамиды из кирпичей, угля и древесины. Сотни заключенных в полосатой бело-голубой униформе сражались с валунами, стволами деревьев и углем, трудясь в поте лица, словно древнеегипетские рабы. Эсэсовцы подбадривали их, выкрикивая приказы и проклятия.

Мы привлекли к себе внимание. Нас приветствовали выкриками на разных языках, и смысл некоторых слов так и остался для меня загадкой.

– Гляди, а вот и Vollgefressen[37] пожаловали; они будут толкать телеги!

– Да эти толстяки тут долго не протянут!

Через двадцать минут мы дошли до ворот Освенцима[38]. Кованая надпись над воротами гласила: «Arbeit macht frei»[39].

Нас зарегистрировали и отвели в дезинфекционный барак. Мы столпились в заполненной паром прачечной, где нам впервые выпала возможность свободно поговорить с другими заключенными.

Через сутки после прибытия мы узнали горькую правду. Никакого детского лагеря, лагеря для стариков или для больных и слабых попросту не существовало. Существовал только лес смерти на задворках Биркенау. И в его чаще обитали газ и смерть.

Когда я услышал все это, земля ушла у меня из-под ног. Слабая, но отчаянная вера в цивилизацию рухнула.

Я не верил, что за столь ужасным преступлением может стоять один человек или даже группа людей. Ни суетливый Гитлер в далеком Берлине, ни охранник, потевший на пыльной дороге, не казались мне верной целью для гнева. И тут я с ужасом все понял. Утонченные городские манеры, изучение достижений Греции и Рима, стремление к демократии, попытки нейтральных государств помочь притесненным слоям населения, соборы, от которых захватывало дух, красота искусства и прогресса, вера в суждения родителей – все это было гнусным фарсом…

Времени переварить эти чудовищные мысли или обдумать нашу судьбу у меня не осталось. Узники со стажем жаждали узнать новости из-за колючей проволоки. Они принялись забрасывать нас, новоприбывших, всевозможными вопросами. Рассказы о событиях, произошедших в мире, мы обменяли на ценные сведения о лагерной жизни.

Вскоре кусочки головоломки, не дававшей покоя заключенным, начали складываться в единую картину. Постепенно мы разобрались в устройстве немецкого концлагеря. Пришлось быстро заучивать обозначения для идентификации узников. У каждого на форме в области сердца и на верхней части правой штанины был нашит треугольник определенного цвета, за которым следовал номер. И у каждой категории заключенных было свое обозначение. Политический отдел администрации СС разработал подробный документ, в котором были перечислены возможные причины для ареста. И эта причина определяла цвет треугольника, который был обязан носить заключенный.

Перевернутый зеленый означал, что его владелец – уголовник-рецидивист. Неперевернутые носили те, кто совершили какой-либо проступок впервые. Черный треугольник нашивали на форму те, кого принято было называть «тунеядцами» (обычно их носили русские, украинцы и цыгане). Красным треугольником обозначали политзаключенных немцев, поляков, чехов и французов. Розовые носили гомосексуалисты. Фиолетовые полагались членам пацифистских сект, таких как свидетели Иеговы.

Евреи носили перевернутые красные или зеленые треугольники, которые накладывались поверх желтых, и получалась Звезда Давида. У неевреев на треугольниках стояла дополнительная пометка – буква, по которой определяли национальность узника.

Молодой польско-бельгийский еврей, внимательно слушавший историю о нашем прибытии, внезапно оживился:

– Значит, этот старый плут подменил и твою обувь, – с ухмылкой сказал он. – Проклятый блоковый из Биркенау, отпетый польский преступник, он ведь тоже еврей. Выпотрошить бы его, как свинью. В один прекрасный день мы с ним покончим. Повезло тебе, что ты выбрался из этого ада, – долго бы ты там все равно не протянул. Здесь еще терпимо: мы стараемся устранять таких, как он.

Из прохода между кипящими котлами и клубов пара вышел еще один слушатель. На его ладно сшитой одежде красовался зеленый треугольник и номер в тысячах, а это означало, что он в лагере уже давно.

– А тут у нас новоприбывшие.

Он внимательно осмотрел нас проницательным взглядом своих старых голубых глаз.

– Германия, Германия, – пробормотал он. – Когда-то она и мне была домом.

Следующие слова повергли нас в замешательство:

– Мы с вами попались в одну паутину. Не смотрите на зеленый треугольник, я отбыл свой срок давным-давно. Меня поместили сюда для того же, для чего привезли и вас – чтобы уничтожить! Сбежать не получится. Эсэсовцы контролируют все на пятнадцать километров вокруг. Вы пока видели только один лагерь, но здесь семь таких Биркенау. Мужчины, женщины, евреи, цыгане, немцы – всех содержат по отдельности. Один из отсеков специально для тех, кого не сегодня-завтра убьют. Биркенау вмещает только несколько сотен тысяч заключенных, остальных отправляют в крематорий. Не хочу пугать вас подробностями того, что там происходит.

Но он уже разошелся.

– Наш лагерь, Освенцим, должен быть «образцовым». Это открытка, которую подсовывают делегациям из Красного Креста, так что радуйтесь – вы оказались среди восемнадцати тысяч счастливчиков. Некоторых из вашей партии отправили в Моновиц, а там заставляют работать на износ. Одиннадцать тысяч заключенных, словно рабы, строят завод по производству каучука. Даже при терпимых условиях проживания и наличии еды такая работа сводит в могилу за несколько недель.

Казалось, наш благодетель получал удовольствие, демонстрируя свои глубокие познания о лагерях. Он перечислял их с поистине немецкой педантичностью.

– Биркенау, Аушвиц, Моновиц – главные лагеря. Вокруг них разбросаны всевозможные подразделения, роль которых – высосать из каждого узника все силы до последней капли. Янина, Явожно, Явишовиц, Мысловиц, Сосновиц, Свентохловице, Фюрстенгрубе, Гюнтергрубе, Айнтрахтхютте – в основном это угольные шахты.

Мы молчали, осмысливая то, что он сообщил. Оглядевшись и убедившись, что никто не мешает рассказывать, заключенный с «уголовным» треугольником продолжил:

– В Глейвице, Бобреке, Альтхаммере и Блеххаммере – фабрики, в Бабице, Буду, Харменсе и Райско – сельскохозяйственные объекты. Некоторые больше напоминают клетки, в которых содержат около двухсот узников. В других, также без удобств, ютятся до пяти тысяч. Общее число рабов эсэсовской империи, именуемой Освенцим, может насчитывать сто пятьдесят тысяч, и с каждым днем их становится все больше.

И как будто сказанного было мало, наш доброжелатель покачал головой и продолжил:

– Выхода нет. Даже если вы ускользнете из лагеря, как вы пройдете через кольцо контрольно-пропускных пунктов, расставленных вокруг восточной Верхней Силезии? Даже мне, старому лису и заключенному со стажем, пришлось отказаться от идеи побега, хотя мои друзья из СС могли бы ему поспособствовать. А вы, новички на низшей ступени иерархии, и думать об этом забудьте. За последние два года только четверым узникам удалось сбежать. Не стройте иллюзий насчет будущего. Вторжение союзников – вот наша единственная надежда. Но мы ждем этого с 1938 года.

И с этими печальными словами он удалился.

Форма у него была что надо: тщательно отглаженные штанины свободно болтались над модной парой блестящих черных кожаных туфель. Вероятно, он мог себе позволить быть пессимистом.

Мы уселись на корточки среди дымящихся котлов прачечной и начали знакомиться. С тоской вспоминали прошлое и родных. Как же мы по ним скучали. Как же я скучал по маме…

Подростков было только четверо: Салли, Джонатан, Герт и я. Салли Клаппера я знал еще по Берлину, но мы редко пересекались. Они с матерью эмигрировали из Польши. Салли был немного старше и всегда вызывал у меня восхищение, потому что встречался с пышногрудыми девушками. Герт Бейгель и его старший брат родились в Берлине. Они тоже одно время работали на кладбище в Вайсензее. Им удалось найти убежище, но кто-то выдал их властям. Беспросветность лагерной жизни собрала нас вместе, и мы принесли торжественную клятву, что отныне будем делить поровну горести, радости, голод и еду.

Но внезапно беседу, во время которой мы успели познакомиться, прервали. Заключенные, работавшие в прачечной, разошлись или вернулись к своим обязанностям.

К нам подошел изможденный узник в очках. У него на груди виднелся зеленый треугольник, а на левой руке – желтая повязка, на которой было написано Lager Friseur[40]. Он снисходительно взглянул на группу, частью которой были и мы, а затем с улыбкой сказал:

– Я отвечаю за новоприбывших. Вместе с семнадцатью помощниками, их называют Blockfriseure[41], я несу ответственность за чистоту в лагере и личную гигиену узников. На повязки внимание не обращайте – мы никого не стрижем. Для черной работы в лагере достаточно таких, как вы. Мы отвечаем за санитарные условия, дезинфекцию и работу вашего барака. Мы не командуем, напротив, мы пытаемся вам помочь. Если у вас, ребята, начнутся проблемы, не стесняйтесь и подходите ко мне. Ну что, всезнайки, – продолжил парикмахер, – как там политическая обстановка по ту сторону забора?

Вскоре двери распахнулись, и нас погнали в душевые. По сравнению с Биркенау, нас ждал более теплый, во всех смыслах этого слова, прием. Мы с радостью сбросили залатанную одежду. И, о чудо доброты: нам даже выдали мыло. Брызнули струи теплой воды, и мы тут же почувствовали себя свободными и безмятежными купальщиками.

После душа нас вновь обрызгали едким дезинфицирующим средством, выдали чистую одежду и деревянные башмаки. Моя полосатая бело-голубая униформа, казалось, была сшита из тонкого, напоминающего бумагу, материала. Но она была чистая, и она была новая. Вскоре после этого мы с грохотом поднялись на второй этаж здания с вывеской «Блок 2а».

Там мы постарались аккуратно пришить к униформе новые значки с номерами. Потом нас и примерно сотню русских пленных выстроили в ряд. И снова старший по блоку перечислил правила. Он говорил на родном для себя польском, и его явно раздражало, что никто ничего не понимает. Когда он смолк, один из узников пересказал его речь по-русски. Там точно должен был быть кто-нибудь, кто мог перевести ее на немецкий, но это был язык СС, и никто не хотел говорить на нем.

Глава 6

Карантин

Мы, подростки, обязаны были месяц просидеть на карантине, чтобы предотвратить распространение болезней в лагере. Мы ощущали себя изгоями, потому что узникам из других блоков было запрещено навещать нас.

В нашем блоке все беседы, приказы и объявления звучали на польском, хотя время от времени можно было услышать и русский. В Германии за публичные разговоры на иностранном языке можно было здорово поплатиться. В Освенциме на немецком языке обязаны были говорить все, кто хоть немного им владел. И все же услышать его можно было нечасто. Нам стоило огромных усилий понять, что от нас требуют руководители, и некоторые убежденные немцы даже собирались жаловаться СС. Однако их протест был подавлен, и нам пришлось подучить славянские языки. В частности польский, язык страны, в которой все мы оказались.

Соседями по блоку в основном были украинцы и несколько поляков. Скучная и молчаливая компания. Крепкие деревенские мужчины не были к нам расположены и не скрывали этого: нам пришлось смириться с тем, что они забирают себе нашу добавку супа, в те редкие дни, когда ее выдавали. Зависимое положение, в котором мы оказались, не вызывало у них сочувствия, скорее наоборот, для них мы были и немцами, и евреями – воплощением двух зол.

Ежедневное приобщение к благам цивилизации состояло из четверти буханки черного хлеба (350 гр.) и литре отвратительного супа из сорняков и чертополоха.

По вторникам и четвергам выдавали сорок граммов маргарина, который в Германии производили из остатков каменноугольной смолы. А по субботам – пятнадцать граммов.

В понедельник, вторник и четверг к рациону добавлялись 50 граммов сосисок, а в четверг и пятницу каждому полагалась ложка варенья.

Воскресным «лакомством» были 50 граммов сыра, пол-литра гуляша и пригоршня картофелин в мундире.

Прибавьте к этому еще по ковшу отвара из желудей утром и вечером – вот и весь рацион раба немецкой империи.

Редкий узник оставлял еду на потом. Чаще всего пища проглатывалась сразу же после раздачи. Хлеб выдавали по вечерам, поэтому до полудня мы ходили голодные. Если по какой-то ошибке после распределения оставалась еда, она возвращалась руководству блока.

Рядовые узники беспокоились только о том, когда встать в очередь к еде, чтобы вовремя протянуть свою эмалированную металлическую миску.

Мы изучили разные способы раздачи супа. Нас кормили разными супами, и у каждого были свои особенности. Жир плавал на поверхности, а картошка опускалась на дно чана. И если удавалось рассчитать время правильно, то нам доставались миски густого овощного супа с ломтиками картофеля или кусочками мяса и сладкий чай. Этим можно и похвастаться! Об этом не стыдно и мечтать!

В те дни, когда партии заключенных уводились и в бараке становилось просторнее, нам разрешали играть во дворе между блоками номер 13 и 14. Мы сидели на солнце, болтали и знакомились с другими узниками.

Поляки получали из дома посылки с продуктами и, не без оснований опасаясь кражи, всегда держали их в поле зрения. С какой досадой мы смотрели на эти сокровища, обладатели которых сперва тщательно все осматривали, а потом с жадностью поедали, смакуя каждый кусочек. Мы же умирали с голоду.

Помимо прочего еда стала воплощением власти, а заключенные, патрулировавшие двор, были не так уж неподкупны. Воду можно было обменять на кусок польской колбасы, хлеб на бекон, а табак на маргарин. Голодным детям вроде нас ничего не оставалось, кроме как отвести печальный взгляд и сосредоточиться на традиционных развлечениях узников.

Нас держали в полном неведении о том, что происходит в лагере и в мире за забором. Чувство одиночества усугублялось еще и тем, что заключенным из других блоков запрещалось навещать нас. Мы ногтями выцарапывали на деревянных столбиках коек отметины, заменяющие нам календарь, глотали скудный паек и мечтали. Разговоры о вкусных блюдах больше не помогали забыть о голоде. Вскоре мы наслушались историй друг о друге, а интимные подробности о прелестях подружек уже начали действовать на нервы. Подавленные и сгорающие от нетерпения, мы ждали, что будет дальше.

Изготовление ножей стало хоть и запрещенным, но единственным доступным развлечением. Я нашел несколько бесценных ржавых гвоздей и расплющил их при помощи двух камней. Они прекрасно разрезали маргарин, но превратить их в ходовой товар мне так и не удалось.

Другая забава была напрямую связана с блохами, коих в Освенциме было пруд пруди. По утрам эти блестящие черные создания выпрыгивали из наших подбитых войлоком башмаков и прокладывали себе путь по пыльному, заваленному камнями двору. Там их уже поджидали мы, и в отместку за все сдавливали мелких кровососов ногтями, пока они не лопались.

Странным и непостижимым казалось все то, что открывалось нашему взору. Справа от блока, в пятидесяти метрах от забора, находился крематорий. Поговаривали, что это был не самый главный крематорий Биркенау. Слева доносились мелодичные звуки маршей, которыми лагерный оркестр встречал отряды узников, возвращавшихся с работ. По другую сторону колючей проволоки эсэсовцы деловито сновали из одной канцелярии в другую.

Мы не могли не замечать серый дым, что поднимался из зловещей трубы крематория. Он нависал над нами, и мы знали, от чего он. В нашем блоке даже придумали жуткую игру «Угадай, что я вижу». Узники с мрачным складом ума даже пытались анализировать форму и запах клубов дыма.

– Гляди-ка, правда же похоже на старика Вилли?

– Да нет же, осел, это девственница. Видишь, как торчат маленькие сиськи?

– Отвали, это нос!

Я же смотрел себе под ноги и продолжал искать гвозди.

Как-то раз в нашем отсеке появился коренастый узник – советский военнопленный. Его круглая бритая голова подчеркивала монгольские черты рябого лица. Он пришел из соседней штубы с квадратным листом картона под мышкой. Он искал кого-нибудь, с кем можно поиграть в шахматы, и пришел как раз по адресу. Вскоре он стал нашим постоянным гостем.

Постепенно мы завоевали доверие коренастого шахматиста и подружились с ним. Он немного говорил по-немецки: учил его в школе, а еще дед у него был немцем. И в целом он мало походил на украинцев из нашего барака.

Шахматист был настоящим бойцом, союзником, такими мы их себе и представляли. В 19 лет он уже летал на небольшом советском самолете, вроде тех, что я видел на выставке в Берлине. Мы завороженно слушали, когда он рассказывал о воздушном бое, в котором его сбили. Расставленные руки превращались в крылья самолета, гортанное клокотание имитировало рев мотора, а тесное пространство между койками становилось открытым небом. Несомненно одно, прежде чем попасть в плен, этот малый отважно сопротивлялся.

– Только не думайте, что в Красной армии все такие, как ваши соседи, – прошептал он. – Будь так, мы бы давно проиграли войну. Не тревожьтесь, Советский Союз – страна большая. Наши современные истребители с легкостью одолеют люфтваффе. Это только вопрос времени. Я буду приходить каждый день и пересказывать вам последние слухи, но обо мне никому ни слова. Вокруг полно доносчиков, а вы наверняка слышали, как немцы поступают с теми, кто пропагандирует идеи коммунизма. Поэтому я бы хотел остаться обычным шахматистом.

Отгороженные от остального мира бетонной стеной и двумя рядами трехметровой колючей проволоки под напряжением, мы увидели достаточно, чтобы понять основные принципы существования в этой тюрьме нового типа.

Эсэсовцы приходили только во время двух ежедневных перекличек. Внутри лагеря все вопросы решали сами заключенные. По эту сторону колючей проволоки установилась своя иерархия из тех, кто носил нарукавные повязки: лагерный староста, лагерный парикмахер, лагерный переводчик, лагерный секретарь и распределитель работ. Надзиратели и старшие по блоку были мелкими сошками. В каждой рабочей бригаде был свой главный капо, капо, младший капо и бригадир.

Старшим в Аушвице эсэсовцы назначили немецкого преступника, которого специально перевели к нам из другого концлагеря. Как опытные руководители, они сумели найти того, кто постоянно будет держать нас в страхе. Его любимым развлечением было схватить ни о чем не подозревающего зеваку и без всякой на то причины избить его до полусмерти.

Большинство руководящих постов в Освенциме занимали уголовники из Германии, которые, как и наш старший по лагерю, имели склонность к насилию. Русские, евреи и цыгане не могли подняться выше младших капо.

Только в Биркенау, этом земном аду, национальные различия стирались, и преступники любой расы могли свободно демонстрировать всю извращенную жестокость, на которую только были способны.

Но одним июльским днем случилось кое-что непредвиденное. В ходе очередной переклички мне приказали выйти вперед. К всеобщему удивлению, перепроверив имя, номер и место рождения, меня увели.

Дрожа от страха и неизвестности, я пытался понять, почему из всех заключенных выбрали именно меня, того, кто изо всех сил пытался остаться незамеченным. Они прознали об отце? Что-то стряслось с мамой? Руководство решило, что я слишком мал?

В блочной канцелярии мне предстоял разговор с чисто одетым, низкорослым и упитанным узником, который свободно владел немецким. Его волосам, вопреки строгим лагерным правилам, было позволено отрастать наподобие колючек у ежа.

– Я один из заключенных, которых допустили до работы в регистрационном бюро СС. Если говорить откровенно, я за него отвечаю – это очень ответственная должность, – самоуверенно заявил он. – Я просмотрел твою анкету и хотел бы узнать о тебе побольше. Расскажи о своей семье. Что случилось с вами после 1933 года?

Пока я бегло излагал ему историю нашей семьи, он то и дело перебивал меня и задавал уточняющие вопросы. Он хотел узнать побольше о моем отце. Я же старался рассказать как можно меньше.

– Забудь! – победно проревел он. – Можешь не продолжать. Я знаю, что он бросил тебя в беде! Но я тебя не забыл.

Последнее замечание поставило меня в тупик.

– Я знаю тебя с пеленок, – продолжил он. – Мы с тобой жили по соседству недалеко от Штеттина. Неужели ты не помнишь Кединга, который приносил вам продукты? Так это я. Отправлен сюда за подозрения в мошенничестве с партийными деньгами, но теперь они об этом жалеют и собираются меня отпустить, а пока я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе, но это должно остаться между нами. У меня здесь много друзей среди узников, старых знакомых, и всем им нужна моя помощь. Они будут завидовать и начнут распускать обидные слухи. Так что никому про меня не рассказывай. Ты еще узнаешь, как полезно держать рот на замке. Завтра в это же время подойди к среднему окошку с южной стороны. Когда увидишь меня, тихо открой окно. А теперь иди и удачи тебе. Мне пора возвращаться к работе.

На другой день я сдержал обещание и прокрался к окошку. Когда он подошел, я выглянул наружу. Кединг бросил мне небольшой сверток с хлебом и сосисками. Мы вчетвером разделили все поровну – впервые наш уговор о взаимопомощи явил себя в действии. После трех недель, проведенных в лагере, благодаря моему новому знакомому, мы, молодежь, в одночасье стали всеобщими любимцами. Даже вчерашние интеллектуалы собрали всю волю в кулак и снизошли до намека, что нам бы не мешало и им помочь.

К концу нашего пребывания на карантине формирование рабочих бригад завершилось и их постепенно стали переводить в другие лагеря Освецима.

В Моновиц, где расположился гигантский завод концерна «И. Г. Фарбен», производивший буну (синтетический каучук), требовалась дополнительная рабочая сила, чтобы покрыть растущий спрос на шины. Помимо прочего нужно было постоянно искать замену рабочим, которые больше не могли выполнять дневную норму и превратились в пищу для крематориев Биркенау. На утоление этой растущей потребности были брошены жертвы, пересидевшие карантин. И даже те, кого во время последнего отбора сочли слишком слабыми, теперь вливались в печально известную потогонную систему Моновица.

К тому моменту в Аушвице оставались только семь пассажиров того эшелона, что привез меня в лагерь. Среди них были Салли, Джонатан, Герт и я. Теперь нам, работникам без опыта, предстояло произвести на начальство хорошее впечатление. Мы собрались, чтобы решить, куда нам податься. Салли и Джонатан хотели поступить в школу каменщиков. По их сведениям, это было что-то вроде убежища для молодежи, где можно было в безопасности скоротать несколько недель и обучиться ремеслу. Мы с Гертом немного разбирались в садоводстве, воображали себя «крутыми парнями» и решили сразу же приняться за работу, какой бы трудной она ни оказалась.

После долгих и тяжелых раздумий мы поняли, что должны держаться вместе. Только так мы сможем выжить. Несмотря на угрозу прослыть неумехами, мы решили попробовать поступить в школу каменщиков.

Вчетвером мы вышли из карантинной зоны, и нам впервые представилась возможность осмотреть лагерь. Его сердцем были двухэтажные кирпичные здания, которые много лет назад построили для польской армии. Они стояли в три ряда, вмещали двадцать восемь блоков, а между ними лежал сплошной асфальт. С ухоженных клумб, что тянулись вдоль дорожек, из расписанных горшков на карнизах окон нас приветствовали яркие цветы. Между забором из колючей проволоки и лагерем раскинулась ухоженная лужайка. Открыточный вид образцово-показательного концентрационного лагеря и правда мог произвести впечатление на делегации из Германии или любой нейтральной страны.

Блоки были заставлены узкими деревянными койками, в комплекте к которым прилагался набитый соломой матрас и три серых одеяла, и каждый узник удостаивался чести спать в одиночестве. Койки были трехъярусными. В подвале блока проживало 200 человек, на первом этаже в четырех штубах ютились еще 400, на втором в двух больших залах – 600, и еще 300 на чердаке – всего 1500 человек. Семь блоков отводилось для больных, и еще три под административные цели. Там было три складских барака и кухонный комплекс.

Очарованные первым впечатлением от лагеря, мы зашагали навстречу неизвестности. И лишь когда мы переступили его границы, полная картина жестокой участи заключенных, со всеми страданиями и бесчеловечностью, явила себя во всей красе.

Глава 7

Школа каменщиков

В начале августа 1943 года группа испуганных, но горящих надеждой подростков забралась по лестнице седьмого блока. Возглавляли наш небольшой отряд мы с Гертом. Нас выбрали в качестве представителей, поскольку мы свободно говорили по-немецки и обладали приятными городскими манерами. Следом шагали Салли и Джонатан. За нами на небольшом расстоянии следовали издерганные поляки и русские.

Мы очень боялись, так как отлично понимали, что у нас в арсенале нет ничего, кроме возможности произвести положительное впечатление, и с этими мыслями мы поднялись на чердак. Молодые узники, разбившись на группы, стояли или сидели в окружении баков с раствором и гор влажных красных кирпичей со стесанными углами. Кто-то выкладывал перевязки, строил стены, а затем разбирал их и осторожно соскабливал раствор обратно в баки. Один из инструкторов раскрывал секреты возведения арок, а другой показывал, как правильно штукатурить. Это была Maurerschule – школа каменщиков Освенцима.

Персонал блока и учителя встретили нас на удивление тепло и записали наши данные. Кем бы они ни были по национальности, они очень старались проявить свои лучшие качества. Старшего по блоку, которому и предстояло решить нашу судьбу, на месте не оказалось.

– Все зависит от него. Так что постарайтесь выглядеть опрятно и дисциплинированно, – посоветовали нам. – Он страшно придирчивый и взбалмошный. Если ему кто-то не нравится, то он может быть очень грубым, а на тех, кто его чем-то заденет, он обрушивает ярость и жестокость, от которых нет спасения. Его холодная решимость подобна обоюдоострому мечу, который защищает вверенных ему подростков от враждебных происков эсэсовцев с тем же бесстрашием, с каким косит противников. Будьте осторожны.

Когда объявили о том, что он пришел, мы сняли шапки и выстроились в ряд по стойке смирно. Походкой моряка, которого отпустили в увольнение, в помещение вошел узник; на нем была выцветшая, но тщательно отглаженная форма, а штанины расширялись книзу. Это строгое угловатое лицо вполне могло принадлежать обычному немецкому рабочему. Треугольник на груди был красным, а рядом тысячный номер. С первого взгляда стало ясно, что перед нами политический противник нацистов, который провел в лагерях долгие годы, а пару лет назад был переведен в Освенцим. Теперь же он управлял приютом для детей – школой каменщиков. Ему было около сорока, и для 400 подростков, родившихся на просторах от Сибири до Франции, он был отцом и диктатором.

Он взглянул на нас, словно генерал на смотре войска. Подошел к украинцу, внимательно осмотрел его бритую голову, поскреб по ней пальцем и пробурчал:

– Немытое быдло.

Следующим был я. Я стоял во главе строя, и, разумеется, мои оттопыренные уши привлекли его внимание. Он оттянул их и заглянул внутрь. Я страшно испугался, что он там что-нибудь увидит и разозлится. Но мне даже польстило то, с каким выражением он посмотрел мне в глаза, потирая шею.

– В другой раз возьму вас морковку сажать, – проворчал он, прежде чем продолжить инспекцию.

Мы чувствовали себя низшими из низших.

Он расставил ноги, упер руки в боки и, посмотрев на нас, прорычал:

– Вольно, клопы. Вас приняли в школу каменщиков.

Затем он прошелся перед нами туда-сюда, хлопая широкими штанинами, и пристально посмотрел на каждого из нас.

– Вот только не думайте, что жизнь здесь устроена так же, как в блоке 2а, – предупредил он, остановившись перед поляками, у которых под мышками были зажаты посылки из дома. – Это блок 7а, и правила здесь устанавливаю я. Не вздумайте высовываться в лагерь, сидите в своей комнате. Даже первый этаж седьмого блока для вас закрыт. Увижу, что вы шатаетесь там, где не положено, – пеняйте на себя! В моем блоке не воруют и не дерутся. Горе тому, кто осмелится предложить взятку. В блоке 7а царит порядок, чистота, дисциплина и дух товарищества. Кто не сможет приспособиться, вернется к своим приятелям во взрослый барак, а мы посмотрим, сколько он протянет без поддержки. И когда вы вернетесь, полумертвые, умоляя, чтобы вас взяли обратно, я и пальцем не пошевелю. Если кто не подчинится моим приказам или приказам главных по блоку, отправится ко мне и ощутит все последствия на себе, – сказал он, расправив плечи. – Если проступок серьезный, то я проявлю к нему столько же милосердия, сколько он проявил к другим. Я не хочу, чтобы школу закрыли из-за чьей-то безответственной выходки. Мы проводим проверки и следим, чтобы вы мылись, правильно заправляли постель и не припрятывали еду. Волосы должны быть чистыми, аккуратно подстриженными, а спать в носках запрещено. Будете содействовать, я постараюсь организовать еду и сохранить вам жизни. Когда вы чему-нибудь научитесь, всей группой отправитесь на работы, но жить будете здесь. Я хочу, чтобы вы с уважением отнеслись ко всему, что я сказал, потому что от этого зависит наше общее будущее. И запомните, никаких национальных групп или споров о прошлом. В моем блоке всегда было спокойно, и я не хочу выслушивать жалобы.

Он бросил на нас последний взгляд и крикнул:

– Старший по штубе, займитесь ими!

После переклички мы зашагали по только что вымытому красному бетонному полу нашего нового дома. Нам четверым выделили койки в немецкой части барака, которую прозвали Малый Берлин, поскольку все мальчишки были евреями из немецкой столицы.

Вскоре со строительных площадок вернулись заключенные. После целого дня укладки кирпичей они еле держались на ногах от усталости, но ради того, чтобы расспросить обо всем новичков, можно было пожертвовать несколькими часами драгоценного сна. Мы тесно прижались друг к другу и влились в оживленную беседу. Кроме нас в Малом Берлине проживали еще пять ребят: Светлый Герт, Темный Герт, Бойкий Герт, Малыш Курт и Великан Курт.

Остальных ребят отправили в Маленький Киев к многочисленным Васькам и Ванькам или в Маленькую Варшаву к Янекам и Тадеушам. За ними присматривали мальчишки из Франции, Бельгии, Чехословакии и Австрии. В качестве первого шага к взаимопониманию мы должны были заучить и правильно произнести их имена. Со временем мы даже немного подучили родные языки друг друга. У цыган имена были короткие, странные, и различить их было очень трудно. А у обитателей Малых Салоник, напротив, имена были слишком замысловатые, и оттого их сложно было запомнить.

В главном лагере Освенцима было сравнительно много молодых узников. Из ста примерно двоим было от 15 до 18 лет. В 1943 году большая часть из них были русскими, поляками или цыганами из Чехословакии, Германии, Австрии, Польши и евреями из Греции.

Удивительно, как сильно мы, молодежь, отличались от наших взрослых соотечественников. Ведь мы еще не успели вобрать в себя все национальные предрассудки и иллюзии, на которых бурным цветом разрослась ненависть. У нас не было определенного привычного образа жизни, потому что большая часть юности каждого из нас пришлась на время войны. И получалось, что наше поколение разделило одну судьбу на всех.

В нашем блоке национальные различия никогда не вызывали серьезных разногласий, напротив, они становились источником веселья. Русские и украинцы гордились развитой мускулатурой и исполняли акробатические трюки, приглашая всех, у кого еще были силы, бросить им вызов. Откуда бы ни были родом эти восточно-европейские акробаты, дружить они умели не хуже, чем мальчишки, с которыми я рос.

Понять цыган был сложнее, но как только им выказывали уважение как равным, они раскрывали секреты цыганского языка. Для чужаков это было наивысшей честью, которой удостаивались лишь избранные друзья, сумевшие завоевать их доверие. Прочие же довольствовались лишь сеансами ясновидения.

Евреи доказали, что умеют работать ничуть не хуже остальных, и прекрасно адаптировались к новым условиям жизни. Они с гордостью демонстрировали свои знания, и многим из них дали кличку «профессор».

Нас очень впечатлила атмосфера надежды, которую создала для себя молодежь в самый разгар Холокоста. Наверное, старший по блоку был прав, жестоко наказывая тех, кто смел нарушить эту атмосферу.

Инструктора нам подобрали с оглядкой на то, что он знал язык. Все, кроме одного, были евреями, и не имели отношения к строительству.

Среди них был и польский еврей, депортированный из Бельгии, который мог изъясняться на польском, русском, чешском, идише, немецком и французском, а теперь приступил к изучению греческого и цыганского.

Был еще и пан Поллак, пожилой словак, он оказался единственным, кто облысел еще до того, как попал в лагерь (и, кажется, очень этим гордился). Этот курьез служил ему верой и правдой в качестве темы для забавных разговоров с посторонними, которых он в качестве импровизированного офицера связи должен был развлекать.

Одним из клиентов пана Поллака был солидный подрядчик, гражданский из Берлина, который отвечал за нашу школу. Всякий раз, когда этот веселый гость приезжал с ежемесячной проверкой, он спешно проходил мимо нас и закрывался с паном Поллаком. Эти приемы, длившиеся намного дольше часа, всегда заканчивались тем, что гражданский улетал с очень деловым видом. Спустя несколько минут появлялся пан Поллак. Он потирал нос, а потом поправлял очки. Расхаживая между нами, словно школьный учитель, он старался стереть с лица ухмылку. А оставив эти попытки, садился и закуривал сигару – заветную награду.

– Да, все это не кончится добром для Германии, равно как и для нас, – часто говорил он.

Леопольд Вайль по прозвищу Полди был швейцарским евреем, которого арестовали во Франции. Его мать подала прошение об освобождении, и после продолжительного ожидания была намечена дата его отъезда в Швейцарию. Но за несколько дней до выхода на свободу его перевели в одиночную камеру. Полди обвинили в «шпионаже в пользу иностранных государств», что, несомненно, стало бы правдой, окажись он на свободе. Полди отослали в штрафной отряд, и больше я о нем не слышал.

Старшим по комнате у нас был субтильный немецкий еврей Зиги, чьи прошлые преступления вылились в долгие годы концентрационных лагерей. В одном из них еще до войны, работая в машиностроительном цехе, он потерял одну руку и сильно повредил другую. Каждое утро в пять часов, едва стихал пронзительный сигнал к подъему, он пробегал по комнате с воплем:

– Подъем! Подъем!

Культей он умудрялся стаскивать с нас одеяла и иногда лил воду на наши сонные лица. Мы восхищались его проворностью и винили в этом душе поутру только собственную лень. В конце концов эти шалости даже начали нам нравиться. Мы, соотечественники Зиги, очень старались завоевать его расположение, но наши попытки не увенчались успехом. Он не отступал от принципов всеобщего равенства.

Самым юным из наставников был Элло, помощник старшего по комнате. Этот крепкий парень любил рассказывать нам истории о своих любовных похождениях, каждая из которых заканчивалась словами: «Отпусти меня, Элло, ты свинья», пропетыми на мотив его любимой польки «Розамунда».

В 19 лет словацкий солдат Элло, готовый к отправке на Восточный фронт, стоял в строю на железнодорожной станции. Там же присутствовали и агенты гестапо. Они зачитали имена евреев, разоружили их и отправили прямиком в Освенцим. Среди них оказался и Элло.

Постепенно мы привыкли к лагерному распорядку.

В пять утра воздух пронзала лагерная сирена, вырывавшая нас из объятий теплого и блаженного забытья. По всему Освенциму тысячи коек начинали трястись, заполняя пространство соломенным снегом и поднимая клубы пыли, словно то были наши бесплотные мечты.

Тысячи узников направлялись в переполненные уборные, чтобы опорожнить кишечник и смочить водой свои иссохшие руки и бритые головы. По возвращении в блоки они заваривали то, что получается из желудей, если их залить кипятком. На вкус неплохо, даже для тех, у кого в заначке не был припрятан примятый кусок вчерашнего хлеба.

Потом наступало время заправлять постели: матрасы из соломы тщательно разглаживались, а потому казались плотными и аккуратными, как того требовала строгая немецкая дисциплина. Третий рейх придавал огромное значение процессу «заправки коек» и порой отправлял своих агентов в качестве наблюдателей. Они прекрасно осознавали чудовищную разницу между сроком износа мебели фюрера и продолжительностью жизни заключенного, который на ней спал.

К шести утра в блоках уже никого не было – все узники разбивались на рабочие бригады, или Commandos. Пятнадцать минут спустя эти отряды строем, маршируя мимо сцены, выходили из ворот. Работники блоков и восемьдесят учеников школы каменщиков оставались на территории лагеря.

В полдень удар колокола возвещал о начале обеденного перерыва. Из кухни приносили огромные деревянные бочки с супом. Литром этого варева можно было заполнить желудок, не более того, и лишь раз или два в неделю нам давали добавку, и я худо-бедно наедался.

Часовой перерыв в середине дня мы тратили на хождения по лагерю в надежде «организовать» что-то съестное. «Организовать» означало получить что-нибудь путем уговоров или воровства. Если вы выглядели очень жалким, то сердобольный штубовой, которому выдали большой чан и чьи протеже находились за пределами лагеря, мог угостить вас миской супа.

Остальные под предводительством украинцев совершали налет на вонючую свалку гниющих кухонных отходов. Нас прогоняли, но мы все равно возвращались и просовывали через ограду длинные заточенные прутья, в надежде подцепить ими заветное сокровище: заплесневелый хлеб, кочан гнилой капусты и картофельные очистки. Я часто вспоминал о том русском военнопленном из беззаботного Берлина. Если удавалось выловить что-нибудь стоящее, то вы становились всеобщим любимчиком и все просили поделиться с ними добычей.

В час дня снова звучала сирена, и мы шли считать уложенные кирпичи и часы до ужина.

В 5:45 начинали возвращаться перепачканные в грязи и утомленные рабочие бригады.

В 6:30 начиналась перекличка. Обычно она длилась от 15 минут до часа.

После переклички мы разбредались по блокам, где нам выдавали вечерний паек, а потом всем узникам полагались два часа на «личные нужды».

Большинство подростков тратили их на поиски потенциальных благодетелей, которые могли помочь «организовать» побольше еды. Некоторые чинили форму или пользовались тем, что уборные были почти свободны. Другие выстраивались в очередь перед диспансером или убаюкивали себя музыкой, которая доносилась с репетиции оркестра, и постепенно погружались в мир фантазий. Были и такие, кто искал себе друзей, которые смогли бы просветить их по самым разным вопросам: от «организации» вещей до политики. Из других изматывающий рабочий день высасывал весь интерес к миру, и, проглотив свой паек, они шли спать.

У обитателей Малого Берлина было мало друзей и еще меньше соотечественников, поэтому мы оставались в блоке. Темный Герт и Джонатан были молчаливыми ребятами, поэтому чаще всего они просто сидели на своих койках и наблюдали за остальными. Великан Курт, из-за внушительного телосложения ощущавший голод острее, чем мы, организовал маленькое предприятие по починке носков. Орудуя драгоценной иголкой, он поддерживал общую атмосферу и тешил нас рассказами о родном Кёнигсберге. Ну а если вы, как и впечатлительный Малыш Курт с детским личиком, хотели повеселиться, на помощь приходил Бойкий Герт – обладатель бездонного запаса дерзких шуток.

В 8:30, а иногда и в 9:30 звучала сирена, возвещавшая о начале комендантского часа. А через несколько минут звучала команда «отбой».

Стены некоторых помещений нацисты исписали лозунгами. На выбеленной половине стены, чуть повыше верхних коек, красовалась жестокая, но неотвратимая надпись: «Есть лишь один путь к свободе, и вехи на нем – прилежание, послушание…»

Казалось, будто das tausendjährige Reich[42] возлагал надежды даже на нас. Неотъемлемой частью муштры, по всей видимости, был процесс «заправки коек». И важность его была столь высока, что иногда он проходил под контролем эсэсовцев.

Нам удалось решить проблему с соломой и пылью, которые каждое утро сыпались на только что заправленные нижние койки, составив расписание. Обитатели верхних коек (узники-ветераны и персонал блока) первыми наскоро расправляли одеяла. Затем приходила очередь среднего и нижнего ярусов, на которых спали мы.

Заключенные со средних коек принимали на себя основной удар инспекций. Авторитетные узники занимали верхние койки, поскольку большое пространство над головой гарантировало возможность быстро скрыться, когда того требовали обстоятельства. Обитатели нижнего уровня оказывались вне поля зрения, но часто страдали от неосторожных шагов и пролитых жидкостей: как горячих, так и холодных.

На ежедневной перекличке мы выстраивались в 10 рядов и стояли по стойке смирно, пока высокомерный капрал СС пересчитывал нас рукой в перчатке.

Если число присутствующих не совпадало с тем, которое было указано в записях (а такое случалось едва ли не каждую неделю), то мучения растягивались на несколько часов. Очередное напоминание о том, как мало мы значим. Целый лагерь уставших «недочеловеков» на построении – легкая добыча для садиста, и нацисты очень быстро это поняли.

Глава блока[43] 7а обожал «упражнение с цветочным горшком», а школьный доктор был его любимой мишенью. Ему приходилось поднимать тяжелые кадки, что украшали карнизы окон, и держать их ровно, пока эсэсовец с револьвером наготове строил на них пирамиды из цветочных горшков.

Вскоре мы научились прятать потенциальных жертв, выставляя вперед, назад и по бокам сильных и здоровых на вид заключенных, которых редко избирали для травли. Когда эсэсовцы поняли, в чем тут дело, они стали проходить сквозь строй и колотить всех без разбора, независимо от телосложения или цвета лица.

Славянская внешность или еврейский нос превращали человека в извечного козла отпущения. Но тем, кто не подходил под стереотипы, тоже приходилось несладко.

– Как смеешь ты, цыганское отродье, быть блондином? Мамаша у тебя была той еще шлюхой!

По воскресеньям в Освенциме стояла относительная тишина. Утренние часы были заняты многочисленными делами, времени на которые в течение изматывающей недели не находилось.

Один единственный комплект одежды всегда требовал чистки. Нужно было пришивать новые лоскуты с номерами и чинить прохудившиеся носки. Узники, которые чувствовали необходимость менять нижнее белье чаще, чем раз в две недели, стирали трусы. Мы выстраивались в очередь к цирюльникам и убирались в блоке. В полдень натирали грубые кожаные сапоги (чаще всего из разных пар) и спускались на перекличку.

Воскресные переклички больше походили на контрольный осмотр, в ходе которого выбирали самый грязный блок. Наше положение как учеников школы каменщиков и без того было шатким, и мы никак не могли позволить себе выделяться.

За раздачей супа следовал двухчасовой комендантский час, во время которого лагерь погружался в послеобеденный сон. Потом, за исключением тех, кто спал до наступления следующего утра, мы просыпались от голода, который подталкивал нас что-нибудь «организовать».

Поэтому до вечера мы бродили по лагерю в тщетных и унылых поисках. Положение наше усугублялось еще и тем, что если бедность и голод не были заметны, то достаток и зажиточность бросались в глаза. Мы не замечали того, что чувствуют наши товарищи по несчастью, мы видели только продуктовые посылки избранных. Взгляды узников подолгу задерживались на высокомерных семьях эсэсовцев, которые, будто насмехаясь над нашей безнадежностью, совершали неторопливые воскресные прогулки по другую сторону забора.

Единственным утешением воскресенья был долгий и крепкий сон.

Власти разрешили нашей школе обзавестись собственным врачом, чтобы хоть как-то уменьшить загруженность лазарета в вечерние часы, когда из-за большого наплыва больных многим приходилось отказывать в помощи. Мы были благодарны, ведь любой визит в лагерный диспансер был сопряжен с риском для жизни. До нас ведь тоже доходили слухи о врачах СС, которые использовали подростков в качестве морских свинок для своих экспериментов. Немногие из тех, кто попал к ним, вернулись обратно.

Наш доктор – еврей из Бельгии, в прежние дни работавший медбратом, отличался добрым нравом и заботился о нас как о родных. В углу на чердаке он устроил маленькую лавочку. Время от времени мы оставляли горы влажных кирпичей и тайком пробирались к нему. Многие из нас наведывались на чердак раз в неделю: кому-то и правда нездоровилось, а кому-то просто нравилось, как он говорит:

– Прочь, маленькие негодники, все с вами в порядке, вы до ста лет доживете.

Его арсенал состоял из подноса с мазями самых разных цветов. Он позволял нам самим выбирать ту, что больше нравится:

– Малыш Йендро, – добродушно обращался он к проходившему мимо цыганскому мальчику, – посоветуй очень больному Янеку, какого цвета мазь лучше всего помогает от кожных болезней.

Мы заботились о том, чтобы у него всегда была работа, потому что благодаря ей наши жалобы не доходили до ушей эсэсовцев. С ним мы чувствовали себя как дома и могли на него положиться.

Как только у него выдавалась свободная минутка, он сразу же отправлялся «организовывать» лекарства. Иногда его друзья из госпиталя отсыпали ему витаминов в таблетках, и ему безмерно нравилось раздавать их нам.

– Только для тех, кто не получает посылки из дома, – громко объявлял он, зная, что кроме пятерых поляков, почта больше никому не приходит.

Не в силах превозмочь голод, я решил разыскать Кединга, друга семьи, чье внезапное появление в карантинном блоке наделало много шуму.

Каждый вечер в свободное время я слонялся перед третьим блоком в надежде хоть мельком его увидеть. Третий блок был поделен на небольшие, но уютные комнаты, в которых жили узники, представлявшие особый интерес для СС, капо и преступники, отбывавшие сроки еще в довоенной Германии. Ни один простой узник, даже если бы его пригласили, не осмелился бы зайти внутрь. Не заходил туда и я. Ну вот однажды Кединг появился и рассказал мне о себе.

– Ты удивишься, узнав, как я здесь оказался. Это дело семейное. Как ты помнишь, у меня была своя лавка, и вот в один прекрасный день из кассы пропали деньги. Я заподозрил жену, сказал ей об этом, и мы поссорились. Она заявила, что пожертвовала деньги в Национал-социалистический фонд благосостояния, но я так рассердился, что это уже не имело значения, и я проклял и ее, и фонд. Она ушла от меня, но, само собой, рассказала кому-то об этом инциденте, потому что вскоре меня обвинили в «чудовищном» нападении на партийные институты. И вот я здесь. А теперь, – продолжил он с легкой грустью в голосе, – они собираются отправить меня обратно. Видимо, мое многолетнее членство в партии произвело на них впечатление, особенно на фоне того, какая мрачная картина сложилась в Германии.

Кединг познакомил меня со своим другом – немецким преступником пугающей наружности.

– Мой приятель позаботится о тебе, когда меня отпустят. Запомни его имя и номер блока. Будет нужен совет – отправляйся к нему.

Кединг спросил, люблю ли я сладкое. Ответ, разумеется, был утвердительным, и мы договорились встретиться на другой день.

После вечерней переклички я, не теряя времени, рванул к блоку № 6. Кединг уже ждал меня с мешком слипшегося от влаги коричневого сахара.

– Это все, чем я могу тебе помочь, – с сожалением сказал он, – но чтобы достать его, пришлось проявить смекалку. Раз в неделю в конце рабочего дня мне разрешают взять большую банку с кофе для немецких узников из третьего блока. На кухне для солдат СС я засыпаю в кувшин сахар и заливаю его кофе. Вернувшись в блок, я сцеживаю жидкость. Вот тебе и сахар.

Я сжимал в руках ценный дар и чувствовал себя нищим, которому подали золотую монету, но мне было слегка не по себе при мысли о том, как я буду стеречь это сокровище.

– Прощай, – крикнул занятой благодетель, направляясь к себе в комнату. – На следующей неделе я еду домой. Удачи, малыш.

Как только я вернулся в свой блок, меня тут же обступили соседи. В концентрационном лагере о сахаре никто и не слышал. Каждый хотел попробовать. И отказать им я не мог, ведь все мы были попрошайками.

Оставшийся сахар я разделил между четырьмя участниками продовольственного пакта. А своим сахаром я поделился еще с несколькими ребятами. Он исчезал очень быстро, но нам все равно потребовалось два дня, чтобы съесть все без остатка. И, несмотря на сытые желудки и радость от того, что во рту сладко, вскоре на меня посыпались жалобы.

– Ты зарабатываешь себе очки за наш счет, – сказал кто-то с укоризной. – Ты не имел права раздавать наш общий сахар.

Уже позже кто-то поведал мне совсем другую историю о прошлом Кединга. До 1933 года наш друг, судя по всему, увлекался скаутским движением. Будучи местным лидером, он собирал у себя дома небольшой отряд мальчиков-скаутов. После того как он предстал в суде по обвинению в однополых отношениях со своими подопечными, эти собрания прекратились. Потом к власти пришел Гитлер, Кединг облачился в коричневую форму штурмовиков, и какое-то время дела у него шли хорошо.

Но мне не давал покоя вопрос, почему он тогда отбывал наказание как политический преступник. Возможно его выцветший красный треугольник был вовсе и не красным, а розовым – такие нашивки носили осужденные за гомосексуальность. Этим можно объяснить и его интерес ко мне, и его нежелание, чтобы кто-нибудь видел нас вместе перед самым освобождением.

А эшелоны с новыми узниками все прибывали и прибывали. Это означало, что кого-то из нас переведут в другой лагерь, чтобы освободить места.

В таком случае мы должны были попасть в Биркенау и работать каменщиками. Но оттуда до леса, в котором стояли замаскированные газовые камеры, было всего пять минут езды. И мы это отлично знали. Знал и старший по блоку, которому предстояло выполнить болезненную процедуру отбора.

Мы построились в шеренгу. Нас было на сотню человек больше, чем нужно. Первыми, даже не поднимая взгляд, старший по блоку назвал имена смутьянов. Поляка, который промышлял на черном рынке, цыгана, у которого был слабый мочевой пузырь, ребят с заразными заболеваниями кожи головы, крайних националистов и тех, кто спал, не снимая носков. Затем он прошел вдоль строя. В безвыходной ситуации он указал на тех, кто, по его мнению, сможет сам о себе позаботиться.

Тем вечером мы остались в своих штубах. Весь ужас того, что произошло, погрузил нас в молчание. Наш дух был подорван. От Малого Берлина остались только Светлый Герт, Малыш Курт, его высокий тезка, мой друг Бойкий Герт и я. Салли и Джонатан, члены нашей банды, ушли. Мы даже не понимали, повезло ли нам.

Прошло всего каких-то восемь месяцев с того случая, когда подростков собрали в школе каменщиков, а затем всем блоком вместе с наставниками перевели в Биркенау, и больше от них вестей не было. Ни в чем не повинные мальчишки и мужчины, у каждого из которых было имя, просто исчезли.

Глава 8

Выживание

Малыш Курт доставлял нам много хлопот. Он родился в семье уважаемых берлинских интеллектуалов, был избалован и ничего не знал о мире. А потом и вовсе начал вытворять такое, что возникали сомнения в его вменяемости. Мы честно старались о нем заботиться.

Ему нравилось изводить нас, учителей и старших по бараку песенкой про девушек, которой, если быть честным, мы сами его и научили. Как-то раз из соседнего блока донеслось его фальшивое пение, за которым последовали восторженные аплодисменты. Должно быть, он добился того, чего хотел, ведь в награду ему вручили миску с супом.

Другой не поддающейся искоренению странностью Малыша Курта была привычка плевать в любого, кто над ним подтрунивал. Он выглядел забавно, и нам казалось вполне естественным время от времени подшутить над ним. Он и сам признавал, что похож на «жопу с ушами». Но в противники, от которых нам предстояло его защищать, он, к несчастью, выбрал крупных и сильных украинцев.

Большинство охранявших нас эсэсовцев были выходцами из фашистских стран, таких как Польша или Словакия. И хотя они должны были воплощать «германскую славу», немецкий они знали так же плохо, как и их соотечественники-заключенные. Может, это оттого, что и они прониклись ненавистью к языку своих хозяев.

Даже не философ видел всю иронию, в которой погрязла наша цивилизация. Яркий тому пример – история нашего соседа по блоку, цыгана из Словакии. Его арестовали, когда отец служил в СС. Он завербовался еще до того, как Гитлер объявил о решении уничтожить цыган. С кокардой в виде черепа и скрещенных костей он водил грузовики, те самые, на которых его семью отправили в газовые камеры. Иногда он проходил мимо нашего лагеря, но сын не осмеливался заговорить с отцом. Опасаясь разоблачения, они только махали друг другу.

То был странный мир, но я никак не мог понять, кто его создал. Я обрушивал гнев на послушные орудия империи СС, но размышляя об отце того цыганского мальчика, который под властью приказов и страха водил грузовики, я понял, что все намного сложнее. Так кто же виноват, что мы оказались в столь тяжелом положении? Гитлер? Милитаристы? Крупные промышленники? А Бог куда смотрит?

Мы думали о нашем блоке. Повседневная рутина превратила его в наш дом, то место, которое больше не вселяло в нас страх.

Самым младшим в лагере был двенадцатилетний польский еврей с детским лицом. Он был очень похож на славянина. В мае 1943 года его вместе с четырьмя двоюродными братьями, которые были немного старше, но выглядели словно дети, привезли в Освенцим.

На станции их партия подверглась строжайшей селекции. Пятерых мальчиков из их группы эсэсовцы отобрали на роль посыльных. Троих поместили в наш лагерь, они жили в блоке номер 16.

Посыльные, или «бегуны» целыми днями носились по лагерю, осуществляя связь между капо и эсэсовцами. Мы старались поддерживать приятельские отношения с этими хорошо одетыми детьми ростом с карликов, ведь они не только знали обо всем, что происходит в лагере, но и были близки к влиятельным лагерным шишкам.

Некоторые, правда, подозревали, что «бегуны» находятся на особом и завидном положении благодаря тому, что исполняют для высокого лагерного начальства роли юных «подружек». В их адрес часто летели подобные обвинения, и даже ходили слухи, будто белье у них кружевное и розовое.

– А почему они должны были отказаться? – учил меня Светлый Герт. – В Моновице у меня тоже были отношения с капо. Нам обоим было хорошо, так зачем же отказываться? А как иначе я смог избежать тяжелой работы, голода и болезней? Взгляни на Малыша Курта, каким бы наивным ребеночком он ни казался, – тут Герт сделал паузу, а затем продолжил, – но даже его поимели. Сам спроси и увидишь, как этот осел рассмеется тебе в ответ.

На подростков, которые не смогли удержаться и повелись на поводу у желаний изголодавшихся по сексу знакомых, всегда смотрели с презрением, поэтому они старались помалкивать. Но винить Курта за то, что он сделал, было бы несправедливо, ведь он был невинен и не осознавал, что с ним произошло. Его беспомощное «я» гримасничало, повторяло детские стишки и вызывало лишь жалость.

Как-то раз ко мне подошел дружелюбный поляк – первый гость со времен карантина.

– Я знаю, что твой блоковый не очень-то жалует посторонних, но мне нужно было увидеться с тобой лично, – сказал он на ломаном немецком.

Его уверенность в себе поразила меня еще до того, как я узнал, зачем он пришел. Мы отошли в тихий угол, и там он достал сложенный в несколько раз листок бумаги.

– Возьми. За ответом я приду завтра в это же время. Мне пора. Удачи и до скорого!

Сложенный в несколько раз перепачканный лист содержал послание. Я взглянул на последние слова. Ошибки быть не могло. Подпись гласила: «Твоя мама».

От волнения у меня вспыхнуло лицо. Я всегда верил, что мама где-то рядом. Она жива! Весть о моем везении распространилась быстро, и вскоре узники, называвшие себя моими лучшими друзьями, окружили меня в ожидании услышать подробности. Но больше всего им хотелось увидеть написанным слово «мама».

Из всего, что мне довелось пережить в той адской бездне, это больше всего было похоже на чудо. Но для радости была еще одна причина. Кто-то разыскал мою мать, а для каждого мама – самый дорогой в мире человек, и этот благородный незнакомец рисковал своей жизнью, чтобы тайком передать мне сообщение из женского лагеря Биркенау. Мы знали, что это лагерь массового уничтожения. От одного упоминания о нем мурашки по спине бежали, а если кого-то ловили с запиской, то его ждала верная смерть.

В послании было сказано, что через неделю группа женщин, в одной из которых будет мама, пройдет мимо нашего лагеря. Едва ли не все узники, которые не уходили на работы, горели желанием отправиться со мной и помахать маме. Помимо этого их привлекала сама мысль увидеть «женщин». Но их ждало разочарование, потому что блоковый, опасаясь неприятностей со стороны эсэсовцев, решил, что пойдем только мы двое.

То была неделя почти невыносимого ожидания и вопросов. Я все гадал, как теперь выглядит мама. Узнаю ли я ее? А она меня узнает? Неужели мечта исполнится и мы действительно встретимся? Мысль искать маму по лагерной татуировке с номером 47542 показалась мне весьма удачной.

Мы с блоковым взяли корзины, якобы для того, чтобы принести паек, и зашагали по главной дороге. Было безлюдно, словно в утренние часы. Мы увидели колонну женщин в платьях в полоску и блеклых косынках, идущих в сопровождении вооруженной надзирательницы из СС.

Мы ожидали увидеть обворожительных женщин, а вместо этого смотрели на таких же несчастных узников, какими были и сами. Истощенные фронтовики, а не женщины. У каждой на лице читалось страдание. В потрясении от увиденного я с трудом узнал маму.

Маме не было еще и сорока, но она выглядела такой же изможденной, как и остальные. Не сбавляя шаг, мы соприкоснулись руками. Мне тайком удалось поцеловать ее. Я вновь держал маму за руку – немыслимое чудо. Никогда не забуду те мгновения. Мама успела выразить надежду, что меня не отправили на слишком тяжелые работы. Она вытащила из-под лохмотьев, заменявших ей одежду, припасенный кусок хлеба. Взять его я отказался, и тут вмешалась охранница и отогнала меня. Наше общение не продлилось и 15 секунд.

Я видел маму, говорил с ней и даже смог подержать ее за руку – все это произвело ошеломительный эффект. Теперь у меня было целых три причины, чтобы бороться за жизнь несмотря ни на какие опасности: мама в соседнем лагере волнуется за меня и ждет писем; за океаном отец вместе с союзниками сражается за наше освобождение; за колючей проволокой есть мир, а в нем – будущее, ради которого стоит из мальчиков превратиться в мужчин.

Я понял, что женщинам приходится ничуть не легче. Работницы фабрик, складов и ферм, поденщицы и швеи трудились по 11 часов в день. К работе в канцеляриях допускались только молодые и привлекательные девушки. После той короткой встречи с мамой я отправился в первый блок к лагерному парикмахеру, чтобы обо всем ему рассказать. Может, он исполнит смутное обещание помочь, данное нам в первый вечер. Удивившись тому, что он, оказывается, занимает столь высокое положение и живет в отдельной комнате, я постучал в дверь.

– Молодец, что заглянул, – поприветствовал он меня. – Для начала ты просто обязан что-нибудь съесть, обычно люди за этим ко мне и приходят.

Я выглянул из крохотного окошка, выходившего прямо в душевую, где трио цыган под гитару пели для высокопоставленных лагерных начальников протяжные цыганские песни. А парикмахер тем временем достал еду, подобной которой не нашлось бы и в столице роскоши – Берлине.

Вылизав тарелку до блеска, я рассказал ему новости про маму. История его совершенно не удивила, и он сказал, что может проявлять благосклонность ко мне и остальным подросткам только в четырех стенах, которые надежно скрывают его от глаз неприятелей. Пытаясь подбодрить меня, он сказал:

– Но для вас, молодых, у меня всегда припасено что-нибудь вкусненькое. Заглядывай по вечерам, с тобой приятно посидеть, поболтать. Знаешь, я ведь уголовник-рецидивист, и уж как «организовывать», знаю. Я живу так уже больше десяти лет. При Гитлере – не при Гитлере, мне отсюда уже не выйти – а вы могли бы, но не выживите. Думаешь, эти заборы, газовые камеры и крематории Биркенау построили, чтобы мы выжили? Они сулят уничтожение. И вот этот мир пытается показать нам, уголовникам, и вам, молодым, что значит быть цивилизованным!

Мой новый благодетель отнюдь не был светочем надежды, но поскольку он был радушен и обладал влиянием, которое многим и не снилось, я решил поддерживать с ним дружбу. Обычно я приходил к нему дважды в неделю. Приятель мой был лысым, носил зубные протезы, а его голубые глаза смотрели на мир через драгоценные для узников очки. Но кое-что все же напоминало о его прошлом: на груди и руках виднелись бледно-синие татуировки с сердцами, ножами и инициалами.

Он рассказывал мне о своих подвигах в бытность взломщика сейфов, днях блаженной независимости, о семье, которая уже давно поставила на нем крест, и о трудностях на пустошах концлагерей на берегах Эймса[44]. Узник со стажем, он как-то спросил у меня:

– Знаешь, почему я разговариваю с новыми заключенными прежде, чем они отправятся в душ? Такие беседы входят в мои обязанности. Если они идут на контакт, то я сразу перевожу их в другую группу. Мне же интересны молчуны, потому что они могут прятать что-то во рту. И моя задача узнать, что именно. Обычно это ценности, которые я обязан передавать эсэсовцам. Но… – тут он открыл ящик, в котором лежали драгоценности и блестящие золотые монеты. – Я же не дурак, чтобы отдавать им все подряд. У меня есть верные друзья, которые обменивают эти сокровища на все, что мне нужно, и должен сказать, что даже офицеры СС не в силах мне отказать.

Как-то раз он ошарашил меня, сказав:

– Я больше не могу помогать тебе даром. Ты знаешь, что нам тут не хватает женщин, и мы уже забыли об удовольствиях, которые доставляет общение с ними.

Он повернул ключ в замке и начал расстегивать брюки. Я не мог поверить в то, что происходит. Казалось, убежать я смогу только, если со всей силы стукну его чем-нибудь по голове. Но сделать такое у меня духу не хватило, ведь он был очень влиятельным. Вместо этого я застыл на месте, чтобы он ни в коем случае не подумал, что я согласен. Он снова подозвал меня, простонав, что мерзнет. В конце концов он сдался.

– Тошнит от тебя. Стоишь там, будто тебя сейчас убьют. Я с тобой только время теряю, ты не тот, кто мне нужен.

Он отпер дверь, но в последний момент остановил меня со словами:

– Не бери в голову, я найду желающих. Но и тебя не брошу. Время от времени приходи в блок 1а за миской супа, которую они для меня оставляют.

Бойкий Герт и Длинный Курт только посмеялись, услышав о пережитых мной злоключениях.

– Да уж, этот проклятый дряхлый пес славится своими страстишками, – с улыбкой говорили они. – А если кто-то пытается донести на него, то старый плут отправляет беднягу в Биркенау. Тебе еще повезло, что он не стал тебе угрожать. Неплохо придумано – притвориться простодушной невинностью. Ты столько недель водил за нос старого лиса и, видимо, многому у него научился.

Несмотря на все усилия положить конец этой практике, такие предложения поступали почти каждому мальчишке. Гомосексуальность была секретом полишинеля.

Через несколько месяцев мы услышали, что парикмахера перевели в один из подлагерей Освенцима. И как тут было не вспомнить замечание блокового «о старших товарищах».

– Заигрывать с людьми у всех на глазах опасно. Когда они пойдут ко дну – потянут за собой всех остальных.

Блок 7а, несмотря на строгие и порой безжалостные правила, оставался убежищем от ежедневных опасностей и интриг, которые наводняли Освенцим. В этом укрытии все победы и поражения жизни в заключении меркли по сравнению с сиянием свободного и честного обмена мнениями, дружбы и несокрушимого сияния юной надежды.

Вскоре мы подверглись очередной вселяющей ужас селекции – процессу отбора тех, кто уже не был полезен хозяевам из СС и кому предстояло закончить дни в жерновах смерти Биркенау.

После вечерней переклички весь лагерь прогнали по дороге, ведущей к «Биркенвег» или «Баням». С одной стороны жужжала от напряжения колючая проволока, а с другой караулили вооруженные эсэсовцы. Бежать было некуда.

Несколько часов мы прождали, пока очередь медленно заползала в комнаты для досмотра, и наши душевные силы были уже на пределе. Гробовую тишину лишь изредка нарушало эхо одиноких шагов, доносившееся со стороны главной дороги, – это бежали те немногие счастливчики, которым удалось пройти это смертельно опасное испытание.

Со сторожевой вышки на нас были нацелены четыре пулемета на случай, если кто-то из нас задумает сбежать. Некоторые молились. Кто-то вспоминал о доме. Были и те, кто уже оставил надежды выжить и казался безразличным к своей судьбе. Даже уверенные в своем особом положении заключенные немцы, которые находились в лагере уже не первый год, были напуганы. Но кто бы что ни думал, все мы хранили молчание.

Подошла наша очередь. Мы зашли в холодную влажную душевую и разделись. С одеждой в руках мы постарались пробежать мимо врачей из СС как можно быстрее.

Мне и остальным ребятам в ту ночь улыбнулась удача. Почему? Потому что блоковый пустил в ход все свое влияние. Он прошептал на ухо офицеру СС:

– Дети сегодня очень хорошо поработали; позвольте им быстрее пробежать, и пусть отправляются спать.

Риск оказался ненапрасным, и из всех нас эсэсовцы выбрали только нескольких человек. Пережившие селекцию со всех ног полетели обратно в безопасный барак, едва ли вспомнив о том, что нужно одеться. Для столь бесчеловечного и жестокого процесса процедура оказалась несложной.

Уснуть той ночью было непросто. Нам подарили еще месяц жизни, но мы думали о тех, кого увозили на грузовиках и кого скоро ждал ужас работавших без остановки газовых камер Биркенау.

Мир позабыл о них, и мы ничего не могли с этим поделать.

Непреходящий страх и общие трудности только сильнее сплотили нас. Знакомые становились приятелями, а приятели – товарищами.

Одним из моих новых друзей был умный еврейский паренек по имени Мендель Табачник из города Белосток. Я проникся к нему искренней симпатией. Мендель был немногим старше меня, но находился в лагере с зимы 1942 года – не каждый ребенок мог продержаться так долго. Идеалист, который помнил довоенные времена и смотрел в будущее. Мендель всегда поступал по совести, и это не могло не вызывать восхищение. Он никогда не говорил о сложностях лагерной жизни и не «организовывал» ради того, чтобы выжить. Казалось, пищу ему заменяли мечты и воспоминания.

Одним из самых ярких событий в его жизни была поездка в Москву в 1940 году,[45] для участия в физкультурном параде.

– Только представь: ты стоишь на самой вершине живой пирамиды, на тебя смотрит огромная толпа, и все это на площади самой известной в мире столицы, – с энтузиазмом в глазах рассказывал он.

Еще был Малыш Бергер, веселый юный цыган из Австрии. Смекалки и остроумия ему было не занимать, а все свободное время он постигал искусство письма.

Когда разговор шел о лагерных делах, Малыш Бергер был душой компании, но стоило кому-нибудь упомянуть мир за колючей проволокой, он тут же уходил в себя и закрывался ото всех. Вне всяких сомнений, он страдал от комплекса неполноценности. Он частенько повторял: «Но это не потому, что я всего лишь цыган». Может, он был прав, утверждая:

– За пределами лагеря все евреи – большие шишки, и их тоже хлебом не корми, дай только насолить цыганам.

– Если этому пареньку представится шанс, он станет отличным студентом, – говорил наш инструктор. – Но миру еще нужно пережить серьезные изменения.

Йендро, тринадцатилетний цыган из Чехии, был самым младшим и, как следствие, самым эпатажным и напыщенным из всех нас. У него было несколько братьев, и он знал, как вызвать сочувствие. Его всегда окружали члены родного клана, фанатично оберегающие свой мирок от любопытных глаз прагматичных соперников, таких как Малыш Бергер.

Были и одиночки без друзей, которые считали себя лучше других и всегда держались в стороне.

Одним из таких узников был шумный одессит, гордо объявлявший себя «ненавистником евреев». Его отец участвовал в погромах и закладывал ему в голову идеи антисемитизма. И теперь, когда еврейские начальники оставили его на милость немцев, а сами отступили к Москве, его пророчество могло сбыться в любой момент.

– И даже здесь, в этом лагере меня убьют евреи, – завывал он, а на бледном лбу выступали капли пота.

Его опасения не были безосновательны – мы и правда время от времени его поколачивали.

Другим заключенным из этой касты был немец-одиночка – малограмотный деревенский паренек с красным треугольником на груди. Как только он умудрился затесаться в политические противники режима, оставалось загадкой. Он и сам не помнил. И без того медлительный ум его был встревожен тем, что мы изо всех сил старались его избегать. На пару с Малышом Куртом они были на грани безумия – обычного недуга, учитывая условия, в которых мы жили.

В женском лагере Биркенау жил один ребенок-еврей. Мальчик лет четырех, которого любили и узники, и охранники. Как-то раз он пришел в наш лагерь навестить мать, которая находилась в десятом блоке, – экспериментальном госпитале для женщин. Мы познакомились еще в лагере для интернированных и прибыли на одном поезде, поэтому я захотел с ним увидеться.

– Тебе чего? – в ответ на мою добродушную заинтересованность прошипел светловолосый берлинец с презрением, как его учили, махнув татуированной рукой. – Иди, куда шел, schiess in Wind![46]

Лучшими друзьями узников являлись песни, ведь одним из немногих способов поднять настроение всегда была музыка.

По утрам в воскресенье, когда оркестр давал концерты для личного состава СС, многие из наших толпились на дороге между блоками № 1 и № 12, чтобы хоть одним глазком посмотреть, что там происходит.

Музыканты, одетые в полосатые костюмы, с начищенными до блеска медными инструментами, сидели на лужайке в окружении аккуратно подстриженной живой изгороди. Вокруг сада гуляли почетные гости: офицеры, их девушки, жены и дети. За колючей проволокой под напряжением стояла, переминаясь с одной затекшей от усталости ноги на другую, не приглашенная и не заслуживающая внимания публика совсем иного рода. Песни помогали забыть о тяжелом положении, в котором мы оказались, и пока в уши вливалась магия, люди по обе стороны забора из проволоки растворялись в звуках музыки.

Летними воскресными вечерами раз в две недели оркестранты устраивались на деревянной сцене, построенной рядом с лагерной кухней, и давали настоящий концерт. Дирижировал ими поляк, который прежде работал на Варшавском радио. Казалось, будто произведения специально подбирались с целью вселить в нас надежду. В том аду, в котором все мы оказались, они обретали особый смысл. Порой вечерние облака плыли на запад, словно торопились нас покинуть, и уносили с собой обрывки музыки и наших размышлений. Облака были свободными. Музыка – вечной. Мысли – безграничными. Но мы и миллионы нам подобных прозябали в цепях – цепях, что были незримы и разорвать которые мы были не в силах, цепях, о которых мы не ведали, цепях, что выковала умирающая цивилизация, пожелавшая опутать ими свою юность.

Одним тоскливым утром, когда первые лучи солнца пронзили тьму, росистый туман с реки Сола еще стелился над Освенцимом. Прозвенел лагерный колокол, и ежедневная борьба за то, чтобы освободиться от блаженного сна и вступить в реальность нашего мира, началась. Я потер глаза, осознал, где нахожусь, и тут вспомнил, что наступил мой четырнадцатый день рождения. Единственным напоминанием служило письмо от мамы, в котором она призывала меня не отчаиваться. Оно было надежно спрятано у меня в нагрудном кармане.

Обычно день рождения ребенка – это большое событие, но с каждым годом подарков становится все меньше и меньше. В тот день мне ничего не подарили. Можно сказать, что я стал мужчиной.

Вечером я отправился к посыльному за праздничным письмом от мамы, к тому верному поляку-доброжелателю, который принес мне первое сообщение. Это был высокий мужчина чуть за тридцать. Он ждал меня в бараке с номером 14. Для меня оставили миску супа и кусок хлеба – это был настоящий подарок на день рождения. Поляк решил меня развеселить и рассказал о маме: она работала механиком на заводе металлоконструкций «Union» и жила во втором бараке женского лагеря Биркенау. Еще я узнал, что мама выполняла важную задачу: она помогала остальным работникам и польскому подполью, переводя для них с немецкого. Затем мой новый друг предложил прогуляться.

– Теперь, когда я узнал тебя получше и ты стал на год старше, тебе не помешает побольше узнать обо мне и тех идеях, которые я исповедую, – почти шепотом произнес он, обернувшись, чтобы проверить, не следит ли кто за нами.

Постепенно он рассказал мне о своей жизни и убеждениях, бороться за которые теперь было куда важнее, чем прежде.

– Евреям и до войны приходилось в Польше не сладко, – признался он. – Особой симпатии я к ним не питаю, но, как социалист, верю, что все люди равны. Тем более сейчас, когда нас объединяет общее желание. Вы, подростки, страдаете молча, но мы – нет. Мы налаживаем связи с друзьями из других лагерей и теми, кому удалось остаться на свободе. Все свое личное время тратим на благо новой Польши, родины, которую надеемся вернуть. Нас много, тех, кто пытается исправить ошибки прошлого. Я рад, что это и вам на пользу. Обещаю рассказывать тебе о том, как идут дела у твоей мамы, но с едой помочь не смогу, это было бы нечестно по отношению к моим юным соотечественникам, которые зависят от меня.

Мне понравилась его прямота.

Поляки, с которыми я водил знакомство в Бойтене, были необразованными и даже агрессивными деревенскими мальчишками. И вдруг я понял, что и среди поляков есть разные люди. Некоторые из них даже были способны протянуть руку помощи иностранцам, которых они ненавидели.

Соседи поляков – украинцы – до того, как попасть в лагерь, были угнаны на принудительные работы в Германию. Возможно, оттого эти готовые на все ради выгоды люди приобрели в лагере дурную славу.

Не подружившись ни с русскими, ни с поляками, они с головой окунулись в битву за выживание и могли наброситься на других узников ради куска хлеба. Добычу они обычно делили между собой и всегда проглатывали зараз.

Любой узник мог оказаться вором, но любой украинец мог оказаться грабителем. Открытые нападения на заключенных, которые не могли за себя постоять, участились, и нам пришлось организовать отряды защиты.

Истощенные и загнанные узники, которые выменивали свой хлеб на табак, чаще других становились для них наживкой, таких называли музельманами[47]. После этого жертву избивали участники одной банды, а на них, в свою очередь, набрасывалась другая банда грабителей. И все из-за куска хлеба или унции табака.

Вычислить воров было сложнее. Под покровом ночи они запускали умелые ручонки в соломенные матрасы в поисках хлеба, который ценился на вес золота. Порой опасность краж была до того велика, что именно там заключенным приходилось организовывать отряды ночных дозоров. Свет в бараке то и дело зажигали, чтобы застать неуловимых нарушителей прежде, чем они доберутся до своих коек, и мы конечно же просыпались. Наказание могло оказаться смертельным. На воров набрасывались с такой жестокостью, которой можно было научиться только в концлагере. Пойманные считали, что им очень повезло, если после свершения приговора они могли подняться на ноги.

Настоящим подвигом, хоть риск для жизни и был невелик, считалось украсть что-нибудь на кухне. Это тоже была своего рода «организация», способ перехитрить СС, ведь все понимали, что суп был жидким отнюдь не потому, что кто-то стянул у повара несчастную репу.

Несколько подростков совершали «набеги на суп». В глазах окружающих это даже не было откровенным воровством, так, своего рода спорт. Особенно проворные ребята ждали, когда двое заключенных, согнувшись пополам от тяжести чана с еще горячим супом, проследуют мимо них к себе в барак. Стоило им пройти немного вперед, как орава окружала их и черпала мисками суп. Как правило, налетчикам стоило большого труда не расплескать свою жидкую добычу, пока их гоняли по всему лагерю. Если все заканчивалось хорошо, то им удавалось спрятаться в какой-нибудь безлюдной уборной и там проглотить свой трофей.

Всякий раз, когда проблемы, усугубленные приказами свыше или вызванные самими заключенными, грозили выйти из-под контроля, в бараке объявлялся комендантский час. Это означало ранний отход ко сну и серьезную лекцию от блокового. Обычно он заверял, что спасти нас может только жесткий самоконтроль.

– А если кто-то здесь верит в духовное счастье, – язвительно и громогласно обращался он в сторону Малой Варшавы, Малых Салоник, католического и еврейского углов барака, – если кто считает мой совет вздором, который я повторяю из раза в раз только для того, чтобы насладиться звуком собственного голоса, то я не завидую вашему убежищу. Если это именно то, чего вы ждете от жизни, то ждать осталось недолго. «Отряд вознесения» собирается каждые две недели. Остается надеяться, что над трубами Биркенау вы воспарите чистенькими, а то ангелы побрезгуют заключить вас в объятья. Что до остальных – делайте то, что вам говорят. Жуки вы майские, если я поймаю хоть одного лунатика, то вам будет не до смеха. Буду бить нещадно. Повторяю: никому не дозволено слоняться у туалетов после отбоя. Поняли! Никому!

Потом свет выключался. Мы знали, что это отнюдь не пустые угрозы, но каким бы активным ни был блоковый, спать-то ему все равно было нужно. Поэтому через 30 минут после того, как он гасил свет у себя в каморке и засыпал, мы предавались радостям ночной жизни. Несмотря ни на какие предостережения, каждую ночь примерно десять человек покидали койки. Мы сбегали по лестницам, пулей летели к писсуару, а затем заполняли животы тем единственным, чего в Освенциме было вдоволь: водой.

Глава 9

Истощение

Зиме 1943 года предшествовала мрачная пора. Мы были близки к истощению, и ничто не предвещало улучшение нашего положения. Пророки ошиблись. Немецкая армия еще не растеряла своей силы. Нацисты, как и прежде, торжествовали. А нам оставалось только страдать. В борьбе за выживание наши шансы таяли на глазах. У эсэсовцев на руках были все четыре козыря, настоящие угрозы, в страхе перед которыми тянулись наши дни: кнут, пыточная, болезни и газовая камера.

Ежедневно в конце переклички тех, кому грозило наказание, выводили на площадь перед кухонным блоком. Там на эшафоте их по одному привязывали и секли кнутами. За незначительный проступок назначали 25 ударов, за прочие можно было получить по 50, 70 и даже 100. Некоторые в барак уже не возвращались.

Подозреваемые, из которых в ходе перекрестного допроса не удавалось вытянуть необходимую информацию, отправлялись в штрафной изолятор одиннадцатого блока, где среди прочих орудий пыток зияли мрачные и влажные одиночные камеры такого размера, что, очутившись внутри, узник оказывался зажат между стен и лишен возможности двигаться.

Глупо было бы ожидать, что столь суровый режим проявит снисхождение к молодому поколению. Если мальчика заставали спящим на рабочем месте, то он получал 25 ударов кнутом. Если узника, работавшего за лагерной оградой, обвиняли в контакте с гражданскими, то его ждала камера.

Волевой разум мог помочь телу пережить пытку. Однако в борьбе с малярией, тифом и газовыми камерами рассчитывать можно было только на благосклонность Судьбы.

Одним из любимых методов коррекции поведения был «спорт»: испытание, которому нас подвергали за «недостаточное усердие в работе». Первыми под горячую руку попадали капо: несколько десятков человек прогоняли по улицам лагеря, заставляя выполнять команды охранников.

– Лежать! Встать! Согни ноги в коленях и вытяни руки вперед! Подпрыгни! Марш! Повернись! Катайся по земле! А теперь, сукины дети, будем учиться, как заставить этих вонючих скунсов, которыми вы руководите, работать усерднее, поэтому начинаем все с начала. И прибавьте-ка темп.

Если на другой день производительность труда не увеличивалась, то «спортсменами» становились бригадиры, начальники рангом пониже. Если и это не приносило результатов, то мы все валялись в грязи под гротескные завывания нелепой лагерной песни.

После нам объявляли, что к перекличке все должны сиять чистотой. Поэтому остаток вечера мы судорожно пытались отстирать и высушить одежду до того, как начнется построение, до которого оставалось всего каких-то шесть часов.

И тут явилась новая напасть – польская зима, холодная и безразличная. Ветераны повторяли:

– В том году пришлось трудно. Немногие заключенные из Западной Европы смогли выжить, они к такому не привыкли.

Но в тот год казалось, что шансов у нас больше. Нам выдали полосатые лагерные телогрейки, шарфы и перчатки. Укутанным детям из школы каменщиков мороз принес развлечения. Любители кататься на коньках всех уровней подготовки теперь рассекали по замёрзшим улицам. Ребята постарше, вспомнив детство, устраивали битвы снежками.

Повсюду можно было увидеть энергично притопывающих и неистово размахивающих руками в импровизированных попытках сохранить тепло подростков.

Но постоянно размахивать руками и топать ногами, чтобы согреться, мы не могли. На это уходило время, которого у нас не было. Днем мы работали. А вечером во время переклички нам приходилось беспомощно стоять по стойке смирно, пока нас безжалостно грыз холод. Потом мы бежали в барак, под крышей которого коротали почти все зимние вечера в терпеливом ожидании, когда освободится место у единственной железной печки, и можно будет поджарить ломтик хлеба, или со знанием дела пытались курить сигару, скрученную из соломы с наших коек, щепок от строительных лесов, на которых работали, и бумаги, оторванной от мешков с цементом. А тем временем на пустынном зимнем дворе наши темные следы, по 10 пар в каждом ряду, медленно исчезали под свежим снегом.

Иногда посещение душа, положенное нам раз в две недели, сопровождалось дезинфекцией, тщетной попыткой вытравить живучих блох. Из нагретой душевой нас, абсолютно голых, выгоняли на двадцатиградусный мороз, и по обледеневшему лагерю мы бежали обратно к бараку. Совершив этот подвиг несколько раз без серьезных последствий для здоровья, я с удивлением понял, что мы с блохами закалились.

Зимой 1943 года мое обучение в школе каменщиков подошло к концу, и я вступил в рабочий отряд, насчитывающий около четырехсот человек. Под предводительством капо, опытного строителя, мы собирались во дворе задолго до рассвета и строем проходили мимо лагерной сцены. Сквозь тьму до нас доносились звуки энергичных маршей союзников: «Звезды и полосы навсегда»[48] и «Марш полковника Боги»[49]. Либо нацисты объявили Сузу, любимого композитора наших оркестрантов, немцем, либо их попросту обвели вокруг пальца.

Через час мы приходили к заснеженной строительной площадке. Нам было поручено возводить женский лагерь из двадцати блоков, похожих на те, в которых жили мы. Большинство бригадиров было из гражданских: поляки, чехи, немцы. Их поселили в соседнем лагере, и они, опасаясь в качестве наказания за разговоры с нами превратиться в узников, очень старались избегать нас.

Внутри окружающей лагерь пятикилометровой зоны, в которой мы работали, охраны не было. По ее периметру через каждые 200 метров торчали сторожевые вышки. Когда перекличка вернувшихся в лагерь узников подходила к концу, охранники покидали свои посты. В случае побега вой сирены служил сигналом к тому, чтобы они оставались на вышках. После прибытия подкрепления эти охранники начинали прочесывать территорию и постепенно сужать кольцо поисков, пока расстояние между вооруженными солдатами не сокращалось до 60 метров.

Заливка бетона, закладка кирпича и штукатурные работы требовали выполнения дневной нормы и внимания к тому, что говорит бригадир. Мешки с цементом выгружались в ускоренном темпе, а цемент выгребался так быстро, как только позволяла бетономешалка. Несчастные случаи были нередки, и в какой-то момент мы перестали обращать на них внимание.

Под неустанным надзором офицеров СС у нас выработалась привычка постоянно находиться в движении. Не важно, работали мы или нет, со стороны казалось, что мы чем-то заняты.

В те редкие дни, когда норму удавалось выработать раньше положенного срока, мы тайком пробирались на верхние этажи и отдыхали. Для этого требовалось как минимум четыре человека. Один следил за лестницей, а двое других, сцепив руки, имитировали удары молотка и звуки стройки.

Знакомство с другими работниками, их причудами, сильными и слабыми сторонами, заняло некоторое время. В результате какого-то нелепого мальчишеского заговора я прошел своеобразный «обряд инициации». Однажды вместе с сильными русскими ребятами мы толкали вагонетку с песком. Чем выше в гору мы поднимались, тем тяжелее казался груз. Пришлось сбавить темп.

– Толкай, парень, – крикнули они мне. – Хочешь, чтобы вагонетка откатилась назад? Если это произойдет, то виноват будешь ты, ленивый растяпа. Хочешь свалить на нас всю работу, сукин сын?

Я очень испугался и принялся толкать изо всех сил: широко расставив ноги и наклонившись к земле, я вдавил плечи в холодную сталь вагонетки. Но все мои усилия казались напрасными. Колеса остановились, а затем стали медленно крутиться в обратном направлении. Кто-то расторопно подложил под них бревно. На широких славянских лицах товарищей по работе расплылись улыбки.

– Хорошо толкаешь! И готов помочь. Ты храбрый, толкаешь в одиночку! Мы – ты – товарищи, – сказали они на ломаном немецком.

Они похлопали меня по плечу. Новый член команды прошел проверку.

Зимой, при низких температурах, мы работали до изнеможения.

За исключением короткого перерыва на обед, во время которого подвозили суп, присесть можно было только в туалете. Хибара, прикрывавшая вонючую яму, содержимое которой вечно грозило затопить все вокруг, было единственным местом, где можно было хоть немного согреться и побыть в одиночестве. От посетителей не было отбоя, а по популярности она могла соперничать только с теплым тройным одеялом на лагерной койке.

Уборные в бараках тоже были популярны. Вернувшись с работ, уставшие и измученные морозом, мы устремлялись прямиком в их тепло. Скамьи с дырками, напоминающие сидения в барах, располагались в два ряда. Мы присаживались, перекидывали через шеи ремни брюк и, наслаждаясь журчанием воды, заводили новые знакомства и обменивались новостями. Периодически заходили курильщики, которым удавалось раздобыть ценную бумагу и закрутить в нее деревянные опилки.

Через десять минут звонок объявлял о начале переклички, и все выходили на улицу.

Обычно к семи вечера пересчет заключенных подходил к концу. Если за день состав барака сильно менялся и приходилось вызывать каждого поименно, то мы стояли дольше. Если найти кого-то не удавалось, то процесс выяснения деталей мог затянуться до поздней ночи, к тому времени наши изможденные тела не спали уже около 20 часов.

Нам оставалось только переминаться с ноги на ногу и надеяться, что в другой раз к нам проявят больше сочувствия.

Ветераны лагеря, мрачно предсказывавшие, что мы, «новички» долго не протянем, оказались правы. Жалкие пайки, спасавшие от голодной смерти, не могли поддерживать плохо одетые, истощенные тела в условиях суровой польской зимы.

Как-то вечером после работы случилось неизбежное. Голова раскалывалась от жара, и я поплелся в лазарет. Перед блоком под номером 28 ожидали своей очереди толпы разбившихся по национальностям больных заключенных.

Я примкнул к тем, кого осматривали в последнюю очередь: к цыганам, русским и евреям. Если времени на нас и хватало, то лечили нас спустя рукава. Понимая, что еще немного, и я сдамся на милость людям, для которых жизнь и смерть не значат ровным счетом ничего, я попытался придумать другой вариант. Но ничего не пришло в голову.

Через несколько часов ожидания нас запустили внутрь. Мы разделись, вновь распределились по национальностям и промаршировали мимо доктора из СС. В его обязанности входило быстро написать «допущен», «обратно в лагерь» или «в Биркенау». Вероятно, в тот день в госпитале освободилось место, потому что меня перевели в блок № 19.

В тот вечер я запомнил только три вещи: там были простыни; предположительно, я подхватил грипп; а термометр показывал 40°. Через несколько дней, когда я пришел в сознание, наступил уже новый 1944 год.

После того как температура спала, меня отпустили. По дороге на выход я краем глаза заглянул в хирургическое отделение. Вот уж не думал, что нарывы и фурункулы, эти извечные лагерные болезни, так «просто» лечатся. Пораженную конечность привязывали к поручням и, как правило, без анестезии, вырезали очаг заражения. Сама операция и крики пациентов соперничали друг с другом по степени дикости.

Вернувшись в лагерь, я направился прямиком в школу каменщиков[50]. Но за время моего отсутствия там многое изменилось. Большинство из моих соседей и друзей исчезли, уступив место новым людям. Я вновь чувствовал себя новичком, узником, лишенным сочувствия окружающих просто потому, что они еще не поняли, заслуживает ли он его.

Некоторые наставники отметили, что я выглядел очень бледным, и посоветовали найти себе взрослых друзей, которые помогут мне поправиться и не превратиться в музельмана: того, чье тело отказался питать дух. Теперь, когда мне нужно было восстановить силы, лишняя порция еды превратилась в насущную необходимость, и заручившись поддержкой Бойкого Герта, я отправился на поиски. Каждый вечер мы обходили лагерь в поисках помощи, но, оказавшись в роли разочарованных попрошаек, мы быстро поняли, что бесплатно можно получить только сомнительный совет.

Бойкий Герт знал одного еврея из Берлина, механика, который по работе часто общался с гражданскими. Решив, что он богач, мы попытались с ним подружиться и могли часами ждать его перед блоком 22а, в котором он жил. Иногда он выражал нам признательность, одаривая тем, чего было не жалко: миской супа по пол-литра каждому.

Советчики из школы каменщиков говорили: «Вам нужно найти земляка, немецкого еврея».

Мы обошли больше двадцати человек, но единственный, кто согласился нам помочь, и сам был беден как церковная мышь.

В поисках другого покровителя я отправился к немцу-уголовнику, с которым меня познакомил Кединг. Когда я наконец-то нашел его, он обрадовался, увидев меня.

– Попрошайничать глупо, – поучал он меня. – Тебе просто нужно работать локтями и не давать себя в обиду. Чем умнее соперник, тем сильнее его нужно пнуть.

Он сказал, что не занимается подпольными делами, и сам живет на пайках и редких посылках из дома, а потому помочь мне не может. Но мой внешний вид его очень удивил.

– Пока ты в таких лохмотьях, с тобой никто и разговаривать не станет. Ты похож на музельмана. Вот, возьми, – сказал он и протянул мне две теплые рубашки, которые ему прислала семья, – в них ты будешь выглядеть солиднее.

Я поблагодарил его, но не забыл спросить, что мне делать во время очередной инспекции, когда их конфискуют.

– Просто скажи блоковому, кто их тебе дал. Он должен был обо мне слышать.

Несколько недель спустя, когда то, чего я так боялся, вот-вот должно было произойти, я решил распрощаться с рубашками и не привлекать внимание старшего по блоку. Я рассудил, что знакомство с уголовниками, которых все политические заключенные недолюбливали, может быть слишком опасным.

И вновь я доказал свою преданность тем, кто предупреждал не высовываться. Я так и не смог найти в себе силы навестить друга, который щедро отдал мне одежду и советовал быть понаглее.

В поисках еды я частенько слонялся у блока 1 а, пытаясь получить порцию супа, которую некогда обещал мне лагерный парикмахер. Там я познакомился с евреем из Бельгии, хрупким портным тридцати лет отроду.

– Пойдем к нам в барак – расскажешь о себе, – предложил он.

Я с радостью пошел за ним, и обрадовался еще больше, когда увидел, что он с друзьями, тоже бельгийцами, занимает верхние койки – верный признак «состоятельности». Не ускользнул от моего внимания и шкаф – редкая привилегия.

– На подростков вроде тебя лагерный парикмахер может оказать дурное влияние, – сказали они так, будто я и сам этого не знал. – Хорошо, что ты к нему больше не вернулся. Приходи к нам, у нас налажена связь с гражданскими и есть доступ к одежде, а одежда – это то, что нужно для обмена. Ты нам нравишься, и мы хотели бы с тобой дружить.

После такого теплого приема я приходил к ним почти каждый день, и меня часто приглашали разделить с ними ужин, роскошь, доступную далеко не всем узникам. Они учили меня французскому и песням об Иностранном легионе. Их пели с пылким энтузиазмом, а хорошо запоминающиеся мелодии о солдатах в пустынях, тоскующих о далекой любви, завораживали меня.

Я же развлекал их школьными анекдотами, шутками и рассказами о последних подвигах нашего блокового, «жука-лунатика», как мы за глаза называли его с ребятами из барака. Мы здорово подружились, и я почувствовал, будто нашел второй дом.

Но как-то вечером к ним в гости пришел друг – капо, еврей из Биркенау, которому явно не хватало чувства юмора, и это меня насторожило. У новичка, которого вот-вот должны были перевести обратно, было предложение. Если я соглашусь стать его «подружкой», то он возьмет меня к себе и сделает своим доверенным лицом. Моим друзьям это показалось отличной идеей.

– Тебе повезло, что он проявил к тебе интерес; он обеспеченный человек со связями. Его покровительство защитит тебя от многих лагерных опасностей. Займешь видное положение и без труда сможешь помогать матери.

Все эти обещания произвели на меня впечатление, и я решил поговорить с гостем. Он отвел меня к одной из темных коек, что располагалась на уровне пола. И там вместо ответов на вопросы, он принялся расстегивать мне брюки. Я выскочил оттуда прежде, чем он успел зайти слишком далеко, и выбежал из барака.

– Тоже мне – открытие, – заметил Бойкий Герт после того, как я рассказал ему о моем приключении. – Ты не первый, кто понял, что все «друзья» на поверку оказываются одинаковыми. Доверять можно только самому себе.

После того случая я больше не ходил в гости к бельгийцам. Случайно встретившись на улице с тем капо, мы отводили взгляд: один стыдился того, что пытался совратить ребенка, а другой – что чуть не поддался.

Уже позже я узнал, что мой незадачливый поклонник вернулся в Биркенау, но ему удалось сбежать. Я мысленно пожелал ему удачи!

Меня перевели на склад стройматериалов, где трудился самый большой отряд, выполнявший самую скучную работу. Тысяча сильных, но неквалифицированных рабочих, большую часть которых составляли те, кто совсем недавно прибыли в лагерь, были наименее ценными рабами.

Работа оказалась тяжелой. Вагоны с кирпичом, цементом и щебнем нужно было разгружать строго по расписанию, а совершить этот подвиг можно было только за счет увеличения скорости и времени работы. Если разгружать было нечего, мы сооружали пирамиды из стройматериалов, а порой и того хуже – просто переносили их с места на место. Дни напролет мы таскали блоки и доски, удрученные осознанием того, что превратились в человеческие аналоги тележек. Современные галерные рабы.

В первые дни, пока бригадир еще не успел запомнить меня в лицо, мне периодически удавалось улизнуть. С мальчишеской любознательностью я исследовал промышленный район Освенцима. То был самый настоящий город. Мастерская на мастерской, оживленная пекарня, гигантский DAW[51] и Объединенный завод боеприпасов. Потогонная система, при которой люди работали день и ночь, всегда позволяла выполнять норму.

Каждые восемь часов продукция катилась по единственной трассе, что вела к железнодорожной станции, а оттуда поступала прямиком к столу военной машины Германии. С той же станции, по той же трассе привозили уже рассортированный безмолвными рабами груз совсем иного толка. То были вещи людей, которых затолкали в новенькие вагоны и отправили в Биркенау.

Несколько недель бессмысленной работы под бесконечные вопли «шевелись» вконец меня измотали. Я чувствовал, что больше так не могу. Дух был готов к борьбе, но тело медленно капитулировало. Руки покрылись волдырями, ноги – мозолями, и силы мои были на исходе.

Я пришел на лагерную биржу труда, ожидая, что ответственный за распределение узник переведет меня в один из шестидесяти с лишним рабочих отрядов. Понимая, что хорошую работу без взятки не получишь, я все же надеялся на перевод туда, где труд не был таким изнурительным.

– Тут многие хотят перевестись на работу полегче, – ответил клерк на мои уговоры. – Я же не виноват, что ты так молод. Раньше я мог бы отправить тебя в школу каменщиков, но ты в лагере уже восемь месяцев, так что поздно. Я ничем не могу тебе помочь.

Я был раздавлен холодным пренебрежением к просьбе, удовлетворить которую ему ничего не стоило. В отчаянии я пошел за советом к старосте блока 7а.

– Это несправедливо, – настаивал я, – несправедливо относиться к подростку, который только вышел из лазарета, так же строго, как к новоприбывшим.

Отец, как называли старосту блока 7а, не участвовал в распределении работ, но ему было присуще несгибаемое чувство справедливости. Несмотря на то, что он был заклятым врагом фаворитизма, я мог ему доверять. Он потянул за какие-то ниточки, и вскоре меня перевели в отряд строителей.

Порядки в блоке 7а были очень похожи на правила, царившие в школе каменщиков. Похожие ребята то и дело сновали по лестницам к протекающим кранам в уборной. Похожие проверки на чистоту ушей и ног. Мы по-прежнему мыли только ту ногу, которую староста по обыкновению осматривал. И только лица жильцов были уже другими.

Селекции следовали одна за другой. Старых друзей уводили, и их никто и никогда больше не видел. Отныне мрачные минуты после переклички, когда нам приходилось смотреть, как грузовики увозят друзей и родственников в Биркенау, стали неотъемлемой частью нашего существования.

Малыша Крута увели. Светлый Герт лежал в лазарете. Бойкого Герта, моего лучшего друга, который всегда был готов прийти на помощь, перевели в барак сельскохозяйственных работников. А когда я перевелся в блок 7а, то в нашем бараке оказался единственным немецким евреем, последним жителем Малого Берлина.

Рядом не было никого, кому можно было бы доверить тревоги и печали, и оттого я чувствовал себя одиноко. Мне не хватало товарищей и наших подростковых эскапад. Но больше всего мне не хватало друзей по Малому Берлину и той связи, что установилась между нами.

Когда отчаяние становилось невыносимым, я смотрел на мамины письма, на эти записи надежды. Пусть они были редкими и немногословными: «Береги себя, будь здоров», но я находил в них опору. Весна была уже не за горами, но впервые в жизни она не принесла мне радости.

В плохом настроении я любил философствовать и анализировать сложившееся положение. Компанию мне составлял Шорш. Он был на год старше меня, получил хорошее образование и был единственным другом, который разделял мою жажду знаний и понимания.

Голубоглазый, со ртом, слегка похожим на рыбий, Шорш обещал вырасти в настоящего интеллектуала. Его усыновила семья австрийцев, и он готовился стать инженером. Но с приходом Гитлера выяснилось, что биологические родители Шорша – цыгане.

– Мы, цыгане, – рассуждал мой друг, – возможно, даже ближе к настоящим арийцам, чем те беспородные особи, которые именуют себя «сверхчеловеками». Возможно, именно поэтому они и хотят нас уничтожить. Никто не станет отрицать, что евреи – иностранцы. Но у нацистов не было никаких причин идти против нас. Все случившееся стало для нас неожиданностью. Не все же расхаживают в лохмотьях. Среди цыган были профессора, доктора и всемирно известные музыканты. И мы вовсе не трусы. Вместе с таборным сознанием мы изживаем страхи и суеверия. Так что как ни крути, а мы обычные люди. Среди нас, как и среди вас, евреев, встречаются злодеи и герои. У нас нет своей Библии, и мы не можем доказать, что наша история древнее вашей, но вполне возможно, что так оно и есть. У вас же всегда была Палестина, и вы туда стремились. А скажи нам, цыганам, заранее, что нас ждет, нам было бы некуда идти.

Первое время Шорш носил гражданскую одежду и жил в специальном лагере в Биркенау. Хорошее питание, отсутствие принудительных работ и сносные бытовые условия вселяли в узников надежду.

«Как только вермахт зачистит от партизан территорию Украины, вас переселят туда» – сказали им.

Но однажды поступил приказ на всеобщую ликвидацию мужчин, женщин и детей. Они беспомощно шли к газовым камерам, а на дороге их ждал офицер, производивший набор в школу каменщиков. Шорш шагнул к нему и был спасен.

Именно Шорш первым рассказал мне о лесе смерти за Биркенау, который он увидел собственными глазами. В тот момент я осознал, что наше страдание едино, и с тех пор я стал внимательнее относиться к цыганским товарищам.

Некоторые цыганские семьи временно разместили в восьмом блоке. Толпа из привлекательных девушек в национальных костюмах, женщин в лохмотьях и мужчин в сапогах и традиционной крестьянской одежде. Пестрая и хорошо запоминающаяся компания. По одежде можно было сказать, откуда они прибыли. По степени истощения – как долго находятся в лагере. И только их соображения так и остались загадкой. Но большая часть лагерных цыган жила в нашем бараке 7а.

Попытки установить взаимопонимание успехов не принесли, потому что цыгане искали спасения в уединении. Самыми неразговорчивыми были кланы из горных районов Чехословакии и Польши. Это были люди диковатые и суеверные, из-за невежества пребывавшие в постоянном страхе. Их язык жестов и диалект порой ставил в тупик других цыган, которые шагали в ногу со временем.

В какой-то момент в бараке стало так многолюдно, что нам пришлось спать на одной койке по двое. Несколько ночей подряд моим соседом был стеснительный и трусливый парень. Он все время пытался продать мне ножницы – кажется, это все, что его интересовало. Редкое сокровище. Я все гадал, где он их раздобыл. Я сказал ему, что мне они ни к чему, а он все не оставлял попыток убедить меня в том, что это незаменимый инструмент для нарезки хлеба.

– Я не обмениваю пайки, и уж тем более не стану менять еду на инструменты, – сказал я.

– Пусть я и vollgefressen, – ответил он в последней попытке сбыть мне ножницы, – но ты же можешь купить их ради нашей дружбы?

Я отказался. Мне казалось, что, лежа валетом под одним одеялом, мы подружились и без всяких ножниц.

На следующее утро я проснулся в мокрой койке. Влага источала отвратительный запах мочи. Мы с соседом тут же начали обвинять друг друга и вскоре привлекли внимание других жильцов барака, которые решили, что зло должно быть наказано. Все сошлись во мнении, что виновником может быть только цыган, новоприбывший «отпрыск грязных, невоспитанных воров».

На следующий день я понял, кто на самом деле подмочил нам койку. Это был поляк с верхней полки, такой же новоприбывший. Я и понял, что, сам того не осознавая, попал под власть тех же предрассудков, которые клеймил позором.

Глава 10

Отчаяние

Наступило лето 1944 года. Мы занимались возведением 12 дополнительных цехов концерна «Union». На первом этапе этих каторжных работ мы должны были разровнять землю, вырыть котлован и расчистить площадку.

В учебниках истории рабов изображают крупными, мускулистыми мужчинами, обнаженная грудь которых блестит от пота, но мы о таких «привилегиях» могли только мечтать. Истощенные и слабые, мы работали под палящим солнцем, но должны были оставаться в тюремной робе. Если бы кто-нибудь решил снять с себя куртку и начать расхаживать с обнаженной грудью, то его тут же заподозрили бы в попытке побега и подвергли соответствующему наказанию.

Материалы приходилось таскать со всей рабочей зоны лагеря, что позволяло нам время от времени делать обходы территории и узнавать о ней новые подробности. Как-то раз, разбирая обветшалые лачуги у железнодорожных путей, мы увидели поезд с новоприбывшими. На нем ехали евреи из Венгрии, Голландии, Бельгии и Франции. Все с теми же надеждами и страхами, что одолевали и нас. Мы видели, как они столпились у вентиляционных отверстий закрытых вагонов для скота. Они махали нам руками. Мы не могли помочь ни словом, ни делом.

Чаще всего поезда везли пассажиров прямо к смерти, словно скот на убой. И чуть позже леденящий душу черный дым, медленно поднимавшийся на западе, над крематорием Биркенау, возвещал о конце их путешествия.

Крематорий Биркенау работал без остановки. Бойкий Герт трудился в ночную смену, ремонтировал пекарню. На первый взгляд, это была хорошая работа, ведь она открывала доступ к хлебу, который можно было перебросить за забор, где уже ждал сообщник, который тайком пронесет его в лагерь. Но Герт постоянно жаловался на усталость и волнение.

– Условия хорошие, но я так больше не могу, – признался он мне. – Каждую ночь, стоя на строительных лесах, обращенных к Биркенау, мы видим огонь. Эта картина и сейчас стоит у меня перед глазами: пылающий горизонт схлестнулся с ночным небом, – продолжил он. – Но ты в это время спишь в теплой постельке. Ты видишь только буханки хлеба. Поверь мне, они не стоят того, что нам приходится терпеть.

Охранник дезинфекционных бараков для гражданских, комплекс которых примыкал к нашей стройплощадке, имел обыкновение выборочно забирать подростков для выполнения случайных работ. Как-то раз он поручил мне уборку своей сторожки. Пока я, согнувшись, подметал пол, он предложил мне бутерброд.

– Вот, возьми, только не подходи к окну.

Услышав «спасибо» на хорошем немецком и удивившись, он приказал подметать, пока не скажет «хватит». А пока я подметал, он говорил:

– Да, я солдат СС, но я же еще и человек. Мы то и дело поколачиваем вашу братию – это часть работы. Но не надо обвинять нас в том, что происходит там, – он указал на запад. – Мы тоже смотрим на это с болью и беспомощностью. Официально нам конечно же ничего не рассказывают, но кто может закрыть глаза на то, что творится в Биркенау? О том, что там делается, мы знаем куда больше вас, узников, и многие из нас сходят с ума. Когда мы шли добровольцами, никто из нас не понимал, на что он подписывается. А теперь уже поздно. Для нас все кончено.

Казалось, будто он хотел, чтобы я его пожалел. Но я, оставшись равнодушным к его беспомощности, молча подметал пол. Затем громким криком, как положено, он приказал мне убираться вон.

Мы часто думали о собственной беспомощности. Мы могли бы убить охранника, но это повлекло бы за собой жестокие репрессии. Мы могли бы организовать восстание и одолеть лагерный гарнизон, но не удержались бы против подоспевшего подкрепления. А если бы взбунтовались сами эсэсовцы, то нацисты направили бы в лагерь танки.

И хотя мы во много сотен раз превосходили эсэсовцев числом, до нас дошли слухи о боях в Варшавском гетто[52], где условия для восстания были лучше, чем в лагере. А потому не удивительно, что мы стали пессимистами. Даже я впал в уныние.

Единственным символом лагерного сопротивления был Яков Козальчик, которому дали прозвище Бункер Яков. Дородный еврейский борец родом из Польши до войны путешествовал по миру и снискал себе славу борца и тренера. Нам он нравился из-за огромного тела и того уважения, которое выказывали к нему эсэсовцы. Они держали его под замком и разрешали выходить только для того, чтобы перенести припасы. Каждый день несколько вооруженных охранников следили за тем, как он шел из одиннадцатого барака на кухню. Но теперь его труд был бесславным. Его заставили исполнять роль капо одиннадцатого блока: пороть заключенных и отводить их к стене смерти. Иногда Якова звали, чтобы выпороть нас. Некоторые считали, что он отказывается от таких поручений, но те, кто был знаком с ним и со штрафными изоляторами, говорили, что это был мягкий, добрый человек, который всегда старался помочь. Как бы там ни было, узникам было проще осознавать, что их выпорет не эсэсовец, а другой узник, пусть и такой гигант, как Яков.

Другой тип заключенных, чьи умения обратились против нас, были хирурги, выполнявшие процедуру кастрации. Работая в Биркенау, адская атмосфера которого как нельзя лучше подходила для такой деятельности, мы знали об их существовании по рассказам жертв процедуры, таких же евреев, наших соседей по блоку. Смотреть, как эти некогда гордые мальчишки возвращались в блок, лишенные мужественности, было невыносимо.

Когда друзья и враги собирались вместе, неприятели всегда выделялись из толпы. Мы понимали, что некоторые капо, в стремлении испортить нам жизнь, оставили охранников далеко позади и пытались им отомстить. При поддержке взрослых заключенных, которые нам сочувствовали, мы изводили недоброжелателей до тех пор, пока их не снимали с должности. У нас в лагере главным оружием выступал шантаж[53], но в других дело могло дойти и до убийства.

Поезда с узниками отправлялись на Восточный фронт, там им предстояло рыть окопы. Другим, в основном – женщинам, выдали деревянные башмаки, чистую бело-голубую униформу и отправили работать на фабрики Германии. Письма от матери прекратились. Ее тоже должны были увезти в одном из таких поездов.

А новые узники все прибывали в Освенцим. Биркенау был переполнен, и мест в бараках на всех не хватало. Вновь последовали бесчеловечные селекции. Однажды после вечерней переклички в бараке осталось только 15 евреев.

Светлый Герт умер от воспаления легких. Бойкий Герт нашел способ пробраться в лазарет, чтобы попрощаться, и спросил, хочу ли я пойти с ним.

Мне и раньше приходилось видеть смерть: моего любимого дедушки, бледного и изможденного жизнью. Вся семья собралась оплакивать его у смертного одра. Потом я работал на кладбище. Потом были тела, безжизненно вцепившиеся в электрифицированную ограду лагеря. Но это все другое. Герт не должен был умереть. Он был молод и ни в чем не повинен. Он был здоровым и полным жизни. Но куда важнее было то, что он был нашим товарищем, мы бок о бок боролись за выживание и надеялись на лучшее будущее.

Нет! Я не мог смотреть на его юное светлое лицо – широкий нос, пухлые губы, соломенные веснушки, – безжизненно лежащее на унылой лагерной койке. Нет! Я отказался признать победу смерти!

Я сказал Бойкому Герту, что не пойду. Он ответил, что, раз хоть кто-то будет в лазарете у Светлого Герта, не столь важно, пойдем ли мы вдвоем или только один Бойкий Герт.

Мы со Светлым Гертом, которого теперь ждало забвение, чувствовали близость с молодежью Германии, сыновьями наших врагов, многие из которых шли на смерть не по своей воле. Много лет назад Светлый Герт сидел с ними на одной школьной скамье и слушал, как учителя героизируют прошлое, выполняя навязанную сверху программу. Теперь для этих школьников наступил час расплаты. Светлого Герта отправили в концентрационный лагерь. Его одноклассники вторглись в Европу. Но волею Судьбы в смерти они вновь стали едины. Одного, теперь обнаженного, чью полосатую лагерную робу уже отдали другому узнику, в скрытом за деревьями крематории Биркенау поглотит огонь. А другие, в серой униформе и давно без сапог, гниют в земле на просторах Советского Союза.

Смерть Светлого Герта глубоко потрясла меня. Заставила пересмотреть свою позицию. С того момента я решил не просто упрямо смотреть в лицо лагерной жизни и надеяться на перемены, но сделать все, чтобы они наступили.

Сколько я смогу бороться? Теперь выживание висело на волоске. Повседневные трудности, которым не было конца и края, взяли свое – я был истощен и слаб. Освобождение превратилось в туманную мечту, на исполнение которой впору было надеяться только самым приспособленным.

В отчаянии я начал проявлять живой интерес к достижениям редких смельчаков, которые отважились на побег из Освенцима. Я хотел быть готовым к любому развитию событий, поэтому подтянул польский и постарался запомнить окрестности.

Самый впечатляющий побег из Освенцима произошел как раз на месте, где я раньше работал, и где теперь возводились новые бараки для женского лагеря.

Узник, хранивший у себя золото и другие ценности, украденные то ли у нацистов, то ли у вновь прибывших, решил извлечь из них максимальную выгоду. Вместо того чтобы купить еду, он копил на взятку гражданскому, который работал вместе с нами. Как-то раз он угнал мотоцикл начальника СС и доехал до одного из недостроенных зданий. Там, при помощи отважного каменщика из гражданских, он спрятал мотоцикл и замуровал себя под лестницей.

Пять дней всю округу прочесывали охранники с собаками, но в распоряжении беглеца было и время, и хорошее укрытие с запасами еды. Убежище было оборудовано вентиляционным отверстием. Он просидел там неделю. А когда решил, что опасность миновала, разобрал кирпичную стену, сел на мотоцикл и умчался в ночь навстречу свободе.

После этого случая всех гражданских, работавших с нами, тщательно досмотрели. Одних заключили под стражу, других приговорили к смерти. После того случая большинство побегов заканчивались неудачно и давали нашим угнетателям лишний повод продемонстрировать свою власть и изобретательность.

Пойманного беглеца возвращали в лагерь. Некоторых ловили всего в десятках метров от линии фронта. Полуживых, их привозили обратно и выставляли на помосте, лицом к возвращающимся колоннам рабочих. Их заставляли держать плакаты с надписью: «Ура, вот мы и вернулись! План был хорош, но мы потерпели неудачу! Никто не покинет этот лагерь». Потом несчастных отводили на площадь перед кухонным блоком, где их ждала виселица. И весь последующий день на веревках раскачивались окоченевшие трупы.

Несмотря на опасность быть пойманным, я все же решил, что, если мне представится шанс сбежать, я им воспользуюсь. Для того чтобы снизить вероятность поимки, план побега я составлял в одиночку; мне никто не помогал, и никто не знал секрета. Это будет колоссальное достижение – я стану самым молодым узником, который когда-либо сбегал из концлагеря. А если план сорвется, то я, по крайней мере, поступлю как настоящий храбрец.

Я обратил внимание на товарные поезда, ежедневно отправлявшиеся из лагеря. Узники толкали вагоны до пропускного пункта, где они стояли до прихода локомотива. В этих вагонах перевозили ящики и металлолом, а некоторые из них не закрывались. Мне показалось, что за территорией лагеря брезент послужит мне хорошим укрытием. При лучшем раскладе поезд проследует на дальнее расстояние и перенесет меня на просторы Европы. В противном случае я мог бы попытать счастье в Верхней Силезии, медленно пробираясь в сторону Бойтена, городка, в котором жил раньше.

Проблема, где достать гражданскую одежду, меня не занимала. К тому моменту я уже носил рубашку без специальных лагерных символов. Куртку можно будет выбросить, штанины брюк – обрезать и, в качестве временной меры, я бы замазал белые полосы на униформе грязью. Подгоняя себя, словно животное, на которое открыли охоту, я одновременно стал бы безобидным подростком и отчаянным беглецом, которые понимает, что его ждет в случае поимки.

Несколько дней я изучал привычки охранника, отвечающего за поезд. Повинуясь присущему немцам чувству долга, он появлялся ровно за пять минут до отправления поезда. Он проверял крыши и заглядывал под вагоны. Иногда приподнимал края брезента, но ни разу не утрудился развязать его. После этого он удалялся в сторожку, точь-в-точь похожую на ту, которую я однажды подметал за бутерброд и рассказы его сослуживца о беспомощности охранников. Услышав свисток паровоза, который редко раздавался вовремя, он вновь выходил, бросал беглый взгляд на состав и подавал машинисту поляку сигнал к отправлению.

Вероятно, ему попросту не приходило в голову, что в промежутке между двумя проверками кто-то может проскользнуть в один из вагонов. Он знал, что поблизости нет объектов, на которых работали узники, и причин, чтобы шататься неподалеку от маневренных путей, тем более когда они находятся под охраной. А значит, это и был мой шанс.

Никем не замеченный, я прошел вдоль вагонов. Сейчас или никогда. На табличке с пунктом назначения был указан «Берлин». Хлопающий на ветру брезент в одном из вагонов умолял меня запрыгнуть внутрь.

И тут один за другим вагоны покатились прочь. Они миновали цепь из охранников, но я так и не вышел из укрытия. Я остался в лагере.

В последний момент я понял, что это не только вопрос мужества, это еще и вопрос чести. Последовали бы репрессии. И если мама была еще жива, то они бы добрались и до нее. Мой план провалился.

Тем вечером мои юные мечты обратились в прах, и я вернулся в лагерь как один из многих, кто оставил надежду. Впервые я не воспрянул духом, услышав знакомый мотив «Марша полковника Боги», которым приветствовали вернувшиеся колонны узников. Он звучал словно раскатистый смех, издевательство над моей беспомощностью.

«Труд освобождает!» гласила кованая надпись, презрительно взиравшая на нас с главных ворот Освенцима.

Этот ненавистный девиз был не просто смешон. Рифма, которую придумали к нему циники, вскрывала мерзкую иронию, сквозившую в послании, что мы изо всех сил старались выкинуть из головы: «Arbeit macht frei, durch Krematorium Nummer drei!»[54] И все же глубоко в душе я не мог поверить, что смерть может забрать человека, который так отчаянно цепляется за жизнь.

Часть третья

Глава 11

Милосердие посреди хаоса

У меня болела шея, и я подозревал, что дело в гландах. После работы я отправился к доктору из школы каменщиков.

– Мой юный каменщик, все в порядке, так, небольшая припухлость. Как ты и сказал – дело в гландах, – заверил он меня, как всегда весело подражая детской манере говорить. – Я наложу на шею немного черной пасты. В ней много сахара, жира и витаминов. И скоро все пройдет.

Следующие несколько недель я расхаживал с ценнейшей повязкой на шее, но сказочная мазь не сотворила чудо. Вместо того чтобы исцелить недуг, мазь только усугубила положение. Шею раздуло еще сильнее.

– Сынок, бояться не нужно, но тебе следует немедленно отправиться в лазарет. Иди сейчас же, медлить нельзя – нарыв нужно вскрыть, – сказал раздававший надежды и мази провизор, когда я уже не мог повернуть голову.

Но в тот раз он не шутил. Проблема оказалась не в гландах. Фурункулы – гнойные шишки, вызванные недоеданием, ужасно разбухли и быстро множились. Несмотря на то, что фурункулы были в лагере явлением распространенным, мне еще не приходилось иметь с ними дело, да и случай оказался опасным. Как назло эта болезненная штука вскочила именно на шее, той части тела, с которой я меньше всего хотел распрощаться.

На следующее утро я уже лежал привязанный к операционному столу с салфеткой на лице. Вдыхая алкоголь, я, как было велено, считал вслух. Я понимал, что нахожусь в концентрационном лагере, и скальпель может положить конец моему существованию. Оставалось только надеяться, что неизбежное после операции молчание будет временным.

Когда я очнулся, врачи сказали, что мой нарыв, который они успешно вскрыли, был одним из самых крупных, которые им приходилось видеть. Я с трудом добрел до уборной, и меня вырвало.

Меня поручили заботам старшего по больничному бараку, медбрату, который поразил меня своей добротой.

В его ведении находилась часть барака 28а, в которой стояло 10 трехъярусных коек, отличавшихся от своих точных копий в остальном лагере только наличием на них простыней. Заключенные, в основном старые и беззубые поляки, оказались там не по причине болезни, а из-за необходимости в уходе, и страдали от чего-то среднего между аппендицитом и безумием. Я восхищался спокойствием и самоотречением медбрата в общении с ними.

Немецкий коммунист, для которого это был уже не первый концентрационный лагерь, был не просто медбратом, но человеком, превратившим помощь страждущим в образ жизни. В отличие от остальных заключенных, казалось, он нашел отдушину в своей работе и полностью посвятил себя ей.

Если оставалась еда, он делил ее поровну между всеми. Часто он отдавал свой паек самым младшим пациентам. Но мои попытки подружиться с ним ни к чему не привели.

– Прошу, не задерживай меня разговорами. Остальные могут решить, что я тебе благоволю. Больные люди бывают раздражительны, а мы не должны заставлять их ревновать, – объяснил он.

Угрюмая атмосфера лазарета, казалось, была создана для сна, стенаний и смерти. Визиты к хирургам вносили разнообразие в мое уединенное существование. Рану на шее обрабатывали ватными тампонами так, будто я был фаршированным гусем. Эта болезненная и тяжелая процедура нарушала монотонность жизни.

Когда рана начала затягиваться, меня перевели в лазарет блока 21а. Примерно двести узников, шедших на поправку, были вспыльчивы и плохо уживались друг с другом. Как только им становилось лучше, они тут же находили повод для драки. Вскоре работников в блоке стало меньше, и нам всем, несмотря на слабость, пришлось помогать оставшимся. И без того скудный лагерный рацион сократился.

Всеобщую анархию подогревал жестокий и противный врач, загруженный работой немецкий еврей. Он бил нас, когда считал нужным, и обычно выбирал жертву из тех, кто не говорил по-немецки. Нас он называл «грязными плебеями». Мне тоже пришлось не сладко. Как-то раз я пришел к нему на прием, а он сорвал корку с раны, и она снова открылась. После этого он рявкнул:

– Выметайся, я не могу тратить на тебя время. Следующий, быстро!

Я с удивлением узнал, что большинство пациентов, благодаря которым наш лазарет превратился в ад, попали в Освенцим недавно. Эти узники, которые навязывали нам свою волю, никогда прежде не сталкивались с суровыми реалиями лагерной жизни, ежедневными трудностями, которые воспитывают у ветеранов уважение друг к другу. Я попытался связаться с уголовником, который однажды уже пытался мне помочь, но мне сказали, что «он покинул лагерь».

В конце концов, после долгих уговоров, меня отпустили. Уходя, я взглянул на ограду, что тянулась напротив окна нашей комнаты и разделяла таинственные блоки под номерами 10 и 11. Большинство из тех, кто вошел внутрь, обратно уже не возвращались. Заколоченные окна, хранившие тайны о хладнокровных казнях, чудовищных пытках и бесчеловечных экспериментах, выходили во двор. И там, во дворе, можно было разглядеть только одно – загон для кроликов. Остальное так и осталось тайной.

Вскоре после возвращения из лазарета я пошел навестить школьного доктора. Он хотел знать, как прошло лечение.

Я рассказал ему все в мельчайших подробностях. И тогда он признался, что сразу понял всю серьезность положения, но решил сохранить это в тайне. Он наложил на фурункул мазь, которая ускорила его созревание, благодаря чему мне не пришлось долго ждать операции, и таким образом он сократил потенциально опасное время, которое мне предстояло провести в лазарете. Я поблагодарил его, но он был так занят, что даже не поднял на меня взгляд. С материнской заботой он удалял струпья с зараженной кожи головы маленького цыгана.

В лазарете я не следил за новостями. Несмотря на то, что условия не стали легче, у заключенных появилась надежда.

Судя по всему, война Гитлера близилась к концу, и даже немцы спешили отвернуться от своего фюрера. Впервые нацисты сгоняли в штрафные изоляторы своих земляков. Ежедневно в одиннадцатый блок уводили группы из десяти и более ничего не подозревающих узников, которых только что привезли из Германии. Мужчины, женщины, дети, эсэсовцы, высокопоставленные офицеры, с униформы которых исчезли знаки отличия, – все они зашли внутрь и больше не вышли.

В то же самое время, на территории того же лагеря, заключенные немцы пели, маршировали и тренировались для того, чтобы «добровольно» вступить в ряды вермахта. Немецкая армия отчаянно нуждалась в пушечном мясе, поэтому было принято решение создать отряды из вчерашних заключенных. Будущим солдатам не терпелось попасть на фронт, чтобы сбежать и примкнуть к силам союзников.

Нашего старшего по блоку тоже запихнули в ряды добровольцев[55]. Он тяжело это воспринял. Начал пить, шатался по лагерю пьяным и избегал прежних друзей. Наш некогда суровый и строгий отец, заботливый диктатор барака 7а, покончил жизнь самоубийством.

Его приемником стал мрачный и никчемный поляк. С прославленным предшественником у них было мало общего. Мы прозвали его «рыбоголовый», ибо он был похож на рыбу и внешне, и манерой говорить.

И хотя он не уступал предшественнику в строгости, и так же быстро вводил в качестве наказания комендантский час, он больше походил на школьного учителя, а не на опекуна. Его единственной задачей было управление блоком. Чем мы занимались в свободное время и на что мы шли, чтобы выжить, его не волновало. Если мы попадали в беду и приходили к нему за помощью, то он лишь пожимал плечами, улыбался, и оправдывался тем, что «он всего лишь старший блока 7а, а не Господь Бог».

В лагерной иерархии он не пользовался большим уважением. Немецкий у него был слабым, а голос звучал неубедительно. Даже мы к нему не прислушивались, и сторонились его не столько из страха, сколько из пренебрежения.

Первый месяц в лагере все узники размышляли о будущем. Потом они поближе знакомились со всеми пугающими подробностями лагерной жизни, будущее отходило на второй план, и они просто старались выжить. Пройдя через все испытания, люди пытались забыться. Отныне я тоже стал придерживаться этой стратегии.

Для нас, подростков, одним из лучших способов погрузиться в мир грез было пение. Мы пели, когда нас загоняли в бараки, иногда мы пели во время комендантских часов, мы пели, когда мылись в душе, и еще мы пели от одиночества. Репертуар у нас был обширный: цыганские напевы, любовные песенки, народные песни со всей Европы и партизанские марши. У некоторых были любимые песни, которые они превращали в своего рода музыкальные визитки, по которым их сразу можно было распознать.

Для себя я выбрал протяжную французскую песенку «Chante, Chante Marie», в которой герой рассказывает матери о том, почему он вступил в Иностранный легион. «Я не убийца, я не мародер. Нет, это все ради девичьей любви…» пел солдат из песни. И всякий раз, когда я тихо напевал себе под нос эту мелодию, я, несмотря ни на что, чувствовал себя живым. После года, проведенного в концлагере, я по-прежнему был самим собой. И хотя я не мог взглянуть на себя со стороны, ибо зеркала для нас были под запретом, я слышал свою песню. И она доказывала, что я существую.

Вечерами мы частенько сидели на койках и слушали, как пели русские ребята. Их песни, такие запоминающиеся, проникнутые духом непокорности и смелостью, не оставляли нас равнодушными, и мы начинали подпевать. Неважно, откуда мы были родом: из Франции, Бельгии, Нидерландов, Германии, Австрии, Италии, Чехословакии, Польши, Венгрии, Греции или СССР, волнующие ритмы на всех действовали одинаково. Воодушевляющие песни, которыми революционеры вдохновлялись двадцать с лишним лет назад, не утратили своей силы. Содержавшийся в них призыв к единению в борьбе против общего врага в сложившейся ситуации был не просто уместным, но жизненно важным. И даже те, кто, как и многие украинцы, прохладно относились к коммунистам, не могли оставаться в стороне и начинали подпевать.

Больше всего нам нравились «Если завтра война», «На границе тучи ходят хмуро», «Катюша» и «Полюшко-поле». Они вызывали у меня чувство тоски и ностальгию. Мы представляли, как где-то в лесах Европы наши ровесники-партизаны напевают те же песни. Их борьба была нашей борьбой, и наоборот. Вот только у них в руках было оружие. А нам оставалось лишь выживать. Но помочь им мы могли песней!

Но появились и традиционные песни концлагерей. Большинство из них раньше были немецкими маршами, на которые узники написали новые, безобидные слова. Одна из таких, речь в которой шла об Освенциме, была примечательна полным отсутствием вкуса. Мелодию мы позаимствовали из любимой песни наших охранников, которые в нашем тексте так прямо и заявляли: «Мы останемся в Освенциме, даже когда пойдет снег или расцветут алые розы». Мы сочинили ее только ради начальства, которое очень хотело, чтобы у лагеря была своя собственная песня, но слова были нам до того противны, что мы исполняли ее только по приказу.

От старших узников нам перешли песни о жизни в лагерях на болотах близ Папенбурга, которым на тот момент было уже около десяти лет. Одна из них, текст и музыку которой написали сами заключенные, была особенно популярной. Впервые она прозвучала в 1934 году в лагере Бёргермор, и с тех пор стала неофициальным гимном всех политзаключенных. Ее строгий ритм давал понять, что борьба будет идти еще долго. «Куда ни кинешь взгляд, повсюду вереск и болота. Но, – в финале обещала песня, – зима пройдет».

Десять лет назад эту песню сочинили немецкие антифашисты на далеких пустошах Нижней Саксонии. Теперь 400 юных голосов со всей Европы вливали в нее новую силу. Доносившийся из нашего барака гимн узников улетал в ночную мглу и превращался в самый настоящий вызов.

Мы знали, что миллионы наших товарищей в других лагерях поют вместе с нами. Однажды мы объединимся. И тогда наши песни обретут неслыханную прежде мощь. Старые мелодии не будут забыты. Они помогут нам воспрянуть духом, и придет день, когда мы схватим наших угнетателей вместе с их пособниками и призовем к ответу.

Песня называлась «Болотные солдаты»[56]. Слова в ней были примерно такие:

Куда ни кинешь взгляд,

Повсюду вереск и болота.

Здесь птицы не поют,

Дубы дряхлеют одиноко.

Мы, торфяных болот солдаты,

Идем на пустошь, а в руках – лопаты.

Мы, торфяных болот солдаты,

Идем на пустошь, а в руках – лопаты.

Охрана стережет нас день и ночь,

Ни шагу прочь, ни шагу прочь!

Бежать – и тут же жизнь отдать,

За проволокой неба не видать.

Мы, торфяных болот солдаты,

Идем на пустошь, а в руках – лопаты.

Мы, торфяных болот солдаты,

Идем на пустошь, а в руках – лопаты.

Однако горечь ни к чему.

Зима пройдет, как все проходит,

Настанет день, и будем ликовать

И сможем родину опять своей назвать.

И больше торфяных болот солдаты

Не понесут в руках своих лопаты.

И больше торфяных болот солдаты

Не понесут в руках своих лопаты[57].

У меня появилось хобби – неотступно следить за женщинами-заключенными всякий раз, когда они появлялись в поле зрения. Я хотел понять, в чем же секрет их притягательности.

Как только вдалеке показывалась группа женщин, подростки из нашей бригады искали любые возможности, чтобы пересечься с ними. Мы отпрашивались с работ, и самым благовидным предлогом считался поход в туалет с тремя кабинками – привилегия, даруемая только раз в день. Хорошее зрение и крепкий кишечник превратили меня в фаворита соревнования. Иногда бригадир первым замечал приближение женщин, но нас не страшила конкуренция.

– Трое подростков, которые сегодня еще не ходили в уборную, могут сделать это сейчас! – порой выкрикивал этот добряк.

Для тех, кто понимал его намек, это был лишь вопрос проворности.

Работая у дороги, мы время от времени пытались взглянуть на тех, кого привозили в лагерь. Однажды мы увидели длинную колонну женщин из Биркенау, которых привезли на ежемесячную дезинфекцию. С расстояния, которое отбило у охранников желание отогнать нас, мы принялись кричать им и спрашивать, откуда они.

– Есть кто-нибудь из Мишкольца? – крикнули они нам.

– Есть кто-нибудь из Мишкольца? – эхом разнеслись наши голоса по цехам недостроенной фабрики.

В ответ послышался топот – это бежали венгерские рабочие, те, для кого этот город некогда был воплощением мира, дома и семьи. Уворачиваясь от охранников, сопровождавших колонну, от женщин из СС и собак, они, в поисках знакомых, выбежали на дорогу, а нам ничего не оставалось, кроме как за этими венграми наблюдать.

А женщины, одетые в лохмотья, со стрижеными волосами и лицами, которые были измучены тревогой и отчаянием, медленно брели по пыльной дороге. Я подумал, что всего несколько недель назад, облаченные в элегантные одежды, они могли прогуливаться по улицам Будапешта и привлекать восторженные взгляды. Теперь же они превратились в заключенных низшего ранга – беспомощных новичков.

Пытаясь их хоть немного подбодрить, мы обнажали свои бритые головы и, размахивая бело-голубыми шапками, вымученно улыбались. Однако позже другие работники рассказали нам, что те женщины начали спрашивать о «детском лагере». Их распределили в специальный лагерь для венгерских евреев, располагавшийся в самом центре ужасов Биркенау. Хитрое руководство держало их в неведении и продолжало рассказывать о «переселении». Судя по всему, для многих из них страшная реальность казалась всего лишь неприятным слухом, кошмаром, с которым они надеялись никогда не встретиться лицом к лицу. Они верили, что смогут встретиться со своими детьми.

При встрече с женщинами энтузиазм охватывал все бригады. Так что узники, притаившиеся у дороги, вскоре перестали быть одиночками. И по мере того как наблюдателей становилось все больше, они привлекали к себе все больше внимания. И в один прекрасный день наша безобидная игра внезапно закончилась эсэсовской облавой. Погоню возглавила одна из женщин-эсэсовцев. Она была некрасивой, сутулой и тонконогой, но это не помешало ей вообразить, будто мы следим именно за ней. Ее яростные крики подбили остальных охранников броситься нам вдогонку.

Мы носились по стройплощадке, будущим корпусам завода «Union», и отчаянно искали, где бы спрятаться. В конце концов я заметил гору пустых ящиков. Один из контейнеров, поверх которого еще лежала крышка, так и манил меня залезть внутрь, что я и сделал. Прошло несколько беспокойных минут, и крики растворились где-то вдалеке. Я тихо вылез, стараясь не наделать шуму, но, к своему удивлению, обнаружил, что в соседних ящиках тоже теплится жизнь. Как только остальные беглецы покинули свои укрытия, мы наскоро посовещались и по одному разошлись по рабочим местам.

Те немногие, кто все же попался в руки преследователей, получили по 25 ударов плетью. После того случая приближение к дороге, когда по ней идут женщины, стало расцениваться как нарушение порядка. Но запрет только усилил наше желание любоваться прекрасным полом.

В лагере мы собирались у заполненной густым паром прачечной и пытались заглянуть в женские душевые. Мы вставали друг другу на плечи, а потом карабкались по стенам до единственного окна, из которого сквозь пар, вдалеке можно было разглядеть очертания обнаженных тел. Однако вскоре даже в этом рискованном удовольствии нам было отказано – купальщиц перестали приводить.

Однажды, разбирая заброшенные бараки между железнодорожными путями и дорогой на Биркенау, мы попали под ливень. В дождь работы прекращались, и мы надеялись, что этот дар небес продлится подольше. Мы впятером нашли укрытие на заброшенных конюшнях, где отдыхали, прислушиваясь к мелодии, в которую складывался звон капель, разбивающихся о металлические листы крыши. Внезапно наш покой нарушило появление двух новичков, которые тут же принялись стряхивать с одежды воду. Мы поняли, что это были девушки – фигуристые деревенские девушки.

Ошеломленный внезапным появлением объекта своих юношеских грез, я не мог оторвать взгляда от их женских форм. Мои товарищи, давным-давно усвоившие уроки жизни, завязали с девушками, полькой и русской, разговор. Их охранники, опасаясь оказаться в меньшинстве, укрывались в соседней уборной. Две пары поспешно удалились в забитый соломой угол барака.

Нам оставалось только караулить непрошеных гостей и завидовать.

На обратной дороге в лагерь мы часто проходили мимо новой пристройки, на возведении которой я прежде работал. Теперь ее окружал забор из колючей проволоки, а за ним жила первая партия женщин, в чьи обязанности входила установка там мебели. Семьдесят трехъярусных коек, стол, шкаф и по две скамьи на штубу.

Так как несколько десятков заключенных отбирали по степени благонадежности, их охранял один часовой, стоявший у ворот, и мы не преминули по максимуму этим воспользоваться. Проходя мимо забора, мы с девушками бросали друг другу цветы. Эти увядшие, но искренние подарки мы собирали во время обеда, в те сокровенные минуты, остававшиеся после того, как мы заглатывали суп. Мы подбадривали друг друга, выкрикивая приветствия и размахивая шапками, а девушки махали нам платками.

Я спрашивал у них, есть ли в Биркенау еврейки из Германии.

– Да, одна или две, – крикнула в ответ какая-то девушка.

Сложив руки у рта в импровизированный рупор, я спросил, не знают ли они женщин, которые приехали со мной на одном поезде.

– Нет, никогда не слышала таких номеров, – было мне ответом.

Я не расстроился. Я продолжил радоваться, приветствуя людей, с которыми меня ничего не связывало и которые когда-то ничего для меня не значили. Вот только теперь мы приветствовали не отдельно взятых людей, мы приветствовали саму юность, которую никто и никогда не одолеет.

На заводе «Union» женщины работали в дневную и ночную смены, но посторонних за ограду не пускали. Хотя рабочих заставили поклясться в неразглашении тайны, по дырявому металлолому, который мы обнаружили в открытых вагонах, возвращавшихся на сталелитейные предприятия Германии, мы знали, что завод производит снаряды. Измерив диаметр, мы так и не смогли определить, для каких орудий они предназначались.

Иногда мы видели женщин, поправлявшихся после болезней, которые занимались поиском трав. Они должны были искать в окрестностях растения, которые можно было использовать для изготовления лекарств, или чертополох, из которого можно было варить суп для заключенных. Находясь под наблюдением охраны, женщины не решались с нами заговорить, но, наклоняясь за очередным колючим сорняком, они нам улыбались.

Был в лагере и другой тип женщин-заключенных. На последнем этаже двадцать четвертого блока, прямо над помещением лагерного оркестра, располагался бордель. В него попали женщины со всей Европы, большинство из которых занимались древнейшей профессией еще до того, как оказались в лагере.

Заключенным-немцам дозволялось нанести визит одной из двух десятков женщин раз в две недели. Узникам, за исключением русских и евреев, раз в несколько месяцев выдавался металлический диск, служивший входным билетом. У высокопоставленных сотрудников лагеря даже были свои любимицы, женщины, которые им нравились. В обмен на подарки, которые за веревку поднимались к заднему окну, девушки разрешали им задержаться дольше положенных пятнадцати минут.

По странной иронии, проститутки, арестованные за свое ремесло, теперь должны были работать по приказу тех, кто их и арестовал. Они обслуживали и узников, и охранников, а потому им редко дозволялось покидать свои комнаты. В те короткие мгновения, когда они могли подойти к окнам, мы не упускали случая полюбоваться на них.

Зачастую они высматривали во дворе совсем юных или обессилевших узников. Они подзывали их встать под окно и бросали им хлебный паек. Это был их способ по-матерински помочь нам, несмотря на трудности, которые все мы преодолевали. Женщины вызывали у нас искреннее уважение.

Напротив нашей стройплощадки теперь располагался дом отдыха для офицеров СС. Как и в остальных жилых помещениях для эсэсовцев, всю работу по дому выполняли женщины из религиозной секты Bibelforscher[58]. Если нужна была помощь с тяжелыми мешками, коробками или бочками, эти женщины звали нас. Завидев повозку, которая каждую неделю подвозила к домам немецких офицеров продукты, мы, в надежде отхватить немного еды, очень старались быть полезными и активно пытались привлечь внимание женщин, жестами указывая на себя.

И вот однажды мне повезло. С трудом удерживая на своих молодых плечах ящик с вином, я прошел мимо охранника на входе, спустился по темной лестнице и оказался в хранилище припасов. Я поставил груз на пол, поднял глаза и увидел то, что как мне казалось, существует только в сказках.

Вдоль стены тянулись бесконечные ряды бутылок с лучшими европейскими винами. С крюков свисали зайцы, ощипанные гуси, сосиски и ароматная, сочная ветчина, от которой у меня потекли слюнки. Пожилая экономка со связкой ключей на сине-белом лагерном фартуке, сунула мне в карман кусок вареной курицы и велела возвращаться к работе. Перед выходом я украдкой заглянул в жилые комнаты. Обставлены они были роскошно, точно королевские апартаменты.

Да, «господа» из «расы господ» утолили жадность и теперь с «чистой совестью» могли отдыхать в креслах.

Членов секты «свидетелей Иеговы» арестовывали за непримиримый пацифизм, и из всех выжили только женщины. В основном то были немки и польки, а нацисты вовсю пользовались честностью, которой прославились сектантки. Теперь они служили у эсэсовцев поварихами и домработницами.

Очевидно, эти женщины-бибельфоршеры были неспособны причинить вред даже своим злейшим врагам, а потому их поставили на такие ответственные должности, что наложенные на них ограничения обретали символический характер. Они были прикреплены к жилому сектору СС, расположенному за охраняемой территорией лагеря, жили там же, могли свободно передвигаться по округе, когда того требовали их обязанности, и больше напоминали рабынь, нежели узниц. Местное население привыкло к странной картине: в сельском магазине в очереди можно было встретить женщину в тюремной одежде. Узницы не вступали ни с кем в разговоры и не пытались бежать, поскольку держали клятву с поистине религиозным рвением.

Мы уважали бибельфоршеров в основном из чувства благодарности за помощь. Они заслуживали большего, потому что их отношение к жизни демонстрировало неподдельное мужество. Для них Бог не был небесным судией, который требовал священных войн и прощения грешников.

Мой самый верный друг, Бойкий Герт, работал на большой ферме близ села Райско. По утрам ему приходилось вставать раньше пяти и еще два часа пешком добираться до места. Он в поте лица трудился на полях, а потом, измученный и весь в мозолях, тащился обратно, часто возвращаясь в лагерь, когда вечерняя перекличка уже закончилась.

Но работа среди сочных помидоров и терпкого лука того стоила. По воскресеньям одинокая повозка, запряженная лошадьми и подозрительно загруженная цветами, подъезжала к входу в пятый блок[59]. Под горшками с зелеными растениями и охапками цветов лежали мешки с овощами – все, что фермерский отряд смог «организовать» за неделю.

Этот хитрый трюк превращал помещение, в котором жили работники фермы, в лавку зеленщика, обитатели которой обменивали овощи на куда более ценные куски хлеба. Начальство так никогда и не узнало про этот фокус, поскольку у охранников, которые специализировались на разоблачении контрабанды, по воскресениям был выходной.

Когда бы я ни пришел в гости к Бойкому Герту, у него всегда было для меня что-нибудь припасено: помидоры – настоящее объедение; иногда острый зубок чеснока, которым можно было натирать сухие хлебные корки, или даже луковица, которая вносила значительное разнообразие в недельный рацион.

Я ничего не мог предложить взамен, и поскольку продовольственный пакт Малого Берлина давно остался в прошлом, мне было неловко принимать его подарки. Щедрый Герт и сам остро нуждался в своем с таким трудом заработанном килограмме овощей, которыми он кормил свою семью. Герт наладил связь с отцом, жившим в Биркенау, а его брат пребывал в Моновице.

– Когда от родных нет вестей, ты либо опасаешься худшего, либо надеешься на чудо, – говорил он. – Затем, когда приходит известие из какого-нибудь лагеря о том, что они живы, ты радуешься. Но вскоре их положение ухудшается, и ты уже жалеешь, что вообще узнал об этом, и думаешь, что лучше бы было жить в страхе и неведении, чем знать все наверняка.

Глава 12

Ветеран

Лагерь менялся. Нацисты готовились к приезду еще одного миллиона рабов, состоящего из представителей всех «низших европейских» рас. Освенцим ждало стремительное расширение.

Были запланированы новые масштабные проекты. Нашему бригадиру даже удалось краем глаза заглянуть в чертежи. Жилой лагерь должен был расшириться в два раза, количество фабрик и заводов увеличиться в три, также в промышленной зоне предполагалась новая сеть железных и автомобильных дорог. Иначе говоря, вся территория между реками Висла и Сола превращалась в один гигантский концентрационный лагерь. Монстр для своих, скрывающийся под непримечательным тройным названием для остального мира.

На первом этапе была введена новая система управления. Наш лагерь был самым маленьким, но его еще можно было показывать иностранным делегациям, и именно с этого времени он назывался Аушвиц I. Лагеря в Биркенау стали именовать Аушвиц II. А Моновиц вместе с многочисленными сателлитами превратился в Аушвиц III.

Новые здания росли как грибы после дождя. Спрос на квалифицированных строителей был так высок, что даже тысяча бывших воспитанников школы каменщиков не могла его удовлетворить.

Меня отправили на объект под названием «новые конюшни». Мы трудились под палящим солнцем, и куртки, снимать которые нам было строго запрещено, совсем не облегчали жизнь. Усевшись под деревом, эсэсовцы лениво наблюдали за тем, как мы роем котлован и перевозим землю. Если предыдущий вечер удался на славу, то обычно злые охранники просто засыпали. Для самых смелых из нас это был сигнал к тому, чтобы перелезть через забор в соседний сад. Все, что привлекало в него птиц, пчел и червей, привлекало и нас. Ягоды, цветы и редис считались редкими и ценными трофеями.

Сад и прочая польская недвижимость, расположенная вблизи лагеря, теперь принадлежал семьям немецких офицеров. Наши скромные набеги, о которых никто не знал, вносили не только разнообразие в наш рацион, но и сумятицу в ряды эсэсовцев. Нацистский начальник возвращался домой к вытоптанным клумбам и обвинял во всем своих детей.

Однако подобные случаи были всего лишь небольшими антрактами. Больше ничто не нарушало монотонность работы. Мы копали без продыху и валились с ног от усталости, обливались потом и страдали от боли, ожидая, когда же нам выдадут скромные лагерные марки[60]. Большинство из нас, в том числе и я, ни разу не удостоились этой грошовой награды.

Когда кто-то получал марку, он (бок о бок с привилегированными заключенными-немцами, которые получали посылки из дома) проводил вечер в очереди перед столовой. Там можно было разжиться горчицей, писчей и туалетной бумагой, бумагой для сигарет и табаком (сделанным из дерева), если все это еще не успели распродать.

Каждый день и каждую ночь из Венгрии приходили новые эшелоны с евреями. Многих пассажиров отправили в наш лагерь, и перенаселение заставило нас делить койки.

Новоприбывшие мадьяры (венгры) выделялись на общем фоне. Жизнь в угнетении была им в новинку. Их язык очень сильно отличался от нашего или любого другого нам известного. Мы пытались объяснить им наше положение, познакомить с реалиями жизни в лагере, но казалось, что они никогда не освоят искусство проигрывать.

С момента моего прибытия в лагерь прошло чуть больше года, и за это время количество заключенных выросло вдвое. Все личные номера уже подразделялись на пять серий: Е – перевоспитание[61], G – обычные, Z – цыгане, A и B для евреев, которых привезли начиная с 1944 года. Узники с отметкой «E» по большей части были немцами, жили в отдельном лагере Биркенау, отбывали там свой срок и возвращались на волю. Остальные, получившие на левое предплечье татуировку с номером, оставались в лагере пожизненно.

Евреи, прибывшие из «богатых» стран, таких как Венгрия и Италия, где стали жертвой хитрой и продуманной пропаганды «переселения на Восток», везли с собой едва ли не все свои пожитки, иногда целыми вагонами.

Когда решался вопрос с владельцами, внимание переключалось на их имущество. Чемоданы, одежда, постельное белье, велосипеды, швейные машинки, мешки с продуктами, пачки писем, фотографии, кольца, бриллианты, спрятанные доллары – все это поступало в сортировочный барак, где раскладывалось с уважением к бывшим владельцам, которого они, как считалось, не были достойны.

Оценив награбленное и удалив с вещей все именные нашивки, их отгружали в поезда и отправляли в Германию. На каждом вагоне висели таблички, гласившие: «Из Освенцима в Бреслау».

Мы все спрашивали себя:

– Неужели люди, которые вскоре будут радоваться этой добыче, не понимают, как ее заполучили?

Многие продукты, которые новоприбывшим все же разрешалось взять с собой, уже успевали покрыться плесенью, сгнить или считались потенциально ядовитыми. Такое отправлялось не в Германию, а прямиком на лагерную кухню, где все, что было изъято у новых узников, включая иностранные сладости, муку, хлеб и сухофрукты, называли «Канадой», вероятно, из-за того, что в сознании европейцев эта страна ассоциировалась с богатством и изобилием.

«Канадский» суп вносил долгожданное разнообразие в наше питание. Этот хлебный суп в зависимости от остальных ингредиентов: кусочков фруктов, пирожных, бутербродов, газет, а зачастую кожи и гвоздей, был либо сладким, либо горьким.

Точно так же богатое имущество новых узников открывало новые возможности для тех, кто работал в так называемой «команде Канада».

В процессе сортировки они могли что-нибудь «организовать». Прийти на работу в «Канаду» в старых лагерных сапогах, а уйти в добротных кожаных ботинках было обычным делом. Как и обматывать простыни вокруг талии, прятать золотые часы в заднем проходе, проносить украшения в ноздрях или закладывать под шапки иностранные банкноты.

Такие заключенные вскоре превратились в финансистов, которых уважали все мелкие торговцы. В лагере товары передавались другим людям, которые получали за это свою долю. А они, в свою очередь, обменивали их на алкоголь, масло и сигареты у гражданских работников.

На три сигареты – валюту европейского черного рынка, можно было купить дневную порцию хлеба (350 гр). За масло можно было заручиться поддержкой капо, бригадиров или старших по бараку, а бренди, товар, пользующийся огромным спросом, но трудный для контрабанды, шел в ход, когда нужно было подкупить высокопоставленных сотрудников лагеря или охранников из СС.

Каждый день по возвращении с работ одного из пятидесяти узников тщательно обыскивали, а остальные в это время испуганно огладывали себя в поисках подозрительных выпуклостей, которые могут привлечь внимание. Пойманных на контрабанде сильно избивали, а потом заставляли остаток вечера стоять в двухметровом промежутке между двумя гудящими от напряжения заборами из колючей проволоки.

Вслед за школой каменщиков я перебрался в блок 13а. Все ученики, в основном евреи из Венгрии в возрасте от 14 до 16 лет, были новенькими. Совсем как Малыш Курт, которого давно уже не было с нами, они цеплялись за безоблачное детство и не обращали внимания на царившую вокруг жестокость. Наблюдать за этими спокойными и уравновешенными ребятами было одно удовольствие; мы смотрели на них, и на душе становилось легче.

Некоторые из них получили сионистское образование и развлекали нас песнями о первопроходцах в Палестине, которые храбро сражались за еврейскую родину. Сентиментальные напевы воскрешали в памяти заключенных-ветеранов давно забытый идеал.

«Спи спокойно, долина Израилева[62], – затягивали чистые юные голоса, тонущие без поддержки в пыльном бараке, заставленном койками с соломенными матрасами. – Спи спокойно, прекрасная долина, мы тебя храним…»

Была еще компания цыган, не терявших веселого расположения духа главным образом потому, что время от времени оно приносило им лишнюю миску супа. Ромы, обладатели прекрасного чувства ритма, вечерами собирались на Birkenweg, лагерной прогулочной зоне, огороженной тройным забором из колючей проволоки. Там они пели и танцевали, чтобы напомнить нам о давно ушедших днях. У меня всегда находилось время их послушать. Я оставил тщетные попытки выпрашивать еду и перестал искать общества исключительно тех узников, которые могли мне что-то дать. Теперь мне хотелось познакомиться со всеми, понаблюдать за разнообразием обычаев людей из других культур и попробовать их понять.

Стоя под душем, мы рассматривали шрамы, которыми была усеяна наша дряблая кожа. Следы от фурункулов, нарывов, кожных заболеваний, а порой и от ударов плетью. Каждый тип шрамов обладал характерным местом расположения, формой, размером и цветом. Отметины были у каждого.

Зимой 1943 нарывы и гнойники, вызванные проклятием недоедания, вызвали огромное количество проблем. Эпидемия охватила тела с головы до ног. Теперь они локализовались преимущественно на ногах. Но если мы надавливали пальцем на голени, то на них оставались впалые следы, означавшие, что у нас ко всему прочему была еще и водянка. Мы превратились в живые губки.

– Эти отеки возникают из-за того, что вы пьете слишком много гнилой проточной воды, – объяснили ветераны. – Во время сна ноги должны быть выше головы, иначе отеки поднимутся к сердцу. Хватит пить, а то лопните, как воздушные шарики!

Веселого было мало. После воздуха вода оставалась единственным бесплатным ресурсом, потребление которого не ограничивалось скудными пайками. Без крана в уборной мы бы загнулись и увяли, как цветы.

Нагота во время душа обнажала красные, расчесанные тела новичков. Первое время они никак не могли привыкнуть к лагерным блохам и расчесывали себя до крови. У некоторых уже началась чесотка. Узники, ставшие жертвой этих крошечных паразитов, постоянно потели от непосильной работы и чаще всего были обречены.

Брюшной тиф, сыпной тиф и скарлатина забирали людей с пугающей частотой, не уступая первенства не менее смертельным диарее и дизентерии.

– Это все немытые овощи, – утверждали одни страдальцы.

– Это все наши ослабленные организмы, – говорили другие.

Плакаты, висевшие над кранами в уборных, предупреждали: «Не пей! Опасность эпидемии!»

С другой стены к нам взывала эмалированная надпись «Eine Laus dein Tod!»[63], а рядом красовался огромный портрет этого мерзкого кровососа. Вши появились у нас в начале зимы 1943 года, и мы каждое воскресенье после вечерней переклички выстраивались для проверки на наличие паразитов, попутно вытряхивая все из швов на одежде на тот случай, если нас обвинят в распространении этой заразы.

Одна из таких облав на паразитов продвинула мою и без того крепнувшую репутацию еще на шаг вперед. С рубашкой в руках и спущенными штанами я подошел к одному из узников, который с лупой в руках должен был осмотреть меня на предмет вшей. Но вместо этого он, весело улыбаясь, поднял лупу и посмотрел мне в глаза.

– Так это ты, старый олух! Жив-здоров, значит? – воскликнул он со словацким акцентом.

Это был Элло, тот жизнерадостный парень, который раньше был помощником старшего по блоку 7а.

– В другой раз не трать время зря, – прошептал он. – Я работник блока и вычеркну тебя из списка, как будто ты приходил. Старожилам вроде тебя можно доверять. Вы и сами в состоянии справиться со вшами.

Возвращаясь в барак за столь необходимой к тому моменту миской супа, я взглянул на ребят, которые все еще ждали своей очереди на осмотр. Я по очереди посмотрел на их обнаженные предплечья с синеющими лагерными номерами. Цифры намного опережали мои, а многие татуировки были набиты меньше года назад.

Теперь я был одним из самых опытных узников в своем бараке. Я превратился в «старожила».

После меня в лагерь привезли больше 100 000 новых заключенных. Прожив в Освенциме год, я уже считался ветераном. Тем, кто не понаслышке был знаком с полным годовым циклом Освенцима.

Некоторые важные сотрудники лагеря знали меня в лицо, и теперь я вызывал у них сочувствие. Подросток, над которым еще год назад мог издеваться любой заключенный, теперь стал ветераном, которого уважали просто потому, что он еще жив.

Даже начальство отметило мой стаж и включило в список тех, кому позволено отправлять домой письма. Уставившись на выданную мне открытку, я подбирал слова и все думал, кому же их адресовать. Я написал, что у меня все хорошо, что я «надеюсь получить хороший ответ» (иными словами – посылку с едой), и отправил ее пожилой немке, которая раньше жила с нами по соседству. Но на те строки, в которые я вложил столько надежды, так никто и не ответил. Думаю, наши письма попросту разрывались на мелкие кусочки еще на территории лагеря.

В другой раз администрация решила устроить кинопоказы, а билеты раздавать только немцам и полякам. Перед каждым сеансом остальные заключенные (русские, евреи и цыгане) толпились у входа в надежде прошмыгнуть внутрь. Как-то вечером немец-уголовник, который, по-видимому, откуда-то меня знал, осторожно вложил мне в руку билет.

– Иди, порадуйся, – прошептал он.

Несмотря на раскрасневшееся от неловкости лицо, я зашел в зал, пустующее помещение барака 2а. И вот, началось. Кино. В Освенциме. Столпившись в бараке, мы с жадностью следили за происходящим на экране. Это была любовная история, в которой нашлось место радости жизни, хорошей еде, элегантности, женщинам и семье. Казалось, то был мираж, такой далекий, что присмотрись получше – и он исчезнет.

Глава 13

Ветер перемен

В конце 1944 года начались долгожданные бомбардировки союзников[64]. Мы надеялись, что это был первый признак распространения по миру знания о наших страданиях[65].

Понимая, что стали мишенями, эсэсовцы спешно вырыли блиндажи, покрасили здания камуфляжными полосами и снабдили себя касками и противогазами.

Стоило нам услышать вой сирены, долгожданный сигнал, который порой раздавался по три раза в день, как все работы немедленно прекращались. Мы бежали к месту сбора, убедившись, что никто, в особенности глухие и сони, не остались позади, ведь за это их могли наказать как за попытку побега.

По окончании быстрой переклички мы плотным строем бежали в лагерь. Наш отряд работал на самом отдаленном объекте, и обратный путь занимал у нас много времени, но несмотря на усталость и мозоли, мы не жаловались. Пробегая по дороге, мы с удовлетворением наблюдали, как ненавистные эсэсовцы толкаются у входа в укрытие.

Перепуганные солдаты «расы господ» с бесполезными против авиабомб винтовками судорожно всматривались в небо. Потом в районе лагеря начали распылять вонючий искусственный туман, который должен был сбить с толку пилотов, и это было уже не так забавно.

Мы толпились в бараках без какой-либо защиты от падающих бомб, но все равно радовались бомбардировкам. Здания тряслись, когда поблизости взрывались снаряды, стекла разлетались на мелкие осколки, но все это свидетельствовало о нанесенном нашему врагу ущербе.

Когда почти половина территории Польши освободили, нацисты занервничали. Селекции, для отправки узников на верную смерть в Биркенау, проводиться перестали. Однако слухи о том, что прекратились и отравления газом, оказались ложью. Поезда из Юго-Восточной Европы, доставлявшие евреев в лес смерти Биркенау, продолжали прибывать.

Отношение к нам со стороны начальства и эсэсовцев заметно изменилось. Вместо подавления и уничтожения тех, кого считали низшими созданиями, они теперь вообразили, что защищают нас от «вторжения орды с Востока». В качестве последней меры Гитлер попытался настроить поляков против русских. Польские фашисты прислали в лагерь своего пропагандиста. Он призвал своих соотечественников вступить в ряды «Сил национальной обороны», которые должны были отразить нападение агрессора. Его цель, какой бы тщетной она ни казалась, все же привлекла несколько сторонников.

Недавно собранный отряд по обезвреживанию неразорвавшихся снарядов каждый день покидал лагерь с землеройными инструментами: длинными кирками и тележками для перевозки снарядов. Этот отряд тоже позиционировался как отряд «добровольцев». В нем трудились представители всех национальностей, которые повелись на недвусмысленную и существенную приманку из дополнительных продовольственных пайков.

Примерно тогда же мы получили известия о судьбе немецких узников, вступивших в ряды армии Гитлера. Их согнали вместе и запретили покидать поле боя. Вся рота, сформированная из бывших узников, отправилась на верную смерть и была уничтожена.

Однажды осенью к нам на строительную площадку с ревом заехал мотоцикл. Остановившись, встревоженный эсэсовец слез, тут же подозвал надзирателя и наскоро обменялся с ним парой слов.

– Чрезвычайное положение. Отправьте их обратно в лагерь, немедленно. Заприте в бараках.

Мы бежали в два раза быстрее, чем обычно, и когда наконец добрались до ворот лагеря, увидели, что охранники уже надели шлемы. Они заняли позиции в блиндажах, и вскоре объявили строгий комендантский час.

– Все рабочие бригады вернулись, – задыхаясь, рассказывали соседи по бараку. – Вы разве не знали? Биркенау горит.

В ожидании новостей мы с тревогой в сердце бродили по бараку. Вечером произошло нечто неслыханное: нам выдали паек на шесть дней вперед – полторы буханки хлеба. Это только усугубило наши опасения. Даже узники, у которых за плечами было 11 лет концлагерей, испугались. Люди стали раздражаться по любому поводу. Вечером мы сидели на койках, молчаливые, беспокойные и нервные, прислушиваясь к зловещим звукам, доносившимся из-за забора.

В полдень следующего дня нас вывели на работу. Опасность миновала, но наши опасения оказались полностью оправданными, ибо когда всплыла информация о том, что произошло, нам стало понятно, почему так переполошилось начальство.

В лагере Буды[66] рабочий отряд, состоявший из ста русских и евреев, поднял восстание и совершил побег. Одновременно с ними другие узники подожгли крематории Биркенау, «Крема IV», чтобы отвлечь внимание эсэсовцев.

Вырвавшиеся на свободу узники Буды через лес пробирались к Карпатам, контроль над которыми удерживали партизаны. Путь к горам занимал пять часов. Но только самым везучим удалось его преодолеть. К тому моменту, как они добрались до последнего серьезного препятствия – реки Вислы, ее уже патрулировали сторожевые катера. Сола, приток Вислы, тоже охранялась. На всех мостах и перекрестках были расставлены вооруженные до зубов блокпосты.

Оказавшись в ловушке между военными и полицейскими кордонами немцев и эсэсовцами с собаками, большинство храбрых повстанцев было вынуждено сдаться. Все они были жестоко убиты.

Один из крематориев Биркенау сгорел дотла. Его работу взяли на себя два оставшихся. Смелое восстание было подавлено.

Уже позже было установлено, что оружие узники Буды получили от работников завода «Union», того самого, где производились боеприпасы. Трем девушкам удалось тайком пронести в лагерь пистолет и взрывчатку, которой бы хватило на то, чтобы взорвать все три крематория. Героини, чьи имена остались неизвестными, были повешены. Казнь прошла в женском лагере Биркенау.

Узниц заставили смотреть на это жуткое действо, некоторые прежде не видели ничего подобного, и это стало для них тяжелейшим испытанием. В прошлом они были обычными домохозяйками, а теперь столкнулись со страшными последствиями, уготованными для тех, кто пытался совершить побег. В трех метрах от земли раскачивались безжизненные тела трех девочек-подростков. Они пали жертвами в борьбе за освобождение. Для других женщин, для нас, подростков, и для всех остальных они стали примером невероятного мужества, решимости и чести.

В мужском лагере репрессии проводились постоянно. Публичные казни через повешение устраивались примерно раз в месяц. Если кто-то бежал, то первыми под удар попадали его родственники и товарищи по трудовому отряду. Я сам видел, как эта беда настигла соседнюю бригаду каменщиков. Сто человек построили в шеренгу, еще не понимая, что с ними делать, а затем каждому пятому было велено сделать шаг вперед. Их увели как заложников и убили.

Как-то раз нацисты решили разом повесить 12 поляков и обставить все как акцию устрашения, но их намерениям не суждено было сбыться. Вопреки их стараниям все переросло в неожиданную демонстрацию неповиновения. После переклички мы строем должны были пройти мимо виселиц. Но мы были голодные, уставшие и совсем не в настроении угождать немцам. Уже смеркалось, когда первой колонне приказали развернуться налево и проследовать к площади перед кухней. К нашему удивлению, люди в этой колонне отказались идти. Узники, стоявшие в последних рядах, перепугались и поспешили разбежаться по баракам. Остальные последовали их примеру, и впервые, благодаря самим узникам, представление провалилось.

Меня перевели в другой отряд, который был задействован в строительстве личных укрытий для офицеров СС, живших в Освенциме.

Мы каждый день добирались туда по окрестностям лагеря в сопровождении шестерых охранников, и примерно 6 километров пути пролегали вдоль проселочной дороги. Такие походы всегда были очень полезными – так мы узнавали о соседних деревушках и расположении других лагерей СС.

Сначала мы строили укрытие для оберштурмбанфюрера, командующего сельскохозяйственной частью Райско. На первом этапе строительства подземного кирпичного убежища, облицованного бетоном, в которое нашему немецкому повелителю очень скоро предстояло спуститься, нужно было вырыть почти 80 кубических метров земли. Задача это была приоритетная, а нас отобрали за быстроту работы, поэтому копать пришлось с опасной скоростью.

Как-то раз офицер приехал убедиться, что меры, необходимые для обеспечения его безопасности, соблюдаются должным образом. Назвать происходящее с нами сказкой язык бы не повернулся, но он, словно принц, всегда появлялся в черной коляске, запряженной белыми лошадьми. Старший офицер выходил из нее, одергивал серую униформу, поправляя серебряные эполеты и вооружившись моноклем, прежде чем приступить к осмотру, натягивал белоснежные перчатки – символ прусской аккуратности. Я даже радовался, что воспитание не позволяло ему обращаться к нам. Охранников он тоже не считал достойными разговоров. На другой день он прислал записку, в которой говорилось, что «строительство убежища необходимо завершить в кратчайшие строки».

Для возведения стен подвезли голубоватые клинкерные кирпичи. Их выгружали с небывалой скоростью и тут же спускали по желобу, а мы с несколькими ребятами принимали их в яме на глубине почти 7 метров.

Они прилетали будто снаряды с острыми краями, которые больно врезались нам в ничем не защищенные руки. Тысячи кирпичей нужно было не только поймать, но еще и сложить. Единственной защитой были обрывки бумаги, раздобыть которые было очень непросто и которые к тому же быстро приходили в негодность и, по большому счету, были бесполезны. Вдобавок ко всему эти кирпичи то и дело падали на нас сверху, но следить за этим было совершенно некогда.

Мы изо всех сил старались не отчаиваться, несмотря на израненные тела, покрытые синяками руки и кровоточащие ладони, ведь разгрузка стройматериалов была одним из самых изнурительных этапов.

Во время перерыва на обед мы выбирались на поверхность, получали по литру супа и, сидя на траве, огладывались по сторонам. Меньше чем в двух метрах от нас стояло два одноэтажных дома, где жили польские рабочие, которые боялись показаться на улице. Но когда наши охранники увлекались поглощением пищи, мы тайком прокрадывались к садовой ограде и ждали, когда кто-нибудь из обитателей нас заметит. Они часто давали нам фрукты и соглашались передать письма нашим оставшимся на воле родственникам.

Время от времени появлялась юная полька лет двенадцати, которая отдыхала на траве, усыпанной цветами, и играла с большим добродушным псом. Нам оставалось только завидовать ее свободе и наблюдать за беззаботными играми.

Я был всего на пару лет ее старше. Нас разделяли каких-то 10 метров. И все же мы словно жили в разных мирах, между нами проходила воображаемая линия, проведенная Третьим рейхом и руководством лагеря. Если бы мы решились переступить через невидимую границу, отмеченную двумя большими камнями высотой около тридцати сантиметров, находящимися в пятидесяти метрах друг от друга, нас бы немедленно застрелили.

Когда бомбоубежище было почти готово, за исключением двуслойной бетонной крыши, которая должна защитить от разрывов снарядов, мы пережили первый авианалет за пределами лагеря. Весь наш отряд, состоявший из 20 человек, согнали в темный, недавно построенный погреб, где нам пришлось сидеть на влажном полу, прислонившись к деревянным опорам. Мы ждали.

В одном из домов по радио прогремела сводка об авианалете:

– Бомбардировщики направляются к Блехамеру.

Блехамер был промышленным районом, где располагалось потогонное предприятие, существовавшее за счет рабского труда узников концлагерей.

Вскоре диктор прогрохотал:

– Die amerikanischen Angreifer wurden siegreich zurückgeschlagen[67].

Скорее всего, бомбы упали, куда нужно. Но чтобы убедить слушателей в победе Германии, в эфир пустили «Триумфальный марш» вермахта, который был нужен специально для таких случаев.

Рабочие, русские и поляки, подбили меня сходить и узнать, разрешат ли нам охранники остаться в убежище, пока не прозвучит отбой тревоги. Я на ощупь пробрался к выходу. Луч света отсекал темную лестницу от дверного проема, в котором сидя отдыхал солдат.

– Entschuldigen Sie bitte, ich möchte etwas fragen?[68]

Вскочив на ноги, охранник, на котором плохо сидела форма СС, схватил винтовку и взвел курок. Я повторил свою просьбу, на этот раз тише.

– Oh, Sie sprechen Deutsch?[69] – с удивлением спросил охранник.

С явным облегчением он поспешил вверх по лестнице, выглянул на улицу, вернулся и сказал, что его сослуживцев нет рядом. Это было равносильно согласию на разговор.

– Мы испугались, что ваша братия попытается бежать, – сказал он. – Я не доверяю этим русским. – Никогда не знаешь, что они замышляют теперь, когда начались бомбежки. Четверо вооруженных винтовками мужчин, которым уже поздновато служить в армии[70], бесполезны против толпы мужчин безоружных, но более крепких. Если мы вернемся без вас, нетрудно догадаться, что с нами сделают старшие по званию, а ведь у нас тоже есть семьи.

Из нагрудного кармана он достал фотографию жены в окружении троих ребятишек.

– Они очень ждут, когда я вернусь. Я, кстати, новобранец. Один из тех, кто и понятия не имел обо всей мерзости этого места, – вздохнул он. – Работа – дрянь, особенно теперь, когда мы не защищены от воздушных налетов. Наше положение не сильно лучше вашего. Зачем, как ты думаешь, они расширяют лагерь? Когда с евреями и цыганами будет покончено, сюда пригонят славян. А потом начнут искать врагов среди своих, среди бесполезных стариков, вроде меня. У меня есть друг, который изучает все эти новомодные книжки про расу и предназначение, так он говорит, что к этому все и идет.

Тут его перебил долгий, пронзительный вой: сигнал отбоя. И тогда охранник вновь заговорил с позиции человека, наделенного властью:

– Вернуться к работе! Немедленно!

Возможно, в его размышлениях о планах фюрера была доля правды.

Наш небольшой строительный отряд соорудил второе, а за ним и третье бомбоубежище. Горожане все еще боялись смотреть в нашу сторону и обходили стройплощадки стороной. Но мы все больше и больше узнавали Освенцим и постепенно привыкли к его улицам. Мы знали его только с позиции узников, то есть – со стороны. Дома города Освенцима представлялись нам другим миром. Он казался счастливым, постройки из красного кирпича выглядели очень уютными, и только яркие фонари смотрели на нас сверху вниз.

Работа была тяжелая, как и долгий путь до лагеря. Но в отличие от остальных узников, мы теперь знали, что окружает лагерь. Все блокпосты, административные центры, виллы офицеров, стоящие в стороне фермы, лагеря СС и железнодорожные станции нужно было изучить.

В стремлении подготовиться к чрезвычайной ситуации, мы старались запомнить планировку города и отмечали любые изменения. А они происходили чуть ли не каждый день. Мы радовались, потому что теперь могли приносить пользу. Любая информация, переданная нашим товарищам по лагерю, обладала невероятной ценностью, ибо то был вклад в борьбу с навязанным нам невежеством.

Казалось бы, сбежать из-под охраны малочисленной группы разочаровавшихся во всем стариков не представляет большого труда. Но никто даже и не пытался. Зачем было подвергать себя опасности теперь, когда наше дело вот-вот победит?

Мы продолжали смешивать бетон. Обрушивались на огромные кучи песка и гравия, будто они были нашими врагами. Мы яростно вонзали в них лопаты и бросали их содержимое в неустанно вращавшуюся бетономешалку. Нам и в голову не приходило, что мы, сами того не желая, продолжаем строить нацистскую империю. Мы понимали лишь то, что молоды, и активно стремились к развитию. Потом кто-то сказал нам, что комья земли следует удалять, потому что они могут ослабить прочность бетона. Мы же были настроены делать прямо противоположное, и забрасывали в бетономешалку как можно больше грязи. Именно это и было нам нужно – наконец-то мы нашли способ противостоять врагу.

Как-то раз по дороге на стройплощадку мы повстречали отряд девушек из Биркенау.

Стоило им выкрикнуть нам несколько лозунгов, как сразу стало понятно, что они русские. Мы ощутили прилив сил и ответили с еще большим энтузиазмом. Они принялись размахивать платками, мы – шапками, и на мгновение нас объединили общие надежды.

И неважно, родились ли мы на берегах Атлантики или на равнинах Монголии, пылкая и неугомонная юность была одна на всех. Раздавались крики:

– Да здравствует Красная армия! За Сталина!

Это все, что я мог разобрать с моими слабыми познаниями в русском.

Охранники не понимали ни слова, но все равно пытались остановить нас. Однако все было бесполезно. Ни они, ни их начальники уже не могли повернуть вспять ход истории. Напротив, они упорно подгоняли его вперед.

Потом девушки свернули на дорогу, ведущую в долину, и, разделенные кустами, что становились все выше и выше, мы распрощались.

Я вернулся в отряд по возведению конюшен. Нам оставалось закончить внутреннюю отделку, полы выложить клинкерным кирпичом в виде узора «елочка», установить и оштукатурить кормушки и напоследок разровнять чердак панелями из цементированных деревянных опилок.

Мне прежде не приходилось работать на таком чудесном объекте. Материалы никогда не подвозили вовремя, и большую часть времени мы просто ждали. Я подружился с пожилым бригадиром, с которым мы разговаривали по-английски.

– Когда закончилась последняя война, я оказался на немецкой территории, – рассказывал он мне. – Для них был Wasserpollak[71], и все смотрели на меня с пренебрежением. А когда я вернулся в Польшу, меня начали презирать за то, что я немец. В 1939 году нацистам этого оказалось достаточно для того, чтобы выдать мне удостоверение Volksdeutsche[72], но они быстро осознали ошибку и отправили меня в тюрьму.

– И теперь вы снова стали поляком? – перебил я его.

– Да, настоящим поляком, и я этому даже рад.

Теперь половина рабочих были людьми гражданскими, ремесленниками из Польши и Чехословакии, которые подписались работать здесь на два года, а то и дольше.

– Опять намазали хлеб овечьим жиром, – жаловались они и оставляли свой обед на каком-нибудь подоконнике, где мы не могли его не заметить.

– Черт бы побрал этих работников кухни. Даже крысы не позарились бы на такое.

Если не считать этих ценных подарков, гражданские боялись открыто проявлять к нам свои симпатии.

Но вскоре в качестве наблюдателей пожаловали совсем нежеланные гости – эсэсовцы, которые занимались лошадьми.

Пьяные, ленивые и грубые, они заняли два помещения в дальнем конце конюшен. Потом налетели на нас, пытаясь напугать. Эсэсовцам было невыносимо жить с нами под одной крышей, но их коллега, строительный инспектор, не стал их слушать.

– Рабочие останутся, пока все не будет закончено, – настаивал наш начальник-эсэсовец.

– В таком случае мы перебьем всех этих гадов, всех до одного, – вопили разъярённые конюхи. – Они тут гадят, воруют репу, пугают лошадей, а ты, доверчивый осел, позволяешь им все это.

Через пару дней, как всегда пьяные, они снова набросились на нас, щелкая кнутами, тыкая в нас пистолетами и понося на чем свет стоит и нас, и гражданских.

– Мы тебе покажем, как воровать у нас, Schweinehund[73]!

Повернувшись в мою сторону, один из них схватил меня за ворот и прокричал, чтобы я возвращался к работе. Я мгновенно вскарабкался по лестнице на чердак, радуясь, что теперь не стою у них на пути. Суматоха внизу продолжалась. Тут я заметил бригадира, прислонившегося к покатой крыше.

– Я знал, что так и будет, но они его никогда не узнают, – сказал он.

– Кого? – удивленно спросил я.

– А ты не знал? – улыбнулся он. – Один из наших ребят продал им бренди, а когда они отказались платить, пригрозил сдать их начальству.

Мы узнали о том, что восстание в Варшавском гетто[74] было подавлено, когда арестованных мужчин, женщин и детей, целыми улицами привезли в Биркенау. Заключенные поляки искали знакомых и пытались узнать подробности.

Вновь установив связь с внешним миром, мы уговаривали гражданских рабочих приносить с собой бутерброды, завернутые в страницы последних номеров «Voelkischer Beobachter»[75] или ее польских аналогов. Судя по всему, союзники были уже близко.

В бело-голубой униформе, с лысыми головами, покрытыми плоскими лагерными шапками, мы сидели на корточках, склонившись над кучами влажного строительного песка, и рисовали карты Европы, отмечая на них линии фронтов.

Учитывая, что усилия союзников уже получили благословение едва ли не всего мирового сообщества и нашли себе могущественных сторонников, наступление освободительных армий шло ужасно медленно. Мы считали, что им уже известно о нацистской политике уничтожения, и ожидали блицкриг в обратном направлении. К тому моменту стало ясно, что фашисты вместе со всеми их ценностями уже потерпели поражение и были отброшены хорошо оснащенной и решительной армией Советского Союза, которая действовала при поддержке местного населения. Остальные союзники были уже на подходе, и мы с нетерпением ждали, когда же они сделают следующее усилие.

Взрослых заботили невосполнимые утраты – семьи, дома и еще многое другое. Они тосковали по довоенной жизни, в которой были и радости женского общества, и вкусная еда. Мы, подростки, напротив, редко вспоминали прошлое. По-настоящему нас волновало лишь настоящее.

Мы очень хотели понять других узников, привезенных со всех уголков Европы, и научиться у них чему-нибудь. Предполагалось, что они будут с нами откровенны, потому что мы не разбирались в политике и не стали бы на них доносить. И в отличие от взрослых, уже успевших поддаться влиянию предрассудков, мы бы не стали на них обижаться[76].

Мне нравилось наблюдать за отношениями и обычаями чужестранцев. Не было такой безобидной привычки, пусть даже и странной, которая вызвала бы у меня отторжение. Только преднамеренное зло заслуживало осуждения.

Трижды в неделю я аккуратно намазывал на хлеб часть 45-граммовой палочки маргарина. А вот деревенские ребята из России съедали ее зараз, как сосиску.

Я считал, что ударить человека можно только, если ты на него зол, а вот для ребят из Греции это была своеобразная игра. Они называли ее Klepsiklepsi, это же слово означало у них «воровство». Чем сильнее была пощечина, которую получал водящий (глаза у него были завязаны), тем веселее потом было наблюдать, как он пытается вычислить вас в толпе улыбающихся игроков, которые изо всех сил стараются выглядеть виноватыми. Если он угадывал, то наступала ваша очередь завязывать глаза, а потом угадывать, кто же вас ударил.

Был еще еврейский мальчик из Бельгии, с виду совсем ребенок. До того, как он очутился в Освенциме по соседству со мной, он ни разу не заправлял свою постель, ни разу не стирал одежду и ни разу не пришивал пуговицы. Ему не приходилось заботиться о себе: он не умел чинить носки, резать хлеб и никогда без спроса не выходил на улицу.

– Когда я жил дома, у меня на голове росла копна волос, и каждое утро мама их расчесывала.

После отбоя он часто плакал, завернувшись в пару жестких и кишащих блохами одеял.

– Если и правда хочешь мне помочь, то, пожалуйста, застели утром мою койку, – умолял он после того, как я попытался его успокоить. – У меня никогда не получится, а я очень боюсь, что меня накажут за неопрятность.

Я помог ему. Возможно, правильнее было дать ему возможность сделать все самому, но я сомневался, что жестокость Освенцима даст ему фору, чтобы он успел стать самостоятельным.

Еще в нашем бараке жил юный, высокий, худой, рыжий, веснушчатый и курносый еврей из Греции по имени Маурис – ходячее воплощение оптимизма. Свободное время он тратил не на поиски еды или друзей, а на образование. Пока остальные обсуждали войну и лагерные новости, Маурис проводил вечера в компании своего друга, профессора, который в обмен на уроки древнегреческого занимался с ним русским, польским и чешским. Мы с ним познакомились, когда он пытался сбить нас с толку хитрой задачкой по математике, и неожиданно для самого себя обнаружил в моем лице равного противника.

Одно время моим напарником по строительному отряду был на удивление хорошо образованный украинец. Невзирая на языковой барьер, мы обсуждали волновавшие нас вопросы. Моя резкая критика в адрес его соотечественников стала для него настоящим вызовом.

– Они бездушные грабители, мерзавцы, которых все ненавидят и презирают, хулиганы, которые не гнушаются нападать на слабых музельманов.

– Все так делают, – возразил он, – а от деревенских парней не нужно ждать чуткости и понимания. Желудки у них побольше ваших, а голод учит быть безжалостным.

– Да, – перебил его я, – знаю, так пусть последуют нашему примеру и бросят все силы на воровство лагерных припасов, а не отбирают хлебный паек у ближних.

– Украинцы не говорят ни по-немецки, ни по-польски, так как же, по-твоему, им удастся сплести интригу? Силы и мышцы – вот и все их преимущество. И разве удивительно, что они ими пользуются? Твое сострадание к тем, кто бережет свой хлеб, чтобы обменять его на табак, попросту неуместно. Лучшего они и не заслуживают. Все, что они копят, – это излишки, и не нужно переживать, если они достаются тем, кому действительно нужны.

Ошеломленный такой позицией, я упорно настаивал на том, что воровать у других заключенных – это не что иное, как «преступление, страшное преступление».

– Не страшнее, чем совершают остальные, – с не меньшей убежденностью парировал мой собеседник. – Ни для кого не секрет, что блоковые-немцы на своих тепленьких должностях присваивают себе часть наших пайков. Цыгане продают сигареты, ловко выковырнув из них половину табака. Евреи обманут при первой же возможности. Это тоже бесчеловечно. Или думаешь, что если все красиво обставить, то воровство уже не воровство? Наши люди грубы и прямолинейны. Они делают то же, что и все, только своего они добиваются силой.

У меня в запасе была еще парочка аргументов:

– Не убедил, – выпалил я. – Это отвратительные хулиганы, и Советам здесь нечем гордиться, это сомнительная реклама Советского Союза!

На что он тихо, с явным пренебрежением ответил:

– Пойди спроси у этих ребят о Западе. Попробуй объяснить им, что они узнали его с цивилизованной стороны.

Украинец, как мне показалось, несправедливо загнал меня в угол тем, о чем я в силу возраста еще не мог судить. Но к моему облегчению, он сменил тему.

– Так что, когда в другой раз захочешь поспорить, имей в виду, что для нас не существует разницы между осторожной кражей и открытым грабежом, – и на этом разговор закончился.

Я поговорил с другим узником, поляком, который работал у мясника.

– Теперь на контрабанде сосисок не разживешься, – сказал он. – Все наши «организационные» методы раскрыли, а контроль усилили.

Я выяснил, что один из таких методов заключался в том, чтобы перекрыть канализационные трубы и вызвать санитарную бригаду, которая должна была пробивать засор длинными металлическими прутьями. Когда прутья, извиваясь, показывались в сливном отверстии, напарникам внутри здания оставалось только прицепить к нему связку сосисок.

Большая часть мяса, которое поступало на колбасную фабрику, было признано непригодным в пищу.

– Иногда приходит червивое мясо, – поделился мой собеседник, – даже смотреть тошно.

Раз в две недели, по четвергам, нам, как рабочим, выдавали порцию сосисок – 100 граммов, и я заставлял себя забыть о том, из чего они сделаны. Вообще-то я пришел к поляку спросить, какой из трех традиционных лагерных сортов колбасы лучше: кровяная с приправами, ливерная с рыбными костями или холодец из свинины. Теперь я даже не знал, что и думать. Однако, несмотря на всю отвратительность ингредиентов, они по-прежнему оставались желанным деликатесом.

Строительство конюшен подошло к концу. Наш небольшой строительный отряд, ко всеобщему прискорбию, расформировали. Осенние ветра возвещали о наступлении еще одной лагерной зимы. Каковы шансы, что нас вместе с новичками отправят на еще более сложный объект, где мы и сгинем? В поисках других вариантов пришлось поломать голову.

Несколько человек из отряда, который строил новые конюшни, собрались и вместе с остальными безработными подписались на разгрузку железнодорожных вагонов. Я трудился на дворе стройматериалов. Все происходило на рассвете, в начале седьмого. Один за другим под аккомпанемент духового марша, они покинули лагерь. Вслед этим «специалистам» смотрели несколько изможденных, бесполезных, неквалифицированных работников вроде меня. Что с нами будет? На ум приходило все самое плохое…

И тут ни с того ни с сего наш бывший бригадир, тот самый, который знал английский, предложил и нам строем покинуть лагерь. У него был план, но он не торопился раскрывать его.

– Предоставьте это мне, – бросил он и побежал в начало колонны, чтобы возглавить строй. – Если не попытаемся, то они заставят нас разгружать мешки с цементом в два раза быстрее, чем положено, и мы превратимся в музельманов. Вперед, ребята, от вас требуется только держать строй. Не забывайте: шапку снять, руки по швам, шаги короткие!

– Kommando Aufraeumungsarbeiten neue Pferdestaelle zwölf Mann voll[77]. – Когда мы подошли, бодро доложил охраннику наш бывший бригадир и протянул ему какой-то список.

Охранник пробежал глазами этот список. Он никогда не слышал о таком отряде и не мог найти о нем никаких записей. А их и быть не могло, но наш бригадир объяснил ему суть дела.

– Да, – согласился эсэсовец, аккуратно записывая наш стихийно собранный отряд в свою ведомость, – если вы оставили после себя беспорядок, то и убирать его вам.

Уловка сработала. В полдень бригадир разыскал нашего бывшего начальника из СС и убедил его при необходимости узаконить наш отряд. В работе недостатка не наблюдалось. Мы приводили конюшни в порядок: разравнивали землю вокруг, заделывали трещины, обновляли побелку и забирались на чердак, чтобы найти протечку в крыше. Какому эсэсовцу это могло не понравиться?

Нас было 12 человек – самый малочисленный, но, возможно, самый везучий отряд в Освенциме, и мы были счастливы вернуться в конюшни. Теплые лошади, мягкие тюки сена, горы репы, витающий повсюду аромат корма и крыша над головой – прекрасное место, чтобы скоротать зиму. Мы привязались к конюшням. Их постройка далась нам потом и кровью, а теперь они дарили нам радость. Наш бригадир тоже остался доволен. Его повысили до младшего капо, а с такой смекалкой он, безусловно, этого заслуживал.

Вторая зима в лагере казалась куда более сносной, чем первая. Я меньше голодал и страшился жестокого мира, что окружал меня. Теперь он лежал передо мной, словно раскрытая книга, ожидавшая, когда я вырву из нее страницы, которые не делали ей чести, и переплету ее в прочную обложку из равенства и братства. Украшу ее достижениями прогресса, а вместо позолоты добавлю неутолимое стремление к справедливости.

Старший по комнате частенько брал меня с собой на кухню в качестве переговорщика, где я должен был убедить главного повара выдать нам дополнительный чан супа для подростков барака 13а. Иногда, напрягая извилины в той части мозга, где хранились запасы немецкого красноречия, на зависть остальным баракам, я добивался больших успехов, и мы пировали остатками молочной лапши, которая предназначалась для пациентов госпиталя.

Люди стали добрее к узникам-подросткам. Запасы продовольствия пополнились едой, привезенной на поездах из Венгрии, и теперь все готовы были протянуть руку помощи. Небольшой жертвой можно было заработать доброе имя, и взрослые ухватились за эту возможность. В 1943 году мы были детьми, напуганными и брошенными на произвол судьбы. Теперь же, закаленные и опытные, мы презирали тех, кто годом ранее пожимал плечами при виде наших страданий, тех, кто называл себя мужчинами. Мы больше не нуждались в их помощи.

Я подружился с Лео, голландцем, который был намного старше меня. Долговязый парень ростом метр восемьдесят с плоскостопием и в нелепо больших ботинках был идеальным объектом для шуток. У него были глаза навыкате и старые очки, державшиеся на проволоке, и он имел в запасе столько теплых и светлых воспоминаний о Схевенинге, своем родном городе, которыми охотно делился с желающими. Весельчак Лео не противился тому, что мы над ним подтрунивали, напротив, он этим даже гордился.

– Хорошо, раз вы считаете, что я должен спеть для вас, потому что моя фамилия Воржангер[78], то так тому и быть, – соглашался он.

Его глаза озарялись задорным блеском, а ноги начитали выстукивать джазовый ритм:

– Что ж, начнем: Хэй ба-ба ри буп…

Дома Лео играл на саксофоне, «блестящей штуке, важнее которой только Голландия и моя жена», говорил он. Нацисты разузнали, что добрая половина всех Воржангеров была евреями, но этот факт нисколько не мешал ему быть пламенным патриотом.

Мне очень нравился добродушный Лео. Он был хорошим другом, искренним и надежным. К тому же он немного умел готовить, и его навыки пришлись как нельзя кстати именно теперь, когда я ежедневно воровал репу у покладистых лошадей.

Воскресными вечерами, когда единственная плита в бараке не была уложена ломтиками поджаренного хлеба, он готовил восхитительный суп из репы, хлеба и, если нам везло, лука.

В окружении холодных заснеженных полей наш счастливый, отгородившийся на конюшнях от всего мира отряд, не привлекал к себе внимание бродивших повсюду наблюдателей из СС, и это обеспечивало нам независимость. Из двенадцати человек один был бригадиром, двое других – дозорными, а еще двое полдня тратили на то, чтобы дойти до лагеря и принести обратно чан супа.

В один прекрасный день подошла моя очередь идти на кухню. Вместе с польским евреем мы побрели по обледеневшей дороге, толкая перед собой тележку, к которой был привязан большой термос.

– Что нам делать, когда мы подойдем к воротам? – спросил я у напарника.

– Не волнуйся. Я обо всем позабочусь, и пожалуйста, веди себя тихо. Просто толкай тележку! – ответил он. – Я уже не первый раз хожу за супом, так что позволь мне самому отчитаться о нас охране.

Как только впереди показался лагерь, маленький поляк повторил:

– Не забудь о нашем уговоре, просто толкай тележку!

Когда мы дошли до пропускного пункта, я сделал все, как он велел: прошел через ворота, осторожно толкая тележку. Но далеко уйти мне не удалось. Раздался чей-то крик, кто-то схватил меня за плечо, и за этим последовал град ударов.

– Эй, ты, Schweinehund, как ты смеешь не подчиняться?

Меня швырнули на землю и начали пинать ногами. Тележка перевернулась. Встав на четвереньки в попытках защититься от ударов, я заметил черные сапоги эсэсовцев, которые бежали к нам, чтобы присоединиться к тому, что в их понимании было весельем.

– Это будет тебе уроком! – проорала надо мной свирепая серая тень.

Тут появился офицер СС. Он спросил у охранника, что я натворил. Кто-то сказал, что я был всего лишь безобидной Schweinehund.

– Убери свою проклятую тележку с дороги, – рявкнул другой голос.

– Как ты смеешь перекрывать движение!

– Проваливай, ублюдок!

Я поднялся и охотно выполнил все приказы. Мой напарник побледнел от страха, я был весь в крови, и вот в таком виде мы, толкая тележку, словно пара пьянчуг, шатаясь, вошли в лагерь. Узники провожали нас взглядами. В полном молчании мы завернули к ближайшей уборной.

Когда мой гнев немного поутих, я спросил, что же все-таки произошло. Оказалось, что эсэсовец не смог найти у себя в списках название нашей скромной бригады и приказал моему напарнику остановить меня. Но наш маленький поляк, который должен был передать мне распоряжение, разнервничался и «забыл» это сделать, а я, ни о чем не ведая, продолжил шагать по лагерю без отметки у часового. По кодексу СС это считалось серьезным проступком, который по тяжести уступал лишь выходу из лагеря без отметки охранника. Я понял, что еще легко отделался.

Но на этом сюрпризы не закончились.

– Ты едва не попал в серьезную переделку, – промямлил поляк и достал из термоса две пачки контрабандного масла.

– А ты бы не попал? – ответил я, с отвращением осознав, чем же была вызвана его нервная забывчивость.

Я усвоил урок.

С разрешения, а может, и по приказу эсэсовцев в лагере установили красиво украшенную и сверкающую новогоднюю елку. Затемнения не было, и она сияла, словно маяк надежды. И во всем этом была злая и очень грустная ирония.

Рождественский сочельник 1944 года, к всеобщему удивлению, был объявлен выходным днем. Нас не погнали на работы, нам выдали дополнительную порцию супа, хлеба, и впервые нас перестал мучить голод.

Бойкий Герт пригласил меня в пятый барак, где собрались на праздник больше ста человек. В дальнем углу на столе стояла маленькая и неказистая новогодняя елочка. Немногие сохранили веру в высшие силы, но в тот момент приятно было осознавать, что люди думают о ближних.

Интересно, о нас вспомнили в Великой Германии те, кого в тот вечер окружали их дети, поющие рождественские песни? О нас вспомнили верующие, которые заполнили многочисленные церкви?

Торжественно и с чувством мы запели:

– Тихая ночь, святая ночь…

Рядом со мной плакал немец, лагерный ветеран. В двенадцатый раз он слышит, как эта песня разбивается о жестокие стены концентрационных лагерей.

Большинство собравшихся были немцами, и все – ветеранами. Руководитель Бойкого Герта, капо отряда, который работал на полях Райско, протиснулся сквозь толпу к небольшому столику. Как хозяин собрания, он хотел сказать несколько слов.

– Товарищи, – обратился он к нам, – на дворе 1944 год, и вновь наступило Рождество. Наши мысли обращены к Иисусу. Наши мысли обращены к нашим семьям. Наши мысли сегодня о тех, кто покинул нас. За долгие годы испытаний и невзгод мы столько раз оказывались на грани отчаяния, но не теряли надежду и верили, что придет день, и дух Господа восторжествует. Сегодня, в этот замечательный вечер, мы не просто верим, но точно знаем, что грядущий год принесет событие, которого мы все ждем с нетерпением. И в это Рождество исполнимся же верой в победу сил братства, любви и самопожертвования. Дождемся наступления царства равенства и мира. И если на то будет Воля Божья, и Рождество 1945 года мы встретим свободными людьми, но как бы жизнь ни разбросала нас по свету, давайте вспомним то, чего мы желали. А пока, пусть совесть станет нашей путеводной звездой…

То звучал не голос христианина, и не голос немца, а голос непримиримого и закаленного узника концентрационного лагеря. Когда он затих, мы запели песню «Болотные солдаты»:

– Wir sind die Moorsoldaten…

После Рождества наши надежды засияли еще ярче. Поезда уже почти не приходили, и эсэсовцы стали вести себя с нами как-то неожиданно сдержанно. Появилась вероятность скорого освобождения, ибо все ждали, что Красная Армия со дня на день начнет свое долгожданное зимнее наступление.

На Новый год меня пригласили в блок № 16а. Когда я зашел внутрь, помещение уже заволокло дымом эрзац-табака. Узники сидели на койках и, свесив ноги, отстукивали ими ритм на многоярусных деревянных каркасах. В конце прохода сидела группа из трех голландских евреев с барабаном, скрипкой и саксофоном, которые они позаимствовали у лагерного оркестра.

Ближе к полуночи слушатели слезли с коек и начали танцевать: вальсы, фокстрот, польку – все в пределах трехметрового прохода между койками. Некоторые в танце подражали женщинам – очень ловко двигали тазом, то оттопыривали его, то толкали вперед под всеобщий хохот. Я танцевать не умел, поэтому с третьего, последнего яруса коек наблюдал за тем, как остальные вовсю стараются казаться смешными. Потом под аккомпанемент трех вспотевших музыкантов, игравших джаз, все начали танцевать сам на сам. Наступил 1945 год.

Через неделю по лагерю поползли слухи о скорой эвакуации на запад, но никто точно не мог сказать, когда и как она произойдет. Мы продолжили выходить на работы, иначе всю округу попросту бы парализовало. Без узников, работавших на складах и в различных ремонтных бригадах, Освенцим бы прекратил свое существование.

Наш маленький отряд продолжил выполнять свою работу. Мы все так же продирались через польскую зиму к далеким конюшням, чтобы ощутить тепло лошадей и, зарывшись в тюки сена, в редкие свободные минуты отдыхать. Пока другие отряды насчитывали сотни, а иногда и тысячи человек, наша скромная бригада сократилась до шести Schutzhäftlingen[79], как иронично нарекло нас руководство лагеря, ведь, на наше счастье, желающих сторожить нас не нашлось.

За несколько месяцев до того нацисты уже поняли, что их дело проиграно, и приказали заморозить все большие стройки. Каждое второе здание на территории лагеря стояло недостроенным. Голые бетонные стены выглядели словно руины. Необозримые ряды из красного кирпича тонули в мертвом снежном море. Высокие сугробы подбирались к зияющим оконным проемам. Ледяной ветер со свистом проносился по пустым корпусам. К ним уже давно никто не подходил. Даже следов видно не было.

Недостроенные здания смотрелись так же гротескно, как и идеи тех, кто приказал их возводить. Подобно памятникам древности, им вскоре будет суждено превратиться в свидетельства культуры, которая убила себя, свидетельством жизненного пути, который вел к смерти, напоминанием о системе, которая рухнула. А мы, строившие их, выцарапали на бетонном фундаменте наши имена и спрятали среди их кирпичей послания для будущих поколений. Однажды мир обо всем узнает.

Эвакуация началась без предупреждения. Рано утром мы, не понимая, куда нас поведут, выстроились в длинные очереди, что извивались вокруг бараков. Мы нервничали и ждали, когда сможем покинуть лагерь. Блоковые под наблюдением эсэсовцев сжигали картотеку. Документация, которая хранилась в административном бараке, тоже была предана огню.

Сначала нас отвели в уборную, которая находилась в здании огромной, недавно отстроенной прямо за забором прачечной, с помещением для дезинфекции. В недостроенном крыле, где собирались проводить дезинфекцию, на обледеневшем полу лежали тяжелые железные двери. Двери, которым уже не суждено было висеть. Двери от газовых камер, которые никогда не заработают. Нас погонят в другое место, а все это навсегда останется позади.

Наши койки – то немногое, что мы действительно могли назвать своим, тоже останутся позади. На их деревянных каркасах мы вырезали свои имена с номерами. Сколько вечеров я пролежал на соломенном матрасе, с трудом разбирая едва заметную хронику тех, кто спал там до меня. Больше не будет коек, теперь в нашем распоряжении только два свернутых одеяла, крест на крест накинутых на плечи, чтобы укрыться и предаться мечтам.

Последовали еще несколько часов ожидания в очереди. Я потерял из виду друзей, тех, чьего общества желал больше всего. У ворот, окруженные охраной с примкнутыми штыками, стояли грузовики с провизией. Всем выдали по две буханки хлеба (восьмидневный паек) и банку тушенки. Каждому третьему выдавали полкило маргарина. Предполагалось, что они поделятся с остальными, но большинство схватили заветное сокровище и как сквозь землю провалились. Некоторые узники, во что бы то ни стало вознамерившиеся получить свою законную долю маргарина, угрожали тем, у кого он был, и кого, казалось, легко напугать.

Уже стемнело, когда я, в восемьсот какой-то раз прошел через ворота Освенцима, но тем январским вечером 1945 года я покинул его навсегда. Мы прошли мимо охранников с тяжелыми пулеметами. В лицах не читалось сочувствия. Я в последний раз маршировал по необъятной территории Освенцима.

Затем к колонне, которая медленно двигалась по ночной сельской дороге, присоединились женщины из Биркенау. Их почти невозможно было узнать, они выглядели такими постаревшими.

– Вот ты где, – за спиной у меня сказал кто-то.

– Я же говорил. Идти, должно быть, недалеко. Иначе зачем они потащили бы стариков вместе со всеми, – подхватил разговор второй.

– Должно быть, они перегоняют нас в другой лагерь, – возразил кто-то третий. – Кто знает, столько еще таких Освенцимов успели понастроить.

Взошла луна. Мы шагали по дороге, которая тянулась вдоль Солы. Справа, слева, спереди шла охрана.

Свобода осталось лишь мечтой. Да, она пришла в Освенцим. Но не за нами.

Часть четвертая

Глава 14

Бегство от свободы

Колонна узников казалось бесконечной. Она ползла по дороге, а из подлагерей Освенцима в нее вливались все новые и новые участники. На каждом перекрестке нас ждало подкрепление.

Мы шли без остановки: впереди молодые и легконогие, а в хвосте – старые и медлительные. Когда мы вышли из Освенцима, все двигались в колоннах. А теперь мы разбрелись вдоль дороги, словно слабое, измученное стадо.

В полях по обе стороны от колонны время от времени проглядывали одинокие бугорки. Я и прежде замечал эти вехи, но только теперь, в тусклом свете луны, разглядел, что же это такое. На снегу были разбросаны безжизненные тела в бело-голубых лагерных робах. Рядом с одним из них лежала порванная картонная коробка, пустая, если не считать связки трепетавших на ледяном ветру писем. Был ли их владелец слишком медленным или слишком быстрым?

В голове гудели слова, украшавшие стены блока 7а: «Есть лишь один путь к свободе – и вехи на нем: прилежание, послушание …» Наверное, охранник, перед тем как нажал на спусковой крючок, тоже их вспомнил. А как иначе он смог поклясться в слепом повиновении тем, для кого человечество превратилось в скот?

Я отвел взгляд от несчастных убитых. Стараясь ни о чем не думать, я брел по дороге, пошатываясь в страшном оцепенении. Теперь для меня и для всех нас важно было только дойти до конца.

На рассвете мы добрались до перекрестка. Впереди раскинулись холмы, а слева виднелась деревня. Справа тянулись заснеженные поля, усеянные спящими на корточках узниками. Мне было сказано идти к ним, и, растянувшись на вытоптанном снегу, я тут же уснул.

Вскоре меня разбудили громкие крики. На мотоцикле, высоко подняв колени, сидел посыльный и, одной рукой держась за руль, а другой активно жестикулируя, спорил с какими-то офицерами. По виду это был боец вермахта. Он примчался прямиком с фронта, чтобы предупредить нас о советских самолетах-разведчиках.

Услышав об этом, офицеры прокричали охранникам приказы, и те загнали нас на близлежащие фермы. Я протиснулся в теплый сарай, где уже толпились мужчины из лагеря. Еще до того, как они заметили мое вторжение, я забрался на стог сена и крепко уснул. Кто-то похлопал меня по плечу.

– Проснись, парень, старуха с фермы только что пригласила наших к столу. Лучше постой с нами на случай, если она пригласит еще кого-нибудь.

Польские крестьяне, думал я, куда более смелые, чем мы думали. Когда мы проходили мимо деревень, пожилые женщины даже по ночам стояли на обочине и угощали нас молоком. Охранники били их из зависти, что сами они не удостоились такой милости, но это не останавливало отважных женщин. Однако в тот момент мне было все равно: еда – не еда, доброта – не доброта, я просто хотел спать.

Не прошло и четырех часов, как нас опять собрали на дороге. Не желая обременять себя предметами, которые все равно не спасли бы мне жизнь, я оставил одеяла на ферме. Из всей провизии, которой должно было хватить на неделю, осталась только буханка ржаного хлеба. Я взял ее подмышку, потому что пальцы в конец онемели от холода.

Колонна окончательно распалась. Вместо нее по проселочной дороге брели отдельные группы: одни шли быстро, другие медленно. Если охранник попадался порядочный, то он разрешал отстающим примкнуть к группе, которая шла следом. Но чаще всего отставшие превращались в безмолвные бугры на обочине дороги. Все старались идти рядом с «хорошими» охранниками. Если солдат и правда был хорошим, то он периодически выкрикивал:

– Вперед. Осталось всего несколько километров, теперь уже глупо сдаваться. Я тоже устал, но мы должны пройти весь путь до конца.

Но таких было мало. Большинство эсэсовцев, несмотря на частые привалы и все то количество еды, которое у них при себе было, вовсю жалели себя любимых. Похоже, жалость к себе в Германии превратилась в добродетель. Но что еще хуже, они заставляли нас нести их рюкзаки.

– Мальчик, пойди сюда, – командовали они. – Понеси-ка мой рюкзак, а то мне тяжело.

С нами шли старики и больные, которые тоже просили о помощи. У меня самого ноги страшно болели и покрылись мозолями, но я не мог им отказать. Кто-то постоянно опирался на мое плечо, это стало обычным делом. К сожалению, когда я просил кого-нибудь меня заменить, мой голос звучал не слишком убедительно, и желающих поддержать слабых не находилось.

Темнота, наступившая со второй ночью долгого марша, стерла наш возраст, национальность и положение. Отныне мы были похожими на скелеты фигурами, которые брели сквозь холодную ночь.

Ледяной дождь и снег били нам в лицо. Мы хотели есть, но наши пальцы так занемели, что взять хлеб, лежавший в карманах, было просто невозможно. Примерно в полночь мы вышли к погосту. Кладбища не наводили на меня ужас. Двумя годами ранее, когда мне еще не исполнилось тринадцать, я копал могилы и бродил среди надгробий после захода солнца. А это заброшенное место упокоения тем более не привлечет внимание призраков, подумал я. Если там и были призраки, то они шли среди нас. Я огляделся. Казалось, со всех сторон меня окружают сотни, тысячи бесплотных теней.

Но тут произошло нечто потрясающее. Внезапно из-за леса, что рос на востоке, в небо взметнулись десятки огненных стрел. Они взлетали и падали. Кто-то прокричал:

– Катюша!

Уже после мы узнали, что видели начало наступления русских, которое закончилось окружением Бреслау.

«Катюша», советская реактивная система залпового огня, была нам хорошо знакома. Мы столько раз слышали песню про нее, что она уже стала для нас символом победы. Наши губы были плотно сомкнуты, чтобы удержать хоть немного тепла, но я вспомнил мелодию той песни – она поднялась из глубин души, где теплилась надежда. «Мы идем вместе с Катюшей. Удачи тебе, Катюша!» Это не сон. Они уже близко.

И спустя полчаса небо слева от нас пылало от ракет. Они достигли наших сердец и разожгли в них новую уверенность. У нас открылось второе дыхание.

– Соберись, товарищ, – подбадривали мы друг друга, – освобождение уже совсем близко.

Группа из двух десятков женщин в сопровождении охраны свернула за кусты на тропинку, ведущую к лесу, из-за которого в небо взлетали ракеты. Наш охранник заметил их и крикнул через все поле:

– Эй, ты куда ведешь этих красавиц?

– Не волнуйся, я знаю этот район, – послушалось в ответ, – не потеряемся. Мы просто пойдем короткой дорогой и придем туда быстрее.

Я так и не узнал, какое такое «туда» он имел в виду. Но рассудив, на что это было похоже, я пожелал им удачи.

Отношение к нам охранников начало стремительно меняться. Они стали повторять, что нам осталось только дойти до поезда, а уже на нем нас эвакуируют дальше на запад.

Теперь на сани, в которых перевозили личные вещи охранников, стали сажать слабых. Узники, чьи ноги отказывались двигаться, укладывали на деревянные доски, которые тянули по снегу.

В конце концов мы дошли до железнодорожной станции. Ослепленные яркими огнями, что освещали пути, мы медленно прошли мимо черного закопчённого паровоза. Он стоял и выпускал пар. Машинист высунулся из кабины и прокричал с сильным польским акцентом:

– Ничего не будет, пути отрезаны. Поезда опаздывают уже на несколько часов.

«Катюши» были способны не только на завораживающий фейерверк.

Мы прошли до города Плес, где когда-то жил мой прадед. На рыночной площади у фонтана нам повстречалась группа женщин из Биркенау, они переводили дух после долгого перехода. Мы хотели последовать их примеру, но нам было приказано двигаться дальше. Город спал, двери и окна были закрыты деревянными досками. Мы прошли по темным, узким, вымощенным брусчаткой улочкам никем не замеченные. Только собаки проявили к нам интерес и облаяли.

Чем дальше мы шли, тем сильнее менялся ландшафт и больше угольных шахт появлялось вокруг. Мы были в Верхней Силезии.

Некоторые шахты работали в ночную смену. Они резко выделялись на фоне затемненной сельской местности. Другие, напротив, выглядели заброшенными. Я вспомнил, как шесть лет назад любил играть на территориях угольных шахт, как взбирался на отвалы шлака и восхищался хитроумным устройством паровозов. Теперь все было иначе.

Неподалеку от одной из шахт стоял концентрационный лагерь. И шахта, и лагерь были заброшены. Я окинул взглядом бараки. Окна были выбиты, стены обуглены. По земле была разбросана тлеющая мебель, одеяла и миски для еды. Узники были ликвидированы? Эсэсовцы пытались сжечь их заживо? Тут произошло восстание?

Лес сомкнулся вокруг нас, а мы плелись все дальше и дальше. Наша колонна быстро сократилась до тысячи человек. Мы перешли еще несколько железнодорожных путей, но то, куда мы шли, по-прежнему оставалось для нас загадкой.

Взгляд мой затуманился, и я шагал словно под гипнозом. Как бы решительно я ни настроил себя, мои ноги по-прежнему оставались ногами мальчика-подростка. Охрана стреляла поверх наших голов. Я бы и не заметил, не стреляй они трассирующими пулями, которые выводили меня из летаргии. Позже мне сказали, что в лесу сидели партизаны. Скорее всего, пальба должна была их отпугнуть.

Я перестал понимать, что происходит. Очертания на горизонте складывались в ряды высотных зданий, но через мгновение они превращались в границу леса, а следом я вновь видел перед собой город. И продолжал идти.

В конце концов колонна остановилась. Тени вокруг меня вернулись к жизни. Светало. Впереди поток узников медленно стекался к туннелю, из дальнего конца которого поднимались зловещие клубы пара. Офицеры СС расхаживали повсюду и внимательно присматривались к нам. Наши охранники передали нас эсэсовцам, но перед уходом сказали, что это и есть наш конечный пункт.

Некоторые узники, завидев дым, пытались бежать, но тут же были безжалостно застрелены замаскированными солдатами, которые лежали в окружавших нас полях. Одной из жертв пал капо, на руке которого все еще виднелась желтая повязка. И вновь снег был усеян телами. Фигуры в полосатой робе обнимали землю так, будто боролись с ней. Крови было много.

Наш моральный дух был уничтожен. Среди истерзанной толпы слухи ходили один страшнее другого. Из тоннеля никто не возвращался. Нам не был виден противоположный конец, откуда клубами валил дым, но мы опасались худшего.

Под напором толпы я сошел по воронкообразному склону. Настал решающий момент, и я хотел как следует подготовиться – бороться до конца. Я обронил драгоценную буханку хлеба, ослабил пояс и отбросил бесполезную металлическую кружку, которая была к нему привязана, освободил руки и приготовился.

В тот раз мое юношеское воображение разыгралось не на шутку. На другом конце туннеля располагалась всего лишь самая обыкновенная железнодорожная станция. Дым валил из машинного отделения. Мы пришли к Лослау, к железнодорожным путям, ведущим на запад[80].

При свете лучей восходящего солнца я разыскал старых друзей, таких же измученных, но тем не менее крепко державшихся за свой скарб: одеяла, шарфы, миски, кружки, буханки хлеба, еще несколько мелочей, и даже банки с тушенкой.

– Мальчик, у тебя украли одеяло? – спрашивали они. – Это случилось на той ферме, где ты уснул? И хлеб тоже съели?

Я стыдился во всем признаться, поэтому тихо отвечал:

– Да.

Нам приказали залезть в открытые товарные вагоны, которые стояли вдоль платформы. Оказалось, что мы все уместились в два поезда. Мы построились аккуратными рядами, расставили ноги, обхватили руками соседа спереди, чтобы согреться, и, сев на корточки, уснули. Когда поезд тронулся, нас дернуло назад, и мы повалились друг на друга, но едва ли я что-то заметил. Я был измотан. За последние мучительные двое суток мы спали только 4 часа.

Вечером я собрался с силами, чуть приподнялся и выглянул из вагона. Местность была мне знакома. В 1939 году я проезжал здесь в экспрессе и ел сладости.

Слева параллельно нашему движению тянулся Одер. Я мог любоваться им вечно. Я знал Одер с рождения – я пил его воду, купался в нем, переплывал его на лодке вместе с тетей Рут. И даже спустя столько лет он по-прежнему меня завораживал.

Голод был невыносимым. Когда поезд остановился на маленькой пригородной станции, мы умоляли машиниста наполнить ведра снегом. Ледяные пушинки, грязные или белоснежные, превратились в настоящий деликатес, а прохожие, согласившиеся нам его подать, – в объект, достойный поклонения.

Кое-где даже рабочие с нашивками нацистской партии были готовы прийти на помощь. Хотя чаще всего наши просьбы оставались без внимания. На крупных станциях ждать сочувствия было бесполезно. На платформах толпились нагруженные чемоданами граждане Германии, отчаянно желающие уехать на запад. Узнав, что предпочтение отдали «недочеловекам», они бросали на нас ядовитые взгляды.

Должно быть, гордость напыщенных и высокомерных обладателей коричневой униформы штурмовиков, которые то и дело мелькали в гуще нетерпеливой толпы, была задета тем фактом, что у них оказалось меньше привилегий, чем у простых заключенных. Сколько у нас осталось времени? Должно быть, спрашивали себя в отчаянии они. Придут ли поезда, чтобы забрать гражданских?

Все было кончено. Вчерашние убийцы требовали спасения во имя всех добродетелей, выказать которые им так и не хватило смелости.

Мы исполнились решимостью показать свою силу. Стоило нам заметить в полях узников на работах, мы выкрикивали приветствия и желали им скорейшего освобождения. Охранники, которых в каждом вагоне было по двое, оказались бессильны. Их не прельщала перспектива бунта, но и остановить поезд они не имели права.

Неподалеку от Бреслау мы проехали мимо сотен узников, которые сооружали новые насыпи и расширяли железную дорогу. Это были заключенные тюрем и узники трудовых и концентрационных лагерей: военнопленные из Советского Союза, Польши, Франции и Бельгии, мобилизованные рабочие из Украины и Чехословакии – мужчины и женщины.

Когда поезд медленно полз мимо склада, мы увидели, как заключенные изо всех сил торопятся разгрузить мешки с мукой. Сдерживать презрение больше не было сил. Кто-то из нас запел – но не одну из лагерных песен, которыми мы доказывали самим себе, что еще живы. А другую – могучую песню, объединяющую миллионы. От мелодии, что зазвучала, по телу бежали мурашки, ведь это был настоящий гимн восстания. Ее подхватил весь поезд, вагон за вагоном.

– Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов[81]…

Все громкие протесты охранников заглушались «Интернационалом». Единственной песней, известной всем узникам, единственный гимн, который без труда узнал бы любой прохожий. Сказать, что он нравился нам больше других, нельзя, но он объединял нас и давал надежду.

В глубине склада разгневанный эсэсовец пытался загнать вверенное ему стадо одетых в тюремную робу созданий обратно на работы…

Бреслау запомнился только своими сортировочными станциями: бесконечные поля рельсов, навес из переплетенных силовых кабелей. Оборванные недавней бомбежкой стальные провода болтались у нас над головами.

Через некоторое время нас привезли в огороженный забором комплекс бараков. Сразу за ним поднимался лесистый горный склон, а перед ним тянулась одинокая колея железной дороги. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что перед нами концлагерь. Я обрадовался. Сил ехать дальше у меня уже не осталось.

Уже несколько дней мы пребывали на морозе, а еда – 350 граммов хлеба в день, была давно съедена. Я не мог вспомнить, когда в последний раз держал во рту кусочек черствого ледяного хлеба или, на худой конец, ел снег.

Офицер СС, которому было поручено встретить наш поезд, кричал в привычной для своего ранга манере. Он рявкнул нашему главному охраннику, что лагерь переполнен и мы должны ехать дальше. Поезд вновь дернулся и пополз к основным путям.

Через час мы доехали до деревни, охранник открыл двери и прокричал уже хорошо всем знакомое «Raus[82]!». Я спрыгнул на землю, колени дрожали от слабости, и присоединился к тем, кто уже ждал нового марша. Но мои соседи, с кем я ехал все эти дни, так и остались в вагоне. У тех, кто несколько дней сидел на полу, больше не было сил подняться. Казалось, что они тихо спят, но на самом деле они уже были мертвы.

Мы шли через деревню. По левую сторону тянулись старые фермы, справа стояли ряды новых коттеджей, большинство из которых были недостроенными. Дорожный знак гласил: «Гросс-Розен»[83].

На повороте путь нам преградила лошадь с повозкой, груженной сеном. В возницах мы узнали французских военнопленных. Они были разговорчивы и совершенно безразличны к крикам наших охранников, приказывающих им убраться с дороги. Они хотели разузнать, кто мы и откуда. Я спросил у соседа, о чем они говорят.

– В нескольких километрах отсюда находится концентрационный лагерь, но они не знают, как там обращаются с узниками, – ответил он, поскольку знал французский.

– А что они кричали?

– Они пожелали нам удачи и сказали, что мы должны забыть о трудностях, последовать их примеру и проникнуться духом борьбы.

Миновав огромные каменоломни, по которым сновали люди в бело-голубой тюремной робе, мы пришли к воротам лагеря. Оттуда под бодрые выкрики: «Левой, правой! Левой, правой!» мы из последних сил промаршировали к огромной площади на перекличку, а уже после двинулись к баракам.

По обе стороны от дороги были разбиты большие клумбы с цветами. Растения выглядели безупречно, но было в них что-то уродливое: ведь они были не совсем цветами, а в первую очередь элементами узора, высаженными на участках земли, чье единственное предназначение – отделять здания СС от жалких лачуг узников.

Справа от нас за оградой находился женский лагерь, и его изможденные, одетые в лохмотья узницы, тоже привезенные с востока, кричали нам что-то на венгерском. Слева, под строгим надзором охранников и блоковых из числа уголовных заключенных, стоял мужской лагерь, где ввели комендантский час. Впереди виднелись еще одни ворота, к ним мы и направлялись. Там, на бугристом склоне холма, расположились около пятидесяти бараков – «расширенный лагерь». А рядом – крематорий.

Глава 15

Лагерь Гросс-Розен

Меня затолкали в блок № 40: голый деревянный пол, окруженный стенами, крышей, а внутрь вела неустойчивая лестница высотой почти в 2 метра, расстояние между ступеньками которой превышало полметра.

Лестница представляла опасность, возможно, так было задумано, и несчастные случаи были делом привычным. Мы поскальзывались и падали, порой даже пролетали между перекладинами, когда подталкиваемые нетерпеливой толпой, выбегали на многочасовые переклички, которые проводились трижды в день. Однажды вечером лестница одного из бараков рухнула под потоком сотни продрогших узников.

Гросс-Розен, так назывался этот лагерь. «Большие розы» – как в насмешку. Люди там становились нервными, раздражительными и не хотели идти на контакт.

Вечерами, после шумной и утомительной возни с раздачей одеял, всем нам приходилось искать, где лечь. Места на полу вечно не хватало. Ночной поход в уборную был сопряжен с риском получить пулю. На улице приходилось ощупью пробираться к выгребной яме. По возвращении оказывалось, что ваше место на полу уже кто-то занял. Если мы не хотели применять силу, то просто вставали к двери и ждали, когда кто-нибудь пойдет в туалет, чтобы занять его место.

Но даже тем, кто не вставал со своих мест, не удавалось спокойно поспать. В бараке яблоку было негде упасть, а те, кто пытался пройти через спящих вповалку людей, редко утруждали себя снять обувь. Если вам доставалось место у двери, то руки лучше было спрятать под голову, в противном случае их бы непременно отдавили.

Уже слышались далекие звуки перестрелок, но даже это не могло усмирить самых враждебных из нас. До того, как попасть в лагерь, большинство из них были респектабельными людьми: воспитанные отцы семейств, посещавшие церковь или синагогу. Однако оказавшись в нечеловеческих условиях рядом с людьми разного уровня образования, интеллекта и говоривших на разных языках, они и их мировоззрение менялись. Бог, единственный, на кого они возлагали надежды и в кого верили, не проявлял интереса к их страданиям. А потому разочарованные, избавившиеся от оков совести, эти респектабельные люди обращались к насилию. Теперь «каждый был сам за себя». Права и нужды ближнего, на которые им, по большому счету, и всегда-то было наплевать, больше не существовали.

Стоило указать кому-нибудь на непотребное поведение, как он тут же оправдывался:

– Лагерь есть лагерь. Хочешь выжить, делай, что должен, без оглядки на других. Нужно быть безжалостным.

Мы, подростки, встречали обидчиков и пострашнее. Мы не падали духом, ибо не защищали прошлое, а, как я уже говорил, горели желанием смотреть в будущее.

Лагерная кухня не была рассчитана на то, чтобы кормить 80 000 новоприбывших. Поэтому отныне питание ограничивалось 300 граммами хлеба и ложкой варенья. Три раза в неделю нам выдавали по пол-литра едва теплой воды со вкусом супа, главным ингредиентом которого, похоже, была соль.

Раздобыть эту жалкую порцию было непросто, поскольку обычно суп приносили ночью без предупреждения. Как только блоковый получал из круглосуточно работавшей кухни сигнал о том, что суп для нас готов, он тут же принимался искать добровольцев, которые согласятся его принести.

Поначалу, чтобы заработать дополнительные 250 мл супа, люди вызывались помочь, но вскоре перспектива тащиться с тяжелыми чанами по заледеневшему лагерю, потеряла свою привлекательность. Ради нее не стоило отказываться от сна и рисковать здоровьем. Уж лучше было подождать, когда тебя выберет блоковый, а потом бегать от него по всему бараку и выслушивать крики, что кухня прекратит поставлять нам еду, если мы не заберем этот суп.

Как-то ночью мне не удалось увернуться, и блоковый послал меня. Неужели это и вправду так ужасно, как рассказывают? Я не доверял слухам.

Двенадцать человек взяли рейки для переноски, U-образные подставки под чаны и сонно поплелись по спящему лагерю. Дороги не было, вместо нее по снегу петляла извилистая тропинка, скользкая и бугристая. Слева перед крематорием лежала гора оледеневших голых тел. Мы отвели взгляд и всю дорогу смотрели под ноги, чтобы не поскользнуться.

У ворот главного лагеря, куда мы и направлялись, уже столпились 300 человек, пришедших до нас. Сверху на нетерпеливую и голодную толпу, окруженную забором из колючей проволоки, смотрели слепящие прожектора. Еще больше их светило с центральной башни, которая возвышалась из-за главных ворот. Всего восемь больших прожекторов висели на ней, словно гигантское жемчужное ожерелье, утопающее в неземном блеске.

В 2:30, спустя час ожидания, толпа очнулась, поднялся крик – принесли чаны с супом.

Люди по очереди называли номера блоков, которым повезло. Остальные обезумели и не могли спокойно смотреть, как кто-то уносит еду. Словно гиены, они набросились на открытые чаны с супом. Одни пытались окунуть в них шапки, другие – просунуть в чан голову. Повсюду раздавались пронзительные вопли, яростные и истеричные.

Наконец-то позвали представителей сорокового блока. Но стоило нам протиснуться к воротам и дымящимся чанам, как появилась вторая команда из блока № 40. Это было явное жульничество, но пока работники кухни разобрались, что к чему, прошло еще полчаса.

Наш бесценный суп мы в конце концов забрали: два человека подняли по чану, и мы направились в блок. Впереди шел крепкий украинец и грозил всем потенциальным грабителям металлической рейкой.

Медленно и осторожно, стараясь не пролить себе на ноги горячий суп, мы карабкались по темному и коварному склону холма. То и дело нас охватывала настоящая паника. Казалось, что донести чан мне будет не под силу. Колени дрожали, но выбора не было. Я превратился в раба, который может жить только до тех пор, пока может работать.

В конце концов мы вернулись. Блоковый разозлился, потому что по дороге мы расплескали очень много супа. Не переставая кричать, он развернулся к спящим узникам и поднял их на ужин.

Как новоприбывшие заключенные блока № 40, мы не работали. Полдня простояли по стойке смирно на бессмысленных перекличках. Все остальное время я бродил по лагерю в беспокойных поисках доброжелательного собеседника.

Многие заключенные попросту не привыкли к постоянному запугиванию, которое практиковали в концентрационных лагерях. Им не приходилось видеть массовые казни. То были узники рабочих лагерей. Условия там могли быть еще хуже, чем в Освенциме, но окружение состояло из гражданских людей. С ними рядом не отбывали наказание уголовники или рецидивисты, и распределение на отряды производилось по национальному признаку. Как результат, их взгляды на жизнь резко отличались от наших. Они жили и мыслили, как замкнутые, неуравновешенные люди, либо безнадежно потерянные, либо вызывающе эгоцентричные.

Я видел несколько подростков, но никого из них не знал лично. Говорить со взрослыми было бесполезно, потому что очень быстро все сводилось к сообщениям о том, как им тяжело. Трагедия утраты близких людей следовала за ними по пятам, словно огромная тень, не заметить которую было невозможно. Всякий раз, стоило мне только заикнуться о будущем, они смотрели на меня с ужасом.

Заключенные, которые жили в лагерях уже не первый год, были другими. Среди них было много социалистов и коммунистов, и их вера в лучшее была словно солнцем, заслонить которое не могло никакое облако. Я был знаком с ними, они частенько помогали мне и не давали угаснуть надежде. Теперь, когда их солнце поднималось над горизонтом, у них было много причин поддерживать молодых. Я это понимал и пытался разыскать их в лагере. Но где же они? Пропали. Должно быть, их отправили в «какое-нибудь другое место», то есть убили.

Найти развлечение в этой толпе я не смог, поэтому принялся запоминать детали лагерного пейзажа, а раз и поговорить было не с кем, я стал внимательно прислушиваться к грохоту артиллерии. Она явно приближалась, и мы даже начали просыпаться по ночам. Прошел слух, что нас снова эвакуируют, но жизнь в Гросс-Розене шла своим чередом.

Рабочие бригады все еще заставляли со всех ног бежать на постройку новых бараков. По крутому склону холма все еще понимались тележки, нагруженные стройматериалами. У одного из бараков стояла быстро вращающаяся бетономешалка. Пол уже был уложен. Пятеро голых по пояс рабочих, остывающих на зимнем ветру, лихорадочно разгребали кучу цементного раствора. Другая группа в глубине помещения громко стучала мастерками и криком призывала изможденных толкателей тачки поторопиться. У входа стоял бдительный капо, левой рукой он показывал своим рабам, что им не плохо бы поторопиться, а в правой держал черный хлыст.

Кругом простирались километры безжизненной, припорошенной снегом колючей проволоки, по которой было пущено смертоносное электричество, а на небольшом расстоянии тянулось ограждение пониже. За ним угрожающе расхаживали охранники в серых шинелях с винтовками, по одному на каждые пятьдесят метров снежной пустыни. Вот и весь пейзаж.

Одиннадцатью годами ранее один узник сочинил о подобных местах ту самую песню – «Болотные солдаты». Теперь эта трогательная, сентиментальная мелодия стала гимном концентрационных лагерей и вселяла в нас надежду. Окидывая взглядом бесконечные ряды заграждения, я почти безотчетно напевал:

Охрана стережет нас день и ночь,

Ни шагу прочь, ни шагу прочь!

Бежать – и тут же жизнь отдать,

За проволокой неба не видать.

Каменистые холмы лагеря, в сочетании с моим юношеским желанием их исследовать, сделали свое черное дело. Левый ботинок, верный товарищ, с которым мы прошли тысячи километров, развалился. Подошва оторвалась и упрямо не хотела возвращаться на место. Я пытался пришить ее обрывками ниток при помощи ржавых осколков железа и загнутых остатков гвоздей. Но все было тщетно – ботинок умер. К левой ноге прицепилось грязное серое чудовище, которое уставилось на меня, словно крокодил с раскрытой пастью.

Эвакуация, которой мы так долго страшились, могла начаться в любой момент. Меня одолели отчаяние и ярость. Все на свете виделось мне отвратительным и мерзким. Создалось впечатление, что мир хотел быть наказанным за свое собственное зло.

Я рылся замерзшими пальцами в кучах мусора, надеясь отыскать что-то похожее на ботинок. Но не я один обшаривал свалку. Поломанные ложки, протекающие миски для супа, обрывки мешков с цементом, обломки ручек от лопат – все это могло пригодиться отчаявшимся узникам лагеря. Если повезет, можно даже было найти изодранные остатки одежды, которую сняли с трупов. Наконец вечером я откопал то, что искал: овальный предмет, расплющенный упавшим на него тяжелым камнем, который застыл вместе с ботинком под коркой грязи. Но не успел я как следует рассмотреть его, как раздался крик:

– Das gehoert mir![84]

Заключенный, который распластался на другом конце мусорной кучи, пополз в мою сторону. Он швырнул в меня камнем, а через несколько мгновений укусил за запястье. Его острые зубы впились в мою тонкую кожу. То были зубы безумца, зверя в человеческом обличье, который искал добычу. Карманы его куртки были набиты всяким хламом, от палок до проволоки и бумаги.

До войны он вполне мог преподавать в университете, но теперь превратился в создание, которое не задумываясь прикончит меня во сне за кусок хлеба. Я ударил его, пнул в живот. Побежденный зверь откатился назад. Ботинок достался мне.

Через несколько дней после истории с ботинком я шел вдоль рельсовых путей для вагонеток, по которым теперь толкали грузовики с песком.

Грузовики проезжали точно по расписанию с интервалом в пять минут – хоть часы сверяй. Я мог часами наблюдать за этим действом. Оно навевало воспоминания о доме, железнодорожных путях и угольных шахтах.

Но внезапно меня вырвали из мира грез. Кто-то подошел ко мне сзади и закрыл глаза ладонями. Я беспомощно ждал, пока злоумышленники начнут обшаривать мои карманы. Однако нападавший лишь рассмеялся. Вряд ли он хочет подразнить меня, подумал я. В лагере я никого не знал, а короткие, похожие на сардельки пальцы, прижатые к моим щекам, не предвещали ничего хорошего. Нападавший отнял руки и похлопал меня по плечу. Я повернулся и увидел коренастого русского парня, за спиной которого стояли еще трое других ребят, с которыми мы когда-то толкали грузовик.

– Ты что, забыл меня? – воскликнул он и обнял меня, как старуха-мать могла бы обнять сына, которого не видела много лет. – Это же я, Ванька, Ванька из школы каменщиков!

Я вспомнил. Это же был один из тех Ванек, молчаливых ребят, которых увезли еще год назад. Мы оба здорово изменились. Теперь мы были старыми друзьями, ветеранами. Нам так много хотелось друг другу рассказать, но грузовик должен был двигаться дальше. Я присоединился и начал толкать вместе с ними.

– Они тоже идут, – запинаясь, сказал Ванька на смеси русского и ломаного немецкого, указав в сторону, откуда доносился грохот орудий. – Это наши. Ты, я, товарищи.

Глава 16

Эвакуация

Эвакуация вновь настигла нас. Это случилось в конце января 1945 года. Нам выдали крошечный паек из хлеба и маргарина, отвели на станцию и погрузили в холодные, но уже знакомые открытые вагоны.

Через несколько минут под тихий стук колес мы тронулись с места и оставили пригород Бреслау позади. Казалось, что грохот артиллерии следует за нами по пятам. Порой он звучал даже громче, чем в Гросс-Розене, а вдоль железнодорожных путей окапывались солдаты.

Ночью, когда безжалостный холод и ветер пронзили наши исхудалые, плохо одетые тела, я проснулся с непреодолимым желанием облегчиться. Осторожно ступая по вагону между соседей, которые спали, свернувшись калачиком, я перелез через край вагона на буфер, балансируя спустил штаны и согнул ноги в коленях. Следующее, что я помню, было то, как оказался в чужом вагоне, где никто и знать меня не хотел. Я не смог найти ни своего места, ни своего одеяла. Я бродил между людьми, похлопывая по укутанным телам, и выискивая хоть кого-нибудь знакомого. Они шептали друг другу, что я спятил, иногда умудрялись пинать меня:

– Проваливай, осел полоумный.

Наконец я нашел себе место, втиснувшись между более-менее спокойными незнакомцами, и уснул. Это был сон? Или транс? Или я правда залез не в тот вагон? Я так и не понял.

На рассвете мы добрались до Лейпцига. Он сильно пострадал от бомбежек, но жизнь в нем теплилась.

Из подвалов и развалин вылезали дети с бидонами и корзинками. Они спешили встать в очередь за хлебом и водой.

Поезд прибыл на вокзал. На станции, чудом уцелевшей во время авианалетов, царило такое оживление, какого она не видела в мирное время, когда начинался сезон летних отпусков. В буфетах и газетных киосках торговля шла полным ходом. На платформе толпились хорошо одетые и здоровые на вид граждане Германии. Люди в униформе или с нарукавными повязками со свастикой расхаживали с важным видом. Они казались счастливыми, вид изможденных узников в лохмотьях был для них привычным.

Лишь немногие, завидев нас, начали перешептываться с рядом стоящими людьми, большинство попросту не обращало на нас никакого внимания. Кое-кто из узников-немцев захотел рассказать зевакам, кто мы такие, но мы гордо решили, что оно того не стоит.

Маленькая девочка с косичками в хорошо отглаженной черной юбочке, из-под которой выглядывала пара проворных ножек, в сопровождении матери подбежала к нашему поезду.

– Мамочка, смотри, сколько тут лиц, – кричала она, показывая на наш вагон. – Это ребенок. А вот еще один.

Мы, подростки, ощутили гордость. Хоть взрослые и пытались дать понять, что нас не существует, но ведь еще оставались и дети. Запомнит ли нас эта малышка?..

Напротив нашего вагона стоял современный санитарный поезд, хорошо укомплектованный медицинскими сокровищами со всей Европы. Его встречали медсестры Красного Креста с цветами в руках. Мы кричали им, просили дать нам воды, чтобы напоить больных узников. Но и они сделали вид, что не замечают нас.

Мы медленно покатились к запасному пути, который находился в нескольких километрах от города. Там тоже стоял санитарный поезд, но на этот раз мы оказались к нему совсем близко, едва ли между нами было больше 3 метров. Из вагона, где располагалась кухня, доносились головокружительные ароматы. Мы видели кастрюли и сковородки, роскошные купе, белые мягкие кровати.

По гравию, хромая, шел солдат с забинтованной ногой. Вскоре появились и другие. Они спрашивали, почему такие честные с виду люди носят тюремные робы. Мы рассказали им свою историю, и для них она стала открытием.

– На фронте мы почти ничего не знали о том, что происходит здесь, в Германии, – сказал один из них.

– Значит, вот за это все мы и воевали, – пробормотал другой.

Наш поезд двинулся. Солдаты разбрелись по купе. Они что-то бросили из окна, и это что-то упало в наш вагон. Конфеты, леденцы, обернутые в целлофан!

Мы приехали в Веймар, на восточный конец главной товарной станции. Поняли, что нам вновь придется ждать. Паровоз отцепили, и многие охранники куда-то ушли.

Я огляделся. С одной стороны простиралось поле железнодорожных путей, а с другой пролегала дорога. Вдоль дороги росли сады, а прямо напротив нашего вагона находился инженерный колледж.

Сквозь большое окно я разглядел студентов, ребят, которым было лет по восемнадцать, в костюмах и при галстуках, сидящих перед доской, исписанной мелом. Прозвенел звонок, они вскочили со своих мест и побежали вниз по лестнице, разворачивая свои бутерброды, смеясь и что-то выкрикивая. Они жили в своем собственном мире, во вселенной правил, книг, традиций, регулярного питания и спокойного сна. И это в то самое время, как мальчишки куда младше их погибают на фронте и в концентрационных лагерях.

Тут взвыла сирена воздушной тревоги. Построившись по классам, они организованно прошли в свои убежища. С запада в вышине показались ряды маленьких серебристых крестов, от которых по голубому небу тянулись длинные белые следы. Бомбардировщики союзников. Самолет-разведчик летел низко и очертил над нами круг из тумана. Я огляделся по сторонам. Наступила тишина. Поезд стоял на месте, а люди прятались. Бомбардировщики вдалеке начали пикировать. Грохот взрывов заглушал сильный ветер, но над предместьем города взметнулись ввысь темные тучи, прорезанные летящими обломками зданий. В небе показались новые белые полосы, но на этот раз они тянулись в сторону вокзала.

Взрывы я ощущал всем телом. В складские сараи попала бомба, и они разлетелись в щепки. Охрана попряталась. Узники открыли двери вагонов и, в поисках убежища, кинулись кто куда. Одни бежали через рельсы в сторону города, другие забрались под поезд. Один я остался в вагоне.

Я принял решение. Не стоит никуда бежать ради того, чтобы тебя раздавил поезд, сошедший с рельсов, или вместе с нацистами завалило обломками зданий. Я схватил три металлические миски, оставленные моими товарищами по несчастью, вложил их одну в другую, надел на голову и свернулся калачиком в углу вагона. Должно быть, импровизированный красный шлем со стороны выглядел странно, но рядом не было никого, кто бы мог посмеяться. Снаряды разрывались рядом с вагоном. Невообразимая какофония оглушала и вселяла в меня ужас. Повсюду градом сыпались смертоносные обломки, осколки и металл.

Когда бомбардировщики улетели, я осторожно стряхнул с себя пыль и выглянул из вагона. Узники обчищали поезд с репой, стоявший на соседних путях. Медленно, по одному, из укрытий вылезли наши доблестные охранники. Они выстрелили в тех, кто потрошил запасы репы, демонстрируя тем самым свою бдительность. Судя по всему, во время бомбежки они успели выпить рома. Узники побежали обратно к вагонам. Места стало больше: некоторым удалось сбежать, а кто-то погиб.

С наступлением темноты поезд потащил по одиноким путям маленький паровоз.

Стоны раненых и умирающих не давали мне уснуть, поэтому я стоял в углу вагона и высматривал любые изменения в ландшафте. Дым от локомотива нависал над поездом и дул мне в лицо. Он был черным и вонючим, но теплым. Менее чем через час мы приехали на конечную остановку нашего путешествия. Те из нас, у кого еще остались силы, попрыгали из вагонов, а потом принялись помогать остальным, едва державшимся за жизнь, которых было очень много.

На платформе нас ждали люди в синей униформе, черных беретах и начищенных сапогах, похожие на пожарных. Они приказали нам построиться в шеренги по пять человек и куда-то повели. При свете фонаря я еще раз взглянул на наших новых надзирателей. Надпись на нарукавной повязке гласила: Lagershutz. На груди был вышит лагерный номер, совсем как у нас.

Перед ними мы разглядели бесконечный двойной ряд ламп и знакомую паутину колючей проволоки под напряжением. Мы прошли здания, в которых, по-видимому, размещалась администрация лагеря. Перед одним из них стояла пушка, пускай и старомодный, но все же монстр. Она здесь только для того, чтобы нагнать на нас страху?

Мы дошли до лагеря. Как и в Гросс-Розене вход представлял собой ворота, над которыми возвышалась сторожевая башня. В обе стороны расходились крылья, где располагались помещения для охранников, канцелярии и тюремные камеры. Еще там была большая площадь для перекличек.

«Jedem das Seine»[85] гласили металлические буквы на входе. Мы прибыли в Бухенвальд. Я входил в третий на своем веку концентрационный лагерь.

Глава 17

Бухенвальд

После целого дня ожидания в огромной палатке подошла наша очередь на дезинфекцию. Я разговорился с группой цыган, стоявших позади нас. Оказывается, они уже давно жили в Бухенвальде. И дожидались ежемесячного душа и обработки против вшей. Как оказалось, Бухенвальд кишел вшами. Один из моих собеседников находился в лагере с 1944 года, а до этого, как и я, учился в школе каменщиков в Освенциме.

– Об остальных не спрашивай, – со вздохом, сказал он, – столько воды утекло. Я не знаю, что с ними сталось. Нас тут четверо.

Мы зашли в блок, где проводили дезинфекцию, сдали одежду, обувь и все, что у нас было. Драгоценные обрывки бумаги, огрызки карандашей, гвозди, нитки, ложки, самодельные ножи – со всем пришлось расстаться. Потом нас заперли в комнате с кафельными стенами. Велели ждать.

Мы лежали, сидели и стояли несколько часов. Было жарко. Наши голые тела потели и воняли. Стоявшие рядом с окнами не давали нам их открыть из страха подхватить воспаление легких. Нас мучила жажда, мы кричали, чтобы нам дали воды, но никто не пришел. Двери были заперты.

Узникам лагеря запретили входить в дезинфекционный блок. Его работники были заняты теми, кто прибыл раньше нас. После 10 часов пытки нас все же выпустили. Многие потеряли сознание и подняться уже не могли, скорее всего, некоторые из них уже были мертвы. Вероятно, задержка произошла из-за авианалета, вызвавшего перебои с подачей воды.

Щетина и волосы, которые у многих отросли на несколько сантиметров, снова были сбриты утомленными и раздражительными французами при помощи инструментов, которым уже давно требовалась чистка, смазка и заточка. После бритья налысо каждого из нас с головой окунули в резервуар с едким раствором для дезинфекции. Он так глубоко пропитал нашу разгоряченную кожу, что даже последовавший за этой процедурой горячий душ не смог его полностью смыть. В следующей комнате стоял стол, а за ним сидел доктор из СС. Он проводил так называемый «медицинский осмотр», который заключался в том, что мы стояли на расстоянии трех с лишним метров от него и медленно поворачивались вокруг своей оси. После осмотра измерили наш рост, все данные занесли в картотеку. Мне выдали рубашку, куртку, штаны, носки и обувь. Нижнего белья у них не было.

Одевшись, я прошел в комнату регистрации. Клерк в униформе узника протянул мне анкету и сказал:

– Заполни сам.

Вопросы казались совсем не своевременными. С момента регистрации первых узников прошло уже восемь лет. Если не считать тех заключенных, которые присвоили себе номера погибших, до меня тут побывало 127 тысяч человек. Многие подростки, опасаясь, что их сочтут слишком юными для работы, прибавляли себе несколько лет, но помимо того, что воспитание не позволяло мне врать, я не верил в то, что можно обмануть Судьбу. Мне было 15, по профессии я был каменщиком.

Клерк-немец, сидевший по политической статье, просмотрел мою анкету.

– Так твой отец сражается бок о бок с союзниками?

– Да, надеюсь, – с гордостью ответил я.

– Не думай, что здесь всем на тебя наплевать, – сказал он тоном работника отеля, который приветствует новых постояльцев. – Это Бухенвальд, и здесь мы все подставляем друг другу плечо. Мы, политические узники, сделали все, чтобы улучшить условия содержания. Lagerschutz – одно из наших достижений. Вместо эсэсовцев у нас теперь своя лагерная полиция, люди, которым можно доверять. Это стоило нам нечеловеческих усилий, и нам очень нужна помощь новоприбывших. Надеюсь, что вам удастся найти себе здесь место.

Я сказал ему, что я еврей и вряд ли получу какие-нибудь привилегии. Но он не проявил к моему признанию никакого интереса.

– Мы здесь все равны, – ответил он. – Ты думаешь, что те вшивые привилегии, которыми нас наделили немцы, делают нас счастливыми? Это сущее унижение. Не думай о том, как на тебя смотрят эсэсовцы. Наша добрая воля и желание помогать друг другу, чтобы всем выжить, сильнее, чем у нацистов.

Тем же вечером лагерная полиция привела нас в сарай. Там нам выдали по миске супа. Мы два дня ничего не ели, но впечатления от последних событий настолько захватили меня, что я на некоторые время забыл о голоде.

Потом нас отвели в барак, где мы сели на пол в несколько рядов, обхватив ногами впереди сидящего, как если бы катались на санках. Это было сделано для сохранения тепла. Иного выхода не было: в окнах сарая не было стекол, и в них задувал ледяной ветер.

У двери стоял человек из Lagerschutz, следивший за нами. В других лагерях ему бы приказали запугать нас, но здесь, похоже, ему было сказано заставить нарушителей порядка сотрудничать. Я подумал, что, наверное, местное начальство более лояльное и милосердное. Первое впечатление, пусть и несколько противоречивое, все же было больше положительным. Уставший и совершенно разбитый, я уснул.

Утром нас отвели в так называемое «кино» – большой зал со скамейками, в котором, судя по стенам, раньше проводили показательные гимнастические выступления и демонстрировали фильмы. Там мы и провели карантин: собранные вместе, мы лежали прямо на полу, отгороженные от других узников колючей проволокой и лагерной охраной.

Меня отправили в «малый лагерь», который появился в Бухенвальде совсем недавно, специально для переселенцев с востока. Он раскинулся на расчищенном склоне холма, чуть ниже главного лагеря Биркенау.

Все бараки «малого лагеря» были деревянными, этим они напоминали Биркенау, и были разделены на семь комплексов колючей проволокой. В трех бараках размещались больные, еще в трех – инвалиды, а в оставшихся десяти – те, кто ждали своей очереди.

Теперь моим домом стал блок № 62. Сначала я спал на холодном, влажном полу. Потом мне выделили койку. Еще в Биркенау я узнал, что эти штуковины, в которых помещались мешки с соломой, одеяла, клопы, блохи, вши, мыши и пять узников назывались «ящиками». В «малом лагере» в нашем распоряжении не оказалось даже мешков с соломой, а лишь простые доски, на которых мы спали вдесятером.

Лежать приходилось на боку, как сардинам в банках, и не двигаться. Возможности перевернуться или спать на спине не было. На каждого полагалось не больше 30 сантиметров койки. Во время пробуждения, очень неприятного момента в жизни заключенных, руки и ноги у нас были затекшими, а спины болели. Те участки бедер, которые постоянно терлись о доски, покрылись непроходящими мозолями.

Нашими соседями по блоку в основном были украинцы и поляки, которых тоже эвакуировали из других лагерей.

Они были полной противоположностью тем праведным узникам Бухенвальда, о которых с гордостью рассказывал мне клерк. Каждый вечер между ними вспыхивали ожесточенные драки. Утром они выносили из барака раненых, избитых и истекающих кровью. Чуть ли не каждая ссора заканчивалась поножовщиной, но вмешаться было некому. Даже я купил себе нож. Для нарезки хлеба он был тупым, но большим, и при необходимости я мог использовать его для самозащиты.

Блок больше походил на логово диких зверей, которые выли, грабили и убивали. Темнота возвращала их в первобытное состояние: нужду они могли справить в миски, из которых ели днем. При свете дня они смотрели друг на друга глазами, полными ненависти и подозрений. Их души и тела постепенно загнивали. Некоторых объявляли сумасшедшими и «выслали». Мы знали, что это значит.

Вечерами после перекличек нам выдавали продуктовые диски (аналог карточек), которые мы обменивали на еду. Держать их нужно было крепко, чтобы никто не выхватил, а с целью защиты от карманников, мы прятали их в складках униформы. Это был вопрос жизни и смерти. Спустя несколько часов ожидания в очереди перед «кинотеатром» нам удавалось обменять их на литр жидкого супа и 300 граммов хлеба. Четыре раза в неделю нам давали 25 граммов маргарина, дважды в неделю – чайную ложку варенья или белый сыр, а по воскресеньям – долгожданные 50 граммов сосисок.

Как и в Освенциме, убежищем, где мы могли курить и обмениваться последними новостями, служила уборная – сарай с одним большим открытым баком. Мы присаживались на его край, словно птицы на телефонные провода, старались не потерять равновесие и следили, чтобы поблизости не оказалось какого-нибудь блокового, который может нам помешать. Нам повезло, что уборная располагалась в нашем отсеке, поэтому мы могли пользоваться ею даже ночью, но для этого нужно было пройти грязный каменистый двор. А вот узникам из других отсеков приходилось ждать определенных часов, чтобы сходить в туалет.

Уборная с раковинами была не так популярна; ее открывали по утрам всего на полчаса – вода была ледяная, а о полотенцах можно было разве что мечтать. Но всякий раз, встречая там знакомых, мы радовались и приветствовали друг друга щедрыми ледяными брызгами.

– Просыпайтесь, ребята, вы же хотите жить? – кричали мы.

Однажды нас без предупреждения погнали на работы. Мы оказались на поле, засыпанном камнями.

Нам было приказано собрать их и сложить в кучу, место для которой наметили в 450 метрах от поля. На протяжении всего пути к ней стояли охранники. Сперва я наивно решил, что они пришли отвести нас обратно в лагерь. Но эта теория быстро доказала свою несостоятельность, и я понял, что охранники там совсем не для этого.

Их разделили на пять разных групп. Первая криками подгоняла нас работать быстрее. Вторая рявкала, чтобы мы вручную оттаскивали не слишком тяжелые камни. Третья развлекалась тем, что била и пинала нас. Четвертая придумывала игры: бег наперегонки, бег с препятствиями, бег с завязанными глазами и огромным камнем в руках. Пятая группа уселась под деревья, что росли неподалеку, и наблюдала за всем с винтовками наготове. Если бы кто-то из нас решил к ним приблизиться, они бы открыли огонь.

В тот вечер я вернулся в барак весь в синяках, мозолях, без сил и расстроенный. Но у меня был повод не впадать в полнейшее отчаяние.

Я внимательно осматривал окрестности, таинственные и скрытые от посторонних глаз заграждения, ту самую «неизвестность», которой страшится любой новоприбывший. И теперь, когда я увидел ее, я мог с ней бороться. По дороге на работы я запоминал планировку жилых кварталов СС: солдатских казарм и офицерских вилл.

Судя по всему, на каждую хибару на территории лагеря, приходилось по три здания за колючей проволокой. В казармах СС мог разместиться гарнизон из 15 000 солдат. Но это еще не все. Бухенвальд оказался государством в государстве. В нем были свои парки, живописные деревеньки, зоопарк, яма с медведем, вольер, манеж, концертный зал и так далее – все ради удовольствия «расы господ».

Нам же Бухенвальд мог предложить огромное количество заводов по производству боеприпасов, фабрики, где делали запчасти для ракеты «Фау-2», и каменоломни.

Они говорили, что руководство знает о том, что мы потратили много сил на дорогу, а потому необходимость работать была временной. Это было вранье – как и то, что мы были «заключенными под стражу в целях защиты».

Мы выходили на работы, приносившие нам много новых впечатлений, день за днем, неделю за неделей.

Например, однажды нас послали расчищать участок леса, который выглядел так, как будто на него упала бомба. Он находился далеко от рабочей зоны лагеря, поэтому нас сопровождала цепь охранников. Эсэсовцы приказали нам собрать все камни и упавшие ветки, а затем спрятались где-то за деревьями.

Я отделился от остальных и увлеченно рассматривал пробивающиеся из земли молодые лесные растения. В голове у меня постоянно прокручивались истории о заключенных, которых обманным путем «застрелили при попытке к бегству». Потому что за каждого сбежавшего заключенного застреливший его охранник получал награду: пять рейхсмарок, пачку табака и трехдневный отпуск.

Я услышал выстрелы и ничуть не удивился. Чтобы и меня не посчитали попытавшимся сбежать, я, продираясь через подлесок, помчался к месту сбора: взгляд мой был устремлен строго вперед, а слух старался уловить голоса. Мне повезло – удалось встать в строй за спинами остальных…

Я точно знал, что ветераны Бухенвальда не преувеличивают, рассказывая о том, что им пришлось пережить. Я испытал все это на собственной шкуре. Оставалось только гадать, как этим «первым номерам» удалось выжить. Думаю, они знали о чем-то великом, ради чего стоило жить.

На дворе стоял март 1945 года. Вся жизненная цель свелась к утомительному и невыносимому ожиданию.

Мы ждали положенный нам литр супа, ждали перекличек, ждали, когда освободится место в уборной, ждали, когда можно будет поспать, ждали теплых солнечных лучей, но больше всего на свете мы ждали, когда кто-нибудь наконец-то одолеет Гитлера. Мы ждали освобождения.

В качестве наказания за незначительные проступки нам порой приходилось заходить в барак последними, когда все места для сна уже были заняты. После переклички, которую нужно было простоять навытяжку, нас оставляли на милость пробирающему до костей вечернему холоду. И все, что оставалось, это грезить о чем-нибудь другом.

Мечтая хоть немного поспать, я думал о том, как, спотыкаясь о камни и мусор, мы побежим по грязи к маленькой двери барака, и о тех благословенных мгновениях, когда я заберусь на койку, и вокруг меня окажутся теплые тела соседей. Я здорово натренировал свое воображение.

Если я был голоден, то успокаивал желудок мыслями о еде. Ливерная колбаса, кровяная колбаса, чесночная колбаса, болонская колбаса, сосиски и салями… Но сильнее всего слюнки у меня текли при мысли о воскресенье и 50 граммах лагерных сосисок – королевском ужине.

Вскоре нас разделили на группы и отправили в подлагеря Бухенвальда.

Узники гадали, какой из них самый жуткий, и старались не попасть в него всеми правдами и неправдами. Но это было бесполезно, потому что условия везде были одинаково невыносимыми.

Бесчисленные подлагеря Бухенвальда были рассыпаны на территории от Айзенаха до Хемница и от Кобурга до Лейпцига. То были обыкновенные клетки для рабов. В Доре, Ордруфе и Плёмнице узники копали туннели для больших подземных предприятий, которые производили ракеты «Фау-2». Эти летающие бомбы были последним козырем в рукаве у Гитлера. С их помощью образованные белокурые немцы могли убить тысячи таких же белокурых и образованных англосаксов. И совершенно не важно, будут ли эти ракеты стоить жизни нескольким тысячам костлявых полумертвых людей.

Когда подошла моя очередь на отправку, я поплелся на селекцию в комплекс лагерных лазаретов. Должно быть, я уже превратился в обтянутый кожей скелет, но эсэсовцы, к моему большому удивлению, решили оставить меня в Бухенвальде.

Страшно обрадовавшись такой удаче, я побежал забрать свою одежду. Но моей шапки и ботинок уже и след простыл. Оставалось только одно – взять чужие. Шапка среди вещей лежала только одна, зеленая. Я задумался, подойдет ли этот цвет к остальным вещам, которые я схватил чуть ли не вслепую. Одеться ярко означало привлечь к себе внимание, а я не мог допустить того, чтобы эсэсовцы меня заметили. Но выбора не было, поэтому я просто забрал зеленый берет, надел его на голову и побежал в свой блок. Я был один и очень надеялся остаться неузнанным и никем не замеченным.

Однажды я увидел четырехлетнего мальчика с патологиями опорно-двигательного аппарата, поведения и речи – самого жалкого человека из всех, с кем меня сводила судьба. Он ковылял, словно раненый, обессиленный зверь, и выкрикивал что-то нечленораздельное на жуткой смеси немецкого, польского и идиша.

– Это тот самый ребенок, которого прячут от эсэсовцев, – рассказали мне. – Отец привез его сюда в рюкзаке. Во время проверок бедняге затыкают кляпом рот и прячут под половицы. Что за жизнь!

Я спросил, есть ли в лагере еще дети.

– Да, – есть один в главном лагере, в восьмом блоке – это детский блок. Всем остальным детям там минимум двенадцать.

В блоке № 8 проживало около сотни подростков, по большей части поляков и русских, в возрасте от 14 до 16 лет. Некоторые общались с влиятельными лагерными начальниками и не скрывали, что состоят с ними в близких отношениях.

– В «малом лагере» тоже есть один подросток. На твоем месте я бы постарался получить перевод туда, – посоветовали мне.

После долгих мытарств меня перевели в блок № 66, где жили триста с лишним подростков. Блоковый, светловолосый польский еврей, у которого за плечами были годы немецких концентрационных лагерей, встретил нас величественной приветственной речью.

Он переживал за своих подопечных и повторил все то, что мне сказал клерк на регистрации. У старшего по блоку 7а в Освенциме намерения тоже были благими, но орал он на нас, как самый настоящий диктатор. Его коллега из Бухенвальда был куда дружелюбнее.

Я был очень рад снова оказаться в подростковой среде. И мне раньше не доводилось жить в таком красивом блоке. Даже эсэсовец, который приходил на перекличку, не трогал нас: блоковый был с ним в хороших отношениях.

Большинство моих новых соседей были евреями и были переведены из трудовых лагерей. В моей штубе большинство ребят были из Польши, в другой – из Венгрии. Мои соседи по койке, которые с 1939 года жили в закрытых гетто, мало знали о том, что происходит в мире. Их участь была страшнее моей, ибо они были свидетелями ужасных трагедий. Они были еще так юны и так мало знали о жизни, что не могли по-настоящему осознать все, что произошло. Они закрывались в своих раковинах, выставляли психологические барьеры, отгораживая себя от остального мира. Молодежь из гетто не могла, да и не хотела думать о «неизвестности». Они с подозрением относились к иностранцам, а некоторые и вовсе считали меня немецким шпионом.

Там жили два немецких еврея. Ребята дружелюбные и образованные, из них бы получились отличные друзья. Но я их сторонился. Они так гордились тем, что были «немцами» и «людьми запада», что аж противно. Они вообще никому не нравились. Всеобщее презрение и насмешки – вот и все, чего они добились своим упрямым высокомерием.

Иногда из-за разницы в менталитете между нами вспыхивали ссоры, но серьезных последствий они не имели. Мы были подростками, которые все еще пытаются понять себя и окружающих. В худшем случае мы просто сочувствовали тем, кто еще не повзрослел.

Днем мы сидели на больших камнях, пнях и пытались поймать как можно больше живительного солнечного тепла. Суровая и полная опасностей зима концентрационного лагеря уступила место весне надежды. Дни становились теплее. И вскоре все изменилось.

Однажды мы всем блоком получили посылку от Красного Креста – подарки из-за рубежа, адресованные французским и голландским заключенным, которые к тому моменту уже были мертвы. Завязались горячие обсуждения.

Мы громко спорили о том, что может быть внутри, и размышляли, как лучше будет разделить эти сокровища, втайне надеясь, что французские надписи на банках означают «мясные деликатесы». Сглатывая слюнки, мы отполировали ложки мокрым песком и похватали миски для еды, и с нетерпением ждали, когда же начнут раздавать еду.

Ребята, которым досталось зерно, искали щепки и сухие веточки, просили блокового одолжить им его заветный котелок для приготовления пищи.

Меня же осчастливили банкой сардин без открывашки. Эту банку нужно было разделить на пятерых.

У нашего блокового было хобби – хор. Он долго его обдумывал, потом наконец собрал и добился успехов.

Если кто-то хотел стать его любимчиком и быть в числе тех, кому отдадут предпочтение, когда друзья блокового передадут нам дополнительный котел с супом, то нужно было петь.

Хор собирался уже после отбоя, поэтому их репертуар был для нас тайной. Но как-то раз мне удалось подслушать репетицию. Это случилось около полуночи, когда я наощупь шел к уборной. Соседняя ванная комната была заперта, в ней горел свет и звучала запоминающаяся мелодия – завораживающий аккорд повторялся снова и снова, как будто на заезженной граммофонной пластинке. Они очень старались. Я прошмыгнул к двери, чтобы расслышать еще и слова, но кто-то заметил мою тень.

– Иди спать, ты все испортишь, – закричали они.

На этом концерт для меня закончился. Но вернувшись в барак, я еще долго не мог уснуть – такое сильное впечатление произвела на меня эта песня. Я, видимо, недооценил соседей по бараку. Они словно вылезли из своих раковин добровольного одиночества и предстали передо мной в облике таких же молодых людей, каких можно встретить повсюду. Но куда важнее, что они пели с такой энергией и отдачей, которые могли воодушевить кого угодно.

Я чувствовал себя таким счастливым. Впервые за много лет меня окружали друзья, настоящие друзья. Звуки, которые я слышал, были не просто частью концерта, который я так и не дослушал до конца. Нет. То была прелюдия чего-то нового – проблеск величественной симфонии юности.

И вот настал долгожданный миг. В честь дебютного выступления хора устраивался настоящий развлекательный вечер. Даже эсэсовцев пригласили, чтобы придать этому событию официальный статус.

Мы беспокойно ерзали на самодельных скамейках, которые соорудили из спальных досок, и ждали гостей. В помещение площадью примерно восемь на десять метров набилось несколько сотен зрителей. Они вытягивали шею, чтобы разглядеть дверь и сцену, установленную на суповых котлах. Выглядело многообещающе.

Пожаловали важные гости из главного лагеря – друзья нашего старшего по блоку, шесть эсэсовцев и несколько офицеров. Они сели на первый ряд, который оставили специально для них. Концерт начался. Программа включала в себя песни, забавные сценки, акробатические трюки и сольные танцы. Были представлены все национальности.

Первыми на сцену вышли польские подростки с песней о том, какой будет жизнь в заново отстроенной Варшаве. Аплодисменты были бурными. Мы хлопали в такт мелодии. Раздавались выкрики и свист. Мы знали, что скорее всего это прощальный праздник. Никто не мог запретить нам высказаться. Эсэсовцы с трудом понимали то, о чем мы пели. Но, как ни странно, они нас даже подбадривали.

Затем на сцену вышли русские ребята. И запели. Их было всего несколько человек, но их сильные голоса звучали так, как будто перед нами выступал целый хор. Русские воспевали Сталина, Красную армию и Советский Союз. Если кто-то из присутствующих офицеров СС и верил в то, что Гитлер перевоспитал этих крепких и решительных молодых людей, то их, должно быть, ожидал большой сюрприз. Я знал этих ребят еще с тех пор, как двумя годами ранее их привезли в Освенцим. Тогда они не совсем были уверены в победе своего отечества, некоторых одолевало отчаяние. Но теперь они искренне славили свою страну. Их уверенность была тверже, чем когда-либо, а пыл и верность – неукротимыми.

Последний, но самый многочисленный ансамбль состоял из польских евреев. Они начали с песен про гетто, матерей, раввинов и изучение Библии – это был трогательный портрет говоривших на идише. Затем прозвучали печальные песни о тех, кого вели на смерть, истории о гибели надежды, об отчаянии. На наших глазах разворачивалась картина мрачной жалости к себе, которую мог создать только еврей. Но внезапно тон их песен изменился, и всех нас захлестнула уверенная решимость.

Они начали петь песни о будущем, песни, которыми они гордились и которые сочинили сами. Их я подслушал той ночью, и теперь эти духоподъемные мелодии вырвались наружу. Неразборчивые слова, которые они проговаривали в той холодной уборной, оказались стихами, сочиненными одним из узников. Теперь они звучали четко и полновесно. «И как же им придется страдать за то, что смеялись над нами» – говорилось в одной из песен. В других речь шла о тех временах, когда все люди будут свободны и равны. «И наши дети, которым предстоит жить в лучшем мире, не поверят тому, что их отцы будут рассказывать о прошлом».

Наши гости из СС явно недоумевали. Все произошедшее было для них полной неожиданностью. Они и представить не могли, что станут объектами для шуток. Ведь они сами пришли на концерт посмеяться.

Я внимательно наблюдал за реакцией эсэсовцев. Их военная форма, украшенная черепом и скрещенными костями, уже не вселяла такой ужас, уже не выглядела такой изысканной. Некоторые нервно чесали головы. Один офицер даже принялся протирать стекла очков. Вероятно, они немного понимали идиш. Да и артисты не оправдали ожидания нацистов. Ни тебе «тупых польских крестьян», ни «русских варваров», ни «робких, замкнутых евреев, читающих Тору». Только живая и дерзкая молодежь, которая видела для себя будущее и страстно желала его строить.

Концерт закончился. Узники и эсэсовцы поднялись и ушли. Казалось, что все это было сном. Возможно, нам и правда все это приснилось.

Апрель принес с собой гром артиллерии союзников. Наш комплекс бараков располагался на самой окраине лагеря и стал местом сбора для всех, кто проводил дни, с нетерпением вглядываясь в бескрайнюю равнину, что простиралась перед нами, и высматривая любые признаки того, что освободители уже близко.

Среди них выделялись обитатели главного лагеря, вооруженные украденными биноклями. Бояться им было нечего, потому что к тому времени эсэсовцы крайне редко заходили в лагерь без нашего ведома. Конец, плохой или хороший, был уже близко. Оставалось несколько дней. Кто-то крикнул, что вдалеке на полях показались танки.

– Ничего не вижу, – ответил один из наших гостей, что-то настраивая в бинокле.

– Так дай нам посмотреть! – закричали мы.

Каждый из нас по очереди удостоился чести взглянуть на безмолвный, далекий и таящий в себе чудо ландшафт, но все наши усилия были напрасны. Когда бинокль передали мне, я тщательно осмотрел всю долину, отрезок серой проселочной дороги, поля, изгороди. Единственное, что хоть отдаленно напоминало танки или что-то связанное с освобождением, были стога сена.

Позже прошел слух, что лагерь эвакуируют, и руководству СС пришлось издать декларацию. «Заключенные Бухенвальда останутся в лагере… в ваших интересах будет соблюдать дисциплину и подчиняться приказам… С приходом американской армии вы будете переданы им мирно и организованно».

Звучало убедительно, и мы были счастливы.

Как-то ночью, возвращаясь из уборной (малоприятная прогулка на 200 метров по бугристому и черному как смоль склону холма), я услышал в комнате блокового странные голоса.

Было уже глубоко за полночь, но казалось, что у него собрались гости. Они говорили о Польше и своих родных городах. Один из них, как выяснилось, владел английским. Мне стало любопытно. Я прислонил ухо к стене и стал прислушиваться. Его голос звучал очень тихо. Он потрескивал, то и дело срывался на странный присвист. Я не мог поверить своим ушам. Потайной радиоприемник.

И весь этот интерес к далеким польским деревням стал мне абсолютно понятен. Старшие заключенные лагеря собрались, чтобы послушать новости. Пока они разговаривали, чтобы заглушить шум радиопомех, кто-то настраивал приемник, чтобы узнать подробности успехов союзников. Эти люди собирались в нашем блоке, потому что он стоял далеко от казарм СС и потому что в нем жили узники, которые, как им казалось, в силу возраста не могли на них донести.

Я напряг слух, чтобы разобрать названия городов, и был страшно горд тем, что стал одним из немногих слушателей.

Но вскоре ко мне присоединились и другие ночные посетители уборной. Они попросили меня перевести, что я услышал, и начали громко и восторженно обсуждать новости. Тут блоковый распахнул дверь и приказал всем идти спать.

С того момента я начал слушать радио каждую ночь. Прильнув к стене, за которой раздавались голоса союзников, я пытался разобрать, о чем они говорят. На другой день просвещенные товарищи палочкой начертили на земле карту и рассказали нам последние новости. Наконец-то слова клерка, сказанные мне в первый день, оправдались: «Не думай, что всем на тебя наплевать, наши товарищи держат руку на пульсе, даже если тебе кажется, что это не так».

Вскоре нашему ожиданию неожиданно пришел конец. По громкоговорителю главного лагеря снова и снова звучало одно и то же объявление: «Всем евреям собраться у главных ворот».

Страх и отчаяние мгновенно захлестнули нас. Все знали о том, что произошло в некоторых лагерях на востоке незадолго до освобождения. Мы отправили своего разведчика, чтобы разузнать, в чем дело. Но когда он добрался до площади, на которой обычно устраивались переклички, он с удивлением увидел, что она абсолютно пуста. Приказ был нарушен.

Вечером того же дня эсэсовцы ввели комендантский час и устроили облавы. Поисковые группы видели в главном и малом лагерях. Они дошли до наших уборных, но ближе не подступились. Смеркалось. Они решили, что для одного дня сделали достаточно. «Das Hauptlager ist judenrein!»[86] – вопили громкоговорители.

Всех евреев из главного и малого лагеря развели по отдельным барачным комплексам.

На следующее утро нас ждал сюрприз: те, кто «держали руку на пульсе», перешли к открытым действиям. Наш блоковый получил пакет с красными, черными и зелеными треугольниками из ткани, и через несколько минут на униформе у всех евреев красовались новые идентификационные нашивки. Ребята из гетто стали поляками и русскими (политзаключенными, асоциальными элементами и уголовниками). Я же превратился в немецкого политзаключенного. И так наш блок стал «judenrein» – очищенным от евреев.

Понятный идиш остался в прошлом. Теперь все мои соседи разговаривали только по-русски и по-польски. Новыми родными языками они владели в лучшем случае сносно, однако ни один эсэсовец из Бухенвальда ни за что не понял бы этого.

На их фоне я сильно выделялся. Моя новая роль «арийца» была отнюдь не такой простой. Заключенные-немцы, как правило, хорошо одевались, неплохо выглядели и жили в отдельном блоке. Если бы меня спросили, почему я так сильно отличаюсь от остальных, то объяснения мои должны были быть четкими, правдоподобными и убедительными.

Тем вечером меня нещадно дразнили.

– Ну давай, – выкрикивали мои соседи по бараку, – посмотрим, какой из тебя задира. И не забывай, ты теперь немец, и если не будешь грубить, то мы потеряем к тебе всякое уважение.

– Рявкни-ка для нас свое «хайль».

– Фюреру бы не понравилось, что ты торчишь здесь в окружении иностранцев.

– Да, почему бы тебе не написать ему?

Для них слова «немец» и «преступник» были синонимами. Утверждать обратное было даже как-то невежливо. Ребята хотели посмеяться, и я не собирался портить им все веселье.

– ‘Reichdeutscher politischer Schutzhaeftling Nummer 127158[87], – крикнул я, – хочет пожаловаться на грязных поляков, которые оскорбляют нашу родину. Номер 127158 просит о переводе в более цивилизованное место, где говорят по-немецки.

Нам было очень весело, и спать мы пошли в прекрасном настроении. Кто-то похлопал меня по плечу и сказал:

– Только не забудь храпеть, как немец!

Вопреки всем заверениям эвакуация Бухенвальда все же началась. Первыми на очереди оказались евреи, жившие в палатках. Потом взялись за чехов из главного лагеря. Одних везли на поездах, а других отправляли пешком. Говорили, что их переправляют в Дахау и Маутхаузен, концлагеря на юге, куда союзники еще не дошли.

Целую неделю кандидатов на переселение кормили только хлебом и искусственным медом. День ото дня мы слабели и все больше хотели есть.

В отчаянных поисках еды мне удалось тайком пробраться в лагерь. Как ни печально, многие блоки уже опустели. Оставшиеся и сбитые с толку заключенные бесцельно бродили по лагерю и думали над способами избежать эвакуации.

По улицам были разбросаны вещи, некогда принадлежавшие тем, кто уже уехал: картонные коробки, упаковки от посылок, старые газеты, фотографии и письма. Бесценные сокровища, которые так много значили для узников, теперь валялись в куче мусора.

Я ворошил его палкой, в надежде найти хоть что-то съестное. Но все безуспешно. Повсюду была только бумага – дрожащая на ветру бумага. Пачки накопленных лагерных денег: бесполезные голубые и такие же бесполезные красные бумажки; открытка с почтовой маркой, на которой стояло название богом забытой польской деревушки, исписанная корявым подчерком, размеченная красными цензурными знаками; обрывки заляпанной грязью бумаги с аккуратно выведенными буквами довоенного шрифта.

Мои искания не принесли никаких результатов, и я вернулся в относительную безопасность родного блока.

На другое утро я отправился на огород. Рядом с нашими блоками раскинулся большой огороженный колючей проволокой участок земли, где эсэсовцы выращивали овощи и цветы. Несколько отважных голодающих, среди которых был и я, прорезали дырку в заграждении и, не теряя времени даром, принялись нарывать листья шпината.

Нагнувшись к земле, я срывал побеги и с жадностью складывал в картонную коробку все, что по моим представлениям можно превратить в роскошный салат. Иногда я поднимал голову и смотрел по сторонам. Американские бомбардировщики атаковали леса, что росли вдалеке, и в небо поднимались черные столпы дыма. Я так обрадовался, что думал только об американцах и листьях шпината, о листьях шпината и американцах.

Как вдруг, все еще витая в облаках, я услышал выстрелы. Через поле, размахивая пистолетом, к нам бежал офицер СС. В панике мы бросились через разоренные грядки к дыре в заборе. Но я был слаб. Пальцы ног болели от неподходящей обуви, я прихрамывал и не мог бежать быстро.

В качестве последней меры я отбросил коробку с драгоценными листьями шпината, но это не помогло. Эсэсовец был уже совсем близко – деревянная дубинка со свистом опустилась вниз. Я инстинктивно дернулся в сторону и удар пришелся мне в левое предплечье.

– Не вздумай убегать, тупица, или я пристрелю тебя, – прокричал офицер и погнался за следующей жертвой.

Но стоило ему отвернуться, как я рванул к забору, пригнувшись, чтобы попасть в меня было сложнее.

Добравшись до барака, я обработал распухшую от удара руку. Мне удалось сбежать, но я чувствовал себя проигравшим дураком. После стольких лет испытаний я рискнул жизнью ради пучка шпината. Мне удалось выжить, но я потерял и салат, и коробку.

На другой день, 10 апреля, наши бараки должны были эвакуировать. Мы прятались, где могли: в полостях между стеной и обшивкой, в темном и затхлом подполе, в стогах сена, забивались в какую-нибудь кишащую червями выгребную яму. Мы отказывались уезжать.

Лагерная полиция оцепила блок, а эсэсовцы зашли внутрь с плетьми и револьверами в руках. Наше сопротивление было подавлено, и мы поплелись вверх по склону холма к воротам лагеря.

В главном лагере я всеми правдами и неправдами пытался вырваться из оцепления лагерной полиции.

– Мальчик, подумай, большинство узников уже уехало, – предупреждали меня полицейские. – Мы тоже сегодня уедем. К восьми вечера лагерь опустеет. Останутся только больные в лазарете. Ты уверен, что уезжать отсюда на последнем поезде будет безопасно? Давай, возвращайся к остальным.

Они убедили меня встать с группой, которая ждала между блоками № 3 и № 9, на площади, где обычно проходят переклички. Я сидел на корточках и думал о том, что нас ждет, а в это время длинные колонны безмолвных и встревоженных узников шли мимо нас к главным воротам. Они знали, что за ними открывается неизвестность.

Мы остались и ждали.

– Охранников не хватает, – сообщил нам один из лагерных полицейских, – поэтому придется подождать. Отряд, который вел предыдущую колонну, скоро вернется за вами.

И тут завыла сирена воздушной тревоги. Благая весть! Все поезда и автомобили остановятся. Эвакуация будет отложена. Над головой гудел маленький американский самолет-разведчик. В распоряжении немцев уже давно не было зенитных орудий, поэтому пилот беспрепятственно опустил машину так низко, что нам удалось разглядеть очертания его головы. Втайне мы ждали, что он сбросит что-нибудь: оружие, еду или, на худой конец, листовки. Но не тут-то было. Он принес нам только напряженное ожидание.

Последовали несколько часов тишины. Люди сидели там, где когда-то был сад, в тени ближайших блоков. Все вокруг замерло. Ни один охранник не вернулся за нами.

К вечеру новостей не появилось. Сигнал «все чисто» так и не прозвучал. Когда стемнело, мы тихо разбрелись по блокам. Из моих соседей вернулось меньше половины.

Все были растеряны. Мы понимали одно – эта ночь станет решающей. Каждый вечер мы засыпали, мечтая, что утром мы проснемся, и нас освободят. Но теперь этому пришел конец. Неважно, ждет ли нас хоть какое-то будущее, но судьба наша решится сегодня.

Мы жили на краю лагеря, а дальше простиралась равнина, и начались разговоры о том, что мы слишком уязвимы. Тонкие дощатые стены блока нас не спасут. Если придется прятаться, то за стенами бетонных корпусов всем места не хватит. До утра мы не спали, рассуждая, что означают одинокие выстрелы, разрывы бомб и снарядов. Потом меня сморило.

Когда мы проснулись, все было как прежде – комендантский час и тревожная тишина. Бараки главного лагеря заслоняли от наших взоров то, что происходит у ворот Бухенвальда. Новостей не было уже 20 часов. Уже третьи сутки нам не выдавали даже тех ничтожных 300 граммов хлеба и ложки искусственного меда.

К полудню мы услышали незнакомый вой. Немцы называли его противотанковой сиреной. Настал момент истины. Мы впились взглядом в долину. У границы леса мы заметили отряд солдат СС в стальных касках, которые отступали, унося с собой ящики боеприпасов и пулеметы. Через некоторое время появились еще солдаты, но на этот раз у них в руках были только винтовки, и двигались они в еще большей спешке. Затем все снова затихло, и вновь воцарилась неизвестность.

Я доверился товарищам, которые говорили, что «будут держать руку на пульсе, даже если со стороны будет казаться, что это не так». Если нацисты захотят нас уничтожить, то уничтожат. Их осталось немного, но они будут упорствовать до конца.

Мы не были беззащитны. Мы были готовы сражаться.

Это произошло 11 апреля 1945 года между тремя и четырьмя часами дня. Ожидание было напряженным, все были на взводе. Разговоры смолкли. Одни лежали на досках и смотрели в потолок. Другие сквозь щели в стенах рассматривали долину. Вдруг в главном лагере раздались выстрелы. Они звучали все громче и громче. Мы выбежали на улицу. Вокруг не было ни души.

– Гляньте на ворота! – раздался чей-то крик.

Я отыскал глазами пирамидальную крышу главной смотровой вышки Бухенвальда. Перекрученный фашистский крест исчез.

На символическом флагштоке развивалось что-то белое. Миг, прихода которого мы желали больше всего на свете, наступил. Желанный миг свободы, которого мы ждали столько дней и ночей, настал.

У всех в глазах стояли слезы радости и ликования. Мы, полумертвые узники, обрели свободу. После этого судьбоносного момента все словно погрузилось в туман. Некоторые испытали настоящий шок, их трясло, по впалым щекам ручьями лились слезы.

Над Бухенвальдом развевался белый флаг. Это был не флаг капитуляции, это был флаг победы. Но победу одержала не армия, пришедшая из-за океана, победу одержали мы. И одержали ее без всякого оружия. Это была наша победа.

Глава 18

Наконец-то мы свободны

Бухенвальд был освобожден. Над главными воротами гордо реяла простыня из лагерного лазарета. К тому моменту, как появились первые американские танки, мы уже захватили смотровые башни и сами себя освободили.

Союзники по горячим следам преследовали то, что осталось от вермахта, и прошли мимо нашего лагеря, но мы были к этому готовы. Мы сидели в отрезанном от остального лагеря блоке и в напряжении считали минуты страха и неопределенности, а другие узники прорвали лагерные ограждения. Первыми отважно вырвались на свободу те, у кого в руках оказалось оружие, – они отправились на поиски врага.

Те немногие из нас, кому чудом удалось избежать эвакуации, легли вечером спать с ощущением безопасности, которое ни с чем не сравнится. Времена, когда мы были беззащитными жертвами, прошли. Подростки не могли защитить свою свободу самостоятельно. Но улицы, смотровые вышки, блиндажи, бывшие казармы СС и близлежащие леса теперь контролировали вооруженные товарищи по лагерю.

Утром, проснувшись свободными, мы словно заново родились. Я прежде и не знал, что такое независимость. Не знал я и что значит быть свободным. Для нас, подростков, наступал новый этап: новая жизнь, новый мир, новая эра.

Старые цепи были разорваны. Рано или поздно нам придется смириться с потерей родных, вырасти и стать гражданами. Задачи, которые вставали перед нами, требовали не меньшей решимости, чем та, что помогла нам выжить.

Наши польские, русские и чешские товарищи вернутся домой и на деле докажут, что в мире, в котором возможна война, возможно и возрождение. Многие молодые евреи уедут на свою историческую родину в Палестину и превратят пустыню в место, где можно жить.

– В мире не хватит продовольствия, жилищ и счастья для всего быстрорастущего населения земли, – когда-то рассказывали мне в школе.

Но прошлое, и все, что оно олицетворяло, бесславно рухнуло. Совместно с молодыми людьми по всему миру мы опровергли эту теорию. Но для этого нам потребовалось действовать сообща и пройти через ужасные испытания. Мы выжили в концлагерях не как отдельные индивидуумы, а как забытая и никому не нужная молодежь.

Миллионы евреев и представителей других национальностей лишили самой возможности вступить в эту ожесточенную битву за выживание, которая теперь подошла к концу. Их жестоко убили еще до того, как они поняли, что происходит. Тысячи мальчишек, наших товарищей по лагерю, соседи, с которыми мы спали бок о бок, покинули этот мир с разочарованием и гневом в душе, сожалея о том, что родились на свет. Европейцы и азиаты, эти ребята были такими разными, но все они стали частью нас. В наших воспоминаниях они живут и сегодня, и все, что хотели сказать они, скажем за них мы.

Солнце высоко сияло над горизонтом. Я долго спал. Я много думал о своем будущем. Теперь же мне нужно было сконцентрироваться на настоящем. Ноги подкашивались, но я через силу добрел до лагеря. Старики говорят, что старость подкрадывается незаметно. Я чувствовал прямо противоположное: слабость уползала прочь. Скоро я снова стану юным и подвижным.

В Бухенвальде жизнь кипела, словно в муравейнике. Все хотели увидеть всех и вся. Отряды вчерашних узников с винтовками в руках с гордостью проводили строевые учения. Наша армия в бело-голубой лагерной форме сама себя обеспечила, спланировала и организовала.

Днем над нами снова закружил самолет-разведчик. На нем виднелась американская маркировка, но мы все равно отнеслись к нему с недоверием. Мы-то знали о нацистских хитростях. Охрана зарядила винтовки и направила их вверх. Самолет покачал крыльями.

– Он отдает нам честь! – радостно воскликнул кто-то.

– Это американец, это и правда американец!

Вечером к воротам прибыл отряд американской пехоты. Первого же вошедшего солдата на руках пронесли по всему лагерю. Люди кричали и пели. Я осторожно протиснулся сквозь толпу. Где-то вдалеке, за морем полосатых бело-голубых тюремных шапок, то и дело появлялся и исчезал коричневый яйцевидный шлем и пара армейских ботинок. Американец! Наконец-то мне удалось его увидеть. Я закричал вместе со всеми, и солдат присоединился к нам. Возможно, ему было больно, или у него уже закружилась голова. Но только он теперь был наш, и мы радовались его крику.

С каждым днем питание становилось все более разнообразным. Переход от 300 граммов черствого хлеба к безграничному количеству тарелок гуляша был слишком резким. У нас началась диарея, жуткая диарея. Зловонная жижа грозила выйти из краев выгребной ямы. Все вокруг, включая дорожки, ведущие к блокам, было загажены липким содержимым наших желудков, которые не привыкли к пище.

Уборщики, которые раньше за свою работу получали бесценный дополнительный литр жидкого супа, теперь не проявляли к своей работе ни малейшего интереса. И никто уже не перевозил вонючую жижу на огород, где ее прежде использовали как удобрение для овощей, которые потом ели арийские «сверхчеловеки» из СС. Мы теперь могли только попросить о помощи волонтеров, которые в конце концов появились, и так первая проблема свободной жизни была решена.

Самые сильные из нас отправлялись исследовать окрестности. После нескольких дней отдыха я встал с утра пораньше и присоединился к странникам. По пыльной тропинке, что вела в близлежащую деревню, шаркали отряды бывших заключенных. Настроение у нас было хорошее, а в воздухе витали ароматы весны. Я столько всего хотел сделать, но был еще слишком слаб. Я ковылял по дороге, как какой-нибудь дряхлый паломник.

Придя на площадь, мы тут же направились к водокачке и по очереди подставили головы под струю воды. Некоторые разделись догола и под взрыв аплодисментов нырнули в пруд.

Подходящей компании или, на худой конец, просто молодого человека, кроме меня, у нас в группе не было, поэтому от площади я шел один. Я был наблюдательным и любознательным, и теперь, когда мы были свободны, я мог без страха и опасений предаться любимому занятию.

Как оказалось, городское население было сильно напугано. Они жаловались на то, что мы с ними дурно обходимся. Если под грубым обращением они имели в виду конфискацию яиц, молока, масла и картофеля, то они были правы. Кухня Бухенвальда позарез нуждалась в свежих крестьянских продуктах, чтобы накормить огромное количество больных. Раздобыть еду было необходимо, даже если для этого приходилось прибегать к угрозам.

В том, что по отношению к немцам в округе применяли силу, есть доля правды, но об убийствах я не слышал. Трупы можно было увидеть только в Бухенвальде. И даже после освобождения бывшие узники умирали от болезней, истощения и недоедания.

По безлюдной деревенской тропинке с недовольным видом шла пожилая женщина. Она несла ведро с водой, и ей явно было тяжело. Я решил, что это мой шанс поквитаться.

– Скажите, а где здесь можно раздобыть яйца? – несколько наивно спросил я.

– Da kommen Sie zu spaet, die sind alle schon weggestohlen. Mit Ihnen kann man ja reden, Sie sind ja selbst Deutscher[88], – сказала женщина.

Этот неожиданно честный ответ так поразил меня, что я мгновенно забыл про яйца. Она обратилась ко мне на «вы». Когда я уезжал из Германии в мир колючей проволоки, ко мне обращались на «ты», как к ребенку. А теперь я стал Sie, я стал мужчиной. Более того, эта женщина решила, что мы с ней соотечественники, и доверилась мне.

– Нет, я не немец, я из Бухенвальда, – резко ответил я.

– Ja, Sie sehen aber vertauenstwuerdig aus,[89] – проговорила женщина.

А потом поинтересовалась, почему же мы так плохо относимся к жителям деревни. Чем они, простой деревенский люд, это заслужили?

– Ничем, – я пожал плечами. – Вы ничего не сделали. Восемь лет вы жили рядом с Бухенвальдом и просто наблюдали за всем, что происходит.

– Эсэсовцы, американцы, теперь и вы – все нас грабят, – женщина меня не услышала и принялась жаловаться, причитать и ругаться.

– Хорошо, – перебил ее я. – Я тороплюсь. Дайте-ка мне ведро, я помогу Вам донести его до дома.

– Спасибо, спасибо, вы хороший человек! – принялась благодарить женщина, передавая мне ведро.

Этот разговор натолкнул меня на мысль, что после стольких лет ненависти и угнетения лишь мне решать, каким человеком я стану. В тот день я поступил как настоящий джентльмен, и это помогло мне почувствовать себя сильным и гордым. Но деревенских с меня уже было достаточно.

Чуть позже я повстречал бывшего узника-немца, который тоже вышел на поиски еды.

– Это отвратительно, – пожаловался он. – Вся деревня обрушилась на меня со своими жалобами. Говорят, я должен за них заступиться. Они забывают, что, будучи немцем, я знаю о Бухенвальде намного больше, чем «товарищи», на которых они жалуются. Это же был Бухенвальд. Эти сволочи все знали – но делали вид, что все нормально и ничего страшного.

В поле на обратном пути я заметил группу увлеченно что-то обсуждающих русских и поляков. Мне стало интересно, я подошел поближе и спросил, что происходит.

На земле между ними лежал человек в потрепанной форме германской армии.

– Парень, переведи, что он лепечет, – попросил кто-то из поляков.

Я задал вопрос по-немецки, наклонившись над фашистом. Съежившись, этот негодяй дрожал от страха и все всхлипывал:

– Italiano, Italiano kaput, kaput!

Он делал вид, что не понимает по-немецки, и надеялся, что таким образом может обмануть славян, но, сообразив, что я знаю язык, тут же залез в нагрудный карман и завопил:

– Documento, documento!

У меня в руках оказалась грязная, пропитанная потом солдатская расчетная книжка. Такие выдавали в немецких вспомогательных подразделениях. В ней было сказано, что он Italiener[90]. Я сказал ему, что он находится неподалеку от Бухенвальда, что мы установили контроль над этой территорией еще до прихода американцев и что он арестован. Но вряд ли перепуганный итальянец особенно много понял из моих объяснений.

Уже в лагере он чуть не потерял сознание, когда его уводили двое вооруженных конвоиров в тюремной одежде. Возможно, он заслужил участи быть затоптанным, как другие фашистские свиньи. Но мы были гордыми победителями, а молодые вооруженные охранники чтут солдатскую дисциплину. Его отвели в клетку из колючей проволоки, где уже сидели офицеры, солдаты СС и нацистские чиновники, которых после перестрелок удалось вытащить из укрытий или изловить еще до того, как они узнали о своем поражении.

Французское правительство отправило за своими гражданами поезда, поэтому некоторые наши товарищи уже разъезжались по домам. Остальных перевели в бывшие казармы СС и главный лагерь Бухенвальда.

Меня поместили в блок № 29, где раньше жили «немецкие политические преступники». Это был один из старейших бараков лагеря, который превратился в своего рода отель. Его постояльцы, все сплошь ветераны, герои лагеря, видные деятели донацистских времен часто отсутствовали: кто-то пропадал в канцеляриях, а кто-то уходил за пределы лагеря.

Недавно обретенные удобства включали в себя буфеты, чистые одеяла, книги, стопки новых простыней от Главного командования союзных сил и, что было весьма кстати, лампочки на 100 ватт.

Мои соседи возвращались к ужину по большей части для того, чтобы пообщаться друг с другом. Нет ничего странного в том, что после стольких лет страха и угнетения, им нравилось слышать свои свободные голоса. Они рассказали мне много всего интересного.

Я с удивлением узнал, что за движением сопротивления в Бухенвальде стоял так называемый Интернациональный комитет концлагерей. До освобождения в его рядах состояли в основном немцы и французы левых взглядов с опытом ведения подпольной борьбы. У них в распоряжении был тайный арсенал винтовок, пистолетов, противогазов и биноклей. А когда над Бухенвальдом развивался знаменитый белый флаг, на руках у наших защитников уже были пулеметы и минометы, которые до этого были спрятаны и ждали своего часа. Годами силы сопротивления прятали в лагере оружие и готовились при случае дать отпор.

Теперь комитет занял место высшей лагерной власти. Среди его представителей были люди самых разных национальностей. Число вооруженных охранников исчислялось сотнями. Мы патрулировали округу в поисках бывших эсэсовцев и нацистских тайников. Грузовики отправлялись за продуктами для лагерной кухни и доезжали даже до Эрфурта и Йены.

Местные не спешили делиться своими тщательно припрятанными запасами. Но мы обыскивали леса и чердаки, пока не находили то, за чем пришли. Оказалось, что по всей округе была разработана целая сеть тайных складов. Один из таких был обустроен в пещере, там хранилось украденное из Франции вино. Другой был забит венгерскими куриными консервами.

Мы знали, что в лазарете, который теперь занимали американцы, кормили молочной вермишелью. Я любил молоко и сладости. А еще мне очень нравилось наблюдать за солдатами из-за океана. Поэтому на другое утро я встал пораньше, чтобы ничего не пропустить, и направился к лазарету. Я стал ходить быстрее – верный признак того, что ко мне возвращаются силы. У лагерной кухни уже собирались люди, поэтому я с радостью занял очередь и присел на тротуар.

– Ты рано, – язвительно обратился ко мне один из тех, кто стоял передо мной. – Они не приходят на работу раньше восьми, молоко приносят не раньше половины девятого, готовить начинают в полдесятого. Повезет, если закончат к десяти. Уж я-то знаю, о чем говорю.

– Сынок, не бери в голову, это того стоит, – сказал другой. – В нее добавляют настоящее масло. Считается, что это только для больных.

Утомившись ожиданием, я взглянул на ворота госпиталя, в надежде задержать взгляд на чем-то, что развеет скуку. Там одиноко стоял американский часовой в ботинках с высокой шнуровкой, в них были заправлены штанины. Пояс с боеприпасами висел немного криво, ветер слегка теребил края его куртки. У часового было веселое лицо и яйцевидный шлем – я осмотрел его так тщательно, будто был его командующим.

Послышался рев двигателей. По дороге из лагеря, оставляя после себя клубы пыли, мчались армейские медицинские автомобили.

– А вот и они, – крикнул тот, кто уже видел такое раньше, – уже восемь. Через полчаса вынесут бидоны с молоком.

А жизнь в Бухенвальде шла своим чередом. Американцы упразднили лагерное самоуправление и разоружили охранников.

Делегации союзников приехали для изучения зверств немецких концлагерей. Они осматривали крематории, видели груды синих истощенных трупов, посетили лаборатории, где с узников снимали скальпы, из которых потом делали абажуры, и где им отрубали головы, которые потом мумифицировали. Они узнали о том, как функционировали газовые камеры, им продемонстрировали устройство для измерения роста с отверстием, через которое ничего не подозревающим заключенным выстреливали в голову прямо во время медицинского осмотра.

Члены делегаций были потрясены. Должно быть, эти открытия нанесли сокрушительный удар по их моральным устоям. А ведь они приехали, когда победа в битве уже была одержана. Все это ставило под сомнение саму идею западной цивилизации.

Где были все эти заядлые гуманисты в 1937 году, когда только открыли Бухенвальд? И даже восемь лет спустя, когда мы вступили в финальную схватку с нацистами, никакой эффективной помощи нам оказано не было.

Целых 12 лет они не могли осознать суровую реальность концентрационных лагерей, и четыре года они шли к заключению, что гитлеровский геноцид против евреев и многих других «низших» народов не был выдумкой.

Американцы привезли к нам в гости местное население[91]. Их собрали в Веймаре и других городах, погрузили в машины и вывели на площадь, где раньше проводились переклички. Через громкоговоритель с фургона к ним обратился офицер.

Потом они последовали за фургоном через весь Бухенвальд – протащились мимо наших обшарпанных бараков, словно паломники или участники похорон. Некоторые выглядели так, будто собрались провести приятный день за городом.

Девушки в коротких юбках хихикали. Сомневаюсь, что они были жестокосердными, думаю, им просто не хватало тактичности. Но что меня разозлило, так это нацистская униформа, в которой пришли полицейские и железнодорожники. Если бы они и правда стыдились нацистов, то избавились бы от нее. Но они даже не потрудились сорвать с униформы свастику.

Нам эти экскурсии совсем не нравились, и после того, как кто-то из наших пригрозил напасть на посетителей, когда они в следующий раз появятся в лагере, все прекратилось.

Самыми приятными гостями были американские солдаты, отпущенные в увольнение. Они приезжали толпами – молодые, счастливые и словоохотливые. А кроме всего прочего в карманах у них всегда лежало что-то вкусненькое. Высокие янки были навьючены жевательной резинкой, шоколадками, сигарами, сигаретами, фотоаппаратами и фонариками. Они не делали секрета из своей щедрости. С энтузиазмом сжимая в руках фотоаппараты, солдаты зашли в помещения, где мы спали.

– Ребята, вы не против? – поинтересовались они. – Если мы сделаем снимок для тех, кто остался дома.

– Да с радостью! Мы выстроились в ряд и улыбнулись. Комната загудела разговорами о фронте, домах за океаном, союзниках, нацистах и концентрационных лагерях.

– Пора выдвигаться, – крикнул солдат, у которого на рукаве была нашита причудливая комбинация из косых и изогнутых полосок. – Кто отвечает за порядок в помещении?

– Я, – отозвался измотанный немецкий интеллектуал, который так усердно поглощал в углу книгу за книгой, что недавно его решили осчастливить должностью главного по бараку, в комплекте с которой шли обязанности разливать суп и подметать пол.

– Так, выворачивайте карманы.

На стол посыпались шоколадки, полоски жевательной резинки и пачки сигарет. В нагрудный карман нашего старосты солдаты засунули пачку сигар.

– Это тебе. Проследи, чтобы всем досталось поровну.

Никому ранее не нужный, Бухенвальд теперь стал центром мира. Это был наш мир, новый мир. Мы так интересно проводили время, что не успевали оглянуться, как наступал вечер. Мы готовились ехать домой. Днем и ночью над головой летали американские грузовые самолеты, приближавшие крах гитлеровской Германии.

Ветераны лагеря собирались у нас в блоке и составляли отчеты о преступлениях нацистов.

От них я узнал, что одно время в Бухенвальде жило больше людей, чем в Веймаре. В живых осталось 20 000 человек. С 1937 года в Бухенвальде погибло 51 000 человек[92]. Еще 15 000 сгинули в подлагерях. А сколько тысяч человек, которых за день до освобождения погрузили в поезда, на которые мы не попали, а потом были забиты камнями, застрелены, задавлены!..

Когда мы уже заняли канцелярию, командиру СС позвонили из Веймара.

– Запрошенный вами отряд с огнеметами прибыл и ожидает дальнейшей транспортировки.

Мы не хотели забывать. Напротив, мы чувствовали непреодолимое желание задокументировать все то, что видели, изложить историю на бумаге и рассказать ее людям. Я понял, что если мы, живые свидетели, не расскажем горькую правду, то люди просто не поверят в масштабы того зла, которое сотворили нацисты. Я хотел поделиться не только ужасами, но и рассказать о том, как мы жили, о повседневных событиях и о борьбе за выживание.

Не прошло и недели после освобождения Бухенвальда, как мои соседи принесли документы, которые нашли в канцеляриях и бараках СС. Из этих ценных бумаг я скопировал планы, карты и списки[93]. Сил бродить по лагерю у меня не было, и я попросил старших коллег принести мне бумагу и карандаши. Вооружившись стопкой пустых бланков со свастикой, которые предназначались для членов нацистской партии, и семью короткими цветными карандашами, я начал зарисовывать лагерную жизнь.

Я вспомнил время пребывания в Освенциме, когда впервые ощутил необходимость задокументировать пребывание в лагере. Именно там на обрывках от мешков с цементом[94] я углем и огрызком карандаша начал составлять списки и рисовать. Я очень хотел сохранить те черно-белые наброски и спрятал их в соломенный матрас. Когда нас в спешке эвакуировали из Освенцима, они остались в лагере. Но картинки не выходили у меня из головы. И теперь, будучи свободным человеком, я приступил к их воссозданию.

Несколько недель я рисовал без остановки. Контуры я выводил карандашами, а заполнял их уже акварелью, которую мне принес американский солдат, заинтересовавшийся тем, что я делаю.

Я добавил подписи, карты и списки. Сцены из далекого прошлого оживали перед моим внутренним взором: прибытие в лагерь, селекция, наказания, еда, болезни, бесконечные ряды заграждений, работы, переклички, зима, мятежи, виселицы, эвакуация, «Катюши» и многое другое. Почти двухгодовалый опыт жизни в трех концлагерях только и ждал того, чтобы выплеснуться из моего неутомимого сознания.

Темная, печальная и бесцветная лагерная жизнь в моих рисунках заиграла семью цветами радуги, и мое ликующее сердце подгоняло меня двигаться вперед. Эти картины, созданные в память о друзьях и товарищах, стали еще одной победой.

В кинозале Бухенвальда снова собирались толпы. Обычно они приходили посмотреть беззаботные цветные фильмы из Америки. Но как-то раз они собрались совсем не для этого. В помещении кинозала устроили поминальную службу по еврейскому обряду. Американский капеллан, раввин из далекого Бруклина, раздал всем небольшие молитвенники. На одном краю импровизированного алтаря стояли высокие белые свечи, а за ними – американский солдат еврейского происхождения в коричневой форме. Выжившие представители европейского еврейства задумчиво и скорбно заполнили помещение. Многие уже почти забыли свое историческое наследие. Но то был день поминовения. Мы все хотели воздать должное и поблагодарить тех, кто сражался за нашу свободу. Все мы потеряли родственников, за которых нужно было помолиться.

Наступило 1 мая 1945 года. Бывшие узники, осевшие в близлежащих городках и деревнях, вернулись, чтобы отпраздновать вместе с нами.

Бараки, где жили русские, больше напоминали сельскую ярмарку. По улицам были развешаны гирлянды, а блоки соревновались друг с другом за то, кто напишет лучший портрет Сталина. Победителем стало двухметровое изображение, которое повесили над русской читальней в компании цветов, лысого Ленина и бородатого Маркса.

Немецкие блоки украшало гордое заявление: «Мы едем домой» и фотографии Брейтшеда и Тельмана[95]. Надписи на других плакатах гласили: «Не забывайте 51 000 погибших», «Спасибо союзникам» и короткое, но решительное «Больше никогда!».

Нашим испанским товарищам едва ли хватило пространства своего единственного блока для всего, что они хотели сказать. «Вы едете домой, а как же мы?» – написали они на стенах краской. «Фашизм не умер – Франко жив!», «Теперь Франко – враг № 1!», «Мы не сдадимся!», «Они не пройдут!».

Мои соседи рассчитывали, что я выйду с ними на первомайскую демонстрацию. Они указали на стопку табличек с названиями маленьких немецких федеральных земель.

– Из тех мест выживших нет, а нести таблички кому-то нужно. Что скажешь? Ты высокий и, маршируя в одиночку, произведешь впечатление.

Я взял одну из табличек и занял свое место в колонне демонстрантов.

Мы выдвинулись к воротам лагеря.

Мы все собрались на лагерной площади, каждая колонна шла под флагом своей страны: поляки, чехи, русские, югославы, венгры, румыны, австрийцы, немцы, норвежцы, французы, бельгийцы, голландцы, испанцы и многие другие. Перед нами у забора стояла огромная трибуна с надписью «1 мая 1945». На ней возвышалась деревянная трапеция, выкрашенная в цвета национальных флагов Англии, СССР и Америки, а к ней крепились портреты Черчилля, Сталина и Рузвельта. На высоких столбах в голубом небе развевались флаги стран Европы.

Сначала мы посмотрели символистскую постановку о Бухенвальде, в которой рассказывалось о мрачном прошлом и освобождении. Потом на трибуну вышли зарубежные гости и произнесли речи. Мы отдали дань памяти погибшим, поблагодарили союзников и укрепились в своем единстве. «Оставшиеся угнетатели и их приспешники должны быть привлечены к суду!» – крикнули со сцены. Мы громко и охотно зааплодировали.

Оркестр заиграл, и одна за другой колонны проследовали мимо трибуны. Восемь лет на этой площади под развевающимся над воротами нацистским знаменем на переклички собирались беспомощные узники, а теперь толпа триумфаторов проводила на ней парад и с гордостью несла флаги своих родных стран. Ее бескрайний асфальт, который слышал стоны тысяч уходящих на смерть заключенных, теперь принимал победный марш выживших. Невозможно сосчитать, сколько бело-голубых штанин хлопали на ветру в унисон. Оркестр играл гимн за гимном. Сотни красных первомайских знамен поднялись над шествием.

Настала наша очередь. Большое красное знамя, которое все это время щекотало меня за нос, наконец-то было поднято.

Между марширующими в колоннах оставили большое расстояние, оно должно было напоминать о тех, кто не смог дожить до этого дня. Некоторые напевали:

– Brüder, zur Sonne, zur Freiheit[96].

Мои маленькие соседи утирали слезы.

Я подумал о том, что скоро все мы разъедемся по домам. А если дома уже нет, то будем искать новый. Кто-то из нас станет обыкновенным рабочим, о прошлом которого никто и не спросит. Других изберут в члены парламента, а, может, и в министры. Но этот незабываемый День труда в Бухенвальде останется для каждого из нас дорогим воспоминанием, к которому мы будем обращаться из года в год.

Наша колонна подошла к трибуне с гостями. Мы маршировали твердо и чопорно. Слева, на платформе, окруженной флагами, я заметил стоявших в ряд офицеров: американцев, русских, французов, англичан и других. Когда мы подошли поближе, они отдали честь. Мне, истощенному, жалкому юноше, несущему небольшую табличку с названием никому не известной области, мне, забытому подростку, годами голодавшему в концлагерях, отдали честь! Я покраснел от нахлынувших на меня чувств. И в этот момент на меня направили кинокамеру.

Я перестал бывать в Веймаре, и вместо этого начал гулять по лагерю. Мне нравилось слушать радио, заглядывать в газеты и книги и пытаться удивить американцев своим знанием английского.

Как-то раз, гуляя по лагерю, я проходил мимо компании пожилых узников, которые проводили все время за разговорами, и вдруг заметил рядом с ними кого-то совсем юного. Он сидел на солнце, погруженный в свои мечты. Я наклонился поближе, чтобы разглядеть его лицо. Длинное, узкое и страшно осунувшееся. Но казалось, что этот крупный острый нос я уже где-то видел.

Я разбудил его, и, узнав друг друга, мы обменялись сердечными рукопожатиями. Это был Герт, темноволосый, друг по школе каменщиков, с которым мы не виделись почти два года. Его только что отпустили из лазарета. Я был так рад его видеть. Мне очень нужно было чье-то общество, а Герт был больше, чем просто старым другом.

Бухенвальд в мгновенье стал приятным местом. Вечерами мы собирались вместе: танцевали, пили и болтали до самого утра.

Крах нацизма ожидался с минуту на минуту.

Неделя после майской демонстрации прошла в прощальных праздниках. Представители разных рациональностей по очереди прощались с товарищами и уезжали по домам.

Друг пригласил меня в блок № 45 на прощальный вечер австрийцев.

– Это будут обычные посиделки без речей, без обещаний, но веселье будет бить через край, – сказал он.

Танцевать я совсем не умел, но все равно пошел, потому что узнал, что там будут угощать пирожными. Комната на втором этаже еле вместила в себя скрипачей, джазовый ансамбль, пиво, китайские фонарики, альпинистов в кожаных штанах и американцев.

Через некоторое время гости вовсю развеселились и начали танцевать. Я выпил пива и думал уже пойти спать, как вдруг услышал, как кто-то кричал «Браво! Браво!».

Толпа расступилась, и две юные цыганки, которых все просили станцевать, вышли вперед. Я резко поднялся и стал наблюдать. Девушки кружились и извивались под чарующие звуки цыганской музыки. От них невозможно было отвести взгляд.

Я погрузился в размышления, но продолжил любоваться танцем. Кто-то прошел по комнате к столу с пивными бутылками. Это был юноша в костюме, который был ему слишком велик. Забавно выглядит, подумал я.

И тут он неожиданно показался мне знакомым. Я узнал его и окликнул по имени. Неужели я выпил лишнего? Но нет, он повернулся в мою сторону. Подошел и пожал руку. Это был Бергер, «Малыш Бергер», наш любимый цыган из школы каменщиков. Он рассказал, что друзья-австрийцы заботились о нем, а теперь, уезжая в родной город, согласились взять его с собой.

Было уже поздно, и я пошел спать. Я долго думал о Малыше Бергере. Будут ли его друзья и правда о нем заботиться? Ждет ли его будущее, которого мы всегда так страстно для него желали?

В огромном эсэсовском театре наши русские товарищи устроили прощальный концерт. Когда они запели красноармейские песни, те самые песни о кавалерии, самолетах, «Катюшах» и партизанах, стены задрожали. Задрожал и я. Перед моим внутренним взором прошли русские ребята из блока 7а, с которыми мы втайне тоже пели все эти песни. Что сталось с теми, кто лежал на лагерных койках и мечтал об освобождении, пока эти мелодии вступали в бой с темной и безмолвной ночью Освенцима?

Мои прежние соседи по блоку, юные польские евреи, тоже устроили вечер талантов. Он был на идише. Однако все внимание на себя перетянул «Танец машин». На красном экране оживали тени работающих подростков. Тени трудились в унисон, а потом запели о том, что у машин нет сердца, они не знают боли и не понимают шуток.

Все зрители остались под впечатлением. Было очевидно, что эти молодые люди стремятся к свободному и безопасному будущему. И больше никто не посмеет издеваться над ними и водить их за нос. Новый мир вот-вот должен был родиться, а со старым эти ребята давно оборвали все связи.

Наступило 8 мая 1945 года. Капитуляция Германии. Война в Европе закончилась. Фашизм сдался, а вместе с ним сдалось все то, что он олицетворял.

Кто-то включил радиоприемник, чтобы послушать новости. Эфир был заполнен колокольным перезвоном, возвещавшим о победе, звучала бравурная Марсельеза; били Кремлевские куранты; берлинцы покидали руины и присоединялись к ликованию, лондонцы вскидывали вверх руки с пальцами, сложенными победным знаком в форме буквы V.

А что касается меня, то я повернулся на бок и задумался. Настал мир. Как мы им распорядимся? Скоро мне исполнится 16. И не сегодня, так завтра мне тоже предстоит сказать свое слово. И, мечтая о будущем, я задремал.

Эпилог

После освобождения Бухенвальда я еще два месяца оставался в лагере: поправлял здоровье, рисовал и наслаждался вновь обретенной свободой.

Началась масштабная программа репатриации тысяч людей из множества стран, и пришло время делать выбор.

У меня было несколько вариантов. В числе других мальчиков-подростков из концлагерей я принял приглашение швейцарского правительства полгода провести у них в стране. Мне очень понравилась Швейцария с ее прекрасными горными районами и историей. Еще понравилось, что Швейцария во время войны оставалась нейтральной.

Лето 1945 года, проведенное на прекрасной горе Цугерберг, что возвышается над озером Цуг, наполненное драгоценным покоем и благословенным восстановлением сил, казалось мне раем на земле. Там я познал человеческую доброту, о которой и мечтать не смел. Швейцария и ее народ были ко мне очень добры. Я приехал в городок Рейнфельден в гости к семье Либетраусов – добрейших людей. У них был сын, Ханс-Руди, с которым мы здорово подружились.

Пока я набирался сил, исполнилась заветная мечта. При посредничестве Красного Креста мы с отцом нашли друг друга.

17 ноября 1945 года я, трепещущий перед первым в жизни путешествием на самолете и взволнованный долгожданной встречей с отцом, который ждал меня в Лондоне, вылетел в Англию.

Шесть лет войны и разлуки так сильно нас изменили, что мы не сразу узнали друг друга. Папа поседел, да и я уже был не тем маленьким девятилетним мальчиком, которого он поцеловал на прощанье в 1939 году на Потсдамском вокзале в Берлине. И когда мы наконец-то обняли друг друга, я почувствовал, что вновь обрел ту недостающую часть себя, исцелить которую уже и не надеялся. Мне хотелось навсегда остаться в этом прекрасном мгновении, в этих теплых объятьях.

Но стоило одной заветной мечте сбыться, как самая сокровенная разбилась вдребезги. Отыскать маму так и не удалось. Она погибла в Освенциме летом 1944 года вскоре после того, как я получил ее последнюю записку.

Пришло время становиться мужчиной в новом мире, где открывалось столько возможностей. Следующие четыре года я провел в Англии и успел получить образование: закончил среднюю школу и стал инженером-бакалавром.

Папа во второй раз женился, и через три месяца после моего двадцатого дня рождения я получил самый удивительный и замечательный подарок на свете – сестренку! Дорогая малышка Джудит наградила меня самым почетным титулом, о котором я и мечтать не смел, – счастливый старший брат.

Время стремительно неслось вперед, и на горизонте уже маячила перспектива важных решений. За морями родилась новая страна, которая сражалась за право существования. Желание, пустившее первые корни еще в Освенциме, когда я вместе с еврейскими товарищами пел патриотическую «Песню долины», укрепилось.

Я почувствовал, что пришла моя очередь исполнить свой долг и принять участие в восстановлении родного дома, о котором еврейский народ мечтал почти 2000 лет. Решение покинуть Англию и любимую семью далось мне нелегко, но я точно знал, что мое будущее связано с Израилем.

В июле 1950 года я приплыл к берегам Хайфы и Израиль стал моим домом. Почти сразу же я нашел работу, стал инженером-строителем и архитектором, и следующие 60 лет возводил здания, целые районы, принимая участие в многочисленных строительных работах по всей стране. Знания, которые я получил в школе каменщиков Освенцима и которые должны были превратить меня в строителя империи смерти Третьего рейха, теперь помогали поднимать из руин новое еврейское государство. Моя маленькая месть и еще одна победа.

Как и все молодые люди Израиля, я принимал участие в его обороне и был офицером Инженерного корпуса. Однажды ночью меня послали командовать группой солдат на посту в «долине», той самой, о которой мы пели в концентрационных лагерях. Когда мы лежали на койках Освенцима, обессиленные, едва живые, и пели песню о храбрых стражах долины, я и подумать не мог, что однажды стану одним из них. Я жил и воплотил песню в жизнь. Сердце того мальчугана из Освенцима, который все еще был важной частью меня, исполнилось гордостью.

В 1981 году моя жизнь неожиданно изменилась. С 1958 года мои воспоминания о Холокосте скромно существовали в мягкой обложке под псевдонимом и названием «Юность в цепях».

Жизнь продолжалась. И хотя все понимали, что означает татуировка у меня на руке, никто не знал ни о моей книге, ни о рисунках. Но поход на первую Конференцию выживших, которая проходила в тот год в Иерусалиме, все изменил. По приезде туда я первым делом просмотрел список участников и нашел знакомое имя. Герт Бейгель! Бойкий Герт, мой старый добрый друг из Малого Берлина, он выжил! Встреча наша прошла очень эмоционально, и никто вокруг не мог сдержать слез. Я дал ему книгу. На другое утро Герт пришел ко мне и сказал:

– За ночь я прочел все от корки до корки. Готов подписаться под каждым словом.

Встреча с дорогим Гертом после стольких лет и его подтверждение того, что я написал правдивую историю обо всех нас, сподвигли меня стать активным свидетелем Холокоста. Теперь это главная миссия всей моей жизни.

С тех пор мои воспоминания не раз печатались на разных языках. Я и сегодня выступаю перед людьми всего мира, отвечаю на бесконечные вопросы о жизни в концентрационных лагерях и Второй мировой войне. Моя семья активно помогает мне рассказывать свою историю, и я надеюсь, что будущие поколения продолжат это дело.

Мои рисунки хранятся в музее Яд-ва-Шем в Иерусалиме. Как и книги с фильмами, они многое для меня значат. В них запечатлены образы и истории давно ушедших товарищей, отдавая им должное и сохраняя частичку их индивидуальности.

В своих воспоминаниях я проливаю свет на жестокость и зло мира, о котором никто ничего не должен был узнать, – но историческая справедливость восторжествовала.

Однако самое главное то, что в них рассказано о жизни в лагерях. Как мы, узники, выживали и старались не падать духом, хватаясь за каждый проблеск человечности и доброты в ближних и в самих себе, окруженных тотальной жестокостью.

В центре всего этого разворачивалась уникальная история о нас, молодых, которым было суждено повзрослеть и сформироваться в лагерях, лелея силу единства, дружбы и надежды.

Мне досталась роль рассказчика этой истории, и я заполняю ее воспоминаниями о товарищах. Их истории – мои истории. Мои победы – их победы.

Эти свидетельства призваны рассказать грядущим поколениям о прошлом, дабы они точно знали, что произошло, и поняли глубокий смысл тех событий. И я надеюсь, что, помня обо всем, они будут принимать мудрые решения, и где бы ни оказались, они построят лучшую жизнь и будущее для всех и каждого.

Эта было нашей мечтой. Это может стать нашим наследием.

Томас Гив, 2020

Послесловие Чарльза Инглефельда

Я живу в Цуге, маленьком городке недалеко от Цюриха, в Швейцарии. Тут почти ничего не происходит, если не считать мероприятий, которые проводит неугомонное бизнес-сообщество, и выездов в Альпы на выходные. В марте 2019 года один из моих клиентов дал мне брошюру о выставке, которая проходила в музее «Бург». Она называлась «Дети Бухенвальда».

Именно там я впервые услышал имя Томаса Гива. На вершине горы Цугерберг детский дом Фелсенега приютил у себя 107 детей, освобожденных из концентрационных лагерей, и Томас был один из них. Летом 1945 года в этих прекрасных местах дети могли начать долгий путь к выздоровлению. Сгорая от любопытства, я нашел в Гугле огромное количество упоминаний Томаса и его уникальные рисунки.

Ифат, дочь Томаса, ответила на мое письмо, и в июле 2019 года мне посчастливилось встретиться с ними обоими в Герцлии. Мы обсудили его рисунки и то, что заставило его взять в руки карандаш. Я узнал невероятную историю почти двух лет выживания в трех концентрационных лагерях, историю, которая закончилась освобождением Бухенвальда, когда Томасу было 15. Я увидел его рисунки, которые хранятся под замком в Национальном музее катастрофы и героизма «Яд-ва-Шем», послушал его истории, которые он до сих пор рассказывает людям со всего мира во время специальных встреч.

Свидетельства Томаса выходили в свет уже дважды: в 1950-х и 1980-х годах. Читать эти книги невероятно интересно, что лишь усложняет задачу по подготовке к их переизданию. В январе 2020 года я наблюдал за торжествами, приуроченными к 75-й годовщине освобождения Освенцима, и внезапно понял, какое значение несет в себе свидетельство Томаса. Я прочел второе издание «Винтовок и колючей проволоки» и много раз беседовал с семьей Томаса, прежде чем нащупал направление, двигаясь в котором смог сохранить историю такой, какая она есть, а также сберечь уникальные описания, которые дает Томас, и общий стиль воспоминаний 75-летней давности. Моя роль заключалась в том, чтобы передать свидетельства Томаса современным читателям. Я пересмотрел структуру книги, однако новая информация, которую сообщил мне Томас, помогла сформировать издание, которое вы держите в руках. У нас в распоряжении оказалось больше важных деталей, которые можно было внести в текст или добавить в качестве сносок, а также появилась возможность включить в книгу больше рисунков.

Я лучше понял позитивный настрой и «доброту», с которыми Томас нередко сталкивался в ситуациях, когда его жизнь или жизни тех, кто находился рядом, оказывались в опасности. Всем этим людям постоянно приходилось преодолевать трудности на пределе человеческих возможностей, и все же, всякий раз кто-то или что-то помогали им выстоять. Не имеет значения, насколько безнадежной была ситуация, Томас всегда находил решение. Эта особенность помогла мне представить его историю как нечто большее, чем воспоминания об ужасах Холокоста. Разумеется, мы должны рассказать о том, что видел и пережил Томас. Вопросы выживания, когда ты ежеминутно находишься между жизнью и смертью, стали частью их ужасной повседневности. Но в истории Томаса столько надежды, позитивного настроя и стремления к доброте. Он понимает суть того, что пришлось пережить людям, а ведь его отправили в Освенцим еще ребенком. Истории о том, как Томас чудом избегал смерти, не оставили меня равнодушным. Но несмотря ни на что он сохранил веру в человеческую доброту. Преступники, коммунисты, фашисты, цыгане и цыганская культура – все они, люди, которых он скорее всего бы не заметил или предпочел избегать, провели его дорогой милосердия.

Вы уже прочитали его историю и видели рисунки, и теперь пришло время решить, что вы из этого почерпнете. Это рассказ очевидца исторических событий, а печально известные события мировой истории весьма редко иллюстрируются, и даже говорится о них все меньше и меньше.

За прошедшие после освобождения 75 лет рисунки Томаса превратились в понятный и доступный источник правды об Освенциме, Гросс-Розене и Бухенвальде. С самого начала мне было интересно, почему эти рисунки производят на людей, в том числе и на меня, такое сильное впечатление. Возможно, дело в том, что их нарисовал мальчик, которого, в отличие от взрослых, не волновала политическая повестка, – он просто хотел рассказать о том, что увидел своими глазами. Точность деталей подтвердили историки и эксперты. И для меня это показатель высокого уровня детализации. Рисунки совсем небольшие и, на первый взгляд, довольно простые, но в них заключено откровенное, жестокое и невероятно масштабное послание. Многие из них представлены в книге.

«Мальчик, который нарисовал Освенцим» говорит голосом Томаса, и для меня было большой честью познакомиться с ним, его семьей и историей его жизни.

Чарльз Инглефельд, июнь 2020

Биографические заметки

Просим вас учесть, что все данные основаны на ранних источниках информации о Холокосте, и в будущем могут быть дополнены.

Берта Кон, в девичестве Гетц (мать Томаса), родилась в 1906 году. 29 июня 1943 года их вместе с Томасом привезли в Освенцим. Ей присвоили номер 47542. Какое-то время она работала на заводе «Union». В качестве переводчика Берта помогала подпольному движению. Последнюю весточку от нее Томас получил в июне 1944 года. Жертва Холокоста.

Доктор Эрих Кон (отец Томаса) родился в 1896 году. В августе 1939 года нашел убежище в Англии. Во время войны служил врачом на Британском военном флоте. Умер в Лондоне в 1951 году.

Доктор Юлиус Гетц и Гульда Гетц (родители Берты). Юлиус умер в марте 1942 года в Берлине. Гульду депортировали из Берлина в Терезиенштадтское гетто на поезде 1/90 18 марта 1943 году, где она и погибла в июне 1944 года.

Рут Зейдлер, в девичестве Гетц (сестра Берты) родилась в 1912 году. Она вышла замуж за Альфреда Зейдлера (жертва Холокоста), а 12 марта 1943 года ее депортировали из Берлина в Освенцим (Аушвиц-Биркенау) на поезде № 36. Жертва Холокоста.

Ирма Кон (сестра Эриха) родилась в 1894 году, вместе с Магдой Брайт (экономкой) была депортирована из Бойтена в Освенцим 20 мая 1942 года.

Магда Брайт родилась в 1878 году в Бреслау. Она ухаживала за дедушкой Томаса Йозефом Коном, а после его смерти осталась с семьей в качестве экономки. Магду депортировали из Бойтена в Освенцим 20 мая 1942 года вместе с Ирмой Кон. Магда погибла во время Холокоста.

Вольфганга Коппера отправили в печально известный Центр эвтаназии Гадамара, расположенный недалеко от Гессена. В рамках программы эвтаназии «Т-4» были убиты тысячи детей. Вольфганг был одним из них.

Вернер Якобсон выжил и после войны эмигрировал в Америку. Томас разыскал его, и долгие годы они поддерживали связь. Вернер умер в 2019 году.

Ева-Рут Лоде родилась в 1929 году и была отправлена в Терезиенштадское гетто 30 июня 1943 года, а 15 мая 1944 года ее перевезли в Освенцим. Ее убили в тот же день.

Лотта (Шарлотта) Лоде, в девичестве Вайль, мать Евы-Рут, вместе с ней была отправлена в Терезиенштадское гетто 30 июня 1943 года, а 15 мая 1944 года – в Освенцим. Жертва Холокоста.

Салли Клаппер погиб в Аушвиц-Биркенау.

Герт Бейгель выжил. Они с Томасом встретились на конференции выживших в Иерусалиме в 1981 году и поддерживают связь (см. Эпилог).

Одним из членов подполья, который с огромным риском для жизни помогал Томасу поддерживать связь с Бертой, был Юзеф Циранкевич, который позже стал премьер-министром Республики Польша.

Лео Яков Воржангер родился в Амстердаме в 1911 году. Его перевезли в Дахау и 1 мая 1945 года убили.

Ойген Когон провел в Бухенвальде 6 лет. В 1946 году он опубликует одну из самых важных книг о концентрационных лагерях – «Der SS-Staat».

Благодарность

Мы, Томас Гив и Чарльз Инглефельд, хотим выразить признательность за неоценимый вклад в работу над книгой:

Всемирному центру памяти Холокоста «Яд-ва-Шем» (Иерусалим, Израиль)

Элиду Морее-Розенберг (куратор и директор художественного пространства музея)

Михаэлю Файнеру-Розенталю (хранитель фондов музея)

Архивам Арользена (Бад-Арользен, Германия)

Мартину Кривету (справочная служба)

Государственному музею Аушвиц-Биркенау (Освенцим, Польша)

Доктору Войцеху Плосу (главный архивариус)

Мемориальному фонду Бухенвальда и Дора-Миттельбау (Бухенвальд, Германия)

Сабине Штейн (главный архивариус)

Риколе Гуннар-Лютгенау (Глава отдела стратегических коммуникаций и связях с общественностью)

Хольму Кирстену (музеолог и хранитель коллекции)

Доктору Стивену Д. Смиту

Исполнительному директору фонда Финчи-Витерби

Председателю фонда «USC Shoah Foundation»

Председателю ЮНЕСКО по образованию в области геноцида

Издательству «HarperCollin» (Лондон, Великобритания)

Хотим выразить особую благодарность Эду Фолкнеру, Келли Элис и Саре Хаммонд за их поддержку, веру и руководство в работе над книгой на всех этапах; Джеймсу Эйпрингему за выполненный дизайн; Саре Бёрк и Монике Грин за работу над книгой; Саре Дэвис и отделу по правам; всем, кто занимался продажами, маркетингом и рекламой за их поддержку. И благодарим нашего редактора Ника Фотсета за наблюдательность.

Я, Томас, также хочу выразить искреннюю благодарность:

Чарльзу, за его уникальную роль в этом проекте. Я всем сердцем благодарю его за искренний энтузиазм, дальновидность и огромную преданность делу, которая тронула меня до глубины души и благодаря которой это переиздание стало возможным.

Моей дочери Ифат и моей сестре Джудит, за то, что с любовью и преданностью храните мои слова и рисунки.

Пользуясь случаем, хочу сказать огромное спасибо всем тем, кто активно поддерживали меня и долгие годы помогали мне передавать людям наследие своей памяти.

Особая благодарность:

Сотрудникам Отдела искусства и Европейского отдела Всемирного центра памяти Холокоста «Яд-ва-Шем» в Иерусалиме, которые помогали нам.

Сотрудникам музея «Бухенвальд», Германия.

Доктору Уильями Розингу, продюсеру фильма «Ничто, кроме жизни» и его семье, Германия.

Агнес Трибель, Франция.

Элизабет Маркарт, Германия.

Лиору Зиву, моему племяннику и по совместительству юридическому советнику, Израиль.

Моей семье, которая всегда меня поддерживает.

Я, Чарльз, также хочу поблагодарить:

Джеймса Хефрона за опыт и неоценимую поддержку на протяжении всего проекта.

Мою жену Джен, а также Молли и Макса, за невероятную поддержку и терпение.

Матильду и ее сотрудников из «Kahawa café» в Цуге.

И наконец, Томаса и Ифат: это было удивительное путешествие, и я горд тем, что стал его частью. Спасибо.

Фотографии

Счастливое детство, 1933 г.

Наслаждаясь красотой природы. Бойтен, 1936 г.

Концлагерь Аушвиц-Биркенау – фабрика смерти, унесшая жизни более миллиона мужчин, женщин и детей.

Дезинфекция.

За считанные часы свободные мужчины и женщины превращались в узников, а их имена – в набор цифр.

Деревянные бараки Биркенау были переполнены, в каждом размещалось до 1500 человек. В десяти из них были обустроены трехэтажные нары.

Нарукавные повязки.

Иерархия заключенных-надзирателей в Освенциме. Как немецкий еврей я находился в самом низу этой пирамиды ужасов.

Смертельная паутина.

Освенцим – комплекс из более чем 40 лагерей и подлагерей: рабский труд, истощение, смерть.

Что мы ели. Предполагалось, что на таком ничтожном рационе узник может прожить примерно полгода, а когда он умрет от истощения, его место займет другой.

Аушвиц I.

В негостеприимном и полном опасностей Аушвице я прожил полтора года.

Блок 7а, несмотря на строгие и порой безжалостные правила, оставался убежищем от ежедневных опасностей и интриг, которые наводняли Освенцим.

Школа каменщиков стала убежищем для юношей в возрасте от 15 до 18 лет. Я же попал туда в 13 лет.

Это спасло жизни сотням детей.

Кухня лагеря.

Узникам приходилось вставать на табуретки, чтобы помешивать суп в огромных котлах.

Обычный рабочий день: мало еды, мало отдыха, постоянные переклички и много тяжелой работы.

Если цифры при перекличке сходились, то старший по лагерю шел докладывать об этом командирам СС.

Женский труд.

Женщины работали не меньше, а женщины из СС и вовсе в жестокости не уступали мужчинам.

Азбука Освенцима.

Все полтора года, проведенных в концлагерях, эти слова были частью моей жизни.

Новоприбывшие.

Цыганские семьи заходят в Аушвиц I.

Редкая рабочая бригада: женщины-заключенные, собирающие растения для супа, показывают, что заметили нас.

Несмотря на ужасное обращение, эти невероятные женщины проявляли к нам, подросткам, сострадание и щедрость.

Женщины из секты «Свидетели Иеговы» работали экономками в семьях эсэсовцев.

Мы уходим.

В последний раз мы прошли через ворота Освенцима и зашагали в неизвестность.

Отступление на запад.

Мы продолжали идти, несмотря на леденящий холод и метель.

Вот так мы и жили.

Опасности и ужасы в Гросс-Розене подстерегали на каждом шагу.

Концентрационный лагерь «Бухенвальд».

С 1937 по 1945 г. здесь были убиты десятки тысяч заключенных.

На выход!

В дни, предшествовавшие освобождению, тысячи узников были вывезены в неизвестном направлении.

Наконец мы свободны!

Освобождение произошло 11 апреля 1945 г.

Охотников взяли в плен.

Не забывайте тех, кто здесь погиб.

В фашистских концентрационных лагерях было убито и замучено в общей сложности около 11 миллионов человек.

Примечания

1

Штуба – «комната» в блоке/бараке.

2

** В 1945 году город вошел в состав Польши и был переименован в Щецин. (Здесь и далее прим. автора)

3

После Второй мировой войны город вошел в состав Польши и был переименован в Бытом.

4

Сейчас это территория Польши.

5

Шимон Бар-Кохба был предводителем еврейского народа в восстании против Римской Империи 132–135 годах н. э. Он славился физической силой, выносливостью и отвагой. С него старались брать пример юные евреи.

6

Гитлерюгенд – молодежная организация Нацистской партии Германии, просуществовавшая с 1933 по 1945 годы.

7

Sturmabteilung, или «SA», также известные как «штурмовики», – первое военизированное формирование Национал-социалистической немецкой рабочей партии. Обязательной частью их униформы были коричневые рубашки, отсюда и пошло второе название отрядов – «коричневорубашечники».

8

«Радость Торы», или «Симхат-Тора» – иудейский праздник, знаменующий окончание и начало нового годичного цикла чтения Торы.

9

9–10 ноября 1938 года произошла «Хрустальная ночь» или, «Ночь разбитых витрин» – еврейский погром, учиненный штурмовиками и гражданским населением на территории нацистской Германии.

10

Летом 1938 года на Эвианской конференции мировое сообщество осудило жесткое обращение нацистов с евреями, но не сделало ничего для облегчения процесса эмиграции. Нацистское правительство истолковало это как молчаливое согласие с их евгеническим курсом.

11

Административный центр Еврейской автономной области в СССР. Автономная область образована на Дальнем Востоке в 1934 году из Биробиджанского еврейского национального района Дальневосточного края. Единственное в мире, помимо Израиля, еврейское административно-территориальное образование с официальным юридическим статусом. По реке Амур на юге граничит с Китаем, на западе и востоке – с Хабаровским краем и Амурской областью. Суровые климатические условия и сильно отличающийся от капиталистического режим СССР не позволяли многим рассматривать Биробиджан как надежное убежище.

12

Ариец – нацистское определение человека германского происхождения.

13

Организация Тодта. Фриц Тодт был известным нацистом.

14

Суррогатом (нем.)

15

«Мы завоюем Англию» (нем.)

16

Доносчиков в Берлине с каждым днем становилось все больше. Угроза могла исходить от любопытных соседей, одноклассников, старых друзей, шантажистов, полиции и прочих.

17

Вермахт – вооруженные силы Третьего рейха.

18

«Был товарищ у меня» (нем.)

19

«Говорит Москва» (нем.)

20

На выход, быстро, быстро! (нем.)

21

Гроссгамбургштрассе в Берлине превратилась в пункт, откуда евреев увозили в концентрационные лагеря.

22

Помощник (нем.)

23

Нацисты называли их «мишленге» – лица, среди предков которых были и арийцы, и евреи.

24

«Германия превыше всего» (нем.). Первая строчка «Песни немцев» (стихи Гофмана фон Фаллерслебена, музыка Йозефа Гайдна), ставшей во времена нацистов официальным гимном Третьего рейха.

25

Хора – еврейский хоровод.

26

Томасу и его маме повезло: в их поезде было 12 вагонов, в которых ехало около четырехсот заключенных. В разгар депортации в 12 вагонах, которые чаще всего отправлялись в Освенцим, теснилось до 2000 человек.

27

Вон! Вон! (нем.)

28

** Немцы переименовали Бжезинку в Биркенау, а Освенцим в Аушвиц. Биркенау (через год после прибытия Томаса в лагерь будет переименован в Аушвиц II) был самым крупным из 40 лагерей и подлагерей, составлявших комплекс концентрационных лагерей Освенцим.

29

Свиньи! (нем.)

30

Быстро, быстро! (нем.)

31

Как следует из документов Дануты Чеха, на поезде № 39 из Берлина 29 июня 1943 года прибыли 346 евреев. 136 человек были убиты сразу по прибытии, а остальные 210, из которых 117 были мужчинами, а 93 – женщинами, прошли отбор.

32

В иудаизме 13 – сакральное число, а также возраст совершеннолетия (в 13 лет Томас попал в лагерь).

33

Закон от 17 августа 1938 года предписывал всем евреям с неиудейскими именами взять себе второе имя: Израиль – для мужчин и Сара – для женщин.

34

Внимание (нем.)

35

Продолжаем (нем.)

36

Штубовой (от нем. die Stube – комната) – старший по «комнате», отделению в бараке. Находился в подчинении у блокового.

37

** Толстяки (нем.)

38

Освенцим (Аушвиц) – лагерь, в котором находился Томас, останется в истории под названием Аушвиц I, Биркенау будет переименован в Аушвиц II, а Моновиц – в Аушвиц III.

39

Труд освобождает (нем.)

40

Лагерный парикмахер (нем.)

41

Парикмахеры блоков (нем.)

42

Тысячелетний рейх (нем.)

43

Обязанности главы блока исполнял солдат СС, а вот блоковый назначался из числа заключенных.

44

В округах Эймсланд и Бентхайм на территории Германии с 1933 по 1945 год существовала сеть концентрационных лагерей. Во многом это были карательные учреждения, куда в числе прочих попадали гомосексуалисты и свидетели Иеговы. В 1942 году и до конца войны 50 % всех заключенных составляли дезертиры.

45

С 1939 по 1941 год Белосток входил в состав СССР.

46

Проваливай! (нем.)

47

Музельман (нем. Muselman) – жаргонизм немецких концентрационных лагерей, означавший физически и психически истощенного узника на грани жизни и смерти.

48

«Звезды и полосы навсегда» (анг. «The Stars and Stripes Forever») – национальный марш Соединенных Штатов Америки, сочиненный композитором Джоном Филиппом Сузой.

49

«Марш полковника Боги» (анг. «Colonel Bogey March») – сочиненный Фредериком Рикетсом в 1914 году популярный военный марш.

50

Томас, как и большинство мальчиков из школы каменщиков, продолжали жить в бараке даже после окончания обучения. Это спасло жизнь ему и многим другим ребятам.

51

Deutsche Ausrüstungswerke (Немецкий завод оборудования) был оборонным подрядчиком нацисткой Германии, использовавшим рабский труд узников концентрационных лагерей.

52

Восстание в Варшавском гетто началось 19 апреля 1943 года и стало одним из самых массовых актов вооруженного сопротивления евреев нацистам. Несмотря на героизм и первоначальный успех, через месяц восстание было жестоко подавлено, а само гетто сожжено и ликвидировано.

53

Узники могли донести эсэсовцам о краже или употреблении алкоголя.

54

Труд освобождает, крематорий номер три отпускает! (нем.)

55

Его перевели в блок № 8, который располагался прямо напротив блока 7а и был превращен в учебную военную базу.

56

Болотные солдаты (нем. Die Moorsoldaten) – одна из самых известных протестных песен Европы, созданная в концентрационном лагере нацистской Германии «Бёргермор» (Börgermoor), расположенном на территории Нижней Саксонии. В 1933 году в лагере было заключено около 1000 представителей левых партий, коммунистов и социал-демократов, которых в числе прочего обвиняли в организации поджога Рейхстага. Лагерь находился в болотистой местности, и заключенным приходилось копать рвы для осушения болот. Охрана лагеря, состоявшая из отрядов СА и позже СС, заставляла узников петь и демонстрировать таким образом «бодрость духа».

57

Перевод А. Лысиковой и Э. Шарифуллиной.

58

Бибельфоршеры, или «исследователи Библии», также известные как «свидетели Иеговы», носили фиолетовые винкели.

59

Руководство затеяло это для того, чтобы украсить образцовый лагерь.

60

«Лагерная марка» – бумажные деньги, которые в отличие от рейхсмарки, официальной денежной единицы нацистской Германии, были в ходу только в концентрационных лагерях, таких как Освенцим.

61

Немцы, которые не были согласны с действиями нацистского режима, помещались в лагеря под официальным предлогом «для перевоспитания».

62

«Песня долины» была написана в 1934 году и вселяла в Томаса и его товарищей силы и уверенность, поскольку в ней речь шла об охране заветной долины и Земле обетованной, Израиле.

63

«Вошь – твоя смерть!» (нем.)

64

С августа по декабрь 1944 года союзники совершили четыре авианалета.

65

В Освенциме активно действовали участники польского Сопротивления. Они сообщали узникам о событиях в мире и передавали за колючую проволоку информацию о том, что происходит в лагере.

66

Один из дополнительных лагерей Освенцима, расположенный на сельскохозяйственных землях вблизи города с таким же названием.

67

** Атака американцев триумфально отбита (нем.)

68

Прошу прощения, могу ли я задать Вам вопрос? (нем.)

69

О, так вы говорите по-немецки? (нем.)

70

Солдат вермахта и люфтваффе, которые по возрасту уже не подходили для службы на фронте, часто назначали охранниками в Освенцим.

71

Презрительное обращение к людям, проживающим на германо-польской границе и говорящим на силезском диалекте.

72

Этнические немцы, проживавшие за пределами Германии. В оккупированных нацистами странах они пользовались привилегиями.

73

Мерзавец! (нем.)

74

Варшавское восстание началось в августе и было подавлено в октябре 1944 года. Польское движение сопротивление во главе с Армией Крайова решили освободить Варшаву от немецкой оккупации. Советская армия не успела оказать им содействие. Разрозненные части немецкой армии успели перегруппироваться и сломить сопротивление поляков.

75

Главный печатный орган НСДАП. Газета издавалась сначала еженедельно, с 8 февраля 1923 года ежедневно. Последний номер вышел 30 апреля 1945 года.

76

Через Томаса и других подростков вроде него взрослые передавали важные сообщения в другие части лагеря.

77

Отряд по зачистке, новые конюшни, 12 человек, полный состав (нем.)

78

Воржангер (нид. Voorzanger) в переводе означает «кантор» – главный певец в синагоге.

79

Заключенные под стражу в целях защиты (нем.)

80

Узников заставили идти до Лослау (совр. Водзислав-Слёнски) по маршруту протяженностью примерно 65 километров.

81

Первые строки «Интернационала» – международного гимна коммунистов, социал-демократов и анархистов, гимн РСФСР (затем СССР) с 1918 по 1944 годы. Авторы Пьер Дегейтер и Эжен Потье (русский текст Аркадия Коца). Создан в дни Парижской коммуны, изначально пелся на мотив «Марсельезы», в 1888 году Пьер Дигейтер написал для него собственную музыку. «Интернационал» переведен на все языки мира.

82

Выходи! (нем.)

83

Гросс-Розен был основан в 1940 году как один из трудовых подлагерей Заксенхаузена.

84

Это мое! (нем.)

85

Каждому свое (нем.)

86

Главный лагерь очищен от евреев (нем.)

87

Этот номер Томасу присвоили в Бухенвальде.

88

Вы опоздали, яиц уже нет. Вам я могу сказать, вы же немец. (нем.)

89

Да, но вам, кажется, можно доверять. (нем.)

90

Итальянец (нем.)

91

Американцы были глубоко потрясены теми ужасами, которые увидели, когда вошли в концлагеря, и решили привезти туда жителей окрестных городов и деревень, чтобы показать, что там творилось. Так они хотели открыть людям глаза на зверства нацистов.

92

На момент освобождения это число погибших считалось официальным, однако за прошедшие годы оно значительно увеличилось.

93

Одним из тех, кто помогал Томасу задокументировать жизнь в лагере, был Ойген Когон, австрийский журналист и историк. Когон был занят сбором информации и поделился некоторыми из своих открытий с Томасом.

94

Пятидесятикилограммовые мешки с цементом изготавливались из семи слоев бумаги.

95

Первый был лидером социал-демократов, а второй – коммунистом; оба погибли в Бухенвальде.

96

Братья, к солнцу, к свободе (нем.) – «Смело, товарищи, в ногу». Песня написана русским революционером Леонидом Радиным на мелодию студенческой песни «Медленно движется время» (музыка народная, слова И. Никитина) и впервые исполнена в 1897 году. Автор немецкой версии песни – руководитель рабочего хора Герман Шерхен. Самая популярная песня рабочего движения в Германии.

Content

Томас Гив
Мальчик, который нарисовал Освенцим

Две пирамиды

Предисловие

Введение

Пролог Неизвестное будущее

Часть первая

Глава 1 Штеттин и Бойтен

Глава 2 Берлин

Глава 3 Берлин

Глава 4 Ликвидация

Часть вторая

Глава 5 Освенцим

Глава 6 Карантин

Глава 7 Школа каменщиков

Глава 8 Выживание

Глава 9 Истощение

Глава 10 Отчаяние

Часть третья

Глава 11 Милосердие посреди хаоса

Глава 12 Ветеран

Глава 13 Ветер перемен

Часть четвертая

Глава 14 Бегство от свободы

Глава 15 Лагерь Гросс-Розен

Глава 16 Эвакуация

Глава 17 Бухенвальд

Глава 18 Наконец-то мы свободны

Эпилог

Послесловие Чарльза Инглефельда

Биографические заметки

Благодарность

Фотографии

Примечания