Син Гёнсук

Прошу, найди маму

Kyung-Sook Shin

PLEASE LOOK AFTER MOM

Copyright © 2008 by Kyung-sook Shin

© Татьяна Залесская, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1. Неизвестность

Прошла неделя с тех пор, как мама пропала.

Все родственники собрались в доме твоего старшего брата и после долгих обсуждений решили составить объявление, чтобы затем распечатать и раздать в тех окрестностях, где она потерялась. Для начала нужно было составить текст. Этот способ стар как мир. Как же так? Пропал человек, притом родная мать, а всё, что в этой ситуации могут предпринять близкие люди, – это заявить в полицию, начать обыскивать окрестности, останавливая всех прохожих, задавая один и тот же вопрос, или, как это сделал твой младший брат, владелец интернет-магазина одежды, разместить объявление в Сети с фотографией, краткой информацией об обстоятельствах исчезновения и просьбой сообщить, если кто-нибудь увидит похожего человека. Ещё можно было объездить все места, куда могла бы отправиться мать, но ты прекрасно знала, что в этом городе она была не в состоянии добраться куда-либо самостоятельно. «Ты писатель, ты и составляй текст», – поручил тебе старший брат. Писатель… От этих слов ты покраснела, будто тебя застали врасплох за каким-то постыдным занятием. Но что ты могла придумать, что написать, чтобы это помогло найти родного человека?

В объявлении написали дату рождения матери: 24 июля 1938 года. Но отец рассказал, что она родилась в 1936 году. В документах везде указан 1938-й, но, оказывается, она родилась в 1936-м. Ты услышала об этом впервые. Отец сказал, что раньше все так делали. Многие дети рождались и через пару месяцев умирали, поэтому с оформлением документов часто откладывали, пока ребёнку не исполнялось два-три года. Ты решила исправить 1938 на 1936, но старший брат сказал, что в объявлении лучше указать точные данные по документам, то есть оставить 1938 год. Ты была не согласна с братом – это всё-таки обычное объявление, а не официальный документ, но спорить не стала и молча исправила 1936 обратно на 1938. И тут же подумала про себя, насколько в таком случае достоверны число и месяц рождения?

Несколько последних лет мать настаивала, чтобы день её рождения отдельно не отмечали. День рождения отца был месяцем раньше. Когда-то на дни рождения и другие праздники все дети со своими семьями приезжали из столицы к родителям в уезд Ч. Когда все собирались вместе, одних только близких родственников было двадцать два человека. Мать любила все эти шумные праздники. За несколько дней до приезда детей она заквашивала кимчхи[1], шла на рынок за мясом, покупала для всех зубные щётки и пасту. Она отжимала кунжутное масло, чтобы дать всем детям с собой, обжаривала и перемалывала семена кунжута и периллы. Соседи и все, кто с ней встречался незадолго до приезда детей, замечали, что она светится от счастья, в её жестах и интонации было столько гордости. Кладовая была забита многочисленными бутылочками и банками со сливовым и малиновым соком, которые мать заготавливала на зиму. Во дворе хранились глиняные горшки, доверху заполненные разными солениями, а ещё жёлтым горбылём, анчоусами, моллюсками, которые она готовила, чтобы дать детям с собой. Стоило матери от кого-нибудь услышать, что, например, лук полезен, она тут же заготавливала луковый сок, перед самой зимой выжимала сок из старой тыквы, добавляя корень солодки, и отправляла всё это детям в город. Её дом был похож на завод, который круглый год производил что-то для детей и их семей: перечную пасту, соевую пасту, рисовую муку. Со временем дети стали всё реже и реже наведываться в родительский дом, чаще родители сами приезжали в столицу. А ещё через какое-то время дети перестали приезжать в уезд Ч. даже на дни рождения родителей. Все собирались в столице, где жили дети, и шли в ресторан. В общем-то, так было проще для всех. Потом мать предложила, чтобы её день рождения отмечали вместе с днём рождения отца. Она говорила, что в самый разгар лета, когда стоит жара и нужно готовиться к двум поминальным ритуалам, которые идут с интервалом в два дня, ей не до своего дня рождения. Сначала все возражали – мол, так нельзя, и если мать не приезжала сама, то хотя бы кто-то из детей отправлялся в деревню поздравить её. Но потом ко дню рождения отца все стали заодно покупать подарок и для матери, а про сам день её рождения иногда стали забывать. Мать в ожидании детей в гости любила покупать новые носки, и в её шкафу собирались горы носков, которые так и не забрали дети.

Имя: Пак Сонё.

Дата рождения: 24 июля 1938 г. (69 лет).

Приметы: короткие, с частой сединой волосы с химической завивкой, выступающие скулы. Была одета в голубую рубашку, белый жакет и бежевую плиссированную юбку.

Место исчезновения: ст. м. «Сеульский вокзал».

При выборе фотографии для объявления возник спор. Все соглашались с тем, что нужно выбрать недавний снимок, но ни у кого такого не оказалось. Ты вспомнила, что в последнее время мать не любила фотографироваться. Даже когда снимались всей семьёй, она незаметно ускользала, и на фотографии были все, кроме неё. Самым свежим снимком с изображением матери оказалась семейная фотография, сделанная на семидесятилетии отца. Она там была нарядная: национальный костюм ханбок цвета морской волны, волосы собраны наверх (причёску ей сделали в парикмахерской), на губах яркая помада. На фотографии изображение матери сильно отличалось от того, как она выглядела в день исчезновения, поэтому твой младший брат считал, что использовать эту фотографию в объявлении бесполезно: на улице её никто не опознает. Он сказал, что, когда разместил эту фотографию в Интернете, люди оставляли комментарии вроде: «У вас очень красивая мама», «Она не похожа на человека, который мог потеряться». Вы договорились, что каждый ещё раз поищет у себя какую-нибудь другую фотографию. Старший брат попросил тебя дополнить текст объявления. Когда ты вопросительно на него посмотрела, он сказал, что нужно придумать какую-нибудь эффектную фразу. Эффектную?.. Он сказал, что заголовок «Пропал человек» слишком банален. Ты написала «Пропала женщина», но брат сказал, что это то же самое и что получается слишком сухо, лучше написать, что семья ищет мать. Ты написала: «Разыскиваем нашу маму». Брат сказал, что это слишком по-детски. Ты написала: «Сообщите, если увидите эту женщину». «Это всё, что ты можешь придумать? Тоже мне, писатель!» – не выдержав, закричал брат. Ты никак не могла придумать более эффектной фразы, которую хотел услышать брат. «Зачем что-то изобретать? Давайте просто напишем, что обещаем вознаграждение, – это и есть самая эффектная фраза», – сказал средний брат. Написали: «Гарантируем щедрое вознаграждение». «Щедрое вознаграждение?» – на этот раз его жена сказала, что так нельзя писать: чтобы люди заинтересовались, нужно указать конкретную сумму.

– Сколько тогда написать?

– Один миллион вон?

– Этого слишком мало.

– Три миллиона?

– Кажется, всё равно маловато.

– Тогда пять миллионов.

Больше никто не возражал. Ты написала: «Гарантируем вознаграждение в пять миллионов вон» и поставила точку. Второй брат сказал исправить на «Вознаграждение: пять миллионов вон». Младший брат предложил «пять миллионов вон» написать бо́льшим шрифтом, чем остальные слова. Договорились, что, вернувшись домой, все поищут у себя фотографию матери и если кто-то найдёт, то вышлет тебе по электронной почте. Дополнить текст и распечатать ориентировки поручили тебе, а развезти их всем остальным – младшему брату. «Можно нанять человека, чтобы он раздавал объявления на улице», – сказала ты, но старший брат ответил: «Мы должны это сделать сами». В будние дни каждый в одиночку, насколько будет позволять работа, а в выходные – все вместе. «Ну и сколько мы так будем её искать?» – проворчала ты. «Я и так делаю всё, что могу. Листовки тоже нужны, хотя бы чтобы не сидеть сложа руки», – ответил старший брат. «Всё, что можешь? Например?» – «Дал объявление в газету». – «Объявление в газету – это всё, что можно предпринять?» – «А что ты предлагаешь? Всем поувольняться и начать обшаривать весь город? Ну да, можно было бы, если бы была хоть какая-то гарантия, что мы её так найдём». Ты решила прекратить эти бесполезные препирания со старшим братом. Просто ты осознала, что опять сработала твоя привычка перекладывать все важные решения на брата, потому что он старший. Отец остался у старшего брата, а все остальные заспешили по домам. Если бы все не разошлись, опять бы разгорелась ссора. Так было всю прошлую неделю. Собравшись, чтобы обсудить, как искать пропавшую мать, все вдруг начинали обвинять друг друга, вспоминая, кто и когда раньше был неправ по отношению к ней. Всё, на что прежде закрывали глаза, делая вид, будто так и должно быть, теперь вылезало наружу, в результате разговор заканчивался тем, что кто-то начинал повышать голос, кто-то уходил покурить, хлопнув дверью. Когда ты услышала о пропаже матери, первым делом ты с претензией спросила, почему никто из стольких родственников не поехал на вокзал её встретить.

– А что ж сама-то не встретила?

«Я?» – ты замолчала. Потому что ты вообще узнала о том, что произошло, только через четыре дня. Братья и сёстры обвиняли друг друга, ещё больше раня.

Покинув дом старшего брата, ты села в метро и собралась ехать домой, но по дороге решила выйти на станции «Сеульский вокзал», где пропала мама. Пока ты шла к платформе, где она исчезла, мимо проходили толпы людей, задевая тебя плечами. Когда ты остановилась на том месте, где отец выпустил руку матери, люди всё так же проходили мимо, задевая тебя плечами то спереди, то сзади. Никто не извинялся. Пока твоя мать стояла тут в растерянности, люди, наверное, точно так же проходили мимо. Когда ты должна была уехать из родного дома в Сеул, за несколько дней до твоего отъезда мама взяла тебя за руку, и вы пошли на рынок в магазин одежды. Ты выбрала прямое платье без каких-либо украшений, но она протянула тебе другое, с оборками на плечах и подоле: «Как тебе?» «Да ну…» – сказала ты и отодвинула его. «Почему? Примерь». Мама тогда была ещё молодой женщиной. Она всегда носила старое полотенце вместо головного убора, и казалось, что между ней и этим утончённым платьем огромная пропасть, они были будто из разных миров. «Что за детский сад!» – сказала ты. «Ты так думаешь?» – спросила мать, продолжая грустно разглядывать платье спереди и сзади. «Я бы на твоём месте примерила». Тебе стало неловко, что ты так грубо ответила, поэтому ты сказала: «Оно же не в твоём вкусе». Мать ответила: «Ну почему же… Мне нравится. Я просто никогда не могла себе такое позволить».

Сколько воспоминаний может храниться в памяти человека? Особенно воспоминаний о матери…

Всё, что было забыто, пока мать была рядом, вдруг начало всплывать в памяти, поэтому с тех пор, как ты услышала о её исчезновении, ты ни на чём другом не могла сосредоточиться больше минуты. Каждое воспоминание вело к тоске. «Надо было тогда хотя бы примерить то платье…» – подумала ты, присев на корточки в том месте, где, быть может, так же сидела мама. Ты тогда настояла, и она купила тебе другое, более строгое платье. Через несколько дней вы приехали в Сеул. Мать крепко держала тебя за руку, когда вы пробирались сквозь толпу на перроне. Она шла шагом, будто бросающим вызов высоким зданиям, строго смотревшим на вас сверху вниз. Вы остановились у башни с часами и стали ждать брата. И вот сейчас она потерялась. Когда показался свет приближающегося состава, люди стали собираться на платформе. Они косились на тебя – видимо, ты преграждала им дорогу.

В тот день, когда мать выпустила руку отца на станции метро «Сеульский вокзал», ты была в Китае. Ты ездила с коллегами-писателями на книжную выставку, которая проходила в Пекине. Уже позже ты узнала, что в тот момент, когда ты стояла в павильоне выставки и листала свою книгу, переведённую на китайский язык, мама осталась одна на станции.

– Папа, почему вы не взяли такси? Если бы вы не поехали на метро…

Отец сказал, что ему показалось лишним выходить на улицу и садиться в такси, если на станцию метро можно перейти по подземному переходу, не выходя на улицу. Когда что-то случается, в особенности плохое, всегда задним числом начинаешь жалеть: надо было не так, а эдак. Почему в тот раз все согласились с отцом, утверждавшим, что они с мамой смогут сами добраться до дома среднего брата? Ведь раньше дети всегда встречали родителей на вокзале или автобусной станции. Родители всегда ездили только на машине детей или на такси, так почему же на этот раз отец решил сесть в метро? Он рассказал, что видел, как мать собиралась войти вслед за ним в только что прибывший поезд. Он заметил, что её нет рядом, только когда уже был в вагоне. Как назло, это произошло в субботу днём, когда в метро было многолюдно. Толпа оттеснила мать, та выпустила руку отца и не успела понять, что произошло, как поезд отъехал. Сумку нёс отец, поэтому она осталась на станции одна с пустыми руками, а ты в тот самый момент покинула книжную выставку и направилась к площади Тяньаньмэнь. Ты уже третий раз была в Пекине, но на площадь Тяньаньмэнь до этого так ни разу и не попала, а смогла только мельком взглянуть на неё из окна автобуса или машины. Когда студент-экскурсовод сказал, что до ужина ещё есть время, и предложил сходить на площадь Тяньаньмэнь, вы с коллегами последовали за ним. Что делала твоя мама, оставшись на станции одна, в тот момент, когда ты вышла из такси у Запретного города? Твои спутники зашли в Запретный город, но быстро вышли обратно. По всему Пекину шла стройка. Гид сказал, что это из-за подготовки к Олимпийским играм, которые пройдут в следующем году. Запретный город тоже был на реконструкции, пройти можно было только в отдельные его части, да и время закрытия приближалось. Тебе вспомнился фрагмент из фильма «Последний император», в котором состарившийся Пу И, вернувшись в Запретный город, где когда-то прошло его детство, обещает юному туристу что-то показать и достаёт спрятанную в троне коробочку. Когда он открыл крышку, там оказался всё ещё живой сверчок, тот, с которым Пу И играл в детстве. Может быть, в тот момент, когда ты собралась перейти к площади Тяньаньмэнь, твоя мама стояла посреди толпы людей, которые толкались и спешили пройти мимо, и ждала, что за ней кто-то придёт. Дорога, соединяющая Запретный город и площадь Тяньаньмэнь, тоже ремонтировалась. Площадь была совсем рядом, но чтобы выйти к ней, нужно было долго блуждать по запутанным лабиринтам временных ограждений. Пока ты смотрела на воздушных змеев в небе над площадью Тяньаньмэнь, твоя мама, наверное, в отчаянии опустилась на корточки где-то в дальнем углу перрона и звала тебя. Когда открылись железные ворота Тяньаньмэнь, вышел целый отряд солдат, марширующий широким шагом, и начал спускать красный флаг с пятью звёздами, а мать тем временем бродила по лабиринтам станции метро. Свидетельства людей, которые были в то время на станции, подтверждают это. Они рассказывали, что видели одну пожилую женщину, предположительно, твою маму, которая медленно шла, иногда бессильно опускалась на корточки, шла дальше, долго неподвижно стояла перед эскалатором. Кто-то даже сказал, что помнит, как пожилая женщина, похожая по описанию на твою маму, долго сидела на станции, а потом вошла в подъехавший поезд метро. В тот вечер, когда пропала мама, ты со своей группой села в ночное такси, поехала в один из оживлённых районов, где светились пёстрые вывески ресторанов. Там вы с компанией пили китайскую водку крепостью в пятьдесят шесть градусов и закусывали обжаренными в красном масле крабами.

Отец рассказал, что вышел на следующей станции и вернулся на «Сеульский вокзал», где они с матерью расстались, но там её уже не было.

– Но как она могла пропасть только из-за того, что просто не успела сесть в поезд? Везде же есть указатели. И что, она не знает, как позвонить по телефону? Можно же было сделать хотя бы один звонок из телефона-автомата.

Так сказала жена брата. Она считала, что, оставшись на станции одна, мать наверняка нашла бы дом сына. Она считала, что что-то произошло. Что-то произошло? Это говорило лишь об одном: она не хотела признавать тот факт, что мать уже не такая, как прежде. «Мама вполне могла потеряться». В ответ на эти твои слова жена брата удивлённо округлила глаза. «Ты ведь сама знаешь, в каком состоянии она была», – сказала ты. Жена брата сделала вид, будто ничего не понимает. Но на самом деле все родственники знали, что происходит с матерью, и понимали, что теперь она может уже никогда не вернуться.

Когда же ты впервые узнала, что мама не умеет читать?

Своё первое письмо ты написала под диктовку матери – она просила тебя записать всё, что хотела сообщить твоему брату, который уехал жить в Сеул. Твой брат окончил школу в небольшом уезде, к которому относится ваша родная деревня, потом в течение года самостоятельно готовился к экзамену на госслужащего, после которого его распределили ехать работать в Сеул. Тогда матери впервые пришлось расстаться со своим чадом. В те времена телефона не было и письма были единственным средством общения. Из города брат присылал матери письма, написанные крупными буквами. Мама, как ясновидящая, чувствовала, когда должно было прийти письмо. Каждый день около одиннадцати часов в деревню приезжал почтальон с огромной сумкой, которую он вешал на руль велосипеда. Почувствовав, что должно прийти письмо от старшего сына, мама, была ли она в тот день в поле или стирала на реке, направлялась домой, чтобы лично принять почту. Потом она ждала тебя из школы. Когда ты приходила, она вела тебя в заднюю комнату в дом, доставала письмо и, протягивая его тебе, просила прочитать вслух. В первой строке писем старшего брата всегда было написано: «Маме». Следуя правилам, которые он знал из школьных учебников, брат сначала спрашивал, как дела дома, и только потом писал о себе. Он писал, что раз в неделю относит стирать бельё к двоюродной тёте. Об этом мама специально просила её. Брат писал, чтобы мама не волновалась: питается он хорошо, и теперь у него есть жильё – сторожка в районной администрации, где ему разрешили расположиться при условии, что он возьмёт все ночные дежурства на себя. Он писал, что после приезда в столицу у него появилась уверенность и желание многого добиться. Его мечта – добиться успеха, чтобы обеспечить матери комфортную жизнь. Брат в свои двадцать лет важно писал: «Мама, не беспокойтесь обо мне, позаботьтесь лучше о своём здоровье». Громко читая письмо, ты бросала взгляд на маму. Та сидела неподвижно, молча уставившись на какую-нибудь связку стеблей таро, подвешенную сушиться, или на горшки с соусами во дворе, и вслушивалась, чтобы не пропустить ни одного произнесённого тобой слова. Когда ты дочитывала письмо до конца, мать просила тебя писать под диктовку ответ. Первым словом, с которого она начинала, было: Хёнчхолю. Хёнчхоль – это имя твоего брата. Ты записывала имя брата, как тебе диктовала мама: «Хёнчхолю». Она не просила ставить точку, но ты сама ставила её после обращения. Когда мама звала брата по имени, ты записывала с восклицательным знаком: «Хёнчхоль!» Если, произнеся имя сына, мама замолкала, будто забыв, что хотела сказать, ты, не выпуская ручку, заправляла выпавшую прядь волос за ухо и, глядя на лист бумаги, внимательно ждала продолжения. Если мама диктовала: «На улице холода», ты писала: «На улице похолодало». После обращения к сыну по имени мама говорила о погоде. «У нас уже пришла весна и зацвели цветы». «На дворе лето, на рисовой плантации земля совсем пересохла». «Осень. Собираем урожай. За рисовым полем поспела наша соя». Мама не говорила на диалекте, только когда диктовала письма сыну. «В общем, не беспокойся за нас, главное – следи за здоровьем». Это единственное, чего желала мама. Фраза «Прости свою мать, что ничем не могу тебе помочь» приносила волну эмоций в письмо, начавшееся с обращения к сыну по имени. Пока ты аккуратно записывала всё, что говорила мать, на кисть её руки иногда падали крупные капли слёз. Слова, которые мама диктовала в конце письма, были всегда одинаковыми: «В общем, питайся хорошо, не голодай. Твоя мама».

Ты была третьим ребёнком в семье, поэтому могла наблюдать грусть и боль матери от расставания с двумя старшими сыновьями, когда те покидали родительский дом. Ты видела, как она переживала. Отправив старшего сына, мать каждый день рано утром чистила стоявшие на площадке во дворе глиняные горшки с соусами. Колодец находился в другом конце двора, поэтому даже воду принести было нелегко, а она перемывала все горшки, которыми был уставлен задний двор. Она снимала крышки и натирала их до блеска с обеих сторон. Работая тряпкой, мать пела. «Не было бы между нами моря, не знали бы мы расставаний горя». Руки всё время были заняты: окунали тряпку в холодную воду, выжимали, сновали между горшков, но из уст матери слышалось: «Не покидай меня на закате дня». «Мама!» – звала ты, мама оборачивалась, и её простодушные, похожие на коровьи глаза были полны слёз. Как-то мама позвала: «Хёнчхоль!» – и бессильно присела на корточки перед одним из горшков. Тогда ты осторожно забрала у неё тряпку, взяла её руки и положила их себе на плечи. Один из способов выражения любви к старшему брату состоял в том, что она только ему варила рамён[2], когда он возвращался с поздних занятий в школе. Когда ты иногда начинаешь вспоминать те времена, брат отвечает: «Подумаешь! Что такого в рамёне?» «Что значит, что такого в рамёне?! В те времена он был самым желанным лакомством. Мама прятала его от нас», – говорила ты, но брат, который столько времени прожил в городе, наверное, продолжал думать, что в этом не было ничего особенного. Рамён, который тогда только появился, перевернул все представления о вкусах. Мать покупала эту новинку, прятала в пустом горшке от соусов во дворе, чтобы потом варить его только для старшего брата поздней ночью. Но от запаха все остальные братья и сёстры, включая тебя, разом открывали глаза. Мать строго наказывала: «Идите спать!» – но вы все как один смотрели в рот старшему брату. Когда ему становилось неловко, он давал понемногу со своих палочек остальным. «Не скроешь от них», – приговаривала мать и наливала кастрюлю воды, чтобы сварить ещё одну пачку для младших. В те времена дети радовались даже порции, где бульона было намного больше, чем лапши. Когда, вытирая многочисленные горшки, мать находила спрятанную в одном из них пачку рамёна, она вспоминала о сыне, чувства накатывали волной, и она начинала рыдать.

Единственное, что ты могла сделать для матери, которая тосковала по старшим сыновьям, покинувшим родительский дом, – это читать вслух письма от них, записывать под диктовку ответы и бросать письма в почтовый ящик по дороге в школу. Но ты почему-то и тогда не догадывалась, что мать не знает грамоты. Ты читала матери письма, записывала её слова, но тебе никогда и в голову не приходило, что она вынуждена была просить о помощи у юной дочери потому, что сама не знала букв. Для тебя такие просьбы ничем не отличались от других поручений по хозяйству: нарвать в огороде зелени или сходить в магазин купить керосина. Когда и ты покинула родительский дом, похоже, что писать письма под диктовку она уже больше никому не поручала. Ты ни разу не получала письма от матери. Может быть, потому что ты сама ей не писала? Но скорее потому, что появилась телефонная связь. Примерно в то время, когда ты уехала в город, деревенскому старосте поставили общественный телефон. Это был первый общественный телефон в деревне. Каждое утро по громкоговорителю передавали объявление, что такому-то звонят из Сеула, и просили подойти взять трубку. Братья, которые до этого сообщали новости в письмах, стали звонить на этот общественный телефон. После его появления в деревне жители, у которых родственники уехали в другой город, услышав проверку микрофона, заветное «раз, раз», будь они на рисовой плантации или в поле, прислушивались, не вызовут ли их к телефону.

Есть два типа отношений между матерью и подросшей дочерью: либо они знают друг о друге всё, либо знают ещё меньше, чем чужие люди.

Вплоть до прошлой осени ты была уверена, что хорошо знаешь мать. Ты знала, что она любит, что надо делать, чтобы смягчить её гнев, какие слова она хочет услышать. Если кто-то спрашивал, чем она сейчас занимается, ты в течение десяти секунд могла ответить «Наверное, сушит побеги папоротника» или «Сегодня воскресенье, поэтому, наверное, пошла в костёл». Но прошлой осенью эта уверенность разбилась вдребезги. Ты впервые почувствовала, что стала для мамы не дочкой, а гостем, когда она однажды начала при тебе прибираться. С какого-то момента мама стала аккуратно складывать полотенца, за едой сразу смахивала крошки, которые случайно падали на стол. Если ты приезжала домой, не предупредив заранее, мать всё время чувствовала себя неловко из-за беспорядка во дворе или нестираного постельного белья. Заглянув в холодильник, она отправлялась на рынок покупать продукты, не слушая твоих уговоров не делать этого. Семья – это такие отношения, когда после еды можно не убрать со стола и как ни в чём не бывало заняться чем-то другим. Увидев, как мать не хотела, чтобы ты видела её будничный беспорядок, ты поняла, что стала для неё гостем.

Возможно, ты стала для матери гостем ещё раньше, когда она отвезла тебя жить в город. После того, как ты переехала в столицу, мама перестала ругать тебя, хотя до этого отчитывала тебя даже за малые проступки. С давних пор у мамы на устах было слово «девчонка». В основном она называла тебя так, чтобы выделить среди братьев, но иногда, например, когда видела, как ты ешь яблоко или виноград, зажав в кулаке, или о твоей походке, манере одеваться или говорить, она говорила тебе: «Тоже мне девчонка», и это означало требование вести себя так, как подобает девочке. После этого мама иногда начинала грустить, пристально глядя тебе в лицо. Когда мама сажала тебя напротив, дав два конца накрахмаленного пододеяльника, чтобы ты помогла его расправить, так как помочь больше было некому, или когда поручала поворошить палкой огонь в топке, чтобы дать рису дойти, взгляд её всегда становился печальным. Однажды холодным зимним днём, когда вы вместе чистили у колодца ската для поминального ритуала, мать, стуча ножом, сказала: «Ты должна хорошо учиться. Только так ты сможешь изменить свою жизнь». Поняла ли ты тогда слова матери? Кажется, когда мама тебя сильно ругала, ты всё время повторяла: «Мамочка, мамочка». И это было не просто ласковое обращение, это был ещё и призыв: «Позаботься обо мне», «Хватит ругать, лучше приласкай», «Будь на моей стороне, даже если я не права». С возрастом ты не переставала по-детски говорить ей «ты» вместо почтительного «вы» и продолжаешь даже сейчас, когда её нет рядом. В обращении на «ты» таится желание верить, что она всё та же, что и прежде. Верить, что она сильная, что она может всё и что она всегда готова выслушать тебя на том конце телефонного провода каждый раз, когда у тебя случаются какие-то неудачи в городе.

В тот день прошлой осенью ты заранее не предупредила мать о своём приезде. Но совсем не потому, что не хотела доставлять ей лишних хлопот, зная, как она хлопочет перед каждым твоим приездом. В тот день рано утром ты вылетела самолётом в город П., который был далеко от родительского дома. Когда, встав на заре и вымыв голову, чтобы успеть на ранний рейс, ты утром вышла из дома, ты ещё не планировала ехать к маме в уезд Ч. Дорога из города П. в уезд Ч. была длиннее, и добираться было менее удобно, чем из твоего дома в Сеуле. Поездка к матери стала неожиданной и для тебя самой.

Когда ты подошла к родительскому дому, ворота были открыты. Входная дверь тоже была открыта. На следующий день у тебя в обед была встреча с молодым человеком, поэтому ты планировала вернуться домой ночным поездом. Ты родилась здесь, но родная деревня была для тебя уже чужой. Из того, что напоминало о детстве, остались только растущие у реки вязы. Три из них засохли, но так и остались стоять на том же месте. Наверное, именно поэтому каждый раз по пути домой ты сворачивала с большой дороги и шла вдоль этой аллеи у реки. Эта дорога выводила тебя к задней калитке двора. Когда-то давно прямо перед ней находился общий деревенский колодец. После того, как в каждый дом был проложен водопровод, колодец засыпали, но ты помнила про него и перед тем, как войти в калитку, ненадолго останавливалась на том месте. Ты пробовала легонько постучать ногой о твёрдый цемент. Неужели на этом месте когда-то был незасыхающий колодец? Тебе становилось немного не по себе. Этот колодец, напоив всех людей с вашей улицы, всегда оставался полон воды. Каково ему теперь там, в темноте? Ты не видела, как его засыпали. Однажды ты после долгого отсутствия приехала к родителям и обнаружила, что колодец исчез, а на его месте проложена цементная дорога. Тебе до сих пор кажется, что под цементом плещется вода, наверное, потому что сама не видела, как засыпали колодец.

Остановившись ненадолго перед засыпанным колодцем, ты вошла через маленькую калитку и позвала: «Мамочка!», но ответа не последовало. Двор, смотревший на запад, был залит осенними лучами солнца, которое начало склоняться к горизонту. Ты вошла в дом и осмотрелась: матери не было ни в гостиной, ни в спальне. В доме царил беспорядок. На столе стоял незакрытый графин с водой, в раковине – чашка. На полу в гостиной лежала перевёрнутая корзина с тряпками, а на диване, раскинув в стороны рукава, – грязная рубашка, которую, видимо, оставил отец. Окна в доме смотрели на запад, поэтому, несмотря на вечернее время, пустая комната была пронизана яркими лучами солнца. «Мамочка!» Зная, что в доме пусто, ты попробовала позвать ещё раз: «Мамуль!» Ты уже было собралась выйти на улицу, но мельком заметила мать в пристройке, которая стояла в боковой части двора. Она лежала там на деревянной лавке. «Мам!» – позвала ты, но она не ответила. Поправляя кое-как обутые в спешке туфли, ты побежала к матери, не сводя с неё глаз. Из пристройки был хорошо виден двор. Когда-то мама тут делала солодовую закваску. После того как амбар объединили со стоявшим рядом хлевом, он стал вполне полезным помещением. На стенах повесили полочки, где разложили неиспользуемую кухонную утварь, а под ними в стеклянных бутылках хранились заготовки. Мать перенесла в пристройку старую деревянную лавку. Когда снесли старый дом и построили новый в европейском стиле, мать уходила в пристройку делать то, что неудобно было готовить в условиях европейской кухни. Здесь она выкладывала в форму красный перец перед приготовлением кимчхи, чистила стручки сои, которые тщательно отделяла от стеблей, заготавливала пасту из красного перца, пересыпала солью пекинскую капусту для кимчхи, сушила жёлтую сою.

Собачья конура у пристройки была пуста. Цепь лежала на земле. Только сейчас ты вспомнила, что, заходя в дом, не слышала лая. Оглядываясь в поисках собаки, ты подошла к матери. Она лежала неподвижно. Похоже, она только что нарезала кабачок, чтобы высушить его на солнце. Рядом с ней была разделочная доска, нож и кабачок, а в старой большой корзине лежали ровные нарезанные ломтики. Сначала ты подумала, что мама спит. Но ты прекрасно знала, что она никогда не спит днём. Ты внимательно посмотрела ей в лицо. Положив руку на лоб, она будто мучилась от сильной боли. Её рот был открыт, а лоб так сильно нахмурен, что между бровей образовалась глубокая морщина.

– Мамочка!

Ты позвала, но мама не открывала глаза.

– Мама! Мамочка!

Встав на колени, ты начала сильно тормошить её, и та приоткрыла глаза. Глаза были красными, на лбу выступили маленькие капельки пота. Казалось, что она не узнаёт тебя. От сильных мук её лицо перекосилось. У неё было такое выражение лица, будто что-то невидимое отчаянно било её по голове. Она опять закрыла глаза.

– Мама!

Ты не успела опомниться, как уже сидела на лавке, положив голову матери себе на колени. Ты придерживала её за плечо, чтобы голова не соскальзывала. Как можно было так оставить мать одну? В твоём сознании мелькнула досада, как будто кто-то намеренно оставил её в амбаре. На самом деле любой человек эгоист и первым делом обвиняет других. Ведь в тот момент ты с недовольством возмутилась, будто и вправду был какой-то конкретный человек, который бросил мать в одиночестве, но на самом деле ты и сама причастна к тому, что она осталась одна. Часто в подобных ситуациях человек теряется, не может ничего предпринять. Так было и с тобой. Вызвать «скорую»? Перенести маму хотя бы в комнату? А куда ушёл отец? В голову беспорядочно приходили разные мысли, но в реальности ты была не способна сделать ничего и только смотрела на мать, положив её голову себе на колени. Ты никогда не видела такого перекошенного муками маминого лица. Её рука, которая была с силой прижата ко лбу, вдруг соскользнула вниз. Напряжение ушло, и мать глубоко задышала. Руки и ноги распрямились, и было заметно, что неимоверная боль отпустила. Мамочка! Твоё сердце выпрыгивало из груди, ты хотела обнять её. Ты впервые подумала, что она была на грани жизни и смерти. Мама потихоньку открыла глаза, и её зрачки остановились на тебе. Она должна была удивиться, увидев тебя, но её зрачки были неподвижны. Она была настолько слаба, что даже не могла ни на что реагировать. Только спустя какое-то время мама сухо и тихо произнесла твоё имя. Потом чуть слышно пробормотала что-то. Ты наклонилась к ней.

– Когда умерла твоя тётя, я даже не могла плакать.

Бледное лицо матери выглядело настолько опустошённым, что ты ничего не могла сказать в ответ.

Похороны тёти были весной. Ты не смогла на них приехать. Не то что на похороны, ты не смогла даже навестить тётю, когда она почти год лежала в больнице. Но чем же ты была занята? В детстве она была для тебя второй мамой. На летних каникулах ты жила у тёти, чей дом располагался по другую сторону горы. Из племянников она больше всех любила тебя. Скорее всего потому что ты была похожа на маму. Тётя говорила: «Ты как две капли воды похожа на свою мать». Тётя кормила с тобой кроликов, заплетала тебе косу, заботилась о тебе, как о твоей матери в детстве. Всем она варила перловку и только для тебя готовила белый рис. Вечером она клала твою голову к себе на колени и рассказывала сказки. Она подкладывала тебе под голову свою руку. Ты до сих пор помнишь тётю молодой, хотя сейчас её уже нет на этом свете. В пожилом возрасте она воспитывала ребёнка своей двоюродной сестры, которая содержала булочную. После того как тётя упала на лестнице с ребёнком на руках, её отвезли в больницу, где выяснилось, что у неё рак в запущенной стадии и что спасти её уже нельзя.

– Бедняжка, – сказала мать, сообщая тебе эту новость.

– Неужели она не знала о болезни?

– Она никогда не обследовалась.

Мать периодически навещала тётю, носила ей диетическую кашу и кормила с ложечки. Когда мама рассказывала тебе: «Вчера была у сестры», «Я приготовила кунжутную кашу, она ей понравилась», ты лишь молча слушала. О том, что тётя умерла, мама тебе первой сообщила по телефону.

– Тётя умерла.

– …

– Можешь не приезжать на похороны, тебе своих забот хватает.

Ты и вправду не приехала на похороны, но не из-за слов матери, а из-за того, что тебе нужно было срочно закончить и сдать в печать текст. Старший брат, вернувшись с похорон, рассказывал тебе: «Я боялся, что мама будет убиваться, но она даже не плакала и сказала, что не пойдёт на могилу». – «Мама так сказала?» Брат ответил, что поддержал её решение, хотя это и выглядело странным. И вот сейчас, лёжа в амбаре, как только с лица матери исчезли следы мук, мама рассказала тебе, что, когда умерла тётя, она не могла даже плакать.

– Почему? Надо было плакать, если хотелось, – сказала ты.

Лицо матери по-прежнему не выражало никаких эмоций, но начало приобретать знакомый тебе облик, и ты стала успокаиваться. Она несколько раз моргнула.

– Я теперь не могу плакать.

– …

– Голова болит, прямо раскалывается.

Голова матери лежала у тебя на коленях. Ты рассматривала её лицо, залитое лучами заходящего солнца, будто видела его впервые. Разве мама страдала головными болями? Такими, что даже не могла плакать? Её большие чёрные глаза, которые раньше блестели, как у коровы, когда та вот-вот должна была отелиться, стали маленькими и почти полностью спрятались среди морщин. Бледные губы высохли и растрескались. Ты не знала, что она страдала от головных болей, настолько сильных, что не могла даже плакать, когда умерла твоя тётя. Ты подняла мамину руку, которая бессильно лежала в стороне, и положила ей на живот. Ты молча смотрела на тёмные пятна на тыльной стороне ладоней её рук, которые всю жизнь трудились. Ты подумала, что теперь уже не можешь сказать, что хорошо знаешь свою мать.

Ты вспомнила случай, который произошёл, когда был жив её брат.

После долгих скитаний по стране он вернулся в уезд Ч. и каждую среду наведывался к вам домой. У него не было к ней никаких особых дел, он приезжал на велосипеде, чтобы просто увидеть сестру. Иногда он даже не заходил в дом, а звал прямо с улицы: «Сестра! У тебя всё в порядке?» Твоя мать даже не успевала выйти во двор, как он говорил: «Ну тогда я поехал!» – разворачивал велосипед и уезжал. Насколько тебе было известно, мама с дядей были не очень дружны. Когда-то давно – ты этого времени не помнишь, а может, ты тогда ещё и не родилась, – дядя вроде бы взял у твоего отца в долг приличную сумму денег и не вернул. Иногда, рассказывая тебе об этом, мать каждый раз осуждала дядю, из-за которого ей приходилось постоянно чувствовать себя виноватой перед твоим отцом и его сестрой. Она очень переживала из-за всей этой истории. Около пяти лет от дяди не было ни слуху ни духу, мать постоянно вспоминала его, ворча: «И где его носит?» Ты не могла понять, беспокоилась ли она за своего брата, или винила его. Это было ещё в старом родительском доме до того, как его перестроили. Тогда вход был повёрнут в сторону ворот. Однажды, когда ты как раз была дома, послышалось, как кто-то вошёл через ворота и спросил: «Сестра, ты дома?» Услышав этот голос, мать, которая чистила и ела с тобой мандарины в комнате, подскочила и стремглав выбежала во двор. Кому же это мама так обрадовалась? Из любопытства ты тоже вышла за ней. Мама на секунду остановилась на крыльце и посмотрела в сторону ворот. «Братик!» – закричала она и выбежала ему навстречу, кое-как обувшись на ходу. Это был твой дядя. Подбежав к нему, она повторяла: «Как же так! Как же так!» – и стучала ему в грудь кулаком. Стоя на крыльце, ты наблюдала за ними. Ты впервые услышала, чтобы мама назвала кого-то братом. Упоминая о нём, мама раньше всегда говорила «твой дядя». Ты вскоре поняла, почему растерялась, увидев, как мама радостно бросилась навстречу брату. Ты будто впервые осознала: «Оказывается, у мамы тоже есть брат!» Иногда ты улыбаешься, вспоминая, как мама, твоя пожилая мама, выпрыгнула во двор и с детским «Братик!» бросилась к воротам ему навстречу. В тот момент мама будто стала девочкой младше тебя. Тот момент врезался в твою память. Тогда ты впервые осознала очевидное: да, у матери, как и у тебя, есть брат. Раньше для тебя мама всегда была просто мамой. Ты никогда не представляла себе, что и она когда-то сделала свой первый шаг, когда-то ей тоже было три года, двенадцать, двадцать лет. Ты с самого рождения воспринимала её только как маму. Как человека, который сразу родился матерью. Так было до того момента, пока ты не увидела, как мама в тот раз побежала навстречу дяде. Ты осознала, что у мамы тоже есть такие же чувства, которые ты испытываешь к своим братьям, и что она тоже когда-то была ребёнком. Кажется, именно с тех пор ты иногда стала рисовать в своём воображении то, какой она была, когда родилась в 1936 году (пусть даже в документах записано 1938-й), каким были её детство, юность, первые годы замужества и то время, когда она родила тебя.

Ты не могла уехать домой, оставив мать лежать здесь одну. Она сказала, что отец уехал в Сокчхо с группой из Центра корейской народной музыки и вернётся только через два дня. Приступ прошёл, но голова продолжала болеть, и мать оставалась лежать с открытым ртом, не в силах даже улыбаться. Она не только не могла плакать, она и улыбаться не могла. Мама даже не поняла тебя, когда ты предложила ей поехать в больницу. Ты помогла ей перебраться в дом. Она ступала очень медленно – видимо, у неё всё ещё гудело в голове. Прошло ещё довольно много времени, прежде чем ты смогла с ней заговорить. Мать сказала, что голова у неё болела всегда, а такие сильные боли случаются время от времени и что когда они проходят, то становится терпимо.

Знают ли братья о головных болях матери? Знает ли отец?

Ты подумала, что, вернувшись в город, надо будет рассказать всё братьям и отвезти её на обследование в крупную клинику. Когда мама наконец пришла в себя, она первым делом спросила, действительно ли ты сможешь остаться сегодня ночевать. С какого-то времени ты стала приезжать на полдня и сразу возвращаться в город. Ты вспомнила о намеченной на завтра встрече, но сказала: «Да, сегодня я останусь». Мать расплылась в улыбке.

Вы обе не знали, как готовить осьминога, которого ты купила живым на рыбном рынке города П., поэтому оставили его нетронутым и накрыли скромный стол из того, что нашлось в холодильнике, как в былые времена. Вы молча съели рис с кимчхи в рассоле, тушёным соевым творогом, жареными анчоусами и поджаренными на огне листами из водорослей. Иногда мама заворачивала рис в лист из водорослей и протягивала тебе. Ты, как в детстве, молча открывала рот и кусала. После еды вы решили прогуляться вокруг дома. Это был уже не тот дом, в котором прошло твоё детство, но, как и прежде, передний двор был соединён с боковым и задним. Перед задним забором в ряд стояли горшки. Раньше они были наполнены соевым соусом, солью, перечной и соевой пастой, но сейчас они стоят пустые. Когда вы прошли несколько кругов вокруг дома, в какой-то момент мать, будто опомнившись, спросила, почему ты вдруг приехала домой.

– Я была в городе П.…

– П. же отсюда далеко.

– Да.

– Оттуда же, наверное, дольше было добираться, чем из Сеула.

– Ну да.

– Не понимаю. То тебя не дождаться, то ты приезжаешь аж из П.?

Вместо ответа ты взяла в темноте пухлую мамину руку, которая по-прежнему была слабой. Просто ты и сама не знала, как объяснить то, что чувствовала. Ты сказала маме, что рано утром ездила читать лекцию в библиотеку, где собраны книги, написанные шрифтом Брайля, в город П… «Брайля?» – «Шрифт Брайля – это азбука для слепых, которая изображается выпуклыми точками». Мать кивнула. Пока вы ходили кругами по двору, ты рассказала матери о своей поездке в город П. Директор этой библиотеки уже несколько лет подряд приглашал тебя приехать, но из-за других дел поездка не складывалась. В начале этой весны тебе опять позвонили. Это было, как раз когда вышла твоя новая книга. Директор сказал, что хочет издать твою книгу на азбуке Брайля. Азбука Брайля. Ты практически ничего о ней не знала. Ты сама знала ровно то, что потом сказала маме, – это азбука для слепых. Когда ты услышала о намерении издать твою книгу на шрифте Брайля, у тебя было очень смутное представление о том, как это будет. Такое же смутное, как представление о ещё не прочитанной книге. Директор просил у тебя разрешение на издание. Если бы он не произнёс слово «разрешение», возможно, и на этот раз у тебя так и не сложилось бы поехать в библиотеку для слепых. Это слово тронуло тебя. «Надо же – он просит разрешение, чтобы переиздать ту же книгу на шрифте, понятном среди слепых, чтобы они могли прочесть её». Подумав так, ты почувствовала, что не в силах отказать, и ответила: «Хорошо». Директор сказал, что книга будет готова к ноябрю, а в ноябре отмечают День азбуки Брайля. Он просил, чтобы ты в этот день приехала на церемонию передачи книги в библиотеку. «Почему оно всё так повернулось?» – подумала ты, но уже не могла отказаться от данного ранее согласия. К тому же тогда было только начало весны, и ноябрь казался ещё очень далёким. Но время бежало неумолимо, прошла весна, лето, пришла осень, и вскоре наступил ноябрь, тот самый день.

Большинство событий в жизни можно предвидеть заранее. Даже если кажется, что что-то случилось неожиданно, на самом деле, если задуматься, станет понятным, что всегда случается то, что должно было случиться. И если с кем-то часто случается что-то неожиданное, то это значит лишь то, что этот человек не задумывается о последствиях своих действий. Поэтому всё, что случилось в твоей поездке в библиотеку Брайля, вполне можно было предвидеть, если бы у тебя было время поинтересоваться или задуматься над тем, что из себя представляет библиотека для слепых. Но ты была слишком занята всю весну, лето и осень. Даже в тот день, когда ты уже ехала туда, ты не столько думала о людях, с которыми встретишься, сколько нервничала, как бы не опоздать к десяти часам, на которые была назначена встреча. Едва успев на самолёт, который вылетал в восемь утра, ты прибыла в город П. и села в такси. Добравшись до библиотеки, ты вошла в приёмную. Директор с помощью волонтёра подошёл к тебе и сел рядом. «Спасибо, что приехали к нам», – он вежливо поздоровался и протянул руку. Скрыв волнение, ты весело ответила: «Здравствуйте», – и пожала руку директора. Его ладонь была мягкой. Он начал делиться впечатлениями о твоей книге. Ты только улыбалась и кивала головой незрячему библиотекарю, который, конечно же, не мог увидеть ни твоей улыбки, ни твоего кивания. Это был День азбуки Брайля. Ты вошла в аудиторию. Там было около четырёхсот человек, ещё несколько в этот момент как раз заходили в зал с помощью волонтёров. Среди слушателей были женщины и мужчины средних лет, старики и молодёжь, не было только детей. Началась официальная часть мероприятия, несколько человек по очереди вышли на сцену и выступили с приветственной речью, потом прошла церемония вручения благодарственных грамот. Когда объявили твою книгу, переведённую на азбуку слепых, ты тоже вышла вперёд. Издание на азбуке Брайля, которое ты получила из рук директора библиотеки, было в два раза толще обычной книги, но очень лёгким. Послышались аплодисменты, и с книгой в руках ты вернулась на своё место. Мероприятие продолжалось. Пока вручали грамоты самым активным читателям, ты заглянула в книгу, написанную азбукой Брайля. Вдруг у тебя будто потемнело в глазах. Белый лист пестрел огромным количеством точек. Казалось, будто ты проваливаешься в какую-то чёрную дыру или, спускаясь по давно знакомой лестнице, задумавшись, вдруг оступаешься и кубарем летишь вниз. Это был бешеный танец точек на белом листе, похожих на дырочки от иголки. Ты не могла прочитать ни одного предложения. Ты рассказала матери, как перелистнула одну страницу, вторую, третью, потом закрыла книгу. Мать внимательно слушала, и ты продолжала. В заключение мероприятия ты должна была выступить с рассказом о новом романе. Ты сидела, положив книгу на колени, а когда назвали твоё имя, вышла вперёд и положила её перед собой на кафедру. Взглянув в зал, ты невольно выпрямилась. Оказавшись перед аудиторией более четырёхсот незрячих, ты была в растерянности, не зная, на кого смотреть.

– И как ты справилась? – спросила мама.

Ты ответила, что отведённые тебе пятьдесят минут показались очень длинными. Ты привыкла всегда смотреть собеседнику в глаза. В зависимости от того, что в них написано, ты решаешь, рассказывать до конца или остановиться. Иногда, глядя в чьи-то глаза, невольно начинаешь рассказывать то, о чём никому раньше не говорила. Знает ли мама об этой привычке? Оказавшись перед четырьмя сотнями незрячих, ты была в замешательстве, на ком остановить взгляд, чтобы начать свой рассказ. У одних глаза были закрыты, у других приоткрыты, на некоторых были тёмные очки, а кто-то как будто пристально смотрел на тебя, как ты волнуешься. Перед устремлёнными в твою сторону, но не видящими тебя глазами ты почувствовала себя одинокой. Ты засомневалась, есть ли смысл рассказывать им о своём произведении. В то же время говорить о чём-то другом – например, о жизни – тоже было неуместно. Тебе показалось, что о жизни не ты им должна рассказывать, а наоборот, они тебе. В раздумьях ты произнесла в микрофон первую фразу: «О чём бы вам рассказать?» Слушатели засмеялись. Может быть, они подумали, что этим ты хочешь сказать, что готова рассказать им всё, что угодно. А может, они засмеялись, чтобы подбодрить тебя и разрядить обстановку. Мужчина лет сорока с лишним отозвался: «Вы же приехали, чтобы рассказать о своей книге». Глаза этого человека были будто направлены на тебя, на кафедру, но были закрыты. Глядя на эти закрытые глаза, ты начала рассказывать о своём романе, о том, что побудило тебя написать его, что ты пережила в душе во время работы над ним, о надеждах, появившихся у тебя в связи с этой книгой после её написания. Ты была удивлена. Эти люди слушали тебя внимательно, как никто до этого тебя не слушал. По их движениям было видно, что они сосредоточены на твоём рассказе. Слушая, кто-то кивал, кто-то сидел, выдвинув одну ногу, кто-то – наклонившись вперёд всем телом. Ты не могла расшифровать ни одного предложения, написанного на их азбуке, а они, прочитав твой роман, задавали тебе вопросы, делились впечатлениями. Ты сказала матери, что ещё никогда раньше не встречала людей, которые бы так хорошо отзывались о твоём произведении. Мама, которая до этого молча слушала твой рассказ, вдруг сказала: «Даже они смогли прочитать твою книгу!» Разговор ненадолго прервался. Потом мама попросила рассказать ещё. Когда ты закончила своё выступление, один из них поднял руку и попросил разрешения задать вопрос. Ты согласилась. «Мама, он ничего не видит, но он сказал, что его хобби – путешествовать». Мать опять стала внимательно слушать. Куда же он, незрячий, путешествует? На мгновение ты растерялась. Он сказал, что в одном из твоих давних произведений местом событий является Перу. Главный герой едет в место под названием Мачу-Пикчу, и в книге говорится, что поезд там идёт задним ходом. Человек сказал, что, прочитав роман, загорелся мечтой побывать в Перу и проехаться на том поезде. Он спросил, ездила ли ты сама на нём. Речь шла о произведении, которое ты написала более десяти лет назад. Память часто подводит тебя – нередко, открыв дверцу холодильника, ты забываешь, что хотела достать, и, подставив лицо под струю холодного воздуха, долго так стоишь в раздумьях, после чего закрываешь дверцу, так и не вспомнив, зачем открывала её. Но, тем не менее, к собственному удивлению, ты начала вполне уверенно рассказывать о поездке в Перу десять лет назад, перед написанием книги. Ты рассказывала о столице Перу Лиме, о Куско, который называли «пупом Вселенной», о станции Святого Петра, куда ты отправилась рано утром, чтобы сесть на поезд до Мачу-Пикчу. О поезде, который больше десяти раз проезжает то вперёд, то назад, после чего отправляется в Мачу-Пикчу. «Названия стран, местностей и гор просто отлетали от зубов», – сказала ты матери. Это были глаза, которые ты ещё никогда не видела, глаза, которые, казалось, поймут и простят любой твой недостаток. Чувствуя, как они принимают тебя, ты рассказала о произведении то, чего никогда до этого не рассказывала. Ты сказала об этом матери. «А что именно?» – спросила она. «Я сказала, что если бы повторно взялась писать эту книгу, то написала бы её по-другому», – ответила ты. «Что в этом такого?» – опять спросила она. «Я ведь этими словами перечеркнула то, что сделала, мама!» Почувствовав тоску, ты нашла мамину руку и сжала её в своей ладони. В темноте мама задумчиво посмотрела на тебя: «А почему ты это скрываешь? Надо всегда говорить то, что чувствуешь», – мать высвободила свою руку и погладила тебя по спине. Ощущение от прикосновения её руки было таким же, как когда в детстве она мыла тебе лицо своей большой ладонью. «Ты так хорошо рассказываешь», – похвалила мама. «Я?» Она кивнула: «Да, ты очень интересно рассказала». – «Тебе понравился мой рассказ?» – «Да… Понравился». – «Понравился мой рассказ?» У тебя защемило в сердце. Ты поняла, что дело не в том, что ты рассказала ей какие-то интересные факты, а просто после поездки в библиотеку для слепых ты начала разговаривать с ней по-другому. Вспомни, как ты разговаривала с матерью после того, как переехала в город? Ты всегда злилась на неё, огрызалась, что она тебя не понимает. «Ты же мама, как ты можешь так говорить?» – спрашивала ты с обвинением в голосе. «Зачем тебе это знать?» – спрашивала ты с пренебрежением. После того как ты поняла, что у мамы уже нет сил ругать тебя, на мамин вопрос, зачем ты ходила туда-то, ты коротко отвечала: «Надо было». Если тебе приходилось лететь за границу, когда твою книгу переводили на иностранный язык или на семинар, мама спрашивала: «Зачем ты туда летишь?», ты сухо отвечала: «Есть дела». Мама как-то сказала: «Хватит тебе летать на самолётах. Случись чего – по двести человек сразу погибает. Зачем тебе эти самолёты?» – «У меня там дела, вот я и лечу». – «Почему у тебя вечно много дел?» – опять спрашивала мама. «Так получается, мама», – безразлично отвечала ты, не утруждая себя пояснениями. Тебе было трудно рассказывать матери что-то о себе. Тебе казалось, что твои дела не имеют никакого отношения к её жизни. Но когда ты рассказывала о растерянности, которую испытала, увидев шрифт Брайля, о том, как готова была провалиться сквозь землю перед четырьмя сотнями незрячих, мать внимательно слушала, будто у неё как рукой сняло всю головную боль. Ты уже не помнишь, когда в последний раз подробно рассказывала маме о том, что происходит у тебя в жизни. С каких-то пор твой разговор с матерью стал коротким. Всё, что ты говорила, это в основном: «Ты поела?», «Как здоровье?», «Как отец?», «Осторожно, не простудись», «Я выслала деньги». Мама же обычно говорила: «Я отправила тебе кимчхи», «Мне приснился плохой сон», «Выслала рис», «Выслала соевую пасту», «Выслала отвар пустырника», «Тебе будут звонить из службы доставки, так что не отключай телефон».

Один экземпляр твоей книги, переведённой на язык слепых, состоял из четырёх томов. Когда ты попрощалась с аудиторией, держа в руках бумажный пакет с книгами, до обратного рейса оставалось ещё два часа. Ты вспомнила, как, стоя у кафедры, отвела взгляд от аудитории, посмотрела в окно и неожиданно для себя увидела порт, где было пришвартовано несколько больших и маленьких кораблей. Ты подумала, если тут рядом порт, значит, должен быть и рыбный рынок. Ты села в такси и отправилась туда. Бродить в свободное время по рынкам незнакомого города было твоим хобби. Жизнь на рынке кипела, несмотря на то что был будний день. Уже перед входом на рынок ты увидела, как два человека разделывали рыбу-луну размером с легковую машину. Увидев огромную рыбу, ты спросила, не тунец ли это. Торговец ответил, что это рыба-луна. Ты вспомнила, как читала в каком-то романе – названия ты не помнила – про девушку, которая родилась в деревушке у моря, а потом уехала жить в город. Загрустив, она каждый раз шла к огромному аквариуму и разговаривала с рыбой-луной. Девушка была в обиде на свою мать, которая забрала её сбережения и сбежала в город с молодым любовником. Но потом девушка признаётся: «Всё равно я скучаю по ней. И ты, рыба-луна, – единственная, кому я могу об этом сказать». Да, это была та самая рыба-луна, о которой говорилось в книге. Довольно необычное название для рыбы, поэтому ты переспросила: «Рыба-луна?» – «Да, её ещё называют мамбо». Как в песне: «Эй, мамбо!» Ты почувствовала, что только в тот момент полностью ушло то напряжение, которое ты всё время чувствовала с тех пор, как вошла в библиотеку. На прилавках лежали живые осьминоги, головы которых были больше человеческих, свежие морские ушки, рыба-меч, скумбрия и крабы, которые были как минимум в три раза дешевле, чем в Сеуле. Ты вдруг вспомнила о матери. Может быть, из-за рыбы-луны. Раньше ты не вспоминала о матери на рыбном рынке, но тут в памяти отчётливо всплыла картина, как зимой вы с мамой чистили у колодца ската для поминальной церемонии. Оледеневшими руками мама счищала шкурку грязно-чёрного цвета, вместе с которой снималась и мякоть. В одной лавке был выставлен варёный осьминог размером с немаленького ребёнка. Ты остановилась и купила там живого осьминога за 15 тысяч вон. Ещё ты взяла морских ушек. Они хоть и были выращены искусственно, зато, как сказала продавщица, их вскармливали морской капустой и ламинариями. Когда ты сказала, что повезёшь это в Сеул, хозяйка предложила заплатить ещё две тысячи, за которые она положит всё в коробку со льдом. Даже когда ты уже вышла с рынка с пенопластовым ящиком, где лежал живой осьминог и морские ушки, до самолёта оставалось ещё много времени. Держа в одной руке книги, которые тебе дали в библиотеке, а в другой коробку, ты опять села в такси и на этот раз поехала к морю. Дорога от рыбного рынка до морского побережья, где можно было пройтись по песку, заняла всего три минуты. Был ноябрь, и на берегу не было никого, кроме двух влюблённых пар. Пока ты шла через широкую песчаную полосу к воде, ты два раза споткнулась. Ты села прямо на мелкий песок, перед твоими глазами простиралось море. Ты неподвижно смотрела на морскую гладь, потом обернулась и увидела высотные дома и магазины, смотревшие на море. Они стояли ровно через дорогу от того места, где ты вышла из такси. Ты подумала, что люди, которые живут здесь, в жаркую летнюю ночь могут в любой момент выйти окунуться, а потом дома принять душ. Ты смотрела на море, а потом в какой-то момент достала из бумажного пакета книгу для слепых и открыла её. Белые точки, которыми была усыпана каждая страница, блестели на ноябрьском солнце.

Сидя под лучами солнца на морском берегу, ты водила пальцами по непонятным тебе буквам и пыталась вспомнить, кто же научил тебя читать. Это был средний брат. Ты лежала рядом с ним, уперевшись локтями в пол в передней части старого дома. Рядом сидела мать. У среднего брата был спокойный характер. Он лучше всех детей в семье слушался родителей. Не смея перечить матери, – хотя по его выражению лица было заметно, что это скучное занятие, – он заставлял тебя по несколько раз писать арабские цифры, гласные и согласные буквы корейского алфавита. Ты была левшой и всё время пыталась перехватить карандаш в левую руку. Каждый раз при этом, по указанию матери, брат ударял тебя по кисти бамбуковой линейкой. Тебе было удобнее писать левой рукой, но мама говорила, что тот, кто делает всё левой рукой, накликает на себя беду. Если ты на кухне накладывала рис левой рукой, мать забирала лопатку и совала её тебе в правую руку. Если ты всё равно брала её левой рукой, она забирала у тебя лопатку, била ею по руке, приговаривая: «Ты почему не слушаешься?!» На руке оставался красный след. Стоило брату отвернуться, как ты быстро перекладывала карандаш в левую руку и, чтобы написать восьмёрку, рисовала два кружка один над другим, после чего быстро перехватывала карандаш обратно в правую. Брат сразу догадывался, что ты написала восьмёрку из двух отдельных кружков, – заставлял тебя подставить ладони и ударял бамбуковой линейкой. Каждый раз, когда брат учил тебя писать, мама, штопая носки или очищая чеснок, смотрела, как ты, лёжа на полу, пишешь буквы. Ещё до школы ты могла написать имя, своё и мамино. Когда ты открывала книгу и начинала с запинками читать, лицо матери расцветало. Ты будто видела эту картину сейчас, поверх страницы, пестревшей точками азбуки для слепых, которую ты не могла прочитать. Ты встала с песка. Даже не отряхнувшись, ты повернулась спиной к морю и пошла быстрым шагом. Ты решила не возвращаться в Сеул, а села в такси, доехала до города Л., где пересела на поезд до уезда Ч., думая о том, что вот уже полгода ты её не видела.

Тебе вспомнился школьный класс. Это было давно.

В тот день шестьдесят с лишним учеников шестого класса писали заявления о поступлении на следующую ступень обучения – среднюю школу. Не написать заявление в тот день означало, что на этом учёба в школе закончится навсегда. Среди детей, которые не написали заявление, была и ты. Ты ещё до конца не понимала, что означало бросить учёбу. Тебя больше беспокоило, что мать вчера вечером накричала на отца, который лежал больной. «Мы и так живём в глуши и не можем ей ничего дать. А если ещё не пустить её учиться – что с неё станет?» – вопила мать на больного отца. Отец встал и вышел за ворота, а мать схватила обеденный столик и вышвырнула его во двор. «Проку от всего этого барахла, если мы дочку не можем в школу отдать? Разобью всё напрочь!» – кричала она. Ты про себя думала, что не нужна тебе эта школа, лишь бы мама успокоилась. Вышвырнув столик, мать не остановилась, она начала хлопать дверьми кладовой, срывать развешенное на верёвке бельё, комкая и бросая его во двор. Ты стояла у колодца и молча смотрела на неё. Она подошла к тебе, сняла со своей головы полотенце и поднесла к твоему носу. «Дуй!» От полотенца резко пахнуло потом. Ты не хотела сморкаться, тем более в это вонючее полотенце. Но мать не отступала: «Дуй сильно!» Ты медлила. Мама сказала, что надо высморкаться, чтобы не плакать. Наверное, у тебя было такое выражение лица, будто ты вот-вот расплачешься. Мать просила тебя высморкаться, чтобы ты не заплакала. Ты решила не упрямиться и высморкалась в это пропахшее потом полотенце. Завтра, с тем же самым грязным полотенцем на голове, мать появилась в твоём классе. Она о чём-то поговорила с классным руководителем, после чего тебе дали заявление на зачисление в среднюю школу. Вписывая своё имя, ты подняла голову и увидела, как мать смотрит на тебя через окно класса, выходившее в коридор. Встретившись с тобой взглядом, она сняла с головы полотенце, замахала им и широко улыбнулась. У мамы было единственное украшение – жёлтое кольцо, которое она носила на среднем пальце. Когда пришло время вносить оплату за поступление в среднюю школу, на пальце вместо кольца остался только глубокий след.

Время от времени мать мучили головные боли.

В ту ночь ты проснулась от жажды. Из темноты сверху вниз на тебя смотрели твои книги. Уезжая на год в Японию вместе с человеком, с которым ты была в отношениях, ты начала наводить порядок в вещах и поняла, что нужно куда-то деть книги, которых у тебя было слишком много. Ты раздумывала, что с ними делать, и решила большую часть книг, которые пробыли с тобой долгое время, отправить домой к маме. Она специально освободила одну комнату и выставила книги там. После возвращения ты уже так и не забрала их обратно. Приезжая к матери, ты всегда оставляла вещи в этой комнате. Когда ты оставалась ночевать, мать стелила тебе постель здесь же. Какое-то время в мутном сумраке ты снизу вверх смотрела на свои книги, а потом вышла в кухню. Выпив воды, ты вернулась в комнату и подумала: «Интересно, спит ли мама?» Ты осторожно приоткрыла дверь в её комнату. Тебе показалось, что под одеялом пусто. Ты позвала: «Мама!» Ответа не было. Ты нащупала на стене выключатель и включила свет. Матери не было. Включив свет в зале, ты заглянула в ванную, но и там её не было. Постоянно повторяя «Мама, мама!», ты открыла входную дверь и вышла во двор. Утренний ветер проник под одежду. Ты включила свет во дворе и первым делом посмотрела в сторону пристройки. Мать лежала там. Спрыгнув с лестницы, ты подошла к ней. Как и днём, она спала, положив руку на лоб и сильно нахмурив брови. Ноги её были босыми. Пальцы ног были поджаты – видимо, ей было холодно. Приятные воспоминания о вчерашнем скромном ужине и прогулке вокруг дома, казалось, разлетелись вдребезги. Было раннее ноябрьское утро. Ты принесла одеяло, потом достала носки и надела на её босые ноги. Ты сидела рядом, пока она не пришла в себя.

Однажды мать принесла и поставила в пристройке пресс-форму для солода. Так она собиралась заработать какие-то деньги другим способом, кроме земледелия. Она собирала на своём поле зёрна пшеницы, слегка перемалывала их, добавляла воды, после чего укладывала эту массу в форму и прессовала. Сделанные таким образом брикеты начинали закисать и источали стойкий запах, слышный по всему дому. Все жаловались на этот запах, но мать говорила, что запах брожения – это запах денег. Кто-то в нашей деревне занимался производством соевого творога. Мать относила туда хорошо сбродивший брикет, те сдавали его в винодельню, за что получали деньги, которые потом отдавали матери. Эти деньги мама складывала в белую керамическую миску, поверх неё ставила ещё шесть-семь тарелок и засовывала их на самую верхнюю полку кухонного шкафа. Эта миска была для матери банком. Она складывала туда не только деньги, но и все другие свои сбережения. Когда ты приносила квитанцию на оплату обучения, мать доставала деньги, сложенные в керамической миске, отсчитывала нужную сумму и вкладывала в твою руку.

Утром, открыв глаза, ты поняла, что заснула на лавке в амбаре. «А где же мама?» – подумала ты и осмотрелась. Матери не было рядом, был слышен только стук ножа по разделочной доске, доносящийся со стороны кухни. Ты быстро встала и пошла на кухню. В тот момент мать начинала резать лежавшую на разделочной доске редьку. Она держала нож как-то неуверенно. Это была уже не та сноровка, с которой она когда-то, не глядя на нож, ловко шинковала редьку для салата. Рука казалась неуклюжей, а нож постоянно промахивался мимо редьки и скользил по доске. Казалось, что так она скорее порежет не редьку, а свой палец. «Мама, стой, – не выдержав, сказала ты и забрала у неё нож. – Давай я порежу». Ты встала у разделочной доски. Немного поколебавшись, мать всё же уступила тебе место. В металлической решетке в мойке, распластавшись, лежал уже неживой осьминог, которого ты привезла в коробке. На плите стояла пароварка из нержавейки. Похоже, мать хотела приготовить осьминога на пару, положив на дно пароварки слой редьки. Ты хотела возразить, что осьминогов бланшируют, а не варят на пару, но передумала. Мать выложила на дно пароварки редьку, которую ты порезала. Поверх редьки она установила подставку, положила на неё целого осьминога и закрыла крышкой. Ты узнала её старую привычку… Мать редко готовила рыбу. Она даже не утруждалась различать названия рыб. И скумбрию, и сайру, и рыбу-меч мать называла одинаково – «рыба». При этом, упоминая бобовые, например, она всегда чётко различала фасоль, сою, белую сою, чёрную сою. Когда появлялась рыба, она не подавала её сырой, не пекла и не тушила, а всегда солила и готовила на пару. Скумбрию или рыбу-меч она приправляла соевым соусом, смешанным с молотым красным и рубленым зелёным перцем и чесноком и тоже варила на пару, налив на дно пароварки слитую с риса воду. И раньше, и сейчас твоя мать не берёт в рот сырую рыбу. А когда видит, как едят другие, брезгливо морщится, на её лице недоумение, как рыбу можно есть сырой. Мать с семнадцати лет готовила на пару ската для поминальной церемонии и, по-видимому, поэтому решила и осьминога приготовить в пароварке. Вскоре по кухне начал расплываться запах варёной редьки и осьминога. Наблюдая, как мать готовит осьминога, ты вспоминала, как вы готовили скатов.

У вас на родине принято на ритуальный поминальный стол всегда ставить блюдо из ската. В вашей семье поминальный ритуал проводился один раз весной, два – летом и два – зимой. Таков был годовой цикл ритуальных церемоний, подготовка к которым полностью лежала на плечах матери. Если учесть, что поминальный стол готовился ещё на лунный новый год и Праздник урожая, – то получалось, что количество скатов, с которых мать должна была снять шкуру, сидя на корточках у колодца, составляло семь в год. Обычно она покупала скатов размером с крышку кухонного котла. Когда твоя мама приносила с рынка бурую тушу ската, бросая её с характерным шлепком на площадку у колодца, это означало, что приближается день поминального ритуала. Самым большим мучением было чистить ската перед зимними ритуалами, когда стояли такие морозы, что проливавшаяся на землю вода с треском моментально превращалась в корочку льда. Мать своей красной окоченелой рукой делала надрез в шкуре ската, а твои детские тонкие пальцы стягивали её. Ладно, если бы хотя бы можно было потянуть и снять всю шкурку сразу, но когда ты её оттягивала сантиметра на три, она тут же обрывалась, и приходилось постоянно делать новые надрезы. Мать и дочь, присевшие на покрытой коркой льда площадке у колодца, – вот характерная картина вашего дома зимой. Это действо повторялось из года в год, будто вновь прокручиваемая киноплёнка. В один год мама задумчиво посмотрела на твои онемевшие от холода руки и сказала: «Да ну её! Ну не снимем мы шкуру, и что!» Она перестала чистить и энергично порубила ската на куски. Впервые на поминальном столе оказался нечищеный скат. Отец спросил: «Что это с ним?» – «Обычный скат, просто шкуру не сняли», – ответила мама. «Поминальные блюда нельзя готовить кое-как», – проворчала из-за спины матери твоя тётя. «Так сами бы взяли и почистили», – не растерялась мать. В течение следующего года неочищенного ската на поминальном столе вспоминали каждый раз, когда случались неприятности. Когда не уродилась хурма, когда во время игры в «чижа» старшему брату попали палкой в глаз, когда отца положили в больницу, когда произошла ссора между двоюродными братьями и сёстрами, тётя каждый раз ворчала, что всё это произошло из-за того ската на поминальном столе, с которого мать поленилась снять шкурку.

Мать положила сваренного на пару осьминога на разделочную доску и собралась его нарезать. Но нож по-прежнему соскальзывал. «Мама, давай я». Опять забрав у мамы нож, ты порезала горячего осьминога, пропитавшегося ароматом редьки, взяла один кусочек, макнула в перечно-уксусный соус и протянула маме. Так всегда делала она. Каждый раз в этом случае ты протягивала палочки, чтобы взять кусочек, но она говорила: «Будет не так вкусно, бери с моих рук». На этот раз мама собралась взять кусочек палочками. «Мама, будет не так вкусно, бери с моих рук». Ты положила кусочек пареного осьминога матери в раскрытый рот. Сама тоже взяла один кусок и попробовала. Пареный осьминог был мягким и тёплым. Ты сначала подумала: кто же ест осьминога на завтрак? Но вы с мамой, стоя на кухне, продолжали есть его руками с разделочной доски. Ты увидела, как мать пыталась взять кусочек, но постоянно роняла его. Ты снова подала ей осьминога своей рукой. Потом мама уже перестала пытаться есть самостоятельно, а ждала, пока ты поможешь ей. Казалось, что руки не слушаются. Жуя осьминога, ты позвала: «Мамочка! Давайте вместе съездим в Сеул», – впервые обратившись к ней на «вы». Она ответила: «Пойдём лучше в горы».

– В горы?

– Да, в горы.

– А куда?

– Есть одна тропинка, которую я проложила.

– Поехали в Сеул, сходим в больницу.

– Потом.

– Когда потом?

– Когда у старшей закончатся вступительные экзамены.

«Старшей» она называла дочку твоего старшего брата.

– Можно же сходить в больницу со мной, а не с братом.

– Всё в порядке… Это пройдёт, и всё будет нормально. Я хожу к травнику… И на физиотерапию.

Переубедить её было невозможно. Она настояла на том, что поедет в Сеул как-нибудь в другой раз. Мать задумчиво посмотрела на тебя, а потом спросила, какая страна самая маленькая на свете.

– Самая маленькая страна?

Ты не ожидала от неё такого вопроса, поэтому теперь уже ты в недоумении смотрела на неё, вспоминая, какая же страна самая маленькая. Вскоре лицо матери стало безразличным, и она попросила привезти ей розовые чётки, если ты когда-нибудь окажешься там.

– Розовые чётки?

– Да, чётки из розового дерева.

Мать уставшим взглядом посмотрела на тебя.

– Тебе нужны чётки?

– Нет… Я хочу, чтобы у меня были именно такие чётки из той страны.

Мама ненадолго замолчала и глубоко вздохнула.

– Если когда-нибудь окажешься там, привези их мне.

– …

– Ты ведь можешь поехать куда угодно.

На этом разговор прервался. После того, как она сказала: «Ты ведь можешь поехать куда угодно», она больше ни слова не сказала на кухне. Позавтракав осьминогом, вы вышли за ворота. Пройдя вдоль поля за домом, вы вышли на горную тропинку. Здесь практически никто не ходит, но узкая тропинка всё-таки есть. Она была обильно усыпана дубовыми листьями, и по ней было мягко ступать. Изредка лицо задевали ветки деревьев, свисавшие над тропинкой. Шагая впереди, мать время от времени отгибала их назад. Подождав, пока ты пройдёшь, она отпускала ветки. Ты увидела, как птица вспорхнула над тропинкой.

– Ты часто сюда приходишь?

– Да.

– С кем?

– Что значит с кем? Мне не с кем.

Неужели она одна ходит по этой дороге? Ты снова подумала, что теперь уже не можешь сказать, что знаешь её. Это была слишком глухая тропинка, чтобы ходить по ней в одиночку. Иногда густые заросли даже закрывали небо.

– Почему ты одна ходишь по этой тропинке?

– Как-то раз я пришла сюда, когда умерла твоя тётя, после этого стала часто сюда ходить.

Какое-то время вы шли молча. На одном из возвышений мать остановилась. Встав рядом, ты посмотрела в сторону, куда смотрела она, и вдруг закричала: «А, это же та самая дорога!» Неужели это была она? Эта давно уже забытая тобой тропинка – самый короткий путь до бабушкиного дома, по которому ты ходила в детстве. По ней люди продолжали ходить, даже когда была проложена большая дорога через деревню. Где-то тут ты блуждала в поисках выпорхнувшей у тебя из рук курицы, которую, словив во дворе, обвязали верёвкой и дали тебе отнести в дом родителей матери в один из поминальных дней. Ты так и не нашла тогда курицу, которую упустила. Интересно, куда она сбежала? Надо же, как изменилась эта тропинка! В своё время ты могла бы пройти по ней даже вслепую, но сейчас, если бы не этот бугор, ты бы и не подумала, что это та самая дорожка. Стоя на возвышении, мать посмотрела в сторону дома своих родителей. Сейчас он был уже пуст. В деревне, где родилась мама, в своё время было не менее пятидесяти домов, но все разъехались. Несколько домов по-прежнему осталось стоять, но к ним давно уже никто даже не наведывался. Приходя сюда одна, мать, наверное, смотрела вниз на опустевшую родную деревню. Ты обняла её за талию и ещё раз предложила поехать в Сеул. Не ответив тебе, мать заговорила о собаке. Тебе и самой было интересно, куда она делась, ведь будка была пуста, но до этого момента у тебя не было возможности спросить. Когда год назад летом ты приехала домой, рядом с пристройкой была привязана собака породы чиндо. На улице стояла ужасная жара, а собака была так коротко привязана, что еле дышала. Ты попросила мать отвязать животное. Мать сказала, что, если её отвязать, прохожие будут пугаться. Как можно собаку в деревне держать на цепи?.. В тот раз, только приехав домой и не успев даже нормально поздороваться, ты начала препираться из-за собаки. «Зачем ты её привязала? Отвяжи», – настаивала ты, но мать говорила, что сейчас даже в деревнях никто не держит собаку без цепи: собак привязывают, чтобы не убежали. «Ну тогда хотя бы цепь надо подлиннее сделать. Зачем так коротко привязывать? Она же и так изнывает от жары! Если животное не может пожаловаться, это же не значит, что с ним можно так обращаться», – выпалила ты. Мать сказала, что в доме нет другого поводка. Кажется, эта цепь осталась ещё от предыдущей собаки. «Значит, надо купить!» Ты давно не была дома, но, приехав, ты даже не успела зайти в комнату, развернулась и поехала в город, где купила длинную цепь, чтобы собака даже на привязи могла свободно гулять по всему двору. Вернувшись с новой цепью, ты посмотрела на будку, и она тоже показалась тебе слишком маленькой. Ты сказала, что опять поедешь в город – покупать будку. Мать принялась отговаривать. Она сказала, что по соседству живет плотник и она попросит его сделать будку. У матери в голове не укладывалось, как можно за деньги покупать жилище для животного. Уж чего-чего, а фанеры вокруг полно, вбить пару гвоздей – и вопрос решён. Зачем зря деньги тратить? Деньги, что ли, лишние? Так считала твоя мама. Перед отъездом обратно в Сеул ты протянула двести тысяч вон, взяв с матери слово, что она обязательно закажет большую будку. Та пообещала, что так и сделает. Вернувшись в Сеул, ты несколько раз звонила, чтобы спросить, готова ли будка. Мать могла и соврать, но она каждый раз говорила: «Скоро сделаю», «Как раз собиралась заняться». Когда, позвонив в четвёртый раз, ты опять услышала такой же ответ, ты не выдержала:

– Я же и деньги тебе оставила. Вы, деревенские, ещё хуже городских. Тебе не жалко собаку? Каково ей в тесноте, тем более в такую жару? Она там кучи навалила, сидит во всём этом, а ты даже не уберёшь за ней… Она же там еле помещается. Или отвяжи её – пусть гуляет во дворе. Неужели не жалко собаку?

На мгновение на том конце провода стало тихо. Выпалив: «Вы, деревенские, ещё хуже городских», – ты и сама сейчас пожалела: «Зачем же я сказала так резко?» Послышался гневный голос:

– Я смотрю, тебя собака волнует больше, чем мать родная! Ты считаешь, что я издеваюсь над собакой? Моя собака, сама разберусь с ней! Не лезь!

Мать бросила трубку. Раньше ты всегда первая клала трубку со словами: «Мама, я перезвоню». Но в большинстве случаев не перезванивала. Тебе было некогда подолгу разговаривать. Но на этот раз она прервала разговор. Она впервые так сильно разозлилась на тебя после того, как ты переехала жить в столицу. Отправив тебя в Сеул к брату, она постоянно извинялась перед тобой. Говорила, что чувствует себя виноватой в том, что не смогла позаботиться о тебе сама, а спихнула брату. Когда ты звонила ей, она всегда старалась продлить разговор как можно дольше. Но когда в тот раз мать бросила трубку, ты больше переживала не из-за матери, а из-за собаки. Ты думала, почему мама стала такой? Ведь она всегда заботилась о животных, которых в доме было много. Даже когда приезжала в Сеул, рассчитывая побыть подольше, не проходило и трёх дней, как она уже рвалась обратно, объясняя, что ей надо кормить собаку. Почему же сейчас она себя так ведёт? Тебя даже начало раздражать то, что мать стала такой бездушной. Через три-четыре дня она сама тебе позвонила.

– Раньше ты такой не была. Почему ты не перезвонила и не извинилась, когда я бросила трубку? Что за упрямство?

Это не было упрямством. У тебя было слишком мало свободного времени, чтобы долго раздумывать над такими вещами. Иногда тебе вдруг вспоминалось, как мать разозлилась и бросила трубку, и ты думала: «Надо бы ей позвонить», но из-за других дел откладывала звонок.

– Вы, образованные, все такие?!

Выпалив это, мама опять бросила трубку. Когда незадолго до Праздника урожая ты опять приехала домой, около амбара стояла большая будка. Пол даже был выстелен мягкой соломой.

– В октябре, когда я на кухне промывала рис для завтрака, я чувствовала, будто кто-то стучит мне по спине. Когда я оборачивалась, никого не было. Это продолжалось три дня подряд. Я чётко ощущала, что кто-то слегка ударил меня по спине, будто звал меня, но, когда оборачивалась, никого не видела. На четвёртый день утром, только-только открыв глаза, я вышла на улицу, смотрю – рядом с туалетом лежит собака. Ты вот злилась, что я будто бы издеваюсь над животным, так вот знай, я подобрала её около вокзала, она вся больная тогда была. Пожалела животное, забрала к себе, посадила на цепь и кормила. Если бы я её не привязала, она бы сбежала и её бы попросту кто-то съел… Так вот, когда увидела её на земле, подумала, что она спит. Я подошла растормошить её, но она не двигалась. Сдохла, бедняга. Ещё за день до этого отлично ела, виляла хвостом, а тут лежит, будто спит. Не понятно, как она отвязала железную цепь. Когда я её только привела домой, одни рёбра торчали. У меня она и поправилась, и шерсть заблестела. А умная-то какая была! Кротов ловила…

Мать вздохнула, чтобы перевести дух.

– Не зря же говорят: вырастишь человека – он тебя предаст, а вырастишь собаку – она тебе воздаст. Похоже, она ушла вместо меня.

На этот раз вздохнула ты.

– Прошлой весной я дала пожертвование одному проходившему мимо буддийскому монаху. Представь себе, он мне сказал, что в этом году у нас в семье станет одним меньше. После его слов я не находила себе места целый год. Видишь, поди, смерть-то за мной приходила, а я каждый раз мыла рис, так вот она забрала животное вместо меня.

– Мама, что за глупости. Ты же верующая, как ты можешь этому верить?

Ты вспомнила пустую будку. И отвязанную цепь. От этого тебе стало не по себе, и ты обняла мать.

– Вырыла во дворе глубокую яму и похоронила там собаку.

Твоя мать всегда любила рассказывать истории. В ночь, когда проводился поминальный ритуал, твои тётушки приносили с собой в ковшиках рис. В те времена продукты были на вес золота, так что это было их вкладом в семейное мероприятие. После поминального стола мать складывала для родственников пищу со стола в их уже пустые ковши. А до этого, во время церемонии, ковшики с рисом стояли рядом с поминальным столом. После окончания ритуала мама говорила, что во время церемонии прилетали птицы и садились на рис в ковшах. Если ей не верили, она настаивала: «Говорю же, что сама видела! Их было целых шесть. Птицы – это предки, которые прилетали отведать еды с ритуального стола». Все лишь смеялись, но когда ты после слов матери заглядывала в ковш, тебе мерещились птичьи следы на белом рисе. Однажды ранним утром, взяв с собой обед, мать пошла на участок, который был в горах, и увидела, что кто-то пришёл туда раньше неё и полет грядки. Когда она спросила, кто он, человек сказал, что просто проходил мимо, увидел, что на поле много сорняков, и решил помочь их прополоть. Мать весь день полола вместе с незнакомцем. В знак благодарности она даже разделила с ним свою еду. Целый день они пололи, разговаривая о чём-то, и расстались, когда уже стемнело. Вернувшись с поля, мать рассказала сестре отца, что целый день полола с каким-то незнакомым человеком. Тётя вдруг изменилась в лице. Уточнив у матери, как он выглядел, она рассказала, что ходят слухи, будто у поля раньше был хозяин, который умер от солнечного удара, пропалывая сорняки. Выслушав этот рассказ, ты спросила: «Ты целый день была на поле с духом умершего? Тебе не было страшно?» Мать ответила как ни в чём не бывало: «Что страшного? В одиночку полола бы два-три дня, а так только была благодарна за помощь».

Головные боли буквально съедали мать. Она очень быстро потеряла энергичность и бодрость, всё чаще стала лежать. Похоже, она не могла ни на чём сосредоточиться, даже играя в карты на мелкие деньги, – это была одна из немногих её отдушин. Кроме того, мать во всём потеряла былую ловкость. Однажды, поставив на плите кипятиться бельё, она почувствовала, что ноги не держат, села на пол и не смогла встать. Даже когда выварка начала подгорать, а бельё тлеть, от чего кухня наполнилась дымом, мать всё не могла прийти в себя. Если бы не сосед, который, увидев клубящийся дым, заглянул в дом, мог бы случиться пожар.

Твоя младшая сестра, мать троих детей, однажды серьёзно спросила у тебя: «Думаешь, маме действительно нравилось хлопотать на кухне?» На твой вопрос: «Почему ты спрашиваешь?» – сестра ответила: «Мне кажется, мама вряд ли любила кухню». Твоя сестра, фармацевт по специальности, открыла свою аптеку во время первой беременности. Когда она родила, на какое-то время оставила ребёнка у жены брата, чтобы та за ним присматривала, потому что жена брата жила далеко. Сестра продолжала работать в аптеке, хотя ради этого ей пришлось смириться с тем, что любимого ребёнка она могла видеть лишь раз в неделю. Сцены расставания сестры с малышом были душераздирающими. Они как будто расставались на всю жизнь. Сложнее всего приходилось твоей сестре. Ребёнок довольно быстро привык, а молодая мама, проведя с ребёнком воскресенье у себя дома и снова оставив его на неделю у жены брата, по дороге домой плакала так, что руки на руле были мокрыми от капающих слёз, а по понедельникам она стояла в аптеке с припухшими глазами. Даже ты её отговаривала: «Неужели тебе такой ценой нужна эта аптека?» Но сестра продолжала работать в аптеке даже после рождения второго ребёнка и закрыла её только перед отъездом в США, куда они отправлялись по работе мужа. Сестра сказала, что они бросают все свои дела в Сеуле и уезжают в Америку, потому что это откроет хорошие возможности для детей. Ты про себя подумала: «Поезжай, хоть отдохнёшь». Ведь сестра ни разу не отдыхала от работы после замужества. Она вернулась из США уже с тремя детьми. Теперь сестра должна была готовить еду для семьи, которая состояла, включая её саму, из пяти человек. Она рассказывала, как однажды за месяц они съели двести тушек жёлтого горбыля. «За месяц двести штук? Вы что, ничего больше не ели?» – спросила ты. Сестра сказала, что так и было. Тогда ещё из Америки не пришли посылки с вещами, а к новой квартире не успели привыкнуть. Кроме всего прочего, сестра сама не могла ходить на рынок с грудным ребёнком. Свекровь прислала ей ящик слегка подсушенного солёного горбыля, но они съели его всего за десять дней. «Я варила суп из пророщенной сои и к нему подавала печёного горбыля, потом варила кабачковый суп и опять подавала того же горбыля», – улыбалась сестра. Она решила купить ещё и узнала у свекрови название магазина. Один ящик разошёлся очень быстро, поэтому на этот раз сестра заказала два. «Когда мыла тушки, насчитала двести штук. Все сразу помыла и разложила по пакетикам по четыре-пять штук, чтобы потом было удобно доставать для одной жарки. Честно, пока возилась с этой рыбой, так и хотелось ее вышвырнуть, – как ни в чём не бывало рассказывала сестра. – Вдруг я подумала о маме. Каково было маме всю жизнь готовить на такую большую семью на своей деревенской кухне? А какие у нас аппетиты-то были! Помнишь? Приходилось каждый раз по два стола накрывать. А какой был большой котёл для риса? И надо было ещё что-то из еды откладывать, чтобы дать с собой в школу… Как мама могла каждый божий день всё это выдерживать? Кроме всего прочего, у нас ещё и родственники часто останавливались. Вряд ли маме нравилось хлопотать на кухне». Выслушав сестру, ты озадачилась. Ты никогда не разделяла понятия «мама» и «кухня». Мама – это и есть кухня, а кухня – это мама. Ты никогда не задумывалась, нравилось ли маме готовить.

Для того чтобы скопить денег, мать разводила шелкопряда, заквашивала солод, готовила соевый творог. Но самый лучший способ скопить деньги – это не тратить их. Мама экономила на всём. Однажды она даже продала каким-то приезжим людям старый резервуар керосиновой лампы, камень для отбивания одежды, глиняные горшки. Этим людям приглянулись старинные вещи. Для матери они не представляли особой ценности, но, когда речь зашла о цене, она начала умело торговаться, как настоящий продавец. Сначала казалось, что мать вот-вот уступит, но в результате всё получалось так, как она хотела. Она молча слушала их, потом называла свою цену. Покупатели усмехались, мол, кто же будет покупать никому не нужную вещь за такие деньги. «Ну тогда зачем вы приехали за этим барахлом?» – говорила мама и, взяв резервуар, якобы собиралась уходить. Тогда покупатели всё же выкладывали сумму, которую просила мама, недовольно приговаривая: «Вы бы могли быть хорошим торговцем».

И наоборот, покупая что-то, мать никогда не платила полной стоимости. Почти всё она добывала своим трудом, поэтому никогда не сидела сложа руки. Мать шила на швейной машинке, вязала, постоянно работала в поле. Её участок никогда не пустовал. Весной она выращивала картофельную рассаду, сеяла семена салата, златоцвета, просвирняка и душистого лука, сажала перец, бросала в землю семена кукурузы. Под забором она делала ямки для тыквы, а на межах рисовой плантации высаживала сою. Рядом с мамой всегда рос кунжут, тутовник, огурцы. Мать была или на кухне, или на рисовой плантации, или на участке. Она выкапывала картошку, батат, срезала тыкву, пекинскую капусту или вытягивала редьку. Мамин труд будто являлся демонстрацией пословицы: «Что посеешь, то и пожнёшь». Она покупала только то, что не вырастало из семян – уток или цыплят, чтобы растить их на дворе, поросят, чтобы держать в свинарнике. Однажды собака родила девять щенков. Примерно через месяц мама оставила двоих, а всех остальных положила в бамбуковую корзину. Один щенок не помещался, и мать дала его понести тебе. Автобус, в который вы с матерью сели, был набит людьми, ехавшими в посёлок что-то продавать. Они везли мешки с высушенным перцем, кунжутом, чёрной соей… Бамбуковые корзины, где было всего три-четыре головки пекинской капусты и несколько клубней редьки… Добравшись до посёлка, люди располагались с товаром перед автобусной остановкой. Прохожие спрашивали цену и торговались. Ты положила тёмный комочек, который всю дорогу прижимала к груди, в бамбуковую корзину, где копошились остальные щенки, и села на корточках рядом с матерью, ожидая покупателей. Щенки, за которыми мать заботливо ухаживала в течение месяца, были крепкими и здоровыми. Они были общительными, в них не было ни настороженности, ни агрессивности. Махали хвостами, высовывали языки и лизали руки собравшимся перед корзиной людям. Щенки были проданы быстрее, чем редька, чем пекинская капуста, чем соя. Когда был продан последний, мать встала. Ты взяла её за руку, и она спросила: «Чего бы тебе хотелось?» Мать почти никогда так не спрашивала, поэтому ты непонимающе смотрела на неё.

– Я спрашиваю, чего бы тебе купить?

– Книжку!

– Книжку?

– Да, да!

Услышав твой ответ, мать растерялась. Она ненадолго задумалась, глядя на тебя, а потом спросила, где продают книги. Ты пошла впереди, показывая дорогу в книжный магазин на перекрёстке у входа на рынок. Мать не зашла внутрь магазина. Она сказала: «Иди выбери себе книгу и спроси цену». Это было удивительно. Ведь когда мать покупала даже самые простые резиновые туфли, она заставляла перемерить несколько пар и всегда платила чуть меньше, чем называл цену хозяин магазина. Но книгу она разрешила тебе выбирать самой и, судя по тому, что велела узнать цену, видимо, торговаться не собиралась. Книжный магазин вдруг показался тебе огромным полем. Ты растерялась, не зная, какую книгу выбрать. Ты заказала книгу, потому что устала делить библиотечные книги с братом. Он приносил их из библиотеки, ты первая начинала читать, но он тут же их у тебя забирал. В твоей школьной библиотеке были те же самые книги, которые приносил старший брат, и некоторые другие. Такие как, например, «Южное путешествие госпожи Са», «Сказание о Син Юнбок». Книга, которую ты выбрала, оставив маму стоять за дверью книжного магазина, была «Человеческое, слишком человеческое». Она и так немало платила за учебники, но теперь нужно было заплатить ещё за одну книгу. Мать рассеянно посмотрела на то, что ты выбрала.

– Это нужная книга?

Ты быстро кивнула головой, пока мама не передумала. На самом деле ты и сама не знала, что это за книга. Там было написано, что автор – Ницше, но ты не знала, кто такой Ницше. Ты её выбрала, потому что тебе понравилось название «Человеческое, слишком человеческое». Мать, не попытавшись торговаться, положила деньги за книгу тебе на ладонь. На обратном пути вместо щенка ты прижимала к груди книгу. В окно ты увидела, как одна горбатая старушка умоляюще смотрела на людей, проходивших мимо, пытаясь продать всего одну миску клейкого риса.

Пока вы стояли на горной тропинке, откуда был виден родительский дом твоей матери, она рассказала тебе, что твой дедушка, её отец, который в своё время уходил сначала на золотоискательские работы, потом на добычу угля, вернулся жить домой, когда ей было два года. Он пошёл работать на строительстве нового вокзала, но там произошёл несчастный случай. Когда жители деревни пришли рассказать её матери об аварии и увидели, как дочь погибшего носится вприпрыжку по двору, они сказали: «Ты всё смеёшься, не зная, что отец погиб. Несмышлёная!»

– Ты помнишь, как тебе было два года?

– Помню.

Она сказала, что иногда винила мать. Она имела в виду твою бабушку.

– Я понимаю, она осталась одна и так делала всё, что могла, но в школу меня всё-таки надо было отдать. Старший брат ходил в японскую школу, старшая сестра тоже ходила, почему только меня не отдали учиться? Я осталась на всю жизнь тёмной, безграмотной…

Мать с трудом согласилась поехать с тобой в Сеул, но только при условии, что ты не расскажешь об этом старшему брату. Вплоть до самого выхода из дома она несколько раз взяла с тебя слово, что будешь хранить тайну. Походив по врачам в поисках причины головных болей, ты услышала от доктора неожиданное заключение. Он сказал, что когда-то давно мама перенесла инсульт. Как это – инсульт? Ты сказала, что такого не было. Врач на снимке мозга указал на какую-то точку и сказал, что это след перенесённого инсульта. Как можно перенести инсульт, не заметив? Врач уверял, что она не могла этого не заметить. Он сказал, что, судя по наличию сгустка крови, мать точно должна была почувствовать. Врач сказал, что мать уже давно живёт с постоянными головными болями.

– Как это – постоянными болями? Мама всегда была здоровой.

– Скорее всего, это не так.

У тебя было чувство, будто что-то острое вонзилось тебе в спину. Сгусток крови у мамы извлекли, но головные боли так и не прошли. Бывало, мама разговаривала с кем-то, но вдруг у неё начинала болеть голова, и она обхватывала голову руками, будто придерживала раскалывающийся стеклянный горшок, заходила через ворота во двор и ложилась на лавку в пристройке.

– Мама, тебе нравится кухня? – как-то спросила ты.

Похоже, твоя мать не поняла, что ты имела в виду.

– Я имею в виду, тебе всегда нравилось бывать на кухне? Готовить еду, варить рис?

Мать посмотрела на тебя рассеянным взглядом.

– Как кухня может нравиться или не нравиться? Надо было готовить, и я готовила. Нужно было хлопотать, чтобы вас накормить, отправить в школу. Разве человек в жизни может делать только то, что ему нравится? Есть дела, которые надо делать, нравится тебе это или нет.

Мать недоумевала, почему ты это спрашиваешь? Потом она пробормотала: «Если делать только то, что нравится, кто будет делать то, что не нравится?»

– Так я не поняла, нравится тебе или нет?

Мать осмотрелась по сторонам, а потом прошептала каким-то заговорщицким тоном: «Я ведь не одну крышку от горшка разбила».

– Как это?

– На этой кухне ни конца, ни края никогда не видать. На поле хоть если весной посеешь, то осенью пожнёшь. Посеял семена шпината – вырастает шпинат, посеял семена кукурузы – вырастает кукуруза… А на этой кухне, будь она неладна, нет ни начала, ни конца. Позавтракаешь, а там уже обед, а потом вскоре и ужин, светает – опять пора готовить завтрак… Если хотя бы выбор продуктов был бы больше, было бы проще. А так выращиваешь одно и то же и готовишь одно и то же. И так каждый день. Когда кухня начинала казаться тюрьмой, я выходила во двор к горшкам с соусами, выбирала самую некрасивую крышку и швыряла её о забор. Твоя тётя не знает, что я так делала. Если бы узнала, наверняка сказала бы: «Вот бешеная – хорошие крышки переводит».

Мать рассказала, что через два-три дня покупала новую крышку и накрывала горшок.

– Знаешь, сколько денег потратила на эти крышки! Когда шла покупать новую, так было жалко денег, что я аж изводилась вся, но ничего не могла с собой поделать – так и продолжала их швырять. Звук разбивающейся крышки был для меня лекарством. Сразу становилось легче на душе, не так всё угнетало.

Будто опасаясь, что кто-то услышит, мать приложила указательный палец к губам: «Ш-ш…»

– Я впервые об этом рассказываю. Никому не говори!

На мамином лице расплылась лукавая улыбка.

– Я и тебе советую. Не хочется готовить – возьми разбей тарелку. Оно вроде и жалко, но как будто камень с души! Хотя ты же даже не замужем, тебе пока не пригодится.

Мать глубоко вздохнула.

– Всё-таки хорошее было время, когда вы росли. Хоть у меня не было даже минуты поправить полотенце на голове, но когда вы все садились вокруг стола и я смотрела, как вы уплетаете свой обед, я чувствовала себя самой счастливой на этом свете. Вы в еде не перебирали. Сваришь вам суп с соевой пастой и кабачками – вы с удовольствием съедали. А если иногда приготовлю на пару какую-нибудь рыбу, у вас аж глаза светились… У всех были такие аппетиты, что, когда вы одновременно начали активно расти, мне даже страшно становилось. Бывало, наварю целый котёл картошки, чтобы вы поели после школы, а приду домой – котёл уже пуст. Прямо заметно было, как в горшке в кладовой рис с каждым днём убывает, а иногда он становился вообще пустым. Бывало, пойдёшь в кладовую взять рис на ужин, а в рисовом горшке ковш уже чиркает по дну, и сразу сердце обрывается: «Ой, из чего же деткам завтрак готовить?» Так что в те времена было некогда раздумывать, нравится мне хлопотать на кухне или нет. Если было из чего сварить полный котёл риса и маленький котёл супа, то я прежде всего думала не о том, трудно мне или не трудно это сделать, а радовалась, что всё это пойдёт деткам в рот. Наверное, сейчас вы даже представить такого не можете, но в то время приходилось переживать, что рис может закончиться. Все так жили. Тогда главным было прокормить семью.

Твоя мать с улыбкой говорила, что время, когда главным было прокормить семью, было самым счастливым в её жизни. Головные боли украли с этого лица улыбку. Боли, будто степные мыши с острыми клыками, впивались в мамину душу и сгрызали её.

Человек, с которым ты встретилась, чтобы попросить распечатать объявления, был одет в старый холщовый костюм. Присмотревшись, любой мог заметить: он очень качественно сшит. И хотя ты и раньше знала, что этот человек ходит только в старых холщовых костюмах, его одежда приковала твой взгляд. Он уже слышал о вашей ситуации и сказал, что доработает оформление макета и сам отдаст в печать у своих партнёров. Вы так и не нашли свежее фото мамы и в результате решили использовать фотографию, которую младший брат вывесил в Интернете, где мать сфотографирована на семидесятилетии отца. Тот человек, посмотрев на лицо твоей матери на фотографии, сказал: «У вас красивая мама». Ты невпопад ответила комплиментом его костюму. Он улыбнулся.

– Его сшила мама.

– Но ее, наверное, уже нет в живых?..

– Когда была жива.

Он сказал, что с детства из-за аллергии мог ходить только в холщовой одежде. От любой другой ткани у него появлялись раздражения на коже. Поэтому с самого детства мать шила ему холщовые костюмы. Он помнит маму всё время за шитьём. Наверное, ей приходилось шить каждый день напролёт, чтобы обеспечить сына всей одеждой, включая бельё и носки. Он сказал, что, когда после смерти матери открыл шкаф, там лежали стопки холщовой одежды, которой ему должно было хватить на всю жизнь. И та одежда, которая сейчас на нём, тоже из этого запаса. Интересно, как выглядела его мама? Пока ты слушала его рассказ, у тебя вдруг защемило сердце. Когда он вспоминал о матери, ты зачем-то спросила:

– Думаете, ей нравилось шить?

– Моя мама была не такой, как современные женщины.

Его тон был вежливым, но по выражению лица было понятно, что он воспринял твои слова как оскорбление в адрес его матери.

Глава 2. Прости, Хёнчхоль!

Взяв из его рук листовку, девушка ненадолго остановилась и принялась внимательно рассматривать фотографию. Это было то самое место, где мать всегда ждала его.

Когда она навещала сына, который уехал жить в столицу, она была похожа на беженца. Она выходила на платформу Сеульского вокзала, вся обвешанная какими-то сумками, пакетами, что-то она несла на голове, что-то – на плечах, в руках и даже привязав к поясу. Было трудно представить, что с таким грузом человек может ходить. Если бы было можно, мать ещё и к ногам привязала бы что-нибудь вроде баклажанов или кабачков, потому что даже из карманов, бывало, она доставала охапки зелёного перца, каштанов, головки очищенного и завёрнутого в газету чеснока. Когда сын приходил ее встречать, он с трудом мог поверить, что всё это огромное количество перевязанных тканью тюков, стоящих у её ног, женщина может поднять в одиночку. Она стояла, раскрасневшись, среди этого количества багажа и ждала сына, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону.

Девушка в нерешительности подошла к нему. «Знаете, кажется, я видела эту женщину около администрации района Йонсан-2», – сказала она, указывая на фотографию на листовке. В объявлении, которое сделала младшая сестра, мать в традиционном платье цвета морской волны широко улыбалась. «Она была в другой одежде, но глаза точно такие же. Я запомнила эти глаза, они были похожи на коровьи». Посмотрев ещё раз на фотографию в объявлении, она сказала: «У неё на стопе была рана». Девушка сказала, что женщина была в синих шлёпанцах и что, судя по всему, она очень много ходила, так что шлёпанец над большим пальцем глубоко впился в плоть. «Рана гноилась, собирались мухи. Она всё время от них отмахивалась. Было видно, что ей ужасно больно, но она как ни в чём не бывало ходила вокруг здания, как будто что-то искала. Но это было уже неделю назад».

Неделю назад…

Он не знал, как относиться к словам девушки, которая сказала, что видела женщину с похожими глазами рядом с районной администрацией, притом что она её видела даже не сегодня утром, а неделю назад. Поэтому когда девушка заспешила по своим делам, он просто молча продолжал раздавать объявления. От Сеульского вокзала до района Намдон около ресторанов, магазинов одежды, книжных магазинов, интернет-кафе раздавали или расклеивали объявления. Участвовала вся семья. Если в местах, где нельзя вешать объявления, их срывали, кто-нибудь из родственников сразу наклеивал заново. В районах Намдэмун, Чуннимдон и даже в Содэмуне все по очереди раздавали, расклеивали и бросали объявления. По объявлению в газете так никто и не позвонил, зато несколько человек позвонило по телефону, указанному в листовке. Однажды какой-то человек сообщил, будто видел мать в одном ресторане, все помчались туда, но оказалось, что там просто работала женщина похожего возраста. Ещё один незнакомец сообщил, что якобы мать сейчас находится у него дома, и предложил приехать, чётко назвав адрес, но когда все в надежде помчались искать это место, оказалось, что такого адреса вообще не существует. Кто-то даже сказал, что найдёт мать, если ему авансом выплатят пять миллионов вон, указанные как вознаграждение. Но уже через две недели даже такие звонки практически прекратились. Родственники, которые до этого носились по городу, теперь, потеряв надежду, подолгу просиживали перед башней с часами на Сеульском вокзале. Сестра поднимала с земли смятые и выброшенные прохожими объявления, разглаживала и отдавала ему. Его сестра – писатель.

Появившись на Сеульском вокзале со стопкой объявлений, она встала рядом с ним. Она мельком сухо взглянула на брата. Передав слова девушки, он сказал: «Может, пойдём посмотрим окрестности на Йонсане?» Сестра недовольно посмотрела на него: «С какой стати мама бы туда пошла? Хотя, ну, давай потом сходим», – коротко ответила она и начала раздавать объявления прохожим, выкрикивая: «Это наша мама. Пожалуйста, не выбрасывайте, прочитайте хотя бы один раз». Фотографию сестры иногда печатали в газете в разделе «Культура», когда выходила книга, но никто из прохожих её не узнавал. Он понял, что раздавать объявления, как сестра, что-то выкрикивая, гораздо лучше, чем раздавать их молча. Так никто не выбрасывает листовку, едва успев отойти от места, как это было у него. В этом городе матери было некуда пойти, кроме его дома или дома кого-нибудь из младших братьев и сестёр. Его и остальных родственников это угнетало. Если бы были такие места, куда она раньше ходила, можно было бы тщательно обыскать все окрестности, но поскольку таковых не было, надо было искать её по всему городу. Даже когда младшая сестра сказала: «С какой стати мама бы туда пошла?» – он ещё сам не осознал, что администрация района Йонсан-2, о которой говорила девушка, – его первое место работы в этом городе. Ведь прошло уже больше тридцати лет.

Дул прохладный ветер, но на его лице выступил пот. Он работал менеджером пиар-отдела в строительной компании, специализирующейся на жилищном строительстве. Ему уже перевалило за пятьдесят. Сегодня суббота, выходной день, но если бы не пропажа матери, он бы в этот момент был в демонстрационном павильоне в квартале Сондо. Сейчас там проходит вторая акция по продаже квартир в большом жилом комплексе, который построила его компания. Всё это время он работал дни и ночи напролёт, чтобы обеспечить сто процентов продаж. Всю прошлую весну он занимался кастингом модели для рекламы из числа простых домохозяек, поскольку известные артистки уже примелькались. Также он занимался и строительством демонстрационного павильона, и общением с журналистами и уже не помнил, когда в последний раз приходил домой раньше полуночи. А по воскресеньям иногда приходилось сопровождать президента компании или директоров в Сокчо или Хвенсон, чтобы поиграть в гольф.

– Мама пропала!

Взволнованный голос младшего брата был словно треск, который раздаётся, когда ступаешь на тонкий лёд. Его привычная повседневная жизнь пошла трещинами. Узнав от брата, что мать не смогли найти после того, как она одна осталась на платформе метро, он ещё не мог предположить, что она пропадёт. Когда младший брат сказал, что подал заявление в полицию, он даже подумал, не лишнее ли это? Только через неделю он разместил объявление в газете и обзвонил все отделения «Скорой помощи» при больницах. Каждую ночь, разделившись на группы, они ходили по центрам содержания бездомных, но всё было тщетно. Мать, которая, по словам отца, осталась одна на платформе станции метро «Сеульский вокзал», как сквозь землю провалилась. Иногда даже хотелось переспросить у отца, действительно ли они приехали в Сеул вдвоём. После исчезновения матери прошло десять дней, потом две недели, и вот уже прошёл почти месяц, как семья отчаянно металась в поисках матери.

Он отдал свои объявления сестре.

– Всё-таки надо туда съездить.

– В Йонсан?

– Да.

– Ты что-то вспомнил?

– Да, это место, где я жил, когда только переехал в Сеул.

Он сказал, что, если нужно будет, позвонит, и попросил держать телефон при себе, чтобы не пропустить. Этого можно было и не говорить. Сестра, которая раньше часто не брала трубку, теперь отвечает на звонок, не успеет он прозвонить и трёх раз. Брат направился к стоянке такси. Мать очень переживала за дочку, хотя ей уже перевалило за тридцать пять, но она так и не вышла замуж. Иногда мать звонила с самого утра: «Хёнчхоль, сходи к Чихон, она опять не берёт трубку. И не отвечает, и сама не звонит… – взволнованно говорила мать. – За месяц ни разу с ней не поговорила». Хёнчхоль успокаивал, что сестра, наверное, опять пишет книгу или куда-нибудь уехала, но мать всё равно просила его сходить к сестре. «Она ведь одна. Вдруг она заболела или ещё что. Поскользнулась, упала в ванной и не может встать…» Слушая мать, он соглашался, что всё это и вправду может случиться с живущим в одиночестве человеком. Когда он по просьбе матери по дороге на работу или в обед наведывался к сестре, перед её дверью частенько лежали горы газет – это означало, что она уехала. Он складывал газеты стопкой и, засунув их в контейнер для мусора, уходил. Если же перед дверью не было газет, он настойчиво давил кнопку дверного звонка, давая понять, что знает: она внутри. Тогда сестра высовывала из-за двери растрёпанную голову и недовольно спрашивала: «Ну, что опять?» Однажды, трезвоня в дверь, он встретил человека, который, судя по всему, тоже пришёл к сестре. Незнакомец смущённо поздоровался. Хёнчхоль не успел ещё ничего спросить, как молодой человек первым сказал: «Вы с Чихон так похожи, что можно даже не спрашивать, кто вы». Он сказал, что он тоже пришёл, потому что Чихон перестала отвечать на звонки. Когда Хёнчхоль сообщал матери, что сестра уехала куда-то или что она дома и с ней всё в порядке, мать глубоко вздыхала: «Ох, случись чего, так мы даже и не узнаем». Потом добавляла: «Так чем, ты говоришь, она занимается?» Пропадая на две недели, а иногда и на целый месяц, сестра писала романы. Если мать спрашивала: «Неужели нельзя писать, но отвечать на звонки?», она бурчала себе под нос: «Ладно, в следующий раз буду звонить». И всё. Но, несмотря на эти просьбы, Чихон продолжала периодически пропадать. После того, как он несколько раз проигнорировал просьбу сходить к сестре, мать перестала просить его. Она лишь сказала: «Я поняла, тебе не до того». Но судя по тому, что Чихон продолжала пропадать, он предполагал, что мать просит кого-то другого из родственников проведать её. После того, как мать исчезла, Чихон всё время повторяла: «Это, наверное, мне наказание».

От Сеульского вокзала до ворот университета Сукмён образовалась пробка. Он перевёл взгляд и посмотрел в окно машины. Он вглядывался в каждого прохожего, надеясь, что, может быть, среди этой толпы увидит маму.

– Вы сказали, администрация района Йонсан-2? – спросил водитель такси, сворачивая от ворот университета Сукмён в сторону старшей школы Йонсан.

Он не услышал вопроса.

– Мужчина!

– Да?

– Остановить перед районной администрацией Йонсан-2?

– Да.

Это была та дорога, по которой в свои двадцать лет он ходил каждый день, не пропустив ни дня, но проплывающий за окном пейзаж казался совсем незнакомым. «Неужели это та самая дорога?» – подумал он. С другой стороны, было бы ещё более странным, если бы за тридцать лет ничего не изменилось.

– Сегодня суббота, наверное, тут всё закрыто.

– Я знаю.

Водитель хотел было ещё что-то сказать, но передумал. Хёнчхоль вынул из кармана объявление и протянул таксисту.

– Если вдруг где-нибудь увидите этого человека, сообщите, пожалуйста…

– Это ваша мама?

– Да.

– Как же так случилось?..

Прошлой осенью Чихон позвонила ему и сказала, что с матерью что-то не так, но Хёнчхоль не придал этому значения. Он понимал, что в таком возрасте могут быть небольшие проблемы со здоровьем. Выслушав тревожные рассказы сестры, что от головных болей мать иногда даже теряет сознание, он звонил матери, но каждый раз она радостно отвечала на звонок: «Хёнчхоль, это ты?» – «Мама, что случилось?» – спрашивал он, а мать, смеясь, отвечала: «Ой, я бы только рада была, если бы хоть что-то случилось. Да не переживай. Ну что может случиться у двух стариков? Главное, чтобы у вас всё было хорошо».

– Приезжайте как-нибудь в Сеул.

Мать невнятно отвечала: «Ну да… Хорошо». Возмущённая его безразличием, сестра даже однажды приехала к нему на работу и протянула снимок. Она передала слова врача, что мать перенесла инсульт, о котором даже не знала. Но Хёнчхоль по-прежнему не понимал серьёзности ситуации.

– Слушай! Ты точно тот самый Юн Хёнчхоль или тебя подменили? – спросила сестра и посмотрела ему прямо в глаза.

– А что такого? Мама сказала, что всё в порядке.

– Ты ей веришь? Мама же всегда такая. Это её манера говорить. Ты же сам знаешь! Она ведь так говорит, потому что чувствует себя виноватой перед тобой.

– Виноватой за что?

– Откуда мне знать? Из-за тебя она всё время чувствует себя виноватой.

– За что?

– Не знаю, но она постоянно так говорит. Это ты мне скажи, почему она всё время просит у тебя прощения?

Тридцать лет назад Хёнчхоль сдал экзамен на статус госслужащего пятого класса, и его распределили работать в администрацию района Йонсан-2. Когда он, выпускник деревенской школы, не поступил в столичный университет, мать была просто обескуражена. Это была естественная реакция для матери. С младшей школы и до окончания старшей он всегда был примерным учеником. На всех экзаменах он всегда был лучшим. В шестом классе он лучше всех сдал вступительный экзамен в среднюю школу, поэтому вступительный взнос можно было не оплачивать. Все три дальнейших года учёбы он опять же был лучшим, и за его обучение ни разу не платили. В старшую школу он тоже был зачислен с лучшим баллом. «Ну дайте уже хоть раз заплатить за учёбу», – гордо шутила мать. Мать привыкла, что сын всегда везде первый, поэтому, когда его не взяли в университет, долго не могла в это поверить. Узнав, что он не только не стал лучшим среди абитуриентов, но и вообще не поступил, мать недоумевала: «Если ты не поступил, кто тогда поступает?» Хёнчхоль собирался и в университете стараться изо всех сил, чтобы опять стать первым. Вернее, не то чтобы он собирался, просто по-другому не могло быть. Ему обязательно нужно было получить стипендию, которая покрывала бы стоимость обучения. Не поступив, он был вынужден искать другой путь. Можно было сделать через год ещё одну попытку, но Хёнчхоль такой вариант даже не рассматривал. Вскоре он свой путь нашёл. Он сдал два вида экзаменов на статус госслужащего, и оба успешно. Как только ему пришло первое распределение из двух, он сразу уехал из родительского дома. Через несколько месяцев, когда он узнал, что в столичном вузе вечерней формы обучения есть юридический факультет, где он хотел бы учиться, он решил подать документы, но оказалось, что требуется свидетельство об окончании старшей школы. Если бы он отправил письмо с просьбой получить свидетельство и выслать его по почте, то оно бы не успело дойти вовремя. Поэтому в письме он попросил, чтобы отец получил свидетельство и передал автобусом, который едет в Сеул, после чего позвонил бы с почты ему на работу и сообщил время прибытия автобуса, чтобы он смог забрать документ. Он ждал весь день, но никто так и не позвонил. Это было в те времена, когда в доме родителей ещё не было телефона, и он даже не мог узнать, что случилось. Он очень переживал, потому что на следующий день заканчивался приём документов, но уже поздно ночью в дверь администрации кто-то громко постучал. В то время он жил прямо на работе. Сотрудники должны были по очереди дежурить по ночам. Ему было негде жить в Сеуле, и он поселился в сторожке дежурного. Получилось, что он как бы каждую ночь был на дежурстве. Услышав, как кто-то отчаянно стучит в дверь, он вышел и увидел в темноте какого-то молодого человека.

– Это ваша мать?

За молодым человеком стояла его мать и дрожала от холода. Не успел он ответить, как мать со словами: «Хёнчхоль! Это я, мама!» – вышла вперёд. «Через семь минут комендантский час!» – сказал молодой человек, посмотрев на часы, после чего сказал матери: «Ну тогда до свидания!» – и скрылся в темноте приближавшегося комендантского часа.

Отца не было дома. Когда дочь прочитала письмо, мать не находила себе места, думая, как поступить. Она пошла в школу, которую окончил Хёнчхоль, получила сертификат об окончании и прямо оттуда пошла на вокзал. Это была её первая поездка на поезде. Прибыв на Сеульский вокзал, она спрашивала у прохожих, как добраться до района Йонсан. Проходивший мимо молодой человек тогда её и заметил. Услышав, что ей нужно срочно что-то передать сыну, он согласился проводить её. Была зима, на ногах у мамы были синие шлёпанцы. Она сказала, что осенью, когда собирала рис, случайно поранила серпом верхнюю часть стопы в районе большого пальца, рана не зажила, поэтому пришлось искать обувь с открытой передней частью, и, кроме шлёпанцев, ничего не нашлось. Разувшись перед входом, мать вошла в комнату дежурного и со словами: «Надеюсь, не опоздала», – протянула ему сертификат об окончании старшей школы. Её руки были ледяными. Он обхватил своими ладонями её похожие на ледышки руки. И дал себе слово, что во что бы то ни стало сделает счастливыми эти руки, женщину с этими руками. Но вслух он лишь упрекнул мать за то, что она согласилась пойти с незнакомым человеком. Мать осудила его в ответ: «Как можно жить, не доверяя людям! В этом мире хороших людей гораздо больше, чем плохих!» – и улыбнулась своей привычной светлой улыбкой.

Стоя перед закрытым зданием районной администрации, он окинул его взглядом снизу вверх. Не может быть, чтобы мать смогла добраться сюда сама. Если бы она была в состоянии добраться сюда, она точно так же смогла бы добраться и до его дома. Девушка, которая сообщила, будто видела тут женщину, похожую на его мать, сказала, что запомнила её по глазам. Она также сказала, что та была в синих шлёпанцах. Синие шлёпанцы… Отец сказал, что мать была не в синих шлёпанцах, а в бежевых босоножках на низком каблуке. Девушка же однозначно говорила про шлёпанцы, лямка которых от долгого хождения над большим пальцем глубоко врезалась в кожу. Но он только сейчас вспомнил, что мать была в бежевых босоножках, а не в шлёпанцах. Потоптавшись у закрытой двери администрации, он пошёл бродить по улице, осматривая окрестности женской старшей школы Босон и дороги, ведущей к церкви Ынсон.

Осталась ли по сей день в районной администрации та сторожка дежурного?

Комната дежурного, где в свои двадцать лет, укрывшись одним одеялом на двоих, они спали с мамой, которая всё бросила и приехала на поезде в Сеул, чтобы привезти ему документы… Это был последний раз, когда он спал с ней рядом. От наружной стены сильно тянуло холодом. «Я около стены быстрее засыпаю», – поднявшись, мать поменялась с ним местами. «Там ведь дует…» Он встал и подставил к стене сумку, составил книги. Наверх положил одежду. «Я же сказала, что всё в порядке, – мать отодвинула его руку. – Засыпай быстрее. У тебя завтра рабочий день».

– Мам, ты же в первый раз в Сеуле, как тебе тут? – спросил он, лёжа рядом с матерью и глядя в потолок сторожки дежурного. Мать усмехнулась и ответила: «Да ничего особенного».

– Ты мой первый ребёнок. Уж сколько всего я сделала в первый раз благодаря тебе. Ты открыл мне новый мир. Столько нового со мной случилось. В первый раз у меня был такой огромный живот, в первый раз кормила. Когда я тебя родила, мне было столько, сколько тебе сейчас. Помню твоё красное личико с закрытыми глазами… Все говорят, что, когда видят своего ребёнка, радуются. А я, помню, даже грустила… Неужели я и вправду родила этого ребёнка?.. И что с ним теперь делать?.. Сначала было страшно даже прикасаться к маленьким пальчикам. Помню, как крепко ты сжимал свои маленькие кулачки. А когда я по одному пальчику расправляла сжатый кулачок, ты так улыбался… Ты был таким крошечным, что было страшно сделать что-то не так. Ну что я тогда знала? Вышла замуж в семнадцать, и когда до девятнадцати не могла забеременеть, твоя тётя начала ворчать, мол, что, похоже, у меня не будет детей. Поэтому, как я узнала, что беременна, у меня была одна мысль: ура! наконец-то не надо будет выслушивать всё это. Я радовалась, когда потом видела, как с каждым днём растут твои пальчики. Когда было тяжело, я заходила к тебе, разжимала маленькие кулачки, теребила ножки. Это давало силы. А как я радовалась, когда впервые обула тебя в ботиночки! А когда ты своими маленькими ножками шёл ко мне, я была так счастлива, как не была бы счастлива, если бы передо мной высыпали гору драгоценностей. А когда отправляла тебя в школу? Пришивала бирку с именем и вкладывала в карман носовой платок, и тогда мне казалось, как будто я сама повзрослела. А что могло быть лучше, чем наблюдать, как ты растёшь? Я постоянно приговаривала про себя: «Расти, расти, мой сынок». В один прекрасный день я обнаружила, что ты уже выше меня».

Приподнявшись, мать наклонилась в его сторону и провела рукой по волосам.

– Хоть я и приговаривала: «Расти, расти», – когда ты стал выше меня, мне даже стало как-то страшно.

– …

– Дети бывают разные, но тебе не нужно было ничего говорить. Ты всё делал сам. Ты был таким красивым, а учился-то как хорошо! Я так горжусь тобой, что иногда даже не верится, что это я родила тебя… Видишь, если бы не ты, я бы и в Сеуле так и не побывала.

Он подумал, что должен заработать много денег, чтобы в следующий раз, когда мать приедет в Сеул, уложить её спать в тепле. Подумал, что не должен допускать, чтобы она спала на холоде. Прошло какое-то время. «Хёнчхоль», – чуть слышно позвала его мать. Он уже задремал, и голос матери послышался ему будто издалека. Мать протянула руку и погладила его по голове. Она села, согнувшись, и посмотрела на спящего сына, потом осторожно протянула руку и погладила его лоб. «Прости свою мать». Она быстро одёрнула руку, чтобы вытереть слёзы, но несколько слезинок успело упасть на его лицо.

Проснувшись на рассвете, он увидел, что мать подметает пол. Он попытался остановить её, но она сказала: «А зачем тогда человеку руки?» – будто бы её кто-то наказал, если бы она позволила своим рукам бездельничать. Она намочила тряпку и вымыла пол, после чего тщательно вытерла все столы сотрудников, которые ещё не пришли на работу. Изо рта у матери шёл пар, а из синих шлёпанцев выдавался отёкший подъём стопы. Пока они ожидали открытия столовой, чтобы позавтракать супом из проросшей сои, руки матери работали, и вскоре офис администрации засверкал чистотой.

Вот он, этот дом. Оказывается, он ещё стоит. Хёнчхоль был удивлён. Он случайно вышел к этому дому, скитаясь в окрестностях в поисках матери. Именно здесь он тридцать лет назад снимал комнату. Как и тогда, над воротами торчала острая железная пика, похожая на стрелу. Одно время девушка, которая любила его, но не могла ждать, приходила повесить на эту пику пакет с чем-нибудь вроде горячей паровой булки. Этот дом был единственным, который остался с тех времён, а на месте остальных выросли невысокие застройки.

«Залог 10 млн вон и 100 тыс. вон ежемесячно», – прочитал он вывеску на воротах.

«Либо залог 5 млн вон и аренда 150 тыс. вон ежемесячно.

Площадь 26 кв. м., кухня с мойкой, в туалете имеется душ.

Поблизости гора Намсан – удобно заниматься спортом. 20 минут до Каннама. 10 минут до Чонно. Недостатки: довольно маленький туалет. Но вы же не будете жить в туалете. В Йонсане вы не найдёте таких цен. Причина, почему я выселяюсь, несмотря на хорошие условия: купил машину, нужна стоянка. Пишите SMS или на электронную почту. Ищу арендатора сам, чтобы сэкономить на риэлторе».

Прочитав объявление вплоть до номера телефона и электронного адреса, он толкнул калитку внутрь. Как и тридцать лет назад, дверца поддалась. Он заглянул во двор. Как и раньше, в доме, построенном буквой «П», двери всех квартир выходили в сторону двора. Дверь квартиры, где он когда-то жил, была плотно закрыта на замок.

– Есть тут кто-нибудь? – громко спросил он, повысив голос.

Открылись двери двух-трёх квартир. Две молодые девушки с типичными для школьниц стрижками каре и двое юношей лет по семнадцать, высунув головы, уставились на него. Он вошёл внутрь.

– Вы случайно не видели эту женщину?

Сначала он протянул листовку девушкам. Потом поспешил сунуть объявление в руки юношам, которые уже собрались закрыть дверь. Внутри были ещё две девушки примерно такого же возраста. Увидев, что он заглядывает внутрь, парни резко захлопнули дверь. Снаружи квартира была почти такая же, как и тридцать лет назад, но внутри была переделана в квартиру-студию. Судя по всему, объединили кухню и комнату. В углу комнаты виднелась мойка.

– Не знаем!

Девушки отдали ему объявление. Похоже, они только что проснулись и не успели ещё протереть глаза. Когда он направился к калитке, девушки посмотрели ему вслед. Как только он вышел за ворота, одна из дверей открылась и из-за неё выглянул парень:

– Подождите!

– Кажется, эта бабушка несколько дней назад сидела тут перед воротами.

Когда Хёнчхоль подошёл, второй парень, высунув голову, возразил:

– Да нет! Она была совсем дряхлой старушкой, не похожа на фотографию. И причёска другая… Та была просто нищая.

– Но глаза-то похожи. Посмотри! Точно такие… А если мы её найдём, вы и вправду дадите пять миллионов?

– Если даже и не найдёте, а подробно расскажете, я отблагодарю.

Он попросил молодых людей выйти. Девушки снова приоткрыли дверь и наблюдали в щёлку.

– Тут у нас недалеко живёт человек, у него пивной бар, так вот, эта старушка – его мать. Говорят, у неё старческое слабоумие, её заперли дома, но она тайком вышла и заблудилась. Хозяин приходил и забрал её домой.

– Да нет, я видел ещё эту… У неё была рана на ноге, она гноилась. Мухи садились, а она их отгоняла… Короче, выглядело ужасно, ещё и воняло, поэтому я подробно не рассмотрел.

– И что? Ты видел, куда она ушла? – спросил Хёнчхоль.

– Нет. Я пошёл домой. Она пыталась за мной увязаться, поэтому я закрыл ворота…

Кроме этого парня, больше никто не видел её. Парень ходил за Хёнчхолем, всё время приговаривая: «Честное слово, я видел». Они шли вместе, парень то и дело выходил вперёд, заглядывая то в один, то в другой переулок. Расставаясь, Хёнчхоль дал парню 100 000 вон. Парень был счастлив. Хёнчхоль попросил, чтобы, если он вдруг ещё раз увидит старушку, не отпускал никуда и сообщил ему. Не особо вслушиваясь, парень спросил: «Тогда дадите пять миллионов?» Он кивнул. Парень попросил ещё несколько объявлений, сказав, что расклеит их на заправке, где он работает, и если по ним кто-то откликнется и старушка найдётся, то это будет благодаря ему, поэтому и в этом случае он сможет рассчитывать на пять миллионов. Хёнчхоль согласился.

Те старые обещания, которые он дал сам себе, что сделает мать счастливой… Мать, которая тогда сказала: «Я около стены быстрее засыпаю», – чтобы сыну не пришлось спать у стены, и поменялась с ним местами… Клятвы, что, когда в следующий раз она приедет в Сеул, он уложит её спать в тепле…

Он достал из кармана сигарету и сунул её в рот. С каких-то пор он уже не принадлежал сам себе. Какое-то время он жил, фактически позабыв о матери. «Чем я занимался в то время, когда мама, не успев сесть с отцом в метро, осталась одна на незнакомой станции?» Ещё раз подняв взгляд и посмотрев на районную администрацию, он развернулся. «Чем я занимался тогда?» Он в отчаянии опустил голову. Накануне того дня случилась неловкая ситуация, когда они выпивали с коллегами по работе. К., всегда вежливый в трезвом состоянии, после нескольких рюмок начал ехидно поддевать его: «Ты у нас самый умный!» В компании Хёнчхоль занимался продажами квартир в домах района Сондо в городе Инчхон, а K. продавал квартиры в городе Ёнин. К. сказал ему, что он «самый умный», имея в виду его идею в качестве подарка раздавать клиентам билеты на концерт певца, популярного среди людей среднего возраста. Это придумал не он, а его младшая сестра, писательница. Когда жена предложила его сестре забрать один из ковриков для ванной, которые дарили клиентам в прошлый раз, сестра сказала: «Не знаю, почему застройщики считают, что домохозяйкам нравятся такие подарки». В тот момент он как раз раздумывал, что же выбрать в качестве подарка для клиентов, поэтому спросил: «Ну а какой подарок можно придумать, чтобы произвести впечатление?» – «Не знаю, просто такие вещи быстро забываются. Наверное, чернильная ручка и то получше будет. Подумай. Если бы ты жене на день рождения подарил что-нибудь из кухонной утвари, думаешь, ей бы понравилось? На все эти коврики никто даже не обращает внимания. А если подарить что-нибудь типа книги или билета в кино, мне кажется, это произвело бы впечатление и клиенты бы запомнили такой подарок. Потому что чтобы его использовать, нужно выкроить время и всё время о нём помнить. Или это только я так считаю?» Похоже, сестра забыла про коврик, который для неё приготовила его жена, и не забрала. Когда на совещании зашла речь о подарке клиентам и Хёнчхоль предложил придумать что-нибудь из области культуры, никто особо не возражал. Один популярный среди людей среднего возраста певец как раз давал серию концертов, и Хёнчхоль смог закупить билеты в нужном количестве, за что получил благодарность от исполнительного директора. Похоже, это был любимый певец директора. Результаты опроса клиентов показали, что билеты на концерт способствовали повышению имиджа компании. Конечно, это не было связано с подарком, но квартиры в домах, которыми он занимался, были практически полностью распроданы, а у К. в Ёнине ушло только 60 процентов. Квартиры могли так и остаться нераспроданными, и это не могло не беспокоить К. Хёнчхоль отшутился, мол, это просто везение, но ещё после нескольких рюмок К. сказал, что если бы Хёнчхоль использовал свой неординарный ум в другой области, то стал бы, как минимум, главным прокурором. К. таким образом поддел его, потому что знал, что Хёнчхоль закончил юридический факультет и в своё время готовился к юридическому госэкзамену. В этих словах было скрыто и недовольство тем, что Хёнчхоль уж слишком быстро шагает по карьерной лестнице, хотя не был выпускником университетов Ё. или К., выпускниками которых было почти всё руководство. Дело закончилось тем, что, когда К. наполнил рюмку Хёнчхоля, тот просто вылил всё на пол и ушёл домой. Когда утром жена сказала, что не сможет встретить мать на Сеульском вокзале, потому что ей нужно съездить к Джин, он подумал, что он сможет встретить её сам. Отец хотел побывать у другого сына, семья которого недавно переехала на новую квартиру. Хёнчхоль хотел встретить родителей и отвезти их к младшему брату, но, когда пришёл на работу, почувствовал озноб и острую головную боль. «Ладно, отец же сказал, что они сами смогут добраться…» – подумал Хёнчхоль и вместо того, чтобы поехать на вокзал, пошёл в сауну неподалёку от офиса. В то самое время, когда он парился в сауне, куда обычно ходит после того, как много выпьет накануне, отец зашёл в вагон метро, оставив мать одну.

Причина, по которой деревенский мальчик захотел стать прокурором, – желание вернуть мать, которая, разочаровавшись в отце, ушла из дома. У женщины, которую привёл отец, была белая кожа, и от неё пахло пудрой. Когда женщина через ворота вошла в дом, мать ушла через заднюю дверь. Чтобы завоевать расположение обиженного мальчишки, она каждый день, собирая ему еду в школу, на рис клала яичницу. Выйдя из дома с едой, аккуратно сложенной в маленькие керамические плошки, он оставлял всё на крышке одного из глиняных горшков на заднем дворе. Младшие дети, стараясь, чтобы он не заметил, потихоньку забирали еду, приготовленную той женщиной, себе. По дороге в школу старший брат собрал всех младших детей перед кладбищем. Он выкопал яму и велел зарыть еду в землю. Младший брат, не послушавшись, схватил все баночки и начал убегать. Хёнчхоль догнал его и поколотил. А сестра всё закопала в яму, как сказал брат. Он думал, что после этого женщина не сможет давать ему еду в школу. Но женщина съездила в посёлок и купила новую коробочку для еды. Причём не обычную жёлтую жестянку, а банку-термос, в которой рис не остывает. Каким-то образом узнав, что сын не берёт в школу еду, которую готовит ему женщина, и голодает, ушедшая из дома мать наведалась к нему в школу. Это было примерно на десятый день после того, как женщина появилась в их доме.

– Мама.

Из его глаз вдруг хлынули слёзы, а мама повела его к горе за школой. Она закатала его штаны, чтобы оголились икры. Достав из-под одежды розгу, она начала стегать его по икрам.

– Ты почему не ешь?! Ты думал, что я буду рада, если не будешь есть?

Мать била его безжалостно. Ему и без того было обидно, что младшие братья и сёстры не слушаются, а тут ещё и от матери влетело. Он никак не мог этого понять, и обида становилась ещё сильнее. И ещё он не мог понять, почему мама так злилась.

– Так ты будешь брать с собой еду или нет?!

– Не буду брать!

– Ах, ты всё равно?

Мать стала бить ещё сильнее. Он ни разу не пожаловался, что ему больно, пока мать не обессилела. Он не только не пытался убежать, а даже не изменил позы, только стоял, плотно сжав губы, получая удары розгами.

– А так?

Следы от побоев широко расплылись, и на его икрах начали появляться кровавые раны.

– Всё равно! – крикнул он в ответ.

В конце концов мать сдалась и выбросила розгу. «Эх ты! Хёнчхоль, Хёнчхоль!» – она обняла его и разрыдалась. Успокоившись сама, она стала успокаивать сына. Она сказала, что кто бы еду ни приготовил, надо есть: «Ты должен хорошо питаться, тогда мне будет не так грустно». Грусть… В тот момент он впервые услышал от мамы слово «грустно». Он никак не мог понять, почему маме будет менее грустно, если он будет хорошо питаться. Ему казалось, что ей, наоборот, будет плохо, если он будет есть то, что готовит та женщина, потому что именно из-за неё мать ушла из дома, но, оказывается, всё было наоборот. Неужели ей будет менее грустно, если он будет есть, даже если эта еда приготовлена той женщиной… Он не мог этого понять, но не хотел делать матери больно, поэтому отрывисто сказал: «Ладно, буду есть!» – «То-то же», – в её полных слёз глазах промелькнула улыбка.

– Тогда пообещай, что вернёшься домой!

Он хотел взять с матери слово. Её глаза дрогнули.

– Я не хочу возвращаться домой.

– Почему, почему?

– Не хочу больше видеть твоего отца.

Из его глаз опять хлынули слёзы. Было похоже, что она действительно не намерена возвращаться. Наверное, поэтому она и сказала, что надо есть, кто бы ни приготовил. Ему вдруг стало ужасно страшно, что мать никогда не вернётся домой.

– Мама, я буду всё делать. Я буду работать на плантации, на поле, и двор я буду подметать, и воду я буду носить, и рис буду молотить, и топку всегда я буду топить. Я буду мышей отлавливать, и кур тоже буду ловить для поминок. Ты только вернись!

Перед поминками или праздниками мать упрашивала всех мужчин семьи, начиная с отца, поймать курицу. Она могла целый день на поле в горах поднимать стебли сои, которые прибил к земле ливень в сезон дождей, тащить домой пьяного отца, практически волоча его на собственной спине, могла палкой лупить выбежавшую из свинарника свинью, загоняя её назад. Она не могла делать лишь одного – резать живых кур. Когда сын приносил пойманного в канаве карася, мать не разрешала трогать его, если он был живым. В школе иногда объявляли «день ловли мышей» и заставляли приносить отрезанный мышиный хвост как доказательство того, что действительно поймали мышь. В других семьях матери ловили мышей, обрубали хвост и заворачивали в бумагу, но у Хёнчхоля мать, только услышав об этом, охала и вся съёживалась. Она была крепкого телосложения, но когда видела в кладовой мышь, выбегала оттуда с криком: «Караул!» Уж тем более ловить мышей ей было не под силу. «Да уж!» – осуждающе говорила тётя, глядя на раскрасневшуюся мать, когда та в панике выбегала из кладовой. Даже когда Хёнчхоль сказал, что будет ловить мышей и резать кур, мать всё равно не соглашалась вернуться домой.

– Я стану выдающимся человеком.

– Например?

– Прокурором.

Глаза матери заблестели.

– Чтобы стать прокурором, надо много учиться. Намного больше, чем ты думаешь. Я знаю одного человека, который, чтобы стать прокурором, занимался днём и ночью, но у него всё равно не получилось, и он от этого сошёл с ума.

– Я тебе обещаю, если только ты вернёшься…

Мать пристально смотрела в его взволнованные глаза. Потом улыбнулась.

– Да, у тебя должно получиться. Тебе не было и ста дней от рождения, когда ты сказал мне «мама». Тебя и грамоте никто не учил, но в школе ты сразу научился читать. Ты всегда был лучшим в классе. Как я могла тебя бросить… Не знаю, почему я об этом не подумала. Ведь у меня есть ты.

Мать долго смотрела на его икры с подтёками крови от розог, потом присела, повернувшись спиной. Он непонимающе посмотрел на её спину. Мать повернула голову.

– Быстрее влезай на спину, пойдём домой…

Она прямиком направилась домой, выгнала из кухни любовницу и приготовила рис. Отец взял любовницу, и они сняли себе отдельный дом. Однажды мать, засучив рукава, наведалась к ним, достала из топки котёл с мытым рисом и вылила в канаву. Она была готова даже пустить в ход кулаки ради того, чтобы выполнить обещание вернуться домой. Не выдержав нападок со стороны матери, отец ушёл с любовницей в другую деревню. Мать позвала сына и посадила его перед собой. Он был напуган, что вслед за отцом мать тоже уйдёт из дома, но она спокойным голосом спросила у него: «Как твоя учёба?» Он протянул экзаменационный лист с оценкой в 100 баллов, и в мрачных глазах матери мелькнула искра. Увидев, что все ответы были правильными, мать обняла сына.

– Сынок!

Всё время, пока не было отца, мать, как могла, угождала старшему сыну. Она разрешила ему ездить на отцовском велосипеде. Она отдала ему матрас, на котором спал отец, и укрывала его отцовским одеялом. Она накладывала ему рис в большую плошку, которой раньше пользовался только отец. Разливая суп, первую тарелку она ставила ему. Она ругала младших детей, если те пытались раньше него приступить к еде: «Старший брат ещё не взял ложку!» Когда приходил торговец фруктами с бадьёй винограда на голове, она набирала полковша кунжута, который сох во дворе, меняла его на виноград и откладывала отдельно: «Это для старшего». И каждый раз она напоминала ему о его обещании: «Ты обязательно должен стать прокурором».

Он и сам прекрасно понимал, что должен стать прокурором, чтобы мать не ушла из дома.

Всю осень того года мать была без отца и в одиночку жала рис, молотила колосья, сушила. Когда Хёнчхоль пытался помочь, мать со словами: «Ты лучше учись», – отсылала сына домой. Забирая с собой младших детей копать батат на поле в горах, она опять отправляла его заниматься. Все возвращались с поля только к вечеру с полными тележками. Средний брат, лёжа у родника и смывая с рук налипшую землю, пожаловался, что он бы тоже лучше посидел за уроками, а не копал батат, и дерзко заявил матери:

– Мама! У тебя что, только старший сын особенный?

– Да! Только старший особенный!

Даже не задумываясь, мать дала сыну подзатыльник.

– Так мы тебе не нужны?

– Да! Не нужны!

– Ну тогда мы пойдем к отцу!

– Что?

Мать хотела ещё раз дать подзатыльник, но отвела руку.

– Ну ладно! Ты тоже особенный! Все вы особенные! Мои особенные! Идите-ка сюда!

И у родника зазвенел смех. Сидя в комнате за столом и слушая голоса матери и остальных детей, Хёнчхоль тоже расплылся в улыбке.

Однажды мать перестала запирать ворота на ночь. А с какого-то дня, накладывая всем рис, она стала наполнять большую отцовскую плошку и ставить её рядом с топкой. Пока отца не было, старший сын учился ещё усерднее. Мать не разрешала ему помогать на плантации или в поле. Даже когда она ругала младших детей, например, за то, что они не убрали разложенный во дворе перец, когда пошёл дождь, она старалась не повышать голос, чтобы не мешать старшему заниматься. Лицо матери, на котором лежала печать усталости и печали, просветлялось, когда сын что-то читал вслух. Мать осторожно открывала дверь комнаты, где он занимался, потом осторожно закрывала. Она неслышно заносила ему какой-нибудь перекус, например, варёный батат или хурму, и опять тихонько закрывала дверь. Зимой того года, в день, когда всё замело снегом, через открытые ворота вернулся отец. Кашлянув, он отряхнул у дома ноги от снега и открыл дверь в комнату. В те дни из-за морозов все спали в одной комнате. Подглядывая через щёлочки приоткрытых глаз, Хёнчхоль видел, как отец дотронулся до лба каждого из спящих детей и рассматривал их лица. Видел он и то, как мама поставила на стол рисовую плошку, которую отставляла для него возле топки, и как она достала поджаренные с кунжутным маслом листы водорослей, и то, как она молча налила ему рисового супа и поставила рядом с плошкой риса, будто отец никуда и не уходил на полгода, а просто вернулся вечером домой.

Когда после окончания учёбы Хёнчхоль устроился в компанию, где работает и по сей день, мать была расстроена. Жители деревни завидовали, что её сын устроился на работу в одну из крупнейших в стране корпораций, но мать даже не улыбалась в ответ. Когда он приехал к ней, купив по традиции с первой зарплаты нательное бельё, она выпалила в его сторону:

– А как насчёт твоего обещания?

Он сказал рассерженной матери, что проработает всего два года, чтобы заработать на учёбу.

Мать тогда была ещё молодой, она вдохновляла сына ставить цели и идти к ним.

Постоянно просить прощения мать начала после того, как привезла к нему сестру, как только та окончила среднюю школу. Мать отдала ему на попечение сестру, когда он ещё не успел накопить денег на учёбу, чтобы попробовать повторно сдать юридический госэкзамен, и чувствовала свою вину.

– Она же девочка… Ей обязательно надо продолжать учиться. Помоги ей, чтобы она смогла тут закончить школу. Не хочу, чтобы она осталась тёмной, как я.

Встретившись на Сеульском вокзале у башни с часами и передав пятнадцатилетнюю дочь на попечение двадцатичетырёхлетнего сына, мать уже собралась возвращаться, но предложила съесть по тарелке супа с рисом. Мать всё время перекладывала кусочки говядины из своего супа в тарелку сына. Он отнекивался, говорил, что столько не съест, но она продолжала вылавливать мясо из своей тарелки и перекладывать ему. Это она предложила пойти поесть, но сама так ни ложки и не попробовала.

– Вы не будете есть? – спросил он.

Мать ответила: «Буду. Сейчас буду…» – но продолжала лишь перекладывать мясо из своей тарелки в его.

– Но как же… как же твоя учёба? – мать положила ложку. – Я виновата перед тобой. Прости меня, Хёнчхоль.

Перед возвращением домой мать стояла на Сеульском вокзале в ожидании поезда, засунув свои грубые руки с коротко постриженными ногтями в пустые карманы, в глазах её стояли слёзы. Он тоже тогда подумал, что её глаза похожи на коровьи.

Он позвонил младшей сестре, которая была на Сеульском вокзале. На улице темнело. Услышав его голос, сестра молчала. Было понятно, она ждёт, что он первым что-то скажет. В объявлении были указаны телефоны всех братьев и сестёр, но сестре звонили чаще всего. В большинстве случаев это была ложная информация. Какой-то человек сказал: «Эта старушка у меня. Сейчас объясню, где я нахожусь», – и подробно объяснил, как к нему добраться. Когда сестра в спешке приехала туда на такси, под пешеходным мостом, о котором ей рассказали, была даже не женщина, а молодой мужчина. Он лежал на земле и храпел, пьяный до такой степени, что не проснулся бы, если бы кто-нибудь попытался его унести.

– Нету её.

Он услышал, как затаившая дыхание сестра вздохнула.

– Ты там долго ещё будешь?

– Ещё немного побуду… Объявления остались.

– Я подъеду к тебе. Давай хоть поужинаем вместе.

– Что-то не до еды.

– Ну давай тогда выпьем.

– Выпьем?

Сделав паузу, сестра заговорила:

– Был один звонок. Человек представился фармацевтом, он работает в аптеке рядом с рынком Собу в районе Йокчхон. Он сказал, что сын принёс и показал ему объявление. Сказал, что дня два назад видел женщину, похожую на маму… Она была в синих шлёпанцах. Они ей так натёрли, что на стопе была огромная рана. Нога покраснела до большого пальца, он ей помазал ногу мазью.

Синие шлёпанцы? Хёнчхоль отнял телефон от уха.

– Алло!

Он опять приставил телефон к уху.

– Я хочу туда съездить, поедешь со мной?

– Район Йокчхон? Рынок Собу – это там, где мы жили?

– Да.

– Понятно.

Хёнчхоль не хотел идти домой. У него не было особого повода опять встречаться с сестрой, и он позвонил только ради того, чтобы не возвращаться домой. «Район Йокчхон?» Он поднял руку, чтобы поймать такси. Это было загадкой. Уже не первый человек звонил и говорил, что якобы видел кого-то похожего на мать, но в синих шлёпанцах. Все они, сообщая о месте, где видели мать, как это ни удивительно, называли районы, где он когда-то жил. Это были районы Кэбон, Тэрим, Оксу, Тонсун, недалеко от жилого комплекса Наксан, Сую, Сингиль, Чоннын. Из разговора выяснялось, что они видели мать кто четыре дня, кто неделю назад… Кто-то вообще сказал, что видел её месяц назад, то есть ещё до её исчезновения. Каждый раз он с кем-нибудь из братьев или сестёр, или с отцом ехал в тот район. Люди говорили, что видели похожую на мать женщину в синих шлёпанцах, но найти её так и не удавалось. Приехав в эти районы, он на всякий случай расклеивал объявления на столбах, деревьях в парке, в телефонных будках и возвращался – это всё, что он мог сделать. Когда Хёнчхоль проходил мимо домов, где жил раньше, он заглядывал внутрь – там теперь жили другие люди. Где бы он ни жил, мать никогда в одиночку не добиралась до его дома. Всегда кто-нибудь из родственников встречал её на Сеульском вокзале или автобусной станции и привозил домой. Приезжая в столицу, мать никуда не ехала одна, пока кто-нибудь её не встретит. Если она приезжала к среднему брату, он встречал её, если к сестре – встречала сестра. Никто не говорил об этом вслух, но каждый про себя был уверен, что мама в этом городе никуда не может добраться одна. Поэтому когда мама приезжала в Сеул, кто-нибудь обязательно был рядом с ней. Дав объявление о пропаже матери, раздавая листовки на улице и разместив информацию в Интернете, он открыл для себя, что, оказывается, уже двенадцать раз сменил место жительства в этом городе, переезжая из одного района в другой. Он выпрямил спину и запрокинул голову назад. Именно в Йокчхоне Хёнчхоль впервые купил собственный дом.

– Чхусок уже через несколько дней…

По дороге в Йокчхон Чихон теребила руки. Он тоже думал об этом. Чхусок – Праздник урожая. Он кашлянул и нахмурил лоб. Предстояло несколько выходных дней. Последние несколько лет в новостях постоянно говорили, что «в этом году на праздники как никогда много людей уезжает за границу». Ещё несколько лет назад считалось предосудительным уезжать на праздники вместо того, чтобы почтить предков. Но сейчас есть люди, которые быстро проводят все ритуалы и, чуть ли не попросив у предков благословения в дорогу, прямо после церемонии отправляются прямо в аэропорт. Раньше некоторые проводили поминки в домах отдыха, и это считалось зазорным: мол, как души предков узнают, что их ждут не дома? А сейчас люди вообще улетают в другие страны. Утром жена, читая газету, сказала Хёнчхолю, будто сообщая что-то новое, что на этот раз более миллиона человек отправятся за границу. «Денег у наших людей слишком много, я смотрю», – ответил он. «В общем-то глупо этим не воспользоваться», – пробормотала жена. Отец молча посмотрел на них. «Дети говорят, что их друзья уезжают на праздники и что хотят, чтобы и мы хоть раз съездили куда-нибудь». Он не хотел больше слушать и осуждающе посмотрел на жену Хёнчхоля. «Нет, ну просто детям это важно». Отец встал из-за стола и ушёл в комнату. «Ты с ума сошла? Разве сейчас можно так говорить?» – налетел он. «Это не я, а дети так сказали, что тут такого? Я не могу даже передать слова детей? Ну это уж слишком. Может, мне вообще ничего не говорить?» Жена тоже встала и ушла из-за стола.

– Поминальную церемонию всё-таки надо провести, да?

– С каких пор ты стала об этом думать? Ты ведь на праздники и носа дома не показывала, с чего ты вдруг вспомнила?

– Я была не права. Нельзя было так.

Он увидел, как сестра перестала теребить руки и засунула их в карманы верхней одежды. Она так всегда делала, когда брат её отчитывал. Он закатил глаза: сколько уже времени прошло, а она всё ещё не может избавиться от этой привычки.

Когда они жили вместе, им приходилось спать в одной комнате втроём, вместе со средним братом. Сестра спала у стены, он в середине, а второй брат около другой стены. Иногда во время сна Хёнчхоль в испуге просыпался от удара в лицо – оказывалось, что брат взмахнул рукой во сне и случайно ударил его. Он осторожно убирал руку брата и только погружался в сон, как на этот раз рука сестры ударяла его по груди. Эти привычки остались с тех пор, когда в деревне они спали в просторной комнате, раскидывая руки и ноги, как хотели. Один раз, получив в глаз, он закричал. Брат и сестра, услышав его вопль, проснулись.

– Эй, ты!

Не сразу поняв, в чём дело, сестра в испуге быстро засунула руки в карманы.

– Ещё раз так сделаешь – поедешь домой!

Может, тогда не надо было так говорить? Повернув голову, он посмотрел на сестру. На следующий день она действительно отправилась к матери, сказав, что ей так велел брат. Даже все свои вещи собрала. Мать привезла сестру обратно. Она заставила её встать на колени и просить у брата прощения. Сестра крепко сжала губы.

– Я же сказала, проси прощения! – повторила мать, но сестра даже не шевельнулась.

На вид сестра казалась мягкой, но, если начинала упрямиться, сломить это упрямство не удавалось никому. Кажется, это было в средней школе. Однажды Хёнчхоль заставил сестру помыть его кроссовки, хотя она говорила, что не хочет. Обычно она послушно начисто вымывала его кроссовки. Но в тот день она попыхтела, показывая, что злится, а потом пошла с новыми кроссовками к канаве и спустила их по воде. Он помнит, как в тот день бежал по течению до самого конца канавы, выискивая свои кроссовки. Сейчас, когда прошло столько времени, это стало приятным воспоминанием, которое может быть только у брата с сестрой, но тогда, с трудом достав только один кроссовок, причём уже сине-зелёный от грязи и слизи, он тоже разозлился и сразу же рассказал обо всём матери. Мать ругалась: «Где ты этой дури набралась?», но Чихон так и не признала свою вину. Наоборот, она сердилась на мать. «Я говорила, что не буду! Я же ему сказала, что не хочу! Я не собираюсь делать то, чего не хочу!»

– Проси прощения, сказала! Я же говорила, что старший брат тебе вместо родителей. Брат отругал, а ты собрала вещи и уехала? Если сейчас же не исправить эту твою дурную привычку, она останется на всю жизнь. А когда замуж выйдешь, если что-то не понравится, ты тоже соберёшь вещи и уедешь?

Чем дольше мать заставляла сестру просить прощения, тем глубже её руки опускались в карманы. В конце концов, дала слабину мать, а не сестра. Она заплакала от обиды: «Теперь даже дочь меня не хочет слушать. Ей наплевать на мать, потому что она тёмная, безграмотная». Только когда незаметно начавшиеся всхлипывания перешли в обильные слёзы, сестра заговорила: «Это не так, мама!» Чтобы успокоить рыдающую мать, сестра сказала: «Ну ладно, попрошу прощения, попрошу», – и только тогда достала руки из карманов и попросила прощения. После этого сестра во время сна держала руки в карманах. И как только брат хоть немного повышал голос, она тоже быстро засовывала руки в карманы.

Но теперь, после исчезновения матери, та самая младшая сестра поникшим голосом сразу признавала вину, как только кто-то делал ей замечание: «Я была не права», «Не надо было так делать».

– Знаешь, кто дома моет окна?

– О чём ты?

– Всегда, когда я звонила в эти дни домой, мама мыла окна.

– Окна?

– Если я спрашивала, зачем она мучается, она говорила: ведь приедут дети – разве можно, чтобы у меня были грязные окна?

Ему вдруг представились многочисленные окна в их деревенском доме. Несколько лет назад, когда перестраивали дом, в гостиной и во всех остальных комнатах вместо традиционных деревянных поставили стеклянные.

– Я ей постоянно говорила: найми человека, который это сделает вместо тебя. А она: «Да кто согласится ехать в деревню окна мыть?..»

Чихон глубоко вздохнула, протянула руку к окну такси и потёрла стекло. Как раз примерно в эти дни мать обычно и наводила чистоту.

– Когда мы были маленькими, она не окна мыла, а все створки доставала… Ты помнишь это?

– Помню.

– Точно?

– Говорю же, помню!

– Неправда!

– Почему ты думаешь, что это неправда? Я помню. Мы же ещё приклеивали туда кленовые листья. Хоть потом тётя ворчала.

– И вправду помнишь. А ты помнишь, как мы ходили собирать эти листья к тётиному дому?

– Помню.

Когда они ещё жили в старом доме, незадолго до Праздника урожая мать выбирала солнечный день и снимала все створки, что были в доме. Она протирала их, обливала водой, сушила на солнце, после чего разводила клей и наклеивала на них новую бумагу. В доме было много створок, поэтому, глядя, как мать выставляла их длинной чередой, прислонив к забору, все сразу вспоминали, что приближается праздник.

Он кашлянул, будто хотел прочистить горло.

В семье было достаточно мужчин, но почему же никто не помогал матери, когда она оклеивала створки? Даже Чихон только баловалась, болтая пальцем в ведре с разведённым клеем. Мать в одиночку широкими мазками промазывала бумагу, будто рисовала тушью куст орхидеи, и энергично разглаживала её, положив на вымытую створку. Она всё делала бодро и легко. Даже теперь, когда он стал гораздо старше, чем мама была тогда, он не решился бы взяться за эту работу, а мать делала это в одно мгновение, как будто это была какая-то совершенно простая повседневная работа. Когда мать в одиночку оклеивала створки, в какой-то момент её романтическая натура давала о себе знать. Держа кисточку в руках, мать говорила Чихон, которая играла с клеем в ведре, или Хёнчхолю, если он спрашивал, не надо ли помочь: «Лучше принесите кленовых листьев». В их доме было много разных деревьев – хурма, слива, цедрела, жожоба – но мать просила принести именно кленовые листья, которых не было во дворе. Один раз в поисках кленовых листьев дети вышли за ворота, прошли переулок, канаву, дошли до шоссе и оказались рядом с тётиным домом. Когда Хёнчхоль срывал кленовые листья, тётя спросила: «Зачем они тебе? Это мать тебя попросила? Вот уж романтик!.. Зимой смотришь на эти листья, и ещё холоднее становится. Просила больше не клеить, а она опять за своё!»

Когда он приносил полные охапки кленовых листьев, мать выбирала самые ровные и красивые, распрямляла и приклеивала, развернув в разные стороны, по две штуки на каждую из многочисленных створок рядом с ручками, после чего сверху наклеивала ещё один слой бумаги. Это было то место, которого всё время касаются руками, открывая и закрывая двери, поэтому сюда наклеивался дополнительный слой бумаги. А на створки дверей комнаты Хёнчхоля мать приклеивала на три листа больше – по пять штук в форме цветка, она выпрямляла листья, наклеивала, осторожно прижимала руками, спрашивая: «Нравится?» Каждый лист был похож на ладошку ребёнка. Что бы тётя ни говорила, это было красиво. Когда он говорил матери: «Как здорово», – она расплывалась в улыбке. Летом двери часто открывали и закрывали, отчего дверная бумага местами изнашивалась и рвалась. Мать не могла позволить себе встречать праздник с такими дверьми, поэтому для неё процесс оклейки дверей был ритуалом, с которым она встречала осень. Возможно, она это делала ещё и для того, чтобы никто не простудился от холодного осеннего ветра, который задувал в дом. Это было самой большой романтикой, которую в те времена она могла себе позволить.

Сам того не осознавая, Хёнчхоль, как и сестра, засунул руки в карманы костюма. Те кленовые листья, приклеенные рядом с дверными ручками, оставались на своём месте, даже когда проходил праздник, наступала зима и выпадал снег и даже когда снова приходила весна и на клёнах появлялись новые листья.

Исчезновение матери вернуло все воспоминания, которые, казалось, были уже давно забыты. В том числе и о тех листьях на дверях.

Район Йокчхон тоже был уже не тем, что раньше. Когда впервые после переезда в столицу у Хёнчхоля появился дом, зарегистрированный на его имя, это был район в основном частной застройки, а сейчас тут стояли высокие многоквартирные дома, расположились торговые комплексы с магазинами одежды. В тщетных поисках рынка Собу, который в те времена располагался в самом центре района, они с сестрой два раза обошли комплекс высоток. В результате им пришлось спросить дорогу у проходившей мимо школьницы. Девочка показала направление на рынок, который оказался в противоположной стороне от того места, где они его искали. Там, где была телефонная будка, мимо которой он проходил каждый день, теперь стоял супермаркет. Не было уже и магазина вязания, где его жена брала уроки, чтобы связать свитер для дочери, когда та родилась.

– Вот он, наверное.

Рынок Собу, который в его памяти был расположен у широкой дороги, теперь затерялся среди новых дорог, и даже вывески практически не было видно.

– Он сказал, надо искать напротив входа на рынок Собу.

Сестра побежала вперёд в сторону рынка, потом повернулась к брату и осмотрела торговые точки.

– Вон там!

Посмотрев в сторону, куда показывала сестра, среди ресторанчиков и интернет-кафе он увидел вывеску «Аптека Собу». Когда они зашли в неё, на них посмотрел аптекарь лет пятидесяти пяти, в очках. «Это вы звонили по объявлению?» – спросила Чихон. Аптекарь снял очки.

– Да, но как же так получилось, что она потерялась?

Это был самый неприятный вопрос из тех, что они слышали после исчезновения матери. Они ведь приходили не для того, чтобы рассказать подробности, а в надежде найти, но каждый раз люди спрашивали: «Как же так могло случиться?» В этом вопросе были слышны любопытство и укор. Сначала они начинали подробно рассказывать – про Сеульский вокзал, про метро, но теперь они уже просто отвечали: «Так получилось», – и замолкали с угрюмым выражением лица. Так можно было уйти от ответа на этот вопрос.

– У неё болезнь Альцгеймера?

Сестра не ответила, а Хёнчхоль сказал, что нет.

– Но разве можно так искать? Сколько времени прошло с тех пор, как я вам позвонил? Как-то вы не спешите, смотрю.

Аптекарь сказал так, будто мать только что отсюда ушла и они могли бы застать её, если бы пришли пораньше.

– А когда вы её видели? Она точно была похожа на фотографию?

Когда сестра, протянув листовку, показала фотографию, аптекарь сказал, что видел её дней шесть назад. Он рассказал, что живёт в этом же здании на третьем этаже и, спустившись рано утром, чтобы открыть аптеку, рядом с мусорным баком у соседней столовой увидел спящую старушку. Он сказал, что она была в синих шлёпанцах и от долгой ходьбы на стопе над большим пальцем образовалась глубокая, почти до кости, выемка от лямки. Он сказал, что нагноившаяся рана не раз нарывала и что уже ничем нельзя было помочь.

– Я же фармацевт и не мог её просто так отпустить. Я подумал, что надо сначала дезинфицировать рану. Я открыл аптеку, взял дезинфицирующее средство и вату. Когда вернулся, она уже проснулась. Я для неё незнакомый человек, но, когда обрабатывал рану, она продолжала неподвижно сидеть. С такой раной обычный человек бы кричал от боли при обработке, и я удивился, что она никак не реагировала. Воспаление было давним, и гной не переставал течь. От раны шёл запах. Не знаю, сколько раз я смазал её ногу. Закончив дезинфекцию, я наложил мазь, пластырем заклеить было невозможно, поэтому я забинтовал ногу. Я подумал, что надо найти её родственников, вернулся в аптеку, чтобы позвонить в полицию. Но когда вышел обратно на улицу, чтобы спросить номер телефона родственников, увидел, как она роется в мусорном баке в поисках еды. Я сказал, что накормлю её, и попросил выбросить то, что она нашла в мусорке, но она не послушала, поэтому мне пришлось самому забрать. Сама она выбросить не согласилась, но, когда я отобрал, никак не отреагировала. Я предложил ей зайти в аптеку, но она так и осталась неподвижно стоять, как будто не понимала речи. Она плохо слышит?

Чихон ничего не ответила, а Хёнчхоль опять сказал, что нет.

– Я спрашивал, где она живёт, просил назвать кого-то из знакомых и сказать чей-нибудь номер телефона, чтобы я мог позвонить, но она никак не реагировала, а только моргала глазами… Я понял, что её нельзя оставлять одну, зашёл в аптеку, позвонил в полицию, но, когда вышел, её уже не было. Странное дело. Пока я звонил, времени прошло совсем немного, но она уже куда-то исчезла.

– Наша мама не была в синих шлёпанцах. Она была в бежевых босоножках. Вы уверены насчёт шлёпанцев?

– Да. Она была в голубой блузке, поверх которой был жакет не то белый, не то жёлтый – он стал таким грязным, что цвет не определишь. И юбка была вроде белая, только испачкалась и стала бежевой, не знаю, в общем, она была в плиссированной юбке. А икры были так искусаны комарами, что живого места не оставалось, все было в крови.

За исключением синих шлёпанцев описание одежды совпадало с тем, что было на матери, когда она пропала.

– Здесь наша мама в ханбоке. И причёска совершенно другая… Она выглядит совершенно не так, как в тот день, когда пропала. Здесь она вся при параде. Как вы могли узнать в той нищенке маму?

Внешний вид женщины, которую описывал аптекарь, был настолько ужасающим, что, похоже, сестра надеялась, что это была другая женщина.

– Я вижу, что это она. У неё глаза такие же были. Я в детстве пас коров, поэтому часто встречал такие глаза. Как бы ни выглядел человек, глаза остаются одинаковыми, как же тут не узнать?

Сестра бессильно опустилась на стул.

– А из полиции пришли?

– Я им сразу же перезвонил, сказал, что женщина исчезла и можно не приезжать.

Увидев, как Хёнчхоль, ссутулившись, медленно приближается, ожидавшая его сестра встала с деревянной скамейки на детской площадке. Было уже поздно, и детей на площадке не было, тут и там небольшими компаниями сидели лишь вышедшие на прогулку старики. Выйдя из аптеки, они с сестрой пошли в разные стороны, договорившись встретиться через два часа на детской площадке у нового жилого комплекса. Он пошёл обыскивать окрестности в стороне, где был его дом, а сейчас стояли новостройки, а сестра – в сторону рынка Собу, где ещё осталась небольшая часть старой улицы. После рассказа о том, как та женщина, возможно, его мать, доставала из мусорного бака еду, Хёнчхоль внимательно осматривал мусорные баки у каждого здания. Он также осматривал все контейнеры для раздельного сбора мусора у жилых домов. В какой-то момент он решил прикинуть, где же стоял дом, в котором он жил. Это был второй с конца дом в самом длинном в этом районе переулке, таком длинном, что поздно ночью по дороге домой приходилось постоянно оборачиваться.

Может быть, мать приходила сюда в поисках того дома?

Когда мать приехала на новоселье в этот дом, она вышла на Сеульском вокзале с мельхиоровым чайником размером с большой котёл, полным каши из красной сои. Поскольку тогда у него ещё не было машины, встретив мать и взяв у неё чайник с кашей, он даже разозлился – зачем она такую тяжесть тащила, но мать в ответ только улыбалась. Когда они только зашли в переулок, мать начала спрашивать: «Этот дом? Нет? Вон тот?» Когда он остановился перед своим домом и показал ей: «Вот этот», – мать расплылась в улыбке. Войдя внутрь и осторожно толкнув двери ворот, она стала похожа на маленькую девочку, отправившуюся в путешествие. «Ох, даже дворик есть. Вот хурма. А это что? Так это же виноград растёт!» Войдя в дом, мать сразу налила в плошку немного каши из чайника, стала ходить по углам и понемногу её отливать. «Это чтобы ничего плохого в дом не пришло», – говорила она. Его жена, для которой этот дом тоже был первым собственным домом, открыла дверь в одну из трёх комнат и взволнованным голосом сказала: «Это будет ваша комната. Теперь, когда будете приезжать в Сеул, сможете тут уютно устроиться». Мать заглянула в комнату. «Даже моя комната есть?» – ей будто было неловко.

Уже после полуночи, услышав шаги во дворе, он выглянул в окно. Мать бродила по двору. Она прикасалась то к воротам, то к винограднику, садилась на ступеньки перед входом. Поднимала голову и смотрела в ночное небо, потом шла к дереву хурмы, останавливаясь под ним. Он подумал, что так она всю ночь может проходить, поэтому открыл окно, выглянул и окликнул: «Идите уже спать». Мама спросила: «А ты почему не спишь?» – а потом позвала осторожно, будто впервые называла его имя: «Хёнчхоль, выйди сюда». Когда он вышел во двор, мать достала из кармана конверт и сунула ему в руку. «Теперь осталось только табличку на дверь повесить. Вот тебе денежка на неё». Держа в руках конверт с деньгами, он посмотрел на мать. Она потёрла пустые руки одну о другую.

– Прости свою мать. Ты купил дом, а я даже ничем не смогла тебе помочь.

Возвращаясь рано утром из туалета в свою комнату, он осторожно открыл дверь в комнату, где легла мама. Она крепко спала рядом с сестрой. Мать улыбалась, раскрыв рот, а руки сестры были свободно раскинуты в стороны.

После первой поездки в Сеул, когда мать ночевала в комнате дежурного районной администрации с двадцатилетним сыном, снова приезжая в столицу, у неё не было комнаты, где она могла бы удобно устроиться на ночь. Когда он или кто-нибудь из младших детей приходил ее встречать, у матери всегда была с собой огромная сумка, даже если она приезжала на заказном автобусе на свадьбу родственников. Не успевала ещё свадьба закончиться, а мать уже торопила детей быстрей ехать к ним. Она быстро снимала с себя нарядную одежду. Когда она открывала сумку, из неё буквально вываливались продукты, завёрнутые в газету, в пакеты, иногда в листья тыквы. Она доставала свободную рубашку и трикотажные штаны в мелкий цветочек, заткнутые куда-то на дно сумки, и переодевалась, на что у неё уходило меньше минуты. Выложив продукты из газет, мешков и листьев тыквы, мать отряхивала руки, снимала постельное бельё и стирала. Из пекинской капусты, которую она приносила вымоченной в рассоле и отжатой, она заготавливала кимчхи, щёткой с металлической щетиной отдраивала до блеска закоптившийся котёл для риса, снимала уже успевшие высохнуть пододеяльники, штопала их, мыла рис, варила суп из соевой пасты и накрывала на стол. На столе стояли тарелки, на каждой из которых горкой лежали привезённые закуски – тушёное мясо, жареные анчоусы, кимчхи из кунжутных листьев. Когда Хёнчхоль или остальные дети набирали в ложку рис, она каждому клала сверху кусочек тушёного мяса. Если они говорили, чтобы она сама поела, мать отвечала: «Я не хочу есть…» Убрав за ними со стола, она наливала воду в пластмассовый таз, который стоял под краном, и оставляла там купленный арбуз, после чего быстро переодевалась в свой единственный наряд, который надевала только на свадьбы, и просила: «Отвезите меня на вокзал». К тому времени был уже поздний вечер. Даже если её уговаривали остаться хотя бы на одну ночь, она отвечала: «Мне надо ехать. У меня завтра есть дела». Делами для матери были работа в поле или на рисовой плантации. С полем и плантацией ничего бы не случилось, если бы она осталась ночевать, но мать не соглашалась остаться и уезжала поздней ночью. Всё из-за того, что в съёмной квартире была лишь одна комната, причём настолько маленькая, что трое взрослых детей были вынуждены спать, свернувшись калачиком и не двигаясь, чтобы не ударить друг друга. Но мать всегда говорила, что уезжает потому, что у неё завтра есть дела и ей надо ехать.

Наблюдая, как уставшая мать ожидает на вокзале ночной поезд, на котором с пустыми руками отправится домой, он каждый раз давал себе слово: «Надо побыстрее заработать денег и переехать в двухкомнатную квартиру», «Надо снять квартиру по депозиту», «Надо побыстрее купить себе дом в Сеуле и подготовить комнату, где она могла бы удобно устроиться». Каждый раз, когда мать уезжала ночным поездом, он покупал билет для входа на платформу, у которой стоял поезд. Он помогал матери найти своё место в вагоне и протягивал ей банановое молоко или сетку с оранжевыми мандаринами.

– Не засните, чтобы не пропустить свою станцию.

Мать грустным, а иногда твёрдым голосом наставляла его:

– Ты для младших и мать, и отец.

Ему было всего двадцать с небольшим. Он стоял, потирая ладони. Мать вставала со своего места, выпрямляла его руки, расправляла плечи.

– Старший брат должен выглядеть достойно. Ты должен быть примером для остальных. Если старший брат собьётся с правильного пути, то и все остальные пойдут по той же дороге – так всегда бывает.

Когда поезд вот-вот должен был тронуться, в глазах матери собирались слёзы. Полными слёз глазами мать смотрела на него и улыбалась. Потом говорила: «Ты уж прости меня, Хёнчхоль».

Мать выходила из поезда на станции Ч. ещё до рассвета. Первый автобус в деревню был не раньше шести утра. Похоже, ей приходилось долго идти домой пешком на рассвете.

– Можно было хотя бы объявления расклеить, если бы побольше взяли с собой.

– Завтра я ещё раз приеду и расклею.

Хёнчхоль должен был сопровождать руководство в демонстрационный павильон в городе Хончхоне. Он не мог пропустить это мероприятие и сказал, что попросит жену приехать и расклеить объявления.

– Нет, пусть она отдыхает, у вас ведь сейчас отец.

– Ну тогда младшую сестру позови.

– У меня есть человек, который мне поможет.

– Кто он?

– Я выйду за него замуж, если мы найдём маму. Мама же хотела, чтобы я вышла замуж.

– Если так легко было решиться, надо было уже давно замуж выходить.

– Знаешь, после того, как потерялась мама, сами собой находятся ответы на многие вопросы. Ведь я могла делать всё, чего она хотела. Это же всё такие мелочи. Не знаю, зачем я её так извела из-за всего этого. И на самолётах больше не буду летать.

Ему стало грустно, и он похлопал сестру по плечу. Матери не нравилось, что дочь летает за границу на самолётах. Она спрашивала, как можно не бояться летать, ведь иногда случаются авиакатастрофы и гибнут сотни людей. Если случается война, то тут уже от тебя ничего не зависит, но с самолётами ведь всё иначе – как можно так бессмысленно рисковать жизнью, считала мать. Когда она откровенно начинала высказывать своё недовольство, сестра просто переставала говорить ей, что летит куда-то. Отправляясь в путешествие или командировку, сестра не сообщала об этом маме.

– Там были такие красивые розы…

В темноте он всмотрелся в лицо сестры. Он тоже как раз вспомнил розы в том доме. В первую весну после покупки дома мать приехала в Сеул и предложила купить розы. «Розы?» Когда мать сказала про розы, он будто не расслышал и переспросил: «Вы сказали, розы?» – «Да, красные розы. А что, не продают?» – «Да нет, продают». Он привёз мать на цветочный рынок в районе Купхабаль, где в ряд были выставлены саженцы. Она сказала: «Вот эти самые красивые». Она купила гораздо больше роз, чем он думал. Вернувшись домой, мать начала выкапывать ямы рядом с забором и, наклоняясь, высаживала в них кусты. Он впервые увидел, как мать возится не с соей, картофелем или кунжутом, не с пекинской капустой, редькой или перцем, которые высаживают семенами или саженцами, чтобы потом съесть, а с цветами, на которые можно только смотреть. Ему было не по себе наблюдать за этим, и он спросил, не слишком ли близко к забору она сажает кусты. Мать ответила: «Это чтобы люди, которые будут проходить мимо, тоже видели». Каждую весну, пока он жил в этом доме, розы обильно цвели. Как и хотела мама, люди, проходившие перед их домом в период цветения роз, ненадолго останавливались у забора и вдыхали аромат цветов. После дождя под забором земля была обильно усыпана лепестками.

После двух бокалов пива, выпитых в баре рядом с гипермаркетом в районе Йокчхон, куда они пошли вместо ужина, сестра достала из кармана сумки блокнот, открыла и протянула Хёнчхолю. После двух бокалов её лицо стало красным, видимо, потому что она пила на голодный желудок. Повернув блокнот к свету, он прочитал, что там было написано.

Я буду читать книги слепым детям.

Я буду учить китайский язык.

Я хочу купить маленький театр, когда у меня появится много денег.

Я хочу побывать на Южном полюсе.

Я хочу отправиться пешком по дороге до Сантьяго-де-Компостела.

Так в колонку было написано около тридцати предложений, начинающихся со слова «Я…».

– Что это?

– Тридцать первого декабря накануне Нового года я для интереса записала всё то, что хочу сделать в жизни, кроме написания книг. То, чем придётся упорно заниматься ближайшие лет десять, или то, что мне хочется попробовать сделать. Но ни в одном из этих пунктов нет ничего, что касалось бы мамы. Когда я это писала, я не задумывалась о ней, и осознала только, когда она пропала.

Глаза сестры были влажными и блестели.

Будучи прилично пьяным, он вышел из лифта и позвонил в дверь, но никто не вышел открыть. Тогда он, шатаясь, достал из кармана ключи и сам открыл дверь. Расставшись с сестрой, по дороге домой он зашёл ещё в два бара. Каждый раз, когда ему мерещилась женщина, похожая на мать, обутая, как рассказывали, в синие шлёпанцы, которые натёрли ей стопу до глубокой раны, он выпивал ещё по рюмке. В гостиной, где был включён свет, будто повисла тишина. Статуэтка Девы Марии, которую поставила сюда мать, пристально смотрела на него. Пошатываясь, он было направился в спальню, но по дороге тихонько толкнул дверь в комнату дочери, где спал отец. Он увидел спавшего на боку отца, который лежал на матрасе рядом с кроватью дочери. Он зашёл, натянул на отца сползшее одеяло и тихонько вышел, закрыв за собой дверь. Он прошёл на кухню, взял со стола графин, налил себе стакан воды, выпил и посмотрел по сторонам. Ничего не изменилось. И звук работающего холодильника тот же, что и всегда, в мойке стопка тарелок в раковине, которые жена всё время оставляет немытыми на ночь. С поникшей головой он вошёл в спальню и неподвижно посмотрел на жену. На её шее блестела цепочка. Он резко откинул одеяло, которым была укрыта жена. Потирая глаза, она села.

– Когда ты пришёл?

Жена вздохнула в ответ на его резкие движения, означавшие молчаливый укор – «как можно спать в такой ситуации?». После исчезновения матери он всё чаще стал срываться на жену. Вернувшись домой, он злился ещё больше. Когда средний брат звонил ему, желая узнать ситуацию, его терпения хватало на пару фраз, после чего он срывался: «А тебе нечего мне рассказать? Чем ты вообще занимаешься?» Отец как-то сказал, что он своим присутствием всё равно не поможет, поэтому вернётся к себе домой. Хёнчхоль и на него повысил голос: «А что вы собираетесь делать в деревне?» Практически всегда он уходил на работу, даже не притронувшись к завтраку, приготовленному женой.

– Ты выпил?

Жена забрала у него одеяло, которое он держал, и расправила его.

– Тебе сейчас хорошо спится?

Жена поправила на себе одежду.

– Я спрашиваю, как можно вообще спать в такой ситуации?

– А что ты мне предлагаешь делать? – не сдержавшись, крикнула жена.

– Это всё из-за тебя!

Он и сам знал, что это преувеличение.

– Почему из-за меня?

– Надо было её встретить!

– Я же говорила, что мне нужно поехать к Джин, отвезти ей еды.

– Почему именно в тот день? Родители из деревни приезжают, и не просто так, а на день рождения, почему именно в этот день надо было ехать?

– Отец же сказал, что они сами доберутся. А что, разве мы одни в Сеуле? Они же не к нам приезжали. И вообще… У тебя ещё две сестры есть… Если родители приезжают, почему они должны всегда останавливаться у нас, и почему всегда одна я должна их встречать? Я уже две недели не была у Джин и знала, что ей нечего есть, как я могла не поехать? Я тоже разрываюсь – и к Джин надо, и всё остальное. У неё ещё экзамен скоро… Ты хоть понимаешь, как важен для неё этот экзамен?

– Она уже взрослая, до каких пор ты ей будешь возить еду? Да и почему она ни разу даже носа тут не показала после того, что случилось?

– А что ей тут делать? Я сказала, чтобы она не приезжала. Мы и сами уже искали везде, где только могли. Если даже полиция не может найти, то что мы можем сделать? Звонить в дверь каждого дома в Сеуле и спрашивать, нет ли её там? Тут и взрослые бессильны, так чем Джин может помочь? Она учится, вот и пусть учится. Если мамы нет – это значит, что все должны забросить свои дела?

– Не говори «её нет», мы её просто не можем найти.

– Чего ты хочешь от меня? Сам-то на работу ходишь, и ничего!

– Что?

Он было чуть не запустил в жену клюшку для гольфа, которая стояла в комнате, но тут услышал:

– Хёнчхоль!

Он думал, что отец спит в комнате дочери, но тот стоял перед открытой дверью. Он опустил клюшку. Отец молча посмотрел на него и жену и повернулся назад. Это была идея отца – приехать в Сеул на день рождения, чтобы детям было удобнее. Если бы всё шло по плану, то все члены семьи пошли бы в ресторан, который забронировала жена Хёнчхоля, и за столом мать опять сказала бы: «Заодно отмечаем и мой день рождения». После её исчезновения о дне, на который намечалось празднование, все забыли, а поминальный ритуал, который должен был совершаться через несколько дней, проводили другие родственники и старшая сестра отца.

Хёнчхоль вышел за отцом. Открыв дверь в свою комнату, отец обернулся.

– Это всё… я виноват.

– …

– Не ругайтесь. Я тебя понимаю, но что мы можем сделать? Ей со мной было не сладко, но она сделала много добра людям, и я надеюсь, она жива. А если она жива, то хоть какие-то вести дойдут и до нас.

– …

– Я поеду домой.

Отец недолго постоял, молча глядя на Хёнчхоля, а потом ушёл в комнату. Стоя перед закрытой дверью, сын кусал губы. Вдруг он почувствовал жар в груди. Он провёл по ней ладонями, потом по привычке хотел потереть лицо, но опустил руки. Он будто почувствовал прикосновение мягких и одновременно грубых рук матери. Мать не любила, когда сын тёр ладони или поднимал плечи. Если он делал это в её присутствии, она сразу же расправляла его руки и опускала плечи. Если он опускал голову, мать шлёпала его ладонью по спине: «Мужчина должен держать себя достойно». Он не смог стать прокурором. Мать говорила, «ты же хотел стать прокурором», но ему не приходило в голову, что это на самом деле было не столько его, сколько её мечтой. Он сожалел лишь о том, что не смог осуществить мечту своей юности, но не задумывался, что не воплотил мечту матери. Только сейчас он понял, что мать всю жизнь была уверена: это она помешала ему стать тем, кем он хотел. «Это я должен просить прощения, что не сдержал своего слова». Желание посвятить всю свою жизнь матери, если только она найдётся, будто переполняло его грудь так, что, казалось, она вот-вот готова разорваться. Но он понимал, что, наверное, упустил свой шанс.

Он опустился на колени в гостиной.

Глава 3. Я вернулся

Перед наглухо закрытыми синими воротами стояла девушка и заглядывала внутрь.

– Вам кого?

Ты кашлянул, и девушка с собранными сзади волосами и гладким лбом обернулась. В её глазах читалось приятное удивление.

– Здравствуйте! – она улыбнулась в ответ. – Это дом госпожи Пак Сонё?

На воротах дома, который несколько недель пустовал, было написано только твоё имя. Госпожа Пак Сонё… Ты давно не слышал, чтобы жену называли госпожой, а не бабушкой.

– Вы по какому вопросу?

– А госпожи нет дома?

– …

– Она действительно пропала?

Ты молча посмотрел девушке в глаза, потом спросил:

– Кто вы?

– Ах да, меня зовут Хон Тхэхи, я из приюта «Соман» района Намсандон.

Приют «Соман»? Хон Тхэхи?

– Это детский дом. Госпожа так давно не приходила, что я начала волноваться, а потом увидела вот это.

Девушка протянула тебе объявление в газете, которое разместил сын.

– Я хотела узнать, что произошло, несколько раз приходила сюда, но всегда было закрыто. Думала, что и сегодня уйду ни с чем… Я просто хотела спросить, как всё случилось. Мы ведь договаривались, что я буду приходить читать ей книгу…

Ты убрал камень, который стоял перед воротами, достал ключи и открыл дверь. Толкая рукой ворота дома, который долго пустовал, ты на всякий случай осмотрел двор, нет ли там кого-нибудь. Но было тихо.

Ты пригласил девушку, которая представилась Хон Тхэхи, пройти внутрь. Она сказала, что собиралась читать жене какую-то книгу. Читать книгу жене? Ты ни разу не слышал от жены ни о приюте «Соман», ни о Хон Тхэхи. Войдя во двор, Хон Тхэхи, глядя в сторону дома, позвала: «Госпожа!» Похоже, она не могла поверить, что твоя жена действительно пропала без вести. Когда ответа не последовало, выражение лица Хон Тхэхи стало напряжённым.

– Она ушла из дома?

– Нет, она потерялась.

– Что?

– Потерялась в Сеуле…

– Как это?

Хон Тхэхи сделала круглые глаза. Она сказала, что твоя жена уже десять лет приходила в приют, купала детей, стирала, ухаживала за огородом во дворе.

Твоя жена?

Хон Тхэхи сказала, что она была спонсором приюта – каждый месяц перечисляла по четыреста пятьдесят тысяч вон и что её в приюте очень уважали. За несколько лет она ни разу не пропустила оплату.

По четыреста пятьдесят тысяч?

Каждый месяц дети в Сеуле собирали деньги и перечисляли на счёт жены по шестьсот тысяч вон. Дети, похоже, считали, что это как раз та сумма, которой будет достаточно для жизни в деревне. Это была немаленькая сумма. Сначала жена делила эти деньги с тобой, но однажды сказала, что с этого момента будет сама распоряжаться ими. Ты удивился, что у жены вдруг появилась страсть к деньгам, но она просила не спрашивать, зачем они ей. Она сказала, что имеет право распоряжаться этими деньгами, поскольку вырастила детей. Скорее всего, она долго думала над этой фразой. Потому что иначе она бы не сказала это именно так – «имею право распоряжаться». Это было похоже на заученную реплику из телесериала, ведь говорить в такой манере ей было несвойственно. Было похоже, что жена несколько дней репетировала, в одиночестве произнося эту фразу вымышленному собеседнику, прежде чем озвучить её тебе.

Как-то жена попросила переписать на её имя часть рисовой плантации. Когда ты спросил, зачем, она ответила: «Чтобы я понимала, что жизнь прошла не напрасно». Она сетовала, что после того, как дети разошлись каждый своей дорогой, она чувствует себя никому не нужной. Как-то раз в мае на День родителей никто из детей даже не позвонил. Тогда жена пошла в канцелярскую лавку в посёлке и купила две гвоздики. На каждой была ленточка с надписью: «Спасибо, что родили и вырастили».

– Пойдем в дом, чтобы никто не видел, – сказала жена, когда ты ждал её у проезжей части дороги. Зайдя в дом, она завела тебя в комнату, закрыла дверь на замок и прицепила гвоздику к твоей куртке.

– У меня вон сколько детей, что скажут люди, если я в такой день буду без цветка ходить? Пришлось самой купить.

Жена и себе прицепила собственноручно купленный цветок. Он перекашивался, и она два раза перекалывала его заново, чтобы выровнять. Ты снял цветок, как только вышел за ворота, а она целый день так и ходила с гвоздикой. На следующий день она слегла больная. Несколько дней по ночам её мучила бессонница, она всё переворачивалась с бока на бок, после чего в какой-то момент резко встала и попросила переписать рисовое поле на её имя, на Пак Сонё. Ты сказал, что вся плантация записана на тебя и что переписывать часть на её имя тебе не выгодно. «Вообще-то да», – сказала жена с угрюмым выражением лица. Но, заявляя, что сама будет распоряжаться деньгами, которые присылают дети, она была категорична. У тебя даже не возникло желания попытаться возразить. Ты понял, что это может обернуться серьёзной ссорой. Ты выдвинул условие – она забирает все деньги, которые присылают дети, но взамен не просит деньги у тебя. Жена, не задумываясь, согласилась. Она вроде и одежду не покупала, и ни на что другое деньги не тратила, но, тайком заглядывая в банковскую книжку, ты видел, что в один и тот же день каждого месяца без исключения со счёта снималось ровно по четыреста пятьдесят тысяч вон. Если перевод от детей задерживался, она даже звонила дочери, которая собирала деньги с остальных, и просила побыстрее выслать деньги. Это тоже не было на неё похоже. Ты не спрашивал, куда она тратит эти средства, потому что был такой уговор, но судя по тому, что в один и тот же день каждого месяца со счёта снималось ровно четыреста пятьдесят тысяч вон, ты решил, что жена, которой жизнь казалась напрасной, открыла накопительный счёт. Сделав такой вывод, ты упорно пытался найти банковскую книжку от накопительного счёта, но так и не смог. Если всё так, как говорит Хон Тхэхи, то из шестисот тысяч четыреста пятьдесят она перечисляла в приют «Соман». У тебя было чувство, будто ты получил от жены подзатыльник.

Хон Тхэхи сказала, что дети ещё больше неё ждут тётушку Сонё. И от того, что она вдруг перестала приходить в приют, больше всех расстроился мальчик по имени Гюн, для которого тётушка была почти мамой. Как сказала Хон Тхэхи, этого мальчика оставили в приюте, когда ему не было и полугода, у него не было даже имени, и тётушка назвала его Гюном.

– Вы сказали, Гюн?

– Да, Гюн.

Гостья сказала, что в следующем году он переходит из начальной в среднюю школу и что тётушка обещала купить ему ранец и школьную форму, как только он поступит в среднюю школу. Гюн… У тебя внутри будто что-то оборвалось. Ты молча слушал рассказ Хон Тхэхи. Получалось, что уже прошло десять лет, как жена начала ходить в приют, но ты даже не знал об этом. Ты даже начал сомневаться, действительно ли жена – это та самая тётушка Пак Сонё, о которой говорила Хон Тхэхи. Когда же она успевала ходить в приют? Почему она никогда об этом не говорила? Ты задумчиво смотрел на фотографию жены в объявлении в газете, которое разместил сын, потом встал и пошёл в комнату. Ты достал альбом, который лежал глубоко в тумбе, пролистал его и достал одну фотографию, где жена была сфотографирована крупным планом. На этой фотографии она стояла с дочерью на волнорезе на берегу моря, придерживая одежду, разлетавшуюся на ветру.

– Это она?

– Ой, госпожа!

Глядя на фотографию, где изображение было чёткое, Хон Тхэхи радостно позвала её, будто встретила вживую. Казалось, что жена, сощурившись от солнца, смотрит на него.

– Вы сказали, что должны были читать ей книгу? Это как?

– Она брала на себя всю работу по хозяйству в приюте. Больше всего она любила купать детей. И так здорово со всем управлялась, что, когда уходила от нас, весь приют блестел. Я не знала, как отблагодарить её, и спрашивала, чем могу помочь, но она всё время отвечала, что ничего не нужно. Но однажды она принесла книгу и попросила читать ей по часу в день. Она сказала, что это её любимая книга, но теперь она стала плохо видеть и уже не может читать сама.

– …

– Вот эта книга.

Ты внимательно посмотрел на книгу, которую Хон Тхэхи достала из сумки. Эту книгу написала твоя дочь.

– Автор этой книги родом из наших мест. Говорят, она училась здесь до средней школы. Наверное, поэтому тётушке нравилась эта писательница… Я и в прошлый раз читала ей книгу этого же автора.

Ты взял книгу, которую написала дочь. «Для совершенства любви». Оказывается, жена мечтала прочесть книги дочери. Она даже тебе никогда не говорила об этом. У тебя никогда и в мыслях не было читать жене произведения дочери. Неизвестно, знают ли вообще остальные члены семьи о том, что она не умела читать. Когда ты узнал, что жена не знает грамоты, у неё было оскорблённое выражение лица. Она считала, что именно из-за этого ты плохо к ней относился, в молодости уходил из дома, время от времени повышал на неё голос, кричал: «Тебе нечего знать!» Это было не так, но чем больше ты отрицал это, тем больше она была уверена, что так оно и есть. Только сейчас ты понял, что, возможно, отчасти она была права. Ты и подумать не мог, что кто-то чужой может читать жене романы дочери. Как приходилось изощряться жене, чтобы эта молодая женщина не заметила её неграмотности… Как же она должна была хотеть прочитать книгу дочери, что, не смея признаться, что автор книги – её дочь, попросила женщину почитать ей книгу, ссылаясь на плохое зрение… У тебя защипало в глазах. Как, наверное, сложно было сдерживать желание похвастаться своей дочерью.

– Вот глупая.

– Что?

Широко раскрыв глаза, Хон Тхэхи посмотрела на тебя. «Если так хотелось прочитать, что ж меня не попросила», – ты потёр ладонями своё сухое грубое лицо. Но стал бы ты читать ей книгу, если бы она тогда попросила? До исчезновения жены ты всегда забывал о ней. Вспоминал, только когда что-то просил или обвинял. Привычка – страшная сила. С чужими людьми ты общался вежливо, но как только приходил к жене, твой тон менялся на недовольный. Иногда у тебя выскакивали даже нецензурные слова из местного диалекта. Ты относился к ней так, будто где-то прочитал, что с женой нельзя вежливо разговаривать. Да, это было так.

– Я вернулся, – пробормотал ты, когда Хон Тхэхи ушла, и дом остался пустым.

И в молодости, и после свадьбы, и после рождения детей ты подумывал о том, чтобы уйти из этого дома. Тебя одолевала тоска от одной только мысли, что, родившись в своей ничем не примечательной деревушке в южной провинции этой страны, ты так и проживёшь в этом доме и умрёшь здесь же в старости. В такие моменты ты уходил из дома и колесил по всей стране. Но с приближением дня поминальной церемонии, ты, будто по велению крови, возвращался домой. Потом снова уходил, и когда уже всё тело болело и двигаться было мучительно сложно, ты ковылял обратно. Однажды, немного поправившись, ты научился ездить на мотоцикле. Ты стал уезжать из дома, сажая на мотоцикл девушку, совершенно не похожую на жену. Однажды ты даже решил не возвращаться. Ты хотел забыть этот дом, махнуть на всё рукой и начать другую жизнь. Но ты не мог выдержать больше, чем три поры года.

Когда после ухода из дома ты начинал привыкать к новой обстановке, перед глазами постоянно представало всё домашнее хозяйство, обласканное руками жены. Щенки, куры, картошка, которая не заканчивалась, сколько ни выкапывай… дети.

До того, как ты оставил её на станции метро «Сеульский вокзал», жена была для тебя просто матерью твоих детей. До того, как ты осознал, что теперь неизвестно, увидишь ли ты её когда-нибудь, для тебя она всегда была словно дерево, которое неизменно стоит на своём месте. Дерево, которое никуда не денется, если только не спилить его или не выкорчевать. Потеряв «мать своих детей», ты будто начал ощущать её присутствие, но уже не как «матери твоих детей», а как жены. Почти пятьдесят лет ты жил, почти забыв о ней, но теперь жена живо предстала в твоём воображении. Только после исчезновения она стала представляться тебе реальной, будто до неё можно было дотронуться.

Только теперь ты чётко осознал, каким было её состояние последние два-три года. Жена перестала ориентироваться в действительности. Бывали моменты, когда она ничего не могла вспомнить. Иногда её находили сидящей в отчаянии на одной из хорошо знакомых деревенских улиц, откуда она не могла найти дорогу домой. На домашние котлы или горшки, которыми пользовалась пятьдесят лет, она иногда смотрела непонимающим взглядом, будто спрашивала себя: «Что это вообще такое?» По всему дому на полу лежали выпавшие волосы. Иногда она не понимала содержания сериала, который смотрела каждый день, забывала слова песни, которую несколько десятилетий постоянно напевала и которая начиналась с фразы: «Знаете ли, что такое любовь…» Иногда тебе казалось, что она даже не помнила, кто ты. И кто она сама…

Но и это ещё не всё.

Что-то она вспоминала со всеми подробностями, будто находила эти факты на дне быстро высыхавшего озера воспоминаний. Например, газету, куда были завёрнуты деньги, которые ты, в очередной раз надолго покидая дом, засунул в щель двери. Она как-то сказала, что хоть раньше об этом не говорила, она была благодарна за эти деньги, несмотря на то что ты тогда ушёл из дома. И что не знает, как бы выжила тогда без этих денег, завёрнутых в газету. Жена ещё говорила, что нужно сделать новую семейную фотографию, поскольку на предыдущей нет самого младшего внука, которого младшая дочь родила в США.

Сейчас ты жалел, что вовремя не принял меры, видя плачевное состояние жены.

Даже когда она лежала без сознания, обхватив голову руками, ты считал, что она спит. Ты думал: «Что же она спит, где попало». Даже когда она была в полном смятении от того, что не могла открыть дверь в комнату, ты упрекал её за неуклюжесть. Ты никогда не задумывался о том, что должен о ней позаботиться, и не мог понять, почему у неё полностью нарушилось восприятие времени. Иногда она клала в кормушку опустевшего свинарника разбавленный водой рис, звала по имени свинью, которую держала в молодости, садилась перед кормушкой и бормотала: «В этот раз не одного, а троих поросят рожай… Они будут такими красивыми…» Но ты принимал всё это за какие-то глупые забавы. В тот год её молодости свинья родила трёх поросят. Продав их, она купила велосипед для Хёнчхоля.

– Ты дома? Я вернулся! – крикнул ты в сторону пустого дома и прислушался.

– Иду, иду! – ты ждал голоса жены, которая бы радостно встретила тебя, но в пустом доме стояла тишина. Выйдя по делам, ты возвращался домой со словами: «Я вернулся», – и жена всегда выглядывала тебе навстречу из одной из комнат.

– Когда тебя уже надоумит бросить пить? Гляжу я, без меня ты проживёшь, а без рюмки-то никак. Дети вон всё звонят, спрашивают, переживают за тебя, а ты всё никак не бросишь.

Выставляя перед тобой отвар конфетного дерева, жена не переставала укорять тебя:

– Придёшь ещё раз пьяный, возьму – и уйду из дома… Не помнишь, что врач сказал? Алкоголь – твой худший враг. Посмотри, какая сейчас жизнь. Живи и радуйся. Ну или продолжай пить, если не хочешь всем этим любоваться.

Если иногда ты возвращался домой, выпив за обедом с друзьями, жена расстраивалась, будто наступил конец света. Тогда ты и подумать не мог, что будешь так скучать по её упрёкам, которые в одно ухо влетали, в другое вылетали. Чтобы услышать их ещё раз, выйдя из поезда, ты зашёл в ресторанчик, где подавали суп с кровяной колбасой, и специально выпил рюмку, но, придя домой, так ничего и не услышал.

Ты посмотрел на собачью будку рядом с калиткой. Хотя бы оттуда должны были доноситься хоть какие-то звуки, но вокруг было абсолютно тихо. Судя по тому, что поводка тоже не было видно, похоже, твоей сестре надоело приходить кормить собаку, и она забрала её к себе. Ты не закрыл ворота, а, наоборот, широко их распахнул, вернулся во двор и присел на край террасы. Когда жена уезжала в Сеул одна, ты частенько так сидел. Если она звонила из Сеула и спрашивала: «Ты поел?», в ответ ты спрашивал: «Когда вернёшься?» – «А что? Уже соскучился?» – «Что тут скучать… Не думай обо мне, занимайся своими делами, побудь там подольше». Что бы ты ни говорил, стоило только тебе спросить: «Когда вернёшься?» – жена сразу же садилась на поезд и возвращалась обратно, какие бы дела у неё ни были в Сеуле. Если по возвращении жены ты с упрёком говорил: «Зачем ты вернулась? Я же просил побыть подольше», – она, искоса глядя на тебя, отвечала: «Думаешь, я ради тебя приехала? Я приехала, чтобы собаку покормить…»

Все, о ком заботилась твоя жена, возвращались к ней, бросив всё, что получили в другом месте. Толкнув ворота, ты заходил во двор и видел жену с вечно грязным полотенцем на голове, которая, усадив Хёнчхоля за письменный стол, сама копала батат или прессовала солодовый брикет. Твоя сестра постоянно говорила, что тебя вечно тянуло уйти из дома из-за привычки военных времён, когда ты не мог ночевать дома, скрываясь от военной службы. Ты не по своему желанию уклонялся от неё. Однажды, когда тебе надоело скрываться, ты даже сам пошёл в полицию. Твой дядя, который был старше тебя всего на пять лет и работал в полиции следователем, отправил тебя обратно. Он говорил, в семье и без того случилось много бед, поэтому хотя бы ты должен выжить как старший наследник в роду. Выжив, ты должен присматривать за горой, где захоронены предки, и проводить поминальные церемонии. Но ты не мог ради этого отрезать себе палец корморезкой, чтобы получить освобождение от воинской повинности. На самом деле ухаживать за горой предков и проводить поминальные церемонии в каждую пору года приходилось жене. Правда ли, что та привычка ночевать на улице, на мокрой росе, имея собственный дом, сделала тебя странником? Может, это и так. Возможно, та привычка заставляла тебя и потом постоянно уходить из дома. Иногда, ночуя дома, ты будто слышал, что кто-то, толкнув ворота, пришёл за тобой. Тебе становилось не по себе, и ты бежал прочь, будто от кого-то скрываясь. Однажды, вернувшись домой зимней ночью, ты обнаружил, что дети сильно выросли. Было холодно, и все спали в одной комнате. Жена достала плошку риса, которую оставила рядом с топкой, принесла накрытый покрывалом маленький столик и поставила перед тобой. Той ночью мела метель. На жаровне жена поджарила листы водорослей на перилловом масле. От запаха ароматного масла все дети по очереди проснулись и собрались вокруг тебя. Ты заворачивал рис в листочек водорослей, который поджарила жена, и давал по одному каждому ребёнку. Один – старшему сыну, среднему, старшей дочери. Ты не успевал кормить всех. Младшие дети ещё не успели получить свою порцию, когда старший начинал просить ещё. Ты заворачивал рис медленнее, чем ели дети. Тебе становилось страшно от их аппетитов. Ты был в растерянности, не зная, что же с ними делать. Только тогда ты решил, что хватит думать о делах на стороне и что ты больше не сможешь уйти из этого дома.

– Я вернулся.

Ты быстро открыл дверь в комнату. Комната была пустой. Полотенца, сложенные женой незадолго до выхода из дома, лежали на полу ровной стопкой. В чашке, из которой жена запивала лекарство утром того дня, вода уже испарилась. Настенные часы показывали три часа, а в окно, выходившее на задний двор, падала тень от бамбука.

– Говорю же, я вернулся, – пробормотал ты в пустой комнате.

Твои плечи опустились. И почему тебе так показалось? Несмотря на уговоры сына, который категорически возражал против твоего возвращения в пустой дом, ты всё-таки сел в поезд и приехал. Пока ты был в пути, где-то в глубине души у тебя теплилась надежда, что, когда ты войдёшь и скажешь: «Ты дома? Я вернулся», – жена, вытирая пол в комнате или перебирая овощи в амбаре, или, может, промывая рис на кухне, обрадуется и ответит своим прежним голосом: «Это ты?» Тебе казалось, что именно так и будет. Но дом был совершенно пустым. Долго простояв без людей, он даже навевал страх.

Ты встал и открыл двери во все комнаты. «Ты тут?» Открывая дверь в спальню, в маленькую комнату, в кухню и даже в бойлерную, ты каждый раз спрашивал: «Ты тут?» Ты впервые за всё время проживания в этом доме так отчаянно пытался её найти. «Может быть, когда я уходил из дома, жена так же искала меня?» Моргая сухими глазами, ты открыл окно на кухне и, выглядывая в сторону амбара, пробормотал: «Ты там?» Внутри стояла лишь одинокая лавка. Стоя на этом месте, ты часто наблюдал, как жена возится с чем-то в амбаре, а она переводила взгляд на тебя ещё до того, как ты успевал её позвать, спрашивая: «Что ты хотел? Что-то надо?» – «Я хочу съездить в посёлок. Где носки?» Даже если она была в резиновых перчатках, она быстро снимала их, заходила в дом и собирала для тебя одежду. Ты рассеянно смотрел на пустой амбар.

– Слышишь… я проголодался. Поесть бы че-го, – пробормотал ты в сторону пустого амбара.

Когда ты просил есть, жена, не задумываясь, бросала работу, чем бы она ни занималась – срывала ли перец, разравнивала ли кунжутные листья, солила ли капусту. Она подходила к тебе и спрашивала: «Я тут нарвала побегов аралии, сейчас приготовлю из них блин. Будешь?» Почему тогда ты не думал, что такая мирная жизнь – и есть счастье? Ты ни разу не сварил ей даже супа из водорослей, но всё, что делала для тебя она, принимал как должное. Как-то, вернувшись из посёлка, жена рассказывала: «Я сегодня проходила мимо той мясной лавки рядом с рынком, куда ты обычно ходишь. Хозяйка увидела меня, позвала, сказала, что хочет угостить супом из водорослей. Я спросила, по какому случаю суп, она сказала, что это муж ей с утра сварил, потому что у неё сегодня день рождения». Ты молча слушал. Она продолжила: «Не сказать, чтобы он был вкусным! Но я впервые позавидовала ей». Ты моргнул сухими глазами. «Где же ты…» Ты подумал, что, если бы она вернулась, ты был бы готов не только суп сварить, но и блины пожарить. «Это твоё наказание мне…» Твои сухие глаза стали влажными.

Ты уходил из дома и возвращался, когда хотел, но никогда не думал, что когда-нибудь жена оставит тебя одного.

Только после исчезновения жены ты впервые вспомнил то время, когда увидел её в первый раз. Ваши родители договорились о свадьбе ещё до того, как познакомили вас. После подписания в Пханмунчжоме соглашения о прекращении огня между войсками ООН и коммунистической армией война закончилась, но настали ещё более тревожные времена. По ночам с гор спускались голодные солдаты народной армии и прочёсывали деревни. В домах, где были девушки на выданье, только и думали, как спрятать дочерей на ночь. По деревням ходили слухи, что солдаты забирают девушек. Одни выкапывали гроты под железной дорогой и там прятали дочерей. Другие каждую ночь собирались в одном доме по несколько семей. Третьи спешили выдать дочерей замуж. Твоя жена с рождения до замужества жила в деревне Чинмве. Тебе было двадцать лет, когда твоя старшая сестра сказала, что решено женить тебя на девушке из Чинмве. Она сказала, что вам нагадали хорошую супружескую судьбу. Чинмве. Эта деревня располагалась в горном ущелье, в четырёх километрах от твоей. В то время многие женились, ни разу не увидев друг друга до свадьбы. Тебе сказали, что свадьба пройдёт во дворе дома невесты в октябре, когда с полей уберут рис. Когда определилась дата свадьбы, стоило тебе улыбнуться, как все начинали шутить, что это ты так радуешься скорой женитьбе. Нельзя сказать, что ты был рад, но ты не был и огорчён. Домашнее хозяйство вела твоя старшая сестра, поэтому все говорили, что тебе нужно быстрее жениться. Это были правильные слова, но ты подумал, что не можешь жениться на девушке, которую никогда не видел. Ещё ты не хотел на всю жизнь оставаться в деревне, занимаясь земледелием. Даже в те времена, когда не хватало рабочих рук и на поле выводили даже детей, ты вместе с друзьями уходил в посёлок гулять. Ты собирался сбежать в город вместе с двумя приятелями и открыть винодельню. Однажды, когда твоя голова была больше забита мыслями не о женитьбе, а о том, где раздобыть необходимую сумму денег, тебе вдруг пришла мысль сходить в Чинмве. Дом девушки, на которой ты должен был жениться в октябре, оказался хижиной, окруженной густыми зарослями бамбука. Крыша и двор были залиты солнцем, но лицо девушки казалось мрачным. Одетая в холщовое платье, она с пяльцами сидела на крыльце и вышивала. Время от времени она высовывала голову в сторону двора и смотрела в небо. Она провожала взглядом летящие стаи диких гусей, выстроенные в ряд, пока они не скрывались из виду. Девушка встала и вышла из хижины. Ты последовал за ней и дошёл до хлопкового поля. Там на корточках сидела и собирала хлопок женщина, которая потом стала твоей тёщей. Девушка издалека позвала: «Мама!» Женщина, не оборачиваясь, спросила: «Что случилось?» Белые макушки хлопка, разделявшие мать и дочь, покачивались на ветру. Девушка опять позвала: «Мама!» Женщина опять ответила, не оборачиваясь: «Что случилось?»

– Можно, я не пойду замуж?

Ты затаил дыхание.

– Что?

– Можно, я буду жить с тобой?

Коробочки хлопчатника снова заколыхались.

– Нельзя!

– Почему нельзя?

Девушка почти плакала.

– Ты хочешь, чтобы тебя забрали разбойники?

Девушка в холщовом платье немного помолчала, потом разрыдалась, усевшись на хлопковом поле. Это уже была не та кроткая девушка, какой она казалась, когда вышивала. Она так горько плакала, что тебе, наблюдавшему поодаль сзади, самому чуть не захотелось расплакаться. Только тогда твоя будущая тёща вышла с хлопкового поля и подошла к девушке.

– Послушай меня! Да, ты совсем молодая. И если бы не эта война, я и сама бы на два-три года ещё оставила тебя дома, но ты же знаешь, что вокруг творится. Выйти замуж – это не так уж плохо. Раз уж родилась в наших краях, от этого никуда не денешься. Я тебя в школу не смогла отдать, а если ещё и замуж не выйдешь, что из тебя получится? Я сходила к гадалке, чтобы та погадала, как тебе будет житься с этим парнем, так она сказала, что вы будете счастливы. Что родится много детей, вы никого из них не потеряете, дети будут здоровыми, у них всё в жизни сложится, и род будет процветать. Чего ещё можно желать? Все люди рождаются, находят свою пару, уважают друг друга, рожают детей, кормят, растят их. Вот соберу хлопка и сделаю тебе одеяло в приданое, так что не плачь.

Но девушка продолжала рыдать, и женщина шлёпнула её по спине.

– Говорю же, перестань плакать…

Девушка не перестала, и в конце концов с ней разрыдалась и мать.

Если бы ты тогда не увидел мать и дочь, плачущих в обнимку на хлопковом поле, то, возможно, к октябрю ушёл бы из дома. Но ты уже не мог уйти, зная, что ту девушку, которая вышивала феникса, сидя в обнимку с пяльцами во дворе, а потом, отправившись на хлопковое поле, разрыдалась, усевшись на землю, однажды ночью незаметно могут увести незнакомые люди.

Вернувшись в пустой дом после исчезновения жены, ты проспал три дня и две ночи. В доме сына ты совершенно не мог спать по ночам, а только лежал с закрытыми глазами. У тебя обострился слух, и, если кто-то из соседней комнаты открывал дверь, чтобы пойти в туалет, ты сразу просыпался. Есть тебе не хотелось, но каждый приём пищи ты садился за стол ради других членов семьи. Теперь ты ничего не ел, а только спал в пустом доме, как покойник.

Ты в своё время думал, что между вами не может быть никакой привязанности, поскольку ты женился, увидев жену всего один раз до свадьбы, когда она вышивала феникса во дворе, а потом разрыдалась на хлопковом поле. Но почему-то каждый раз, когда ты уходил из дома, проходило совсем мало времени, и тебе обязательно вспоминалась жена. В её руках была какая-то сила, которая всему возвращала жизнь. Раньше в твоей семье с животными всегда случались неприятности. До того, как жена пришла в вашу семью, если заводили собаку, она умирала, не успев даже ощениться. Одна собака, съев мышиного яда, упала в канализационную яму. Другая, непонятно зачем, залезла в отопительную трубу, а в это время кто-то развёл в ней огонь. Почуяв вонь, начали выгребать топку и обнаружили дохлую собаку. Твоя сестра сказала, что в этом доме собака не выживет, но жена принесла от кого-то только родившегося щенка, прикрыв ему рукой глаза. Жена считала, что собаки – умные, и, если по дороге домой им не закрыть глаза, они вернутся к своей матери. Тот щенок жил во дворе, а жена его кормила. Из него выросла большая собака, которая потом рожала по пять-шесть щенков. Было время, когда их было целых восемнадцать. Весной жена оставляла в курятнике яйца-подкладни, чтобы куры неслись. Вылупливалось тридцать-сорок цыплят, и ни один из них не умирал, только одного-двух уносил сокол. После того, как жена сеяла семена на огороде, поднимался густой ковёр ростков зелени, которую всю, казалось, и не съешь. Жена бесконечно что-то сеяла и собирала урожай. Выкопав картошку, она сеяла морковь, убрав морковь, сажала батат. Когда она высаживала рассаду баклажанов, с лета и до осени стебли были усыпаны фиолетовыми плодами. Всё, к чему прикасались руки жены, начинало обильно расти. У жены не было времени даже снять с головы пропитанное потом полотенце. Как только на поле прорастала трава, она сразу же выпалывалась, пищевые отходы измельчались и отправлялись в кормушку собакам. Жена ловила лягушек, отваривала, перетирала их и давала курам, а куриный помёт собирала и закапывала в огороде, повторяя этот процесс без конца. Всё, к чему прикасались руки жены, становилось плодородным, всё прорастало, укреплялось и давало плоды. И даже твоя сестра, которая постоянно была недовольна твоей женой, просила её посеять на поле семена или высадить рассаду перца.

На третий день после возвращения домой ты проснулся ночью и неподвижно лежал, глядя в потолок. На шкафу стояла коробка с традиционным сине-красным кругом, символизирующим «инь» и «ян». «Что это?» – вдруг подумал ты и быстро встал. Ты вспомнил, как однажды, проснувшись рано утром и ворочаясь с боку на бок, жена позвала тебя. Ты не спал, но тебе было лень отвечать, и ты молчал.

– Кажется, спит.

Жена глубоко вдохнула.

– Не живи дольше, чем я.

– …

– Я уже приготовила погребальную одежду. Она там, в коробке на шкафу. Там и моя тоже. Если вдруг я умру первая, не суетись, а первым делом достань эту одежду. Я решила позволить себе немного роскоши. Купила из самой лучшей посконины. Продавец сказал, что сам выращивал коноплю и сам ткал. Она просто белоснежная, вот увидишь. Говорю же, очень красиво.

Не зная, слышишь ты её или нет, жена продолжала бормотать, будто произносила заклинание:

– Когда умерла моя двоюродная тётя, дядя очень сильно переживал. Перед смертью она взяла с него слово, что он ни в коем случае не будет покупать дорогую погребальную одежду. Она сказала, что погладила и подготовила ханбок, который надевала на свадьбу. Сказала, что и без того чувствует себя виноватой, что уходит, не успев даже дочь замуж выдать, поэтому не хочет, чтобы на неё тратили лишние деньги. Дядя говорил это, прижавшись ко мне лицом, и так рыдал, что у меня вся одежда промокла. Говорил, что из-за него ей приходилось в жизни так нелегко. Он ругал её, что она умерла сейчас, когда жизнь только наладилась, ещё и не разрешила даже купить ей дорогой погребальной одежды. Но я так не хочу. Я хочу уйти в хорошей одежде. Показать?

Ты не шевелился, и жена опять глубоко вздохнула.

– Я бы хотела, чтобы ты ушёл раньше меня. Так будет лучше. Говорят же, что мы знаем только, в какой последовательности пришли в этот мир, но никто не знает, в каком порядке мы его покинем. Но мы с тобой давай уйдём в том же порядке, что и пришли. Ты старше меня, так что пусть ты и уйдёшь на три года раньше. Если не устраивает, то хотя бы на три дня. Если я останусь одна в этом доме и уже пойму, что не могу жить одна, я смогу хоть к сыну переехать, буду чистить у них чеснок или полы мыть, а ты? За тебя всегда всё делали, что ты умеешь? И так ясно – ничего. Кому охота, чтобы старик, из которого даже слова не вытянешь, занял целую комнату, сидел там и только дурно пах? Мы для детей лишняя обуза, которая никому не нужна. В квартире, где живут старики, всегда пахнет, кому это нужно… Женщина всё-таки хоть как-то может о себе позаботиться, а мужчина, оставаясь один, становится таким жалким. Нет, так нельзя. Даже если хочешь подольше пожить, не живи дольше меня. Я тебя похороню, всё устрою и пойду за тобой… Всё это я должна сделать.

Ты подставил стул, встал на него и достал коробку со шкафа. Там же оказалась ещё одна. Судя по размеру, та, что стояла спереди, предназначалась тебе, вторая за ней – жене. Размер был больше, чем казалось, когда они лежали на шкафу. Ты поставил коробки на пол и открыл крышки. В коробке в ослепительно белых хлопковых чехлах стопкой лежала погребальная одежда из посконины. Жена говорила, что никогда раньше не видела такой красивой ткани и что пришлось проделать далёкий путь, чтобы купить её. Ты начал по порядку развязывать узлы чехлов. В стопке лежала ткань для постилки, потом для одеяла, потом для ног, потом для рук. «Говорила, что уйдёт, похоронив меня…» Моргая, ты задумчиво смотрел на мешочки для обёртывания ногтей на руках и на ногах для тебя и для жены.

«Дедушка!» – две девочки, войдя в калитку, весело подбежали к тебе. Это были дети Тхэсопа, который жил в доме рядом с канавой. Они вскоре отошли от тебя и начали осматривать дом изнутри. Похоже, они искали твою жену. У Тхэсопа, который, как он рассказывал, держал китайский ресторан в Тэчжоне, видимо, плохо пошли дела, и он оставил дочерей старой матери, которая даже себя одну еле могла прокормить, – и с тех пор не появлялся. Твоя жена, глядя на этих детей, каждый раз осуждающе щёлкала языком, мол, ладно, Тхэсоп так поступил, но жена его о чём думает? Жители деревни говорили, что жена Тхэсопа сошлась с шеф-поваром его ресторана и ушла из дома. Девочек кормила не их бабушка, а твоя жена. Однажды она увидела их голодными, привела домой и накормила завтраком, а на следующий день утром они уже сами пришли к ней, не успев даже протереть глаза после сна. После того, как она однажды положила на стол ещё две ложки и усадила их за общий стол, они стали приходить к каждому приёму пищи. Как-то они пришли, и, увидев, что обед ещё не готов, как ни в чём не бывало улеглись на полу комнаты и начали играть, а когда стол был накрыт, живо уселись обедать. Девочки ели так, что за ушами трещало. Если ты недоумевал, жена начинала их защищать, как будто это были её тайные внуки: «Это они от голода. Сейчас же уже не те времена, когда самим было сложно пропитаться… Дети приходят – и нам хорошо, хоть не так тихо в доме». С тех пор, как дети стали приходить поесть, жена начала выставлять на стол салат из только что выпаренных кабачков, в гриле под плитой с раннего утра запекала скумбрию. Фрукты или торт, которые привозили дети, жена тщательно хранила, чтобы не испортились, а когда около четырёх часов дети заходили в калитку и просовывали свои головы, она иногда звала их на полдник. После того, как она пару раз их позвала, они стали каждый день ждать ещё и полдника. Тогда и жена стала принимать это как должное. Уже тогда с ней начали случаться неприятности. Однажды её привёл домой Бёнсик из магазина бумаг, когда она, не успев сесть в автобус до посёлка, так и осталась сидеть на остановке. А однажды Окчхоль, который заметил её сидевшей на рисовой плантации за железной дорогой, хотя она ушла собирать молодую редьку на огороде. Она говорила, что не могла вспомнить, в какой автобус ей надо сесть, чтобы добраться до дома, не помнила, зачем пришла на плантацию, поэтому так и осталась сидеть. Но непонятно, как она в таком состоянии всегда помнила о том, что должна накормить детей. Интересно, как девочки питались всё это время? Пока ты был в Сеуле, ты даже не вспоминал о них.

– Дедушка, а где бабушка? – спросила старшая девочка после того, как они сходили к колодцу, к амбару, на задний двор, заглянули во все двери. Младшая подошла к тебе ещё ближе, ожидая ответа. Об этом ты и сам хотел спросить. Действительно, где же жена? На этом ли она свете? Ты велел детям подождать, зачерпнул риса из горшка, промыл и поставил в рисоварку. Дети не ждали, а ходили по дому и открывали двери в комнаты. Наверное, им казалось, что из какой-то комнаты должна выйти жена. Ты никогда не варил риса и не знал, сколько воды нужно наливать, поэтому какое-то время простоял в раздумье, потом добавил ещё полплошки воды и нажал на кнопку.

Сколько же минут тебе потребовалось в тот день, чтобы, стоя в вагоне метро, который отъехал от станции «Сеульский вокзал», осознать, что случилось? Сколько времени прошло, пока ты понял, что поезд тронулся, а жена не села в него? Ты был уверен, что жена вошла вслед за тобой. Когда поезд после остановки на станции «Намьён» снова начал движение, ты будто почувствовал какой-то удар в голову. Ты ещё не успел осознать причину этого удара, но подсознательно твой мозг уже захлестнуло отчаяние, что ты совершил роковую ошибку. В тот момент твоё сердце забилось так громко, что ты даже мог слышать его звук. Ты боялся обернуться назад. В момент, когда, оставив жену на станции «Сеульский вокзал», ты оказался в вагоне один и отъехал от станции, в момент, когда ты обернулся, толкнув стоящего рядом пассажира в плечо, ты осознал, какую ужасную ошибку ты совершил. Тебе потребовалось меньше минуты, чтобы осознать, что ты перечеркнул всю свою оставшуюся жизнь, наказал сам себя за извечную привычку быстро ходить все пятьдесят лет после женитьбы на семнадцатилетней девушке, в молодости – быстрее молодой жены, в старости – быстрее старой. Может быть, всего этого и не случилось бы, если бы ты обернулся, как только сел в поезд. Ты вспомнил, о чём жена многие годы постоянно просила тебя… Всегда, когда вы ходили куда-нибудь вместе, жене приходилось догонять тебя, отчего на её лбу выступал пот. Спеша за тобой, она недовольно ворчала: «Почему нельзя идти помедленнее», «Неужели нельзя идти вместе…», «Да куда ты спешишь-то?» Если после этого ты останавливался, она будто смущалась и говорила: «Я медленно иду, да?»

– Прости… Но что люди скажут? Люди подумают, живут в одном доме, но один идёт впереди, а второй вон насколько отстаёт – наверное, они так ненавидят друг друга, что даже не хотят идти рядом. Разве хорошо давать повод так думать? Я же не прошу взять меня за руку, так что хотя бы не беги так. Что будешь делать, если я потеряюсь?

Тебе показалось, что жена это говорила, предчувствуя, что всё так и случится. Встретив её в свои двадцать лет, на протяжении полувека семейной жизни ты чаще всего слышал от жены просьбу идти медленнее. Непонятно, почему ты никогда даже не пытался замедлить шаг, несмотря на то, что она всегда просила тебя об этом. Иногда ты уходил вперёд, а потом дожидался её, но никогда не шёл так, как хотела жена, рядом с ней, чтобы можно было разговаривать.

После того, как жена пропала, каждый раз при мысли о своей привычке быстро ходить у тебя разрывалось сердце.

Всю жизнь ты шёл впереди жены. Иногда, не оглядываясь назад, ты заходил за угол. Когда, отстав, жена звала тебя, ты упрекал её, что она так медленно ходит. С тех пор прошло уже пятьдесят лет. Хоть жена и ходила медленно, когда ты останавливался её подождать, она, раскрасневшаяся, подходила к тебе и, как всегда, улыбаясь, опять просила идти помедленнее. Ты думал, что так и проживёшь остаток жизни. Но, отстав всего на один или два шага на станции метро, она так и не смогла догнать тебя после того, как поезд отъехал от станции.

Глядя, как соседские дети жадно едят, хотя рис был полусырым, а из закусок была только кимчхи, ты вытянул ногу, на которой делали операцию. После операции колющая боль исчезла, но с тех пор ты уже не мог сидеть, подогнув левую ногу.

– Погреть ногу?

Тебе будто послышался голос жены. Не дожидаясь ответа, жена набирала в таз воду, ставила его на плиту, опускала в нагретую воду полотенце, выжимала его и клала тебе на колено. Глядя на эти грубые руки с пигментными пятнами, которые прижимали полотенце к колену, ты тоже в душе надеялся, что она проживёт дольше тебя хотя бы на день. Чтобы после смерти её руки закрыли в последний раз твои глаза, вымыли в присутствии детей твоё остывающее тело и надели погребальные одежды…

– Ну где же ты?

Поев, дети убежали, а ты, оставшись один, с вытянутой ногой сидел в пустом доме. Ты неожиданно вскрикнул. Этот крик вырвался вместо рыданий, которые ты с трудом сдерживал после исчезновения жены. Возможно, из-за досады, что перед сыном, дочерью, невесткой ты не мог ни кричать, ни плакать, тебя захлестнула какая-то волна, и неудержимо полились слёзы. Даже когда во время эпидемии чумы с разницей в два дня умерли твои родители и жители деревни хоронили их на горе, ты не плакал. Тебе хотелось плакать, но слёзы не текли. Спустившись с горы после похорон родителей, ты лишь дрожал от холода и страха. Ты не плакал и во время войны. У вас была корова. Днём, когда в деревне стояли свои войска, ты запрягал корову и вспахивал поле. По ночам в те времена с гор спускались солдаты вражеской армии и уводили скот и людей. Когда садилось солнце, ты отводил корову к посёлку, привязывал рядом с полицейским участком и спал, откинувшись на её живот. Когда наступал рассвет, ты опять пригонял корову на пашню. Однажды, когда ты думал, что враг уже отступил, и не повёл корову на ночь к полицейскому участку, красные партизаны напали на деревню. Они хотели забрать корову. Ты терпел удары солдат ногами, но корову не отпускал. Вырываясь от сестры, которая бросилась тебя отбивать, ты вцепился в корову. Даже получив удар прикладом, ты всё равно не плакал. Когда из-за дяди-следователя, которого объявили реакционером, тебя вместе с другими жителями деревни пытались втоптать в грязь на рисовой плантации, наполненной водой, и кололи в горло бамбуковым копьём, ты всё равно не плакал. Но сейчас ты плакал навзрыд. Только сейчас ты осознал, каким эгоистичным было твоё желание, чтобы жена прожила дольше тебя. И что из-за этого ты не хотел признавать, что жена серьёзно больна. Возвращаясь домой, ты обнаруживал жену спящей мертвецким сном. Тогда ты знал, что на самом деле она просто лежит с закрытыми глазами, потому что из-за головной боли не может даже открыть их. Но ты лишь делал вид, что не замечаешь. Ты знал и то, что, отправляясь кормить собаку, жена иногда шла не в сторону будки, а в сторону колодца и что часто, направляясь на улицу, она рассеянно стояла перед воротами, после чего возвращалась обратно в комнату. Ты наблюдал, как жена, еле волоча ноги, добирается до комнаты, отыскивает подушку и ложится, нахмурив лоб. Ты привык, что больным всегда был только ты, а жена должна была ухаживать за тобой. Когда она говорила, что у неё болит живот, ты говорил, что у тебя болит спина. Когда ты болел, жена трогала тебе лоб, массировала живот, ходила в аптеку, варила гороховую кашу. Ты же во время её болезни ничего не делал, а только говорил, чтобы она выпила лекарства.

Только сейчас ты осознал, что даже когда жена страдала от диареи и несколько дней ничего не ела, ты ни разу не подал ей даже стакана тёплой воды.

Как-то ты увлёкся игрой на традиционном барабане и отправился колесить по всей стране. Вернувшись домой через две недели, ты обнаружил, что жена родила дочь. Твоя сестра, принимавшая ребёнка, сказала, что роды прошли удачно, но жена постоянно страдала расстройством кишечника. Всё, что она съедала, сразу же выходило из неё. Она была не просто бледной, лицо осунулось так, что скулы торчали, и даже не было послеродовых отёков. У неё было сильное обезвоживание организма. Казалось, что, если ничего не сделать, с ней случится что-то страшное. Ты дал сестре деньги, чтобы та сходила к травнику и купила лекарство для роженицы.

Звук твоих всхлипываний становился всё громче.

Только сейчас ты вспомнил, что это был единственный случай, когда ты заплатил за лекарство жены. Сестра купила три пакетика лекарственных отваров и, разогревая, поила жену. Каждый раз, когда впоследствии у неё случалось расстройство кишечника, она вспоминала: «Всё-таки… если бы я тогда выпила ещё хотя бы два пакетика, я бы вылечилась раз и навсегда». Большинство родственников любило жену. Если кто-то приходил, ты встречал его немногословно: «А, это ты?» Провожая гостя, ты произносил: «Ну ладно, до встречи», – вот и всё, что ты говорил. Но, несмотря на это, к вам часто приходили родственники, и это было только благодаря жене. Все говорили, что рис, которым угощала жена, словно какой-то особенно тёплый. Ей достаточно было выйти в огород, нарвать просвирняка и сварить из него суп с соевой пастой, взять головку пекинской капусты, обмазать её соусом – и под эти закуски все моментально уплетали свою плошку риса. Все говорили, что суп посолен в меру, а обмазанные соусом листья капусты мягкие на вкус. Племянники, которые в начале каникул приезжали в гости в школьной форме, уезжая, ворчали, что поправились, и теперь у них не застёгиваются пуговицы. Говорили, что от риса жены все мгновенно поправляются. Когда наступала пора высаживать рассаду риса, жена выкапывала в поле молодую картошку, тушила вместе с рыбой-саблей и собирала с собой на обед. Работавшие в поле ели с таким аппетитом, что за ушами трещало. Даже проходившие мимо останавливались и угощались. Люди из других деревень стремились прийти работать к вам. Они говорили, что, съев обед, который подавала твоя жена, чувствуешь себя таким сытым, что можно работать в два раза дольше и не проголодаться. Если вся семья сидела и обедала, а в это время у ворот останавливался торговец дынями или одеждой, она освобождала место в конце стола и приглашала его пообедать. Жена звала обедать даже незнакомых людей и была со всеми в хороших отношениях, и только к одному человеку она относилась настороженно. Это была твоя сестра.

– Если бы я тогда ещё хотя бы два пакетика выпила… Даже ты, всегда такой безразличный, – и то просил её купить ещё два пакетика лекарства, потому что роженице обязательно надо долечиться. Но она же тогда с недовольным видом сказала: «Да зачем ей ещё лекарство? Уже хватит того, что выпила!» – и не купила больше… Если бы я тогда выпила ещё два пакетика, сейчас бы так не страдала.

Время от времени, мучаясь расстройством кишечника, жена вспоминала давно забытые тобой события, будто это произошло только вчера. Но выслушав эти слова, ты так ни разу и не купил для неё лекарства, когда она болела.

– Лекарство надо было тогда пить. Сейчас уже никакая микстура не поможет.

Каждый раз, когда случалась диарея, она ничего не ела. Было удивительно, как человек может несколько дней выдержать без пищи. В молодости ты вообще делал вид, будто не замечаешь, а к старости стал предлагать ей съесть хоть что-нибудь. Каждый раз с отчаянным выражением лица жена отвечала:

– Разве животные так не делают? И коровы, и свиньи… Когда болеют, они первым делом перестают есть. Даже куры. Да и на собак посмотри – когда что-то болит, они не едят. Если собака болеет, что ты ей ни дай, даже самое вкусное, она не притронется, выкопает передними лапами яму перед будкой и ляжет в неё брюхом. Сколько раз уже наблюдала – через несколько дней встаёт полностью здоровая. И только тогда начинает есть. У людей то же самое. Если такое в животе творится, то что бы ты ни съел, пусть даже самую лучшую еду, она будет ядом.

Если диарея не прекращалась, жена перетирала сушёную хурму и ела по одной ложке. В больницу она категорически не хотела идти. Даже когда ты ей говорил: «Хурма же не лекарство. Пойди в больницу, пусть тебя осмотрят и пропишут что-нибудь», – жена не слушалась. Если ты не мог больше смотреть, как она голодает, и начинал настаивать, она отвечала так резко, что ты больше не мог даже заикнуться о врачах: «Я же уже один раз сказала, что никогда в жизни не пойду больше к врачам!» В тот год, когда ты ушёл из дома летом и вернулся зимой, оказалось, что у жены на одной груди нащупывается какой-то комок. Ты сказал, что тут что-то не так, но жена не реагировала. Только когда уже втянулся один сосок и начали течь кровянистые выделения, ты повёл жену с пропитанным потом полотенцем на голове в городскую больницу. Врач не смог сразу поставить диагноз. Когда у жены только взяли анализы и сказали, что результат будет готов через десять дней, она глубоко вздохнула. Что произошло в течение этих десяти дней? Чем ты был так занят, что не пошёл за результатами? Почему так откладывал поход в больницу? Только когда на соске нагноился нарыв, ты повёл жену к доктору. Он сообщил, что у жены рак груди.

– Вы говорите, рак?

Жена сказала, что не может болеть. Что у неё нет времени лежать больной. Что у неё слишком много работы. Ни по одному критерию она не попадала в группу риска по раку груди. Детей она родила рано, всех пятерых кормила грудью, менструации у неё начались, с её слов, в год, когда выходила за тебя замуж, то есть не рано, кроме того, мясо она особенно не любила, да и не имела возможности его много есть. Несмотря на это, в левой груди разрастались раковые клетки. Возможно, если бы вы пришли за результатами раньше, то грудь можно было бы не удалять. После ампутации груди, поражённой опухолью, с повязкой на теле жена сажала в поле картошку. Поле вам уже не принадлежало, потому что его продали, чтобы оплатить операцию. Жена закапывала картошку с глазками и говорила: «Больше я в этой жизни в больницу не пойду». Она не только не ходила после этого в больницу, но и тебя к себе близко не подпускала.

И незадолго до поездки в Сеул на день рождения жена тоже страдала диареей. Ты волновался, как она, такая обессиленная, собирается ехать в Сеул, но жена, что-то где-то услышав, отправила тебя в посёлок купить бананов. До поездки в Сеул она три раза в день ела по две перетёртые сушёные хурмы с половинкой банана. Родив каждого из пятерых детей, она не лежала больше недели, но, когда у неё случались расстройства, она лежала и по десять дней. Из-за этого она забыла даже про день поминальной церемонии. Маринуя кимчхи, она иногда долгое время просиживала в рассеянности. Если ты спрашивал, в чём дело, она поникшим голосом отвечала: «Да так… Не помню, положила я чеснок или нет…» Иногда она, не думая, пыталась схватить горшок с кипящим супом и обжигалась. Ты считал, что просто она уже давно не молода. Ведь и ты забыл барабанные ритмы, которыми раньше увлекался. Прожив столько, организм не может быть таким, как в молодости. Ты считал, что даже если что-то выходит из строя – это нормально. Что в таком возрасте люди уже становятся друзьями со своими болезнями. Ты думал, что жена просто вступила в такой период.

– Ты там?

Услышав голос сестры, ты быстро открыл глаза. Ты прекрасно знал, что в такую рань никто, кроме неё, не мог прийти к тебе, но встрепенулся, будто услышал голос жены.

– Я войду?

Видимо, к тому моменту она уже зашла в дом, потому что дверь открылась сразу после её слов. Она держала в руках поднос, на котором стояли накрытые белыми керамическими крышками плошка с рисом и блюдца с салатами. Поставив поднос у входа, сестра задумчиво посмотрела на тебя. Раньше вы жили здесь вместе, а последние сорок лет с тех пор, как построила себе дом через новую дорогу, она просыпалась на рассвете, выкуривала сигарету, причёсывалась, подкалывала волосы на спицу и направлялась к тебе. Обойдя двор твоего дома, залитый светом зари, она возвращалась обратно. Она неслышно прокрадывалась через передний, боковой и задний двор, делая круг, но жена сразу слышала звук её шагов. Этот звук будил её по утрам. «Хм, – жена поворачивалась на бок, – опять пришла», – бормотала она и вставала с постели. Обойдя дом, сестра сразу уходила. Она просто приходила проверить, не произошло ли чего-нибудь в твоём доме за прошедшую ночь. В детстве она потеряла сразу двоих старших братьев, потом с разницей в два дня умерли родители, а во время войны сестра чуть не потеряла тебя. Она не ушла жить в дом мужа, её муж сам переехал в вашу деревню, но погиб, когда в доме случился пожар, и этот случай стал для неё раной, пустившей глубокие корни в её душе, как старое засохшее дерево. Это дерево уже никто не в силах был выкорчевать.

– Что же ты даже постель не расстелил?

Оставшись бездетной молодой вдовой, она приобрела взгляд, полный решимости, переходящей в коварство, но теперь уголки глаз опустились вниз. Заглаженные назад и закреплённые спицей волосы стали седыми. Несмотря на то, что она была на восемь лет старше тебя, её осанка была прямее твоей. Сестра села перед тобой, достала сигарету и закурила.

– Разве ты не бросила курить?

Не ответив, сестра чиркнула зажигалкой с логотипом одного ресторана в посёлке и прикурила.

– Собаку я привязала у себя. Если хочешь, приходи забрать.

– Пусть пока немного побудет у тебя… Всё-таки мне надо будет снова поехать в Сеул.

– Зачем?

– …

– А зачем ты вообще приехал один? Надо было найти и возвращаться вместе.

– Мне почему-то казалось, что она тут меня ждёт.

– Ты думаешь, я бы тебе не позвонила сразу?

– …

– И как так могло случиться?.. Растяпа. Это чтобы не кто-то чужой, а родной муж потерял жену! Не стыдно тебе было одному возвращаться? Куда ты её дел, бедняжку?

Ты задумчиво посмотрел на седую сестру. Ты впервые слышал, чтобы она так говорила о твоей жене. Всегда, глядя на жену, она осуждающе цокала языком, будто постоянно была чем-то недовольна. Когда после двух лет совместной жизни жена не могла забеременеть, она постоянно наговаривала на неё, а когда жена родила Хёнчхоля, сказала: «Ну и что тут такого особенного?» В те времена, чтобы приготовить рис, каждый раз надо было обмолотить рисовые зёрна в ступе, но сестра, хоть и жила вместе с вами, ни разу не помогла жене. Но она помогала ей в родах.

– Я ведь хотела сказать ей что-то, пока ещё жива… Теперь некому говорить.

– Что сказать?

– Да много чего…

– Что жить спокойно не давала ей?

– Жить спокойно не давала? Мать Хёнчхоля так говорила про меня?

Даже не улыбнувшись, ты просто рассеянно посмотрел на сестру. Ну а разве не так? Все знали, что для жены твоя сестра была как свекровь. Все так считали, но сестра ужасно не любила, когда так говорили. Она утверждала, что, поскольку родители умерли, она была вынуждена стать такой. Может быть, это и правда.

Из лежавшей на полу комнаты пачки сестра достала ещё одну сигарету и сунула её в рот. Ты зажёг её. Похоже, исчезновение твоей жены заставило её опять закурить. Хотя на самом деле трудно было представить сестру без сигареты. Проснувшись утром, она первым делом искала сигареты и на протяжении всего дня перед тем, как за что-то взяться, обязательно закуривала. Закуривала она и когда надо было куда-то идти, и перед едой, и даже перед сном. Ты считал, что она курит слишком много, но никогда не призывал её бросить. Вернее, ты не смел ей об этом сказать. Даже после пожара, в котором сгорел её муж, ты увидел её сидящей и курящей, глядя на сгоревший дом. Она не плакала и не смеялась, а сидела и всё время курила. Ничего не ела, не спала, только курила. Уже через три месяца после того, как сгорел дом, руки сестры так пропахли сигаретами, что даже на расстоянии первое, что можно было почувствовать – это запах дыма.

– Да сколько мне уже осталось…

Так сестра стала поговаривать с тех пор, когда ей исполнилось пятьдесят.

– Всё, что я пережила в своей жизни… Мне казалось, что только ко мне судьба так жестока, было обидно… Что у меня есть? Ни детей, ничего… Когда погибли братья, я подумала, что лучше бы я вместо них умерла, а после смерти родителей я вообще чуть с ума не сошла. Но я не могла бросить тебя с Гюном. Казалось, что в мире мы одни только и остались… Потом ещё и с мужем пожить не успели, как такое случилось… Ты всегда для меня был не братом, а сыном и мужем…

Наверное, так и было.

Иначе она не смогла бы почти год – всю весну, лето и осень – ходить с блюдцем по насыпи вокруг рисовой плантации, собирая росу. Когда ты лежал в параличе с перекошенным ртом, она где-то услышала, что можно вылечиться, если каждый день выпивать по блюдцу утренней росы. Чтобы собрать блюдце росы до того, как встанет солнце, сестра просыпалась ещё до зари и ждала рассвета. Именно после того случая жена перестала жаловаться на сестру, стала обращаться к ней не как к невестке, а как к свекрови. Жена с брезгливым лицом говорила: «Я бы так не смогла».

– Перед смертью я хотела попросить прощения у твоей жены за три вещи.

– О чём ты?

– За Гюна… За то, что сорвалась на неё за срубленное абрикосовое дерево… За то, что не дала ей ещё лекарства, когда она мучилась с животом.

Гюн… Ты замолчал. Сестра встала.

– Вот еда, поешь, если проголодаешься. Будешь сейчас есть?

Сестра указала на поднос с керамическими крышками.

– Нет, пока не хочется, я только проснулся.

Ты тоже встал вслед за сестрой. Когда она обходила вокруг дома, ты пошёл за ней. Всё в доме, за которым жена уже не ухаживала, сильно запылилось. Проходя мимо площадки с горшками, сестра рукой смахнула пыль с крышек.

– Как ты думаешь, Гюн ушёл в лучший мир?

– Зачем ты об этом?

– Гюн, наверное, сейчас тоже ищет твою жену. Он вдруг стал мне сниться. Кем бы он стал, если бы остался жив?..

– Кем-кем, стал бы таким же стариком, как мы с тобой…

Когда семнадцатилетняя жена выходила замуж за тебя двадцатилетнего, Гюн заканчивал начальную школу. Он был заметно умнее своих сверстников. Он слушался старших, был вежлив со взрослыми, хорошо учился, у него были красивые крупные черты лица. Встречая его на улице, все удивлённо оборачивались: «Чей же он сын?» Когда после окончания начальной школы его не могли отдать учиться дальше, он начал упрашивать тебя, своего брата, и сестру. Кажется, его слова тебе слышатся и сейчас: «Брат, устрой меня в школу», «Сестра, устрой меня в школу». Он каждый день со слезами упрашивал, чтобы его отправили учиться дальше. Прошло несколько лет после окончания войны, но в местах, где она прошлась, оставалась беспросветная тьма. Как можно было жить в такой нищете? Иногда тебе кажется, что всё было будто во сне. Во время войны тебе прокололи шею бамбуковым копьём, но ты выжил. Оставшись старшим наследником в роду, ты был вынужден думать, как прокормить семью. Возможно, от такой сложной жизни ты и хотел уйти из дома. В то время было нелегко даже достать пропитание, не говоря уже о том, чтобы отдать брата в школу. Ты и сестра не слушали уговоров Гюна, поэтому он начал упрашивать твою жену:

– Хёнсу[3], я хочу ходить в школу. Пожалуйста, отправь меня в среднюю школу. Всю жизнь буду тебе обязан.

Жена сказала, что раз он так хочет, надо отдать его в школу, чего бы это ни стоило.

– Я тоже не учился в школе! А он-то хоть начальную закончил, – возразил ты.

Ты не ходил в школу из-за отца. Он был доктором традиционной медицины и после смерти двух других сыновей во время эпидемии чумы не отпускал тебя никуда, где собиралось много людей, даже в школу. Отец сажал тебя рядом и обучал китайским иероглифам.

– Давай отдадим его в школу, – уговаривала тебя жена.

– На какие деньги?

– Можно же продать участок.

Услышав эти слова, твоя сестра сказала: «Она спустит всё состояние!» – и выгнала жену из дома. Только через десять дней, когда ты был пьян, твои ноги повели тебя к дому родителей жены. Обогнув гору, ты дошёл до той хижины и остановился перед запечатанным окном комнаты на заднем дворе, который плотно зарос бамбуком. Ты пришёл туда не для того, чтобы забрать жену. Ты был пьян от вина, предложенного хозяевами после работы на поле, и опьянение привело тебя туда. Хоть не ты выгнал жену из дома, после случившегося ты не мог как ни в чём не бывало войти в дом родителей жены, поэтому остался стоять на заднем дворе. Из дома доносились голоса жены и престарелой тёщи. После каких-то слов жены тёща повысила голос: «Ну и не возвращайся в этот проклятый дом, забирай свои вещи и уходи от них навсегда». Но жена, всхлипывая, возражала своей матери: «Что бы ни случилось, я до смерти буду там жить. Это мой дом, почему я должна оттуда уходить?» Слушая, как жена, всхлипывая, спорит с тёщей, ты так и остался стоять, прислонившись к забору, пока бамбуковые заросли не начали окрашиваться утренними лучами. Когда жена вышла из дома, видимо, чтобы приготовить завтрак, ты схватил её за руку. Похоже, она всю ночь плакала, и её чёрные, большие, как у коровы, глаза опухли так, что остались одни только щёлочки. Даже когда она от удивления широко открыла глаза, они остались щёлочками. Сжав её руку, ты прямиком направился домой через заросли бамбука. Выйдя из бамбукового леса, ты отпустил её руку и пошёл впереди. Роса капала на брюки. Как всегда, отставая, жена догоняла и просила, тяжело дыша: «Иди помедленнее!»

Как только она вошла в дом, не Хёнчхоль, а Гюн первый побежал ей навстречу.

– Хёнсу! Я не буду проситься в школу, только ты не уходи больше из дома!

В глазах Гюна стояли слёзы отчаяния. Он так и не поступил в среднюю школу и помогал жене по хозяйству. Когда он работал с ней в горном поле, если высокие стебли гаоляна закрывали её, он звал: «Хёнсу!» Когда твоя жена отзывалась, Гюн широко улыбался и звал ещё раз: «Хёнсу!» Он звал её, она отвечала, он снова звал, она опять отвечала… Так, перекликаясь, они и работали в поле. В отличие от тебя, постоянно уходившего из дома, Гюн для жены был надёжной опорой. С возрастом у него прибавилось сил, и по весне он выходил с коровой пахать, а в пору уборки урожая раньше других шёл убирать рис на плантации. Когда осенью приходило время солить кимчхи, он на рассвете выходил в поле и в одиночку собирал всю пекинскую капусту. В те времена рис с колосьев приходилось соскребать гребнем, сидя в поле на соломенном коврике. Все женщины деревни брали с собой гребни и собирались на плантации, где в тот день условились обмолачивать рис, рассаживаясь и ставя их перед собой. Они работали до захода солнца. Однажды Гюн ушёл работать на винодельню в посёлке. Получив деньги, он купил новый гребень и, вернувшись домой, протянул его жене.

– Что это? – спросила жена.

– У тебя самый старый гребень в деревне… – Гюн улыбнулся. – Мне показалось, что, когда ты пытаешься его поставить, он плохо держится…

Жена говорила, что неплохо было бы купить новый гребень, потому что при обмолоте у неё уходило гораздо больше сил, чем у других женщин. Ты пропустил эти слова мимо ушей. Ты думал, зачем покупать новый, когда и этот ещё служит. Взяв гребень, который протягивал Гюн, она закричала то ли на Гюна, то ли на тебя:

– Зачем это было покупать? Мы ведь даже в школу его не устроили.

Гюн сказал: «Ну что ты», – и покраснел. Гюн во всём слушался жену. Казалось, что он принимает её за мать. После покупки гребня, когда у Гюна появлялись деньги, он каждый раз покупал что-нибудь для хозяйства – всё то, что нужно было жене. Мельхиоровую коробку тоже купил и принёс домой Гюн. Будто оправдываясь, он говорил: «Просто все женщины пользуются такими, только у тебя тяжёлая резиновая…» В мельхиоровой коробке, которую купил Гюн, жена хранила кимчхи и брала еду с собой в поле. После использования она обязательно вычищала её до блеска и ставила на полку. Она пользовалась ею, пока мельхиор не стёрся до белого цвета. Ты вдруг резко встал и пошёл в сторону кухни. Ты открыл заднюю дверь и посмотрел вверх на полки, которые вы повесили в подсобной комнате. На них стояли сложенные столики для еды. А на самом верху – мельхиоровая коробка сорокалетней давности.

Когда жена родила второго ребёнка, тебя тоже не было дома. Рядом с ней был Гюн. Была зима, но топить, как рассказывали, было нечем. Для жены, которая после родов лежала в промёрзшей комнате, Гюн срубил старое абрикосовое дерево и распилил его на дрова. Он засунул их в топку комнаты, где лежала твоя жена, и развёл огонь. Увидев это, сестра ворвалась в комнату, где лежала роженица, и начала возмущаться: «Как ты могла! Ты что, не знаешь, что нельзя так бездумно деревья срубать, это плохая примета – человек умрёт!» Рассказывали, что Гюн прокричал ей в ответ: «Это я сделал! Зачем ты на неё?!» Сестра схватила Гюна за грудки. «Это она тебе сказала! Дрянь! Мерзкая дрянь!» – «А ты хотела, чтобы она после родов умерла в холодной комнате?» – решительно ответил Гюн.

Прошло дней двадцать после того, как Гюн вернулся с заработков. Жена больше всех радовалась его возвращению. Но Гюн за это время сильно изменился. Он не улыбался даже твоей жене, которую так любил. Ты подумал, что он просто попал в какую-то серьёзную неприятность, пока был далеко от дома. Однажды с бледным перепуганным лицом жена прибежала к лавке, где ты играл на деньги с друзьями в ют. Она сказала, что с твоим братом что-то не так, и велела быстрее идти домой, но ты был слишком увлечён игрой и сказал, чтобы она пока шла первой. Она стояла сама не своя, потом схватила соломенную подстилку, на которой была разложена игра, перевернула её и завопила:

– Я же сказала тебе, что твой брат умирает! Быстрее домой!

Движения жены были слишком резкими, ты почувствовал неладное и направился домой.

– Быстрее! Быстрее! – кричала жена, мчась впереди.

Впервые за всё время жена бежала впереди тебя. На месте того самого срубленного абрикосового дерева, извиваясь в судорогах, лежал Гюн. Он высунул язык, изо рта шла пена.

– Что с ним случилось?!

Ты посмотрел на жену, но она уже ни на что не реагировала.

Жену, которая первой обнаружила Гюна, несколько раз вызывали в полицию. Ещё до того, как была установлена причина смерти, разлетелись сплетни, будто некая женщина отравила брата мужа ядохимикатами для полей. Эти слухи дошли даже до соседних деревень. Твоя сестра с красными глазами орала на жену: «Ты – убийца моего брата!» Находившаяся под следствием жена сохраняла спокойствие.

– Если считаете, что я убила, сразу арестовывайте меня, что ж вы спрашиваете тогда?

Однажды сам следователь привёл её домой, потому что она отказывалась возвращаться, настаивая, чтобы её забрали в тюрьму. Вернувшись домой, жена рвала на себе волосы и одежду на груди. Открыв настежь дверь комнаты, она бежала к колодцу и жадно пила холодную воду. Ты чуть не сошёл с ума. Пока жена ходила на допросы, ты бегал по горам и полям и звал умершего: «Гюн! Гюн!» Огонь в груди распространился на всё тело, и этот жар душил тебя. Покойник ничего не мог рассказать, а живые сходили с ума.

Бедная. Только сейчас ты осознал, как подло поступил. Только сейчас ты подумал, что всю жизнь прожил, спихнув боль этой потери на жену. Ты должен был поддержать её, но молчал, чем только ещё больше загонял её в угол.

Она была не в себе, но именно она тогда наняла людей, чтобы похоронить Гюна. А ты даже не спросил, где он похоронен. Однажды, спустя долгое время, жена спросила:

– Ты не хочешь узнать, где он похоронен?

Ты ничего не ответил. Ты не хотел знать.

– Не вини его, что он так ушёл… Ваши родители тоже умерли, поэтому ты как брат должен его навещать… Надо бы найти место на горе предков и перезахоронить его там.

Ты накричал на жену: «Почему я должен знать, где ты похоронила этого упрямца?» Однажды вы шли по дороге, и жена вдруг остановилась. «Тут недалеко могила брата. Не хочешь сходить?» – спросила она. Ты сделал вид, будто не расслышал. Почему же ты спихнул это бремя на неё? Каждую годовщину смерти Гюна вплоть до позапрошлого года жена брала с собой еду и отправлялась к его могиле. Когда она возвращалась с гор, от неё пахло алкоголем, а глаза были красными.

После трагедии с Гюном жена сильно изменилась. До этого она всегда была оптимисткой, а теперь перестала улыбаться. Иногда она улыбалась, но её улыбка тут же исчезала. Раньше, измождённая работой в поле и на плантации, она засыпала, едва успев коснуться головой подушки, но после случившегося она проводила ночи в полудрёме. Она не могла крепко спать до тех пор, пока младшая дочь, которая стала фармацевтом, не подобрала ей снотворное. Она не могла спокойно спать. Возможно, в голове пропавшей жены так и оставалось слоями лежать не растворившееся снотворное. С тех пор уже два раза сносили старый дом и строили новый. При этом каждый раз выбрасывались ненужные вещи, рассованные по углам. Наводя порядок, жена всегда откладывала мельхиоровую коробку в отдельное место, чтобы никто её не трогал. Вероятно, она боялась, что если коробка будет лежать вперемешку с другими вещами, то может затеряться. Поэтому в палатку, которую ставили на время строительства, чтобы закрыть от дождя всю домашнюю утварь, она первым делом относила коробку. Когда новый дом был построен, она сразу ставила коробку на полку.

До того, как ты потерял жену, ты ни разу не задумывался о том, какие муки должно было доставлять ей твоё молчание по поводу Гюна. Что изменится, если вспоминать то, что уже прошло и невозможно вернуть? «Доктор спрашивал, не переносила ли мама какого-нибудь психологического удара. Может быть, я чего-то не знаю?» – как-то поинтересовалась дочь, но ты в ответ только покачал головой. Когда она сказала: «Врач посоветовал обратиться к психотерапевту», – ты оборвал её: «К какому ещё психотерапевту?!» Ты считал, что случай с Гюном – это тот отрезок жизни, который ты с годами должен понемногу забыть. Иногда тебе даже казалось, будто всё уже забыто. После пятидесяти даже жена стала говорить: «Теперь уже мне Гюн не снится. Наверное, его душа наконец обрела покой…» Ты думал, что жена, как и ты, понемногу забыла ту трагедию. И только в этом году она опять заговорила о Гюне, случай с которым, как ты считал, уже забылся.

Однажды ночью жена вдруг проснулась и начала тормошить тебя.

– Как ты думаешь, если бы Гюна отдали в школу, этого бы не произошло?

Она бормотала эти слова, спрашивая не то сама у себя, не то у тебя.

– Из всей вашей семьи твой брат заботился обо мне больше всех. А я не смогла даже отправить его в среднюю школу, в которую он так хотел пойти. Мне он опять снится. Похоже, его душа так и не успокоилась.

После того, как ты, кряхтя, перевернулся на другой бок, жена продолжала говорить сама с собой, будто странник, глядящий на дальнюю дорогу:

– Почему ты тогда так поступил? Почему не отдал его в школу? Тебе не было жалко его, когда он так плакал, что хочет в школу? Он же говорил, что его достаточно только оформить, а дальше он уже сам будет учиться.

Ты не хотел ни с кем разговаривать о Гюне. Он и для тебя был раной в душе. Пень абрикосового дерева был выкорчеван, но ты чётко помнил то место, где умер Гюн. Ты знал и то, что жена иногда подолгу рассеянно смотрела на то место. Ты не хотел ворошить старую рану. В жизни бывают и более страшные ситуации. Ты два раза кашлянул. Только после исчезновения жены ты подумал, что хотя бы в тот раз надо было поговорить с ней по душам о Гюне. Гюн оставался в её памяти, откуда всё остальное понемногу исчезало. Среди ночи она иногда выбегала в ванную и сидела, съёжившись, рядом с унитазом. Она отмахивалась, будто кто-то отчитывал её, и кричала: «Это не я! Говорю же, не я!» Если ты спрашивал, приснился ли ей плохой сон, она, медленно моргая, рассеянно смотрела на тебя, будто не помнила, что произошло. Со временем такое случалось всё чаще.

Почему же ты никогда не задумывался о том, сколько раз жене пришлось ходить в полицию из-за Гюна, что ей пришлось пережить из-за сплетен, якобы это она была виновна в его смерти. Почему только сейчас ты подумал, что, возможно, случай с Гюном как раз и стал причиной головных болей, погубивших её? Надо было хотя бы раз выслушать жену. Надо было дать ей высказаться. Её загнали в угол, но за всё это время никто так и не помог ей выбраться оттуда. Возможно, это давление стало причиной её мучений. Жена всё чаще стала останавливаться посреди дороги и стоять с отсутствующим видом. Она говорила: «Я просто забыла, что хотела сделать». Даже когда из-за головных болей она уже не могла нормально стоять на ногах, она ни за что не соглашалась идти в больницу. Она строго-настрого запретила тебе рассказывать детям о своём недуге.

– Ну что они смогут сделать, если узнают? Только напрасно отвлеку их от дел.

Если кто-то из детей узнавал, она отговаривалась: «Это вчера было, а теперь уже всё прошло!» Однажды ночью она села на постели и осталась так неподвижно сидеть, а когда ты спросил, почему она не спит, с холодным выражением лица спросила: «Зачем ты жил со мной всё это время?» Но несмотря ни на что, жена заготавливала соусы, когда приходила пора, уходила в горы за дикими сливами, чтобы сделать сок. По воскресеньям садилась с тобой на мотоцикл и ехала в костёл. Иногда она говорила, что хочет поесть что-нибудь, что приготовил кто-то другой, и предлагала пойти в какую-нибудь столовую, где к рису подают много салатов. Когда заходил разговор о том, чтобы перенести все поминальные ритуалы на один день, жена сказала, что объединит все церемонии, когда будет передавать право их проведения старшей невестке, а пока жива, будет делать так, как делала раньше. В то время жена была уже не та, что раньше, и чтобы закупить всё к поминальному столу, ей приходилось четыре-пять раз ездить в посёлок, потому что каждый раз она забывала что-нибудь купить. Ты же считал, что такое может случиться с каждым.

На рассвете раздался звонок. Кто это в такое время? Ты с надеждой быстро схватил трубку.

– Папа?

Это была старшая дочь.

– Папа!

– Да.

– Почему вы так поздно сняли трубку? И почему не отвечаете на мобильный?

– Что случилось?

– Я вчера звонила брату, он меня огорошил… Зачем вы вернулись домой? Если решили уехать, надо было хотя бы предупредить. Молча уехали, да ещё и на звонки не отвечаете.

Похоже, дочь только сейчас узнала о том, что ты уехал.

– Я спал.

– Спали? Всё время?

– Похоже, да.

– Что вы там собираетесь делать в одиночку?

– Не знаю, может, она сюда вернётся.

Дочь какое-то время промолчала. Ты сглотнул слюну.

– Мне к вам приехать?

Из всех детей наиболее отчаянно жену искала старшая дочь. Отчасти из-за того, что она была не замужем. Хозяин аптеки в Йокчхоне был последним, кто позвонил и сообщил, что видел человека, похожего на жену. Сын попробовал повторно дать объявление в газете, но было уже бесполезно. Даже в полиции перестали искать, сказав, что уже приняли все меры, и теперь ничего не остаётся, кроме как ждать вестей. Но старшая дочь каждую ночь ходила по больницам, заглядывая в отделения «Скорой помощи», и проверяла каждого пациента из числа поступивших без документов.

– Нет… Просто звони сразу, если что.

– Если будет плохо там одному, сразу же приезжайте. Или скажите тёте, пусть тоже приезжает, будете тут вместе.

Ты ещё раз вслушался в голос дочери – тебе он показался странным. Кажется, она выпила: у неё немного заплетался язык.

– Ты выпила?

– … пару рюмок.

Это она до самого утра выпивала? Когда дочь собиралась положить трубку, ты поспешил позвать её по имени. Дочь ответила поникшим голосом: «Да?» Рука, которой ты держал телефон, взмокла. Ноги подкосились, и ты шлёпнулся на пол.

– В тот день мама была в таком состоянии, что ей нельзя было ехать в Сеул. Надо было оставаться дома… Накануне она сказала, что у неё болит голова, тогда она налила полный таз воды и опустила в него голову. Она даже не слышала, когда её звали… Ночью я видел, как она стоит, засунув голову в морозилку. Представляешь, как у неё сильно болела голова? Она забыла даже приготовить завтрак, но сказала, что всё равно поедет в Сеул, хотя непонятно, как она ещё могла соображать что-нибудь. Сказала, что вы ждёте. Я должен был отговорить её. Похоже, от старости я стал легче поддаваться на уговоры и разучился оценивать ситуацию. Если на то пошло, я даже думал, что раз уж мы едем в Сеул, надо будет положить её там в больницу, хочет она того или нет… В общем, раз она поехала в таком состоянии, я должен был внимательно следить за ней… Но я не обращался с ней как с больной, а пошёл впереди… Так было всю жизнь, я просто так привык. Вот так всё получилось.

Из тебя полились все те слова, которые до этого времени ты не мог сказать детям. На том конце провода дочь слушала, затаив дыхание.

– Папа…

Ты молча слушал голос дочери.

– Похоже, мы все о ней забыли. Никто ей не звонил. Знаете, почему у неё в тот день так болела голова? Она сказала, что я – дрянь.

Голос дочери дрогнул.

– Мама так тебе сказала?

– Да… Я знала, что не смогу приехать ко дню рождения, поэтому позвонила из Китая и спросила, чем она занимается. Она сказала, что переливает вино в бутылку, чтобы отдать младшему брату. Он ведь любит выпить. Не знаю, наверное, оно того не стоило, но вдруг меня такое зло взяло. Ему надо завязывать с выпивкой, а мама опять говорит, что делает вино, потому что он его любит, и собирается ему отвезти… Поэтому я сказала маме, чтобы она не везла вино – зачем возить такую тяжесть, да и кому надо, чтобы он опять напился до безобразия? Я сказала: «Будьте же мудрее». Мама поникшим голосом ответила: «Ладно. Тогда надо поехать в посёлок заказать рисовые сладости»… Она же каждый год на ваш день рождения привозила их. Тогда я опять сказала, мол, их никто не ест, перед мамой каждый забирает свою часть, а потом дома запихивает в морозилку и забывает. Я сказала: «Мама, бросайте эти деревенские привычки, приезжайте просто так». Она переспросила, правда ли, что у меня в холодильнике лежат рисовые сладости, и когда я ответила, что у меня нетронутым лежит запас трёхлетней давности, она заплакала. Я спросила: «Мама, вы плачете?» – а она ответила: «Ты – дрянь». Я ведь сказала это, просто чтобы она ехала сюда налегке. Когда я услышала это, у меня, наверное, голову снесло. В тот день в Пекине было очень жарко. Я была очень раздражённой и закричала: «Да, я такая. Повезло тебе родить такую плохую дочь! Да, я мерзкая дрянь!» – и повесила трубку.

– …

– Мама ведь очень не любила кричать… Это мы все кричали на неё. Я хотела перезвонить ей и попросить прощения… Но мы пошли в ресторан, потом гулять по городу, заговорились с коллегами, и я забыла. Если бы я хотя бы перезвонила и попросила прощения, у неё бы голова так не болела… Она бы тогда не отстала от вас.

Было похоже, что дочь плачет.

– Чихон!

– …

– Твоя мама тобой очень гордилась.

– Что?

– Если иногда о тебе писали в газете, она складывала эту газету, носила с собой в сумке и то и дело доставала и рассматривала… Если встречала кого-нибудь в посёлке, тоже показывала и хвасталась.

– …

– Если у неё спрашивали, чем занимается дочь… она говорила: «Пишет рассказы…» Мне женщина из приюта «Соман» рассказала, что мать просила её почитать ей твои книги. Она знала всё, что ты пишешь. Та женщина рассказывала, что, слушая твои рассказы, мама расплывалась в улыбке, её лицо начинало светиться. Поэтому что бы ни случилось, ты должна продолжать писать.

– …

– Как бы ни хотелось что-нибудь сказать, для этого всегда есть своё время… Я всю жизнь или ничего не говорил твоей матери, или упускал момент, чтобы сказать, или считал, что она сама поймёт. Теперь я мог бы сказать ей всё, но рассказывать уже некому.

– …

– Чихон!

– Да.

– Прошу тебя… Прошу… найди маму.

Дочь не выдержала, и на том конце провода раздалось рыдание. Плотно прижав трубку к уху, ты слушал стон дочери, похожий на телячий. Рыдания становились всё громче. Тебе казалось, что по проводу трубки, которую ты держал в руке, текут её слёзы. Твоё лицо тоже было мокрым от слёз. Если все на этом свете и забудут, то дочь будет помнить. Будет помнить, что твоя жена так любила этот мир и что ты любил свою жену.

Глава 4. Ещё одна женщина

Какие густые сосны!

Неужели в этом городе есть такой район? Хотя он, конечно, далеко не в центре. Похоже, позавчера шёл снег. На деревьях белые снежные шапки. Так, который из домов твой? Ах, вот этот дом, перед которым растут три сосны. Как будто он специально посадил их сюда, чтобы мне было где присесть. Вот я и вспомнила его. Повидав тебя, мне всё-таки надо будет отправиться к нему. Я считаю, что обязана это сделать.

Дома и квартиры детей кажутся мне одинаковыми. Я вечно путаю, где чей дом. Почему они такие одинаковые? Зачем так жить? Пусть бы у каждого всё было устроено по-своему. Чтобы в доме был и амбар, и чердак. Здорово же, когда детям есть где спрятаться? Ты тоже раньше пряталась на чердаке от старших братьев, чтобы не перепало лишней работы. Сейчас уже даже в деревнях строят одинаковые высотки. Ты была на крыше нашего дома? Оттуда видны новые высотки, которые вот недавно построили. А ведь когда ты была маленькой, у нас даже автобусы не ходили. Если уже в деревнях начали строить эти высотки, что говорить о столице. Конечно, когда столько народу… И все на один лад, это просто беда… Все эти дома так похожи, что я совсем не ориентируюсь в этом городе, не могу добраться сама ни до дома твоего брата, ни до квартиры твоей сестры. Но это моя проблема. Вон, здешние и ночью находят свои дома среди одинаковых ворот и дверей. Даже дети.

А ты молодец, что тут живёшь.

Что это за место? Сеул, округ Чонногу, район Пуамдон… Это округ Чонногу? Чонногу… Чонногу… А, Чонногу! Так начинался адрес твоего брата, когда он только-только женился. Это был район Тонсундон округа Чонногу. Он тогда сказал: «Мама, это округ Чонногу. Мне так радостно каждый раз писать этот адрес. Чонно – это ведь центр Сеула, а я тут живу. Наконец-то деревенский парень поселился в самом центре». Это был тот же район, но, кажется, он жил в небольшом доме на несколько квартир. Такие домишки сплошняком стояли на склоне у подножия горы, которая называлась, по-моему, Наксан. Пока поднимешься туда – запыхаешься. Тогда я думала: «Это что ж, в столице есть такой район? Он больше похож на деревню, чем наш посёлок». Но у тебя тут всё не так. Я опять подумала: неужели в этом городе есть такой район?

Когда в прошлом году ты с семьёй вернулась из Америки, прожив там больше трёх лет, вы отыскали это место, потому что всех ваших денег не хватит даже на залог, чтобы снять квартиру в высотке. А здесь совсем как в деревне. Хоть есть кафе и художественный музей, но осталась даже мельничная лавка. Там сейчас делают белые рисовые палочки. Я долго стояла рядом с этой лавкой, вспоминая былые времена. Кажется, скоро лунный Новый год. В лавке много людей. Оказывается, до сих пор в этом городе есть район, где люди перед лунным Новым годом идут покупать эти рисовые палочки для традиционного новогоднего супа. В своё время, когда приближался лунный Новый год, я тоже клала на тележку рис и шла на мельницу делать рисовые палочки. Пока ждала своей очереди, дышала на обледеневшие руки.

Тебе, наверное, неудобно здесь жить с тремя детьми. Да и зятю на работу до Соллына далеко ездить. А рядом рынок хоть есть?

– Схожу в магазин, вроде и много всего куплю, но всё так быстро уходит! Покупаю детям йогурт, приходится сразу три покупать. А если брать на три дня, то уже девять, мама! Мне страшно. Вот столько накупила, а уже всё куда-то разошлось!

Выделяя слова «вот столько», ты широко развела руки. Это естественно, когда в доме трое детей.

Твой старший сын с красными щеками, собираясь поставить велосипед перед воротами, вдруг что-то заметил. Он крикнул: «Мама!» – и быстро вошёл во двор, толкнув ворота. Ты в кофте пепельного цвета с младшим на руках открыла дверь и вопросительно посмотрела на сына.

– Мама! Птица!

– Птица?

– Да, перед воротами!

– Какая птица?

Старший сын не ответил, а только показал пальцем на ворота. Ты натянула капюшон курточки на голову малыша, прикрывая его лицо от холодного ветра, и вышла за ворота. У входа лежала птица пепельного цвета. От затылка до крыльев она была покрыта чёрными пятнами. У неё обмёрзли крылья. Когда ты увидела птицу, на твои глаза навернулись слёзы. Похоже, ты подумала обо мне. Дочка, вокруг твоего дома так много птиц. Откуда их так много? Зимние птицы тихо кружатся над твоим домом.

Несколько дней назад ты нашла под деревом айвы замёрзшую сороку и решила, что её надо покормить. Ты зашла в дом, взяла булочку, которую не доели дети, и покрошила её под айвой. И тогда ты тоже думала обо мне, вспоминая, как я зимой рассыпала из ковша под голым деревом хурмы старый рис для птиц. В тот вечер, когда ты покрошила хлеб под айвой, к дереву слетелось больше двадцати птиц. У некоторых крылья были размером с твою ладонь. С того дня ты каждый день крошила под айвой хлеб для зимних птиц. Но сегодня птица лежала не под айвой, а перед воротами. Я знаю, как она называется. Это серая ржанка. Странно – эта птица не летает в одиночку, но почему она здесь? Она ведь должна жить на берегу моря. Я её видела в Комсо, где жил тот человек. Я видела, как во время отлива ржанки бродили в поисках еды по открывшейся части берега.

Ты стояла неподвижно, и сын потянул тебя за руку.

– Мама!

– …

– Она умерла?

Ты ничего не ответила. Ты лишь угрюмо смотрела на птицу.

– Мама! Птица умерла?

Услышав ваш разговор, из дома выбежала дочка и тоже стала спрашивать. Ты так ничего и не ответила, стоя с малышом на руках.

Зазвонил телефон.

– Мама, это тётя!

Похоже, тебе позвонила сестра. Ты взяла трубку из рук дочери. Когда ты взяла трубку, твоё лицо опять стало угрюмым.

– Куда ты опять собралась?

Кажется, твоя старшая сестра опять собралась куда-то лететь на самолёте. В твоих глазах появились слёзы. Кажется, у тебя даже губы задрожали. Ты вдруг закричала в трубку. Дочка, ты ведь не такая. Зачем же ты кричишь на сестру?

– Как вы можете? Вы как сговорились!

Ты резко бросила трубку. Обычно так поступала старшая сестра по отношению к тебе или ко мне. Опять раздался звонок. Ты долго смотрела на телефон, но звонки не прекращались, и ты подняла трубку.

– Прости, сестра.

За это время твой голос стал спокойнее. Ты молча слушала, что говорит сестра с того конца провода. Потом твоё лицо опять покраснело. Ты опять закричала:

– Куда? Сантьяго-де-Компостела? На целый месяц?

Ты ещё больше покраснела.

– Ты что, у меня разрешение спрашиваешь? Если сама уже всё решила, зачем спрашивать? Как ты можешь?

Рука, в которой ты держала трубку, задрожала.

– Мы перед воротами нашли мёртвую птицу. У меня плохое предчувствие. Я чувствую, что с мамой что-то случилось! Почему мы до сих пор не можем её найти? Почему?! И как ты в такое время можешь уезжать? Почему вы все такие? Включая тебя… Никто не знает, где мама в такие холода, а вам всем свои дела важнее!

Дочка, успокойся. Сестру тоже можно понять. Ты же видела, в каком состоянии она была последние полгода.

– Что? Найти маму? Это ты меня просишь? Меня? Что я могу сделать с тремя детьми на руках? Я поняла, ты просто хочешь сбежать. Ты всегда сбегаешь, когда становится тяжело.

Дочка, ну вот ты опять. Ты же вроде уже успокоилась. Ты снова резко бросила трубку и даже зарыдала. Младший ребёнок заплакал вместе с тобой. У него быстро покраснел носик. Покраснел даже лоб. Вслед заплакала и дочка. Старший сын, который собирался выйти за дверь, обернулся и молча смотрел на остальных. Опять раздался звонок. Вся в слезах, ты подняла трубку.

– Сестра…

Из твоих глаз скатилась слеза.

– Не уезжай! Не уезжай, сестричка!

Сестра начинает тебя успокаивать. У неё не получается, и она говорит, что приедет к тебе. Положив трубку, ты молча сидишь с поникшей головой. Младший ребёнок залезает к тебе на колени. Ты обнимаешь его. Дочка подходит и гладит тебя по щеке. Ты протягиваешь руку и похлопываешь её по спине. Сын, чтобы тоже порадовать тебя, ложится перед тобой на полу и начинает решать примеры по математике. Ты гладишь старшего по голове. Открыв ворота, во двор заходит твоя старшая сестра Чихон. «Юн, привет!» Когда ты открыла дверь, сестра взяла у тебя малыша. Он пока боится чужих, поэтому протягивает руки к тебе и брыкается, чтобы ты забрала его обратно.

– Ну, посиди у тёти немного.

Когда Чихон попыталась погладить ребёнка по щеке, тот расплакался. Она отдала тебе малыша. Только на руках у мамы он заулыбался тёте, моргая мокрыми ресницами. «Эх ты!» – твоя сестра потёрла его по щеке. Вы молча сидите вместе. Твоя сестра сказала, что это нетелефонный разговор, приехала к тебе через заснеженный город, а сама молчит. На ней лица нет. Её большие глаза припухли и превратились в щёлочки. Видно, что она давно не высыпается.

– Так ты поедешь? – спросила ты у сестры после долгого молчания.

– Не поеду.

Чихон без сил ложится на диван, будто сбросив с себя какой-то груз. Её так клонит в сон, что она уже не может сидеть. Бедная. Снаружи кажется сильной, а внутри такая хрупкая. Нельзя так истязать себя.

– …Сестра, ты спишь?

Ты попробовала растормошить сестру за плечо, но она не реагировала, и ты погладила её ладонью. Ты долго посмотрела на неё. Так же и в детстве, даже если вы сильно ссорились, потом быстро мирились. Вечно только соберусь вас отругать, смотрю – а вы уже спите, держась за руки. Ты принесла из комнаты одеяло и накрыла сестру. Та нахмурила лоб. Ох, отчаянная. Разве можно было в таком состоянии вести машину? Она же могла заснуть по дороге.

– Сестра, прости… – пробормотала ты.

Чихон открыла глаза, подняла взгляд на тебя и начала говорить, будто сама себе:

– Вчера я встретилась с мамой того человека. Если я выйду замуж, она станет моей свекровью. Она живёт у его сестры. Та содержит маленький ресторан, который называется «Швейцария». Она не замужем. Его мать очень маленькая и худенькая. Она ходит по пятам за своей дочерью и называет её «сестричка». Та кормит её, укладывает спать, моет и всегда приговаривает: «Какая наша мама красавица!» Однажды мать стала называть её сестрой. Короче, та сестра сказала, что если я до сих пор не соглашаюсь выйти за него замуж из-за того, что боюсь, что придётся ухаживать за больной свекровью, то я могу быть спокойна, потому что мать останется жить с ней как сестра. Единственное – её нужно будет навещать во время отсутствия сестры, когда в январе она устроит мать в дом престарелых, а сама отправится в путешествие. Его сестра сказала, что двадцать лет подряд на деньги, заработанные в ресторане, каждый январь она отправляется в путешествие. Хотя мать называла её сестрой, было очень приятно на них смотреть. Сестра этого человека считает, что теперь они с мамой «в расчёте», поскольку до этого времени мама её растила, а теперь они просто поменялись ролями.

Закончив рассказ, сестра посмотрела на тебя:

– Расскажи о маме.

– О маме?

– Да… то, о чём знаешь только ты.

– Имя – Пак Сонё. Дата рождения – 24 июля 1938 года. Внешний вид – короткие поседевшие волосы с химической завивкой, широкие скулы. Была одета в голубую рубашку, белую кофту и бежевую плиссированную юбку. Место исчезновения…

Старшая дочь, прищурившись, посмотрела на тебя, а потом, не в силах победить сон, опять закрыла глаза.

– Я ничего не знаю о маме. Кроме того, что мы её потеряли.

Уже надо уходить, но ноги не слушаются. Вот уже целые сутки прошли, пока я тут сидела.

Вот это да.

Я так и знала. Это же сцена из комедии! Дурдом настоящий! И ты можешь в такой ситуации улыбаться? Твой старший сын надел шапку и что-то говорит тебе. Что он говорит? Подожди… А, он хочет поехать на лыжный курорт. Ты сказала, что нельзя, потому что там другая обстановка и он не сможет сосредоточиться на школьных предметах, и что на этих каникулах он должен будет побольше заниматься с отцом, чтобы догнать школьную программу, иначе дальше будет ещё сложнее. Пока ты разговаривала со старшим сыном, малыш, который недавно научился ходить, нашёл под столом упавшие рисинки и потянул в рот. У тебя что, глаза на руках? Ты говоришь, глядя на старшего сына, а руки забирают рис у младшего. Он уже собрался расплакаться, но прижался к твоей ноге. Он начинает падать, ты на лету ловишь его за руку, продолжая уговаривать старшего, что нужно заниматься уроками. Непонятно, слушает он тебя или нет. Его глаза бегают туда-сюда, потом он начинает кричать: «Я хочу поехать! Не хочу сидеть дома!» Из комнаты выбегает дочь и кричит тебе: «Мама!» Она недовольна, что у неё растрепались волосы. Она говорит, что ей скоро на занятия, и просит переплести её. Теперь ты уже причёсываешь дочь, продолжая разговаривать с сыном.

Вот все трое сразу подбежали к тебе.

Дочка, ты слушаешь одновременно всех троих детей. Ты уже ловко управляешься с троими. Усадив дочку за обеденный стол, ты начинаешь причёсывать её, а когда сын говорит, что всё равно хочет на лыжный курорт, ты отчасти уступаешь, обещая, что поговоришь с его отцом. Тут младший падает, ты быстро кладёшь расчёску, поднимаешь малыша, утираешь ему нос, опять берёшь гребешок и расчёсываешь дочку.

В какой-то момент ты вдруг посмотрела в окно. Ты посмотрела на меня, сидевшую на дереве айвы. Мои глаза встретились с твоими. Ты пробормотала:

– Я впервые вижу эту птицу.

Все дети посмотрели в ту же сторону.

– Мама, наверное, это подруга той птицы, которая вчера лежала перед воротами.

– Нет… Та по-другому выглядела.

– Неправда, она такая же!

Вчера вы похоронили лежавшую у ворот птицу под этой айвой. Пока твой старший сын выкапывал яму, дочка сделала деревянный крест. А младший, которому всегда надо везде успеть, бегал рядом и кричал: «А! А!» Ты взяла птицу, сложила ей крылья и положила в ямку, которую выкопал сын. Дочка сказала: «Аминь!» После похорон птицы дочка позвонила отцу и залепетала, рассказывая, как всё было: «Я даже крестик сделала, папа!»

Крест упал от ветра.

Слушая голоса детей, ты подошла к окну, чтобы лучше рассмотреть меня. Все дети следом за тобой подошли к окну. Ну всё, хватит уже смотреть. Мне неловко перед вами, детки. Каждый раз, когда рождался кто-нибудь из вас, я думала прежде всего не о вас, а о вашей матери. Внучка, аккуратно причёсанная, моргая, смотрит на меня. Внученька, когда ты родилась, у твоей мамы пропало молоко. Когда она родила твоего старшего брата, уже через неделю её выписали из роддома, а когда родилась ты, у мамы были проблемы, и она месяц лежала в больнице. Я тогда ухаживала за ней. Как-то твоя вторая бабушка пришла навестить маму в роддоме. Ты плакала, и она велела твоей маме быстрее накормить тебя. Глядя, как твоя мама пытается накормить тебя, хотя молока у неё не было, я осуждающе смотрела на тебя, совсем ещё малютку. Я быстрее отправила вторую бабушку домой, отобрала тебя у мамы, взяла на руки и даже шлёпнула. Правду говорят, что, когда внук плачет, бабушка с папиной стороны говорит: «Покорми ребёнка», – а бабушка с маминой стороны: «Что же он плачет! Дал бы матери отдохнуть». То же самое было и со мной. Ты не могла знать об этом, но, как ни странно, ты всегда была больше привязана ко второй бабушке, чем ко мне. Когда я приходила, ты говорила: «Бабушка, здравствуйте», – а второй бабушке ты кричала: «Бабушка-а!» – и бежала в её объятия. Каждый раз в такие моменты мне было стыдно. Мне казалось, будто ты помнишь, как я тебя тогда шлёпала совсем ещё крошечную.

Ты такая красивая девочка выросла.

У тебя густые чёрные волосы. Если их заплести, коса будет толщиной в кулак, как и у твоей мамы в детстве. Я так ни разу и не заплела твоей маме косу. Она в детстве мечтала отрастить длинные волосы, но я всегда заставляла её стричься под каре. У меня не было времени расчёсывать её и заплетать косы. Похоже, своё желание отрастить длинные волосы и носить косы она воплотила в тебе. Твоя мама смотрит на меня и одновременно гладит тебя по голове. Взгляд её дрогнул. Ну вот, опять она вспоминает меня.

Дочка моя. Не знаю, сможешь ли ты услышать меня в этой ежедневной суете. Я здесь, чтобы попросить у тебя прощения.

Прости меня за то выражение лица, с которым я тебя встречала из Америки с тремя детьми. Мне навсегда вонзилось в память, как ты удивлённо позвала: «Мама!» – и пристально посмотрела на меня. Отчего же ты не говорила про младшего? Потому что вы не планировали заводить третьего? Или потому, что тебе неудобно было сказать, что у тебя будет третий ребёнок, в то время как твоя старшая сестра всё ещё не замужем? Ты жила на чужбине и никому не рассказывала, что опять беременна, в одиночку переносила токсикоз и только незадолго до родов объявила всем, что скоро родится ещё один ребёнок. Мало того, что я ничем не помогла тебе с третьим ребёнком, так я ещё и встретила тебя словами:

– Ну и что ты собираешься делать? С тремя-то!

Прости, дочка. Я виновата и перед тобой, и перед малышом. Это ведь твоя жизнь, да и с твоим упорством, конечно же, ты со всем справишься. Это я, не подумав, так сказала, будто забыла, какой ты человек. И прости меня за то выражение лица, с которым я, сама того не замечая, смотрела на тебя каждый раз после твоего возвращения из Америки. Тебе сложно было. Когда я иногда приходила к тебе, у тебя не было и минуты спокойной – столько хлопот с детьми. Тебе надо было убрать за ними одежду, накормить, всё время следить за младшим, чтобы он не упал. Старшие приходили из школы – надо было забрать у них портфели, тут же кто-то бежал в твои объятия с криком «Мама!»… Даже отправляясь на операцию с миомой матки, накануне ты весь день готовила еду. Когда я приехала к тебе, чтобы присмотреть за детьми, и открыла холодильник, ты не представляешь, как мне стало грустно. В холодильнике аккуратно была сложена еда для детей на четыре дня вперёд. Когда ты поясняла мне: «Мама! Завтра давай всё, что на верхней полке, послезавтра – что на второй…» – я тоскливо опустила глаза. Ты всегда была такой. Ты считала, что везде должна управляться сама. И именно зная всё это, я упрекнула тебя, мол, что ты собираешься делать, родив третьего. Когда ты в тот вечер пошла в душ, я подняла и рассмотрела одежду, которую ты оставила в комнате. На потрёпанных манжетах твоей рубашки были пятна от сливового сока, в штанах с вытянутыми коленями швы разошлись, шлейки лифчика, который ты купила неизвестно когда, были все в катышках, на трусах, которые лежали скрученными, уже было не разобрать рисунок – то ли это цветок, то ли капелька, то ли медведь… Он уже превратился в какую-то непонятную полоску. В отличие от старшей сестры ты ведь всегда была такой аккуратной. Если на белых кроссовках появлялось маленькое пятнышко, ты сразу их чистила. Иногда я думаю, стоило тебе столько учиться, чтобы так жить? Любимая моя дочка. Сейчас вспоминаю, как в детстве, в отличие от твоей сестры, ты очень любила маленьких детей. Если ты держала в руке что-то вкусненькое, а кто-то из соседских малышей хотел это съесть, ты отдавала, не задумываясь. Даже когда ты была совсем маленькой, если видела плачущего ребёнка, ты подходила, вытирала ему слёзы и обнимала. Я просто ненадолго забыла, что ты такая. Просто мне было обидно смотреть на тебя, как ты, уже не надеясь снова выйти на работу, всегда ходишь с хвостиком на голове и в старой одежде, вся в заботах о детях. Помнишь, как мы встретились взглядами, когда ты мыла пол, и я сказала: «Вот так ты живёшь, да?» Прости меня за эти слова. Хотя мне показалось, что ты так и не поняла тогда, что я имела в виду. Я не приходила к тебе. Я просто не могла видеть, как с твоим-то образованием и способностями, которым можно только позавидовать, ты махнула на себя рукой. Добрая моя дочка! Ты всегда была человеком, который не бежит от сложностей, а принимает их и идёт вперед, поэтому иногда мне до злости становилось обидно, что ты так живёшь.

Дочка,

Запомни, ты всегда была радостью для матери. Ты ведь мой четвёртый ребёнок. Я никому не рассказывала, но на самом деле ты – мой пятый ребёнок. Был ещё один перед тобой, но он не выжил. Твоя тётя принимала эти роды, она сказала, что родился мальчик, но он не плакал. Он даже не открыл глаз. Родился мёртвым. Тётя сказала, что наймёт людей, чтобы похоронить ребёнка, но я отказалась. Твоего отца тогда опять не было дома. Я четыре дня лежала в комнате с мёртвым ребёнком. Была зима. По ночам на бумажных дверях были видны тени падающего снега. На пятый день я встала, положила мёртвого ребёнка в горшок, отнесла его в горы и там похоронила. Яму в промёрзшей земле рыл не твой отец, а другой человек. Так что у тебя могло бы быть три старших брата. После того случая я рожала тебя одна, без помощи тёти. Спросишь, что произошло? Нет… ничего. Мы не поссорились. Наоборот, тётя даже обиделась, когда я сказала, что буду сама рожать. Я только сейчас об этом говорю, но тогда страх родить мёртвого ребёнка был больше, чем страх рожать одной. Я хотела рожать без лишних глаз. Думала, что если опять родится мёртвый ребёнок, то не буду просить того человека, похороню в одиночку, а потом и сама не вернусь. Когда начались схватки, я ничего не сказала твоей тёте, сама нагрела воды, занесла в комнату и посадила тогда ещё маленькую твою старшую сестру у изголовья. Мне было так страшно, что что-то случится с ребёнком, что я даже не кричала. Но на свет появилась ты. Ты была тёплой и шевелилась. Не успев обтереть, я легонько шлёпнула тебя, и ты закричала. Глядя на тебя, заулыбалась и твоя старшая сестра. «Лялечка». Она потёрла ладонью твою мягкую щёчку. Опьянённая тем, что ты жива, я даже не чувствовала боли. Только потом увидела, что весь мой язык был в крови. Так ты родилась. Ты стала моим утешением, когда мне было очень страшно.

И ещё, дочка!

Для тебя я смогла сделать всё, что матери делают для своих детей. У меня было много молока, и я кормила тебя больше восьми месяцев. Из всех детей ты была первой, кого я повела в детский сад. Когда ты пошла, я купила тебе не резиновые калоши, а ботиночки. Ещё я сама сделала именную табличку, когда ты поступала в начальную школу. Твоё имя было первым словом, которое я сама написала. Не представляешь, сколько я перед этим тренировалась. Я прикрепила тебе табличку, дала платочек, на котором тоже написала твоё имя, и сама повела тебя в школу на линейку. Спросишь, что тут особенного? Для меня это было особенным. Потому что когда твой старший брат первый раз шёл в школу, я не пошла с ним. Я боялась, вдруг нужно будет что-то писать, поэтому, придумав отговорку, отправила его с тётей. Как сейчас слышу недовольный голос твоего брата, он жаловался, что все дети пришли с мамами и только он – с тётей. Когда шёл в школу второй брат, я отправила его за руку со старшим. И сестру тоже отправила с братом. И только ради тебя я ездила в посёлок купить ранец и платье с рюшами. Я была счастлива, что могу это сделать. Я даже попросила того своего друга смастерить тебе невысокий столик, хотя ты не понимала, что в этом особенного. У твоей сестры не было письменного стола. Она до сих пор жалуется, что у неё теперь широкие плечи из-за того, что ей приходилось делать уроки, лёжа на животе. Для матери было большой радостью смотреть, как ты сидишь за этим столиком, занимаешься, читаешь. Когда ты готовилась к вступительным экзаменам, я готовила тебе еду и давала с собой. Я ждала, пока у тебя закончатся вечерние самостоятельные занятия, и забирала тебя из школы. Но и ты воздавала мне сполна за мои старания. Ты училась лучше всех в посёлке. Когда ты поступила в престижный университет в Сеуле, причём на фармацевтическое отделение, в твоей школе повесили поздравительный плакат. Когда меня поздравляли – «Какая умная у вас дочка!» – моя улыбка, наверное, расплывалась до ушей. Ты не представляешь, как приятно было осознавать, что я – твоя мать. Если ты не сделал для своего ребёнка всё, что должен был, такой гордости не испытываешь. Вроде свой ребёнок, надо гордиться, а наоборот – ощущаешь себя виноватой. Ты избавила меня от такого чувства. Даже когда ты поступила в университет и начала ходить на демонстрации, я не вмешивалась, хотя брата твоего ругала в своё время. Даже когда ты участвовала в голодовке в костёле на Мёндоне, я не приходила к тебе. И когда твоё лицо было усыпано прыщами, возможно, от слезоточивого порошка, я не трогала тебя. Я не знала точно, в чём дело, но считала, что, раз ты так поступаешь, значит, на то есть основания. Когда вы с друзьями гурьбой приехали к нам в дом и устроили вечернюю школу, я готовила вам еду. Даже когда твоя тётя говорила, что, если я не вмешаюсь, ты можешь податься в «красные», я оставляла тебе свободу говорить и делать то, что ты хочешь. С твоими братьями было совсем по-другому. Я их наставляла и отчитывала. Когда твой средний брат получил по спине дубинкой от солдата спецназа, я, грея ему спину горячей солью, даже грозилась, что умру, если так будет продолжаться. Конечно, я переживала, что твой брат будет считать, будто твоя мать ничего не понимает в жизни. Тогда вся молодёжь ходила на эти митинги, но я, как могла, отговаривала его. С тобой всё было по-другому. Я не знала, за что ты борешься, но не удерживала тебя. Когда ты была студенткой, я как-то в июне вместе с тобой даже вышла на похоронное шествие к мэрии Сеула. В то время я жила в Сеуле после рождения одного из твоих племянников.

Скажешь, у меня хорошая память? Действительно.

Тут дело не в памяти, просто тот день невозможно забыть. Таким он был для меня. Ты встала рано утром, но, собираясь уйти из дома, увидела меня и спросила: «Мама, пойдёшь со мной?»

– Куда?

– В университет брата!

– Зачем тебе в чужой университет?

– Там будут похороны.

– Тем более… А мне зачем туда идти?

Ты задумчиво посмотрела на меня, потом собралась и ушла, но тут же вернулась обратно. Ты взяла у меня из рук пелёнку внука, которую я складывала.

– Мама, пойдём со мно-ой!

– Скоро надо завтракать. Мне ещё надо сварить суп для невестки.

– Она не умрёт, если один день не поест супа, – резко сказала ты несвойственным тебе тоном и насильно заставила меня переодеться, чтобы пойти на улицу.

– Просто мне хочется пойти с тобой. Пойдём вместе!

Мне понравились эти слова. Ты, студентка университета, позвала меня, неуча, который не ступал даже на порог школы, со словами: «Просто мне хочется пойти с тобой». Я запомнила даже интонацию, с которой ты это говорила. В тот день я в первый раз видела столько людей. Как звали того молодого человека, который погиб в двадцать лет от слезоточивой гранаты? Я несколько раз спрашивала, и ты отвечала мне, но я так и не запомнила. Из-за него одного собралось так много народу? Как могло прийти так много людей? Пока я шла за тобой вместе с похоронной процессией до мэрии, я всё время держала тебя за руку, боясь потеряться. Тогда ты сказала:

– Мама! Если вдруг потеряешься, не иди никуда, стой на месте. Я сама тебя найду.

Не знаю, почему я вспомнила эти слова только сейчас. Их надо было вспомнить, когда я не смогла сесть в поезд вместе с твоим отцом на станции «Сеульский вокзал».

Дочка, видишь, как много хороших воспоминаний ты мне оставила? Песни, которые ты пела, держа меня за руку, возгласы, которые одновременно выкрикивала вся толпа, будто сговорившись, – я не могла их ни понять, ни повторить, но в тот раз я впервые оказалась на площади. Я гордилась, что это ты привела меня туда. Там мне казалось, что ты не просто моя дочь. Ты была совершенно другой, не такой, как дома. Ты была похожа на хищного сокола. Я впервые увидела у тебя такие строгие губы и услышала такой жёсткий голос. Любимая моя дочка. С тех пор каждый мой приезд в Сеул ты забирала меня и водила то в театр, то на королевские гробницы. Ты водила меня и в музыкальный отдел книжного магазина, надевая мне там наушники с музыкой. Благодаря тебе я узнала, что в Сеуле есть ворота Кванхвамун, что есть мэрия, что в этом мире есть кино и музыка. Я думала, что твоя жизнь будет не такой, как у других. Среди братьев и сестёр ты раньше всех вырвалась из нищеты, поэтому я лишь хотела дать тебе свободу делать всё, что ты хочешь. А ты давала мне возможность прикоснуться к новому миру, поэтому я хотела, чтобы ты стала ещё свободнее. Я хотела, чтобы у тебя было ещё больше свободы и чтобы ты жила для других больше, чем кто-либо.

…Теперь я ухожу.

Смотри!

Кажется, малыш хочет спать. У него течёт слюна, глаза закрываются. Старшие дети ушли – один в школу, другая на дополнительные занятия, так что дома хоть ненадолго стало тихо. Но что это! Какой в доме творится кавардак! Да, впервые вижу такой беспорядок. Хотелось бы помочь тебе убраться, но…Теперь я уже ничего не могу сделать. Укладывая ребёнка, заснула и моя дочь. Да, ты, наверное, ужасно устала. Мой ребёнок спит рядом со своим. Зима, а ты почему-то вспотела. Любимая моя дочка, не хмурься. Если спать с таким лицом, появятся морщины. Раньше ты всегда выглядела моложе своих лет, но не сейчас. Твои маленькие глаза, похожие на два молодых месяца, стали ещё меньше. Когда ты улыбаешься, уже нет того милого выражения, которое было в детстве. Раз я дожила до того времени, когда на твоём лице появилось столько морщин, значит, прожила я немало. Но, девочка моя, я раньше и подумать не могла, что у тебя будет трое детей. Ты ведь не была похожа на свою сестру, которая была вспыльчивой, часто плакала, дулась и аж выходила из себя, если что-то было не по ней. Ты всегда составляла расписание и старалась жить по графику. Ты сказала мне: «Я сама не думала, мама. Не думала, что рожу троих… Но раз так случилось, надо было рожать, что поделаешь?» Когда ты сказала это, я тебя не узнала. Я думала, что много детей будет у старшей дочери. Ты никогда не злилась. Только ты умела спокойно выяснить, кто прав, а кто нет, когда кто-нибудь из детей начинал кричать. Поэтому я думала, что ты будешь рациональной и родишь только одного. В отличие от сестры, которая показывала характер, требуя, чтобы я купила ей столик, как у старших братьев, ты никогда не закатывала мне скандалов. Когда я спрашивала, чем ты занимаешься, ты отвечала, лёжа на полу: «Решаю примеры по математике». Твоя сестра с младших классов учебник по математике даже не открывала. А у тебя хорошо получалось. Решая примеры, ты умела сосредоточиться. Когда получалось, ты улыбалась. Но, наверное, у тебя так и не получится понять, почему со мной такое случилось. Поэтому тебе придётся нелегко. С тремя детьми ты даже не могла нормально участвовать в поисках. Единственное, что ты могла делать – это каждый вечер звонить старшей сестре и спрашивать: «Сестра, сегодня не было новостей о маме?» После моего исчезновения ты не могла ни пойти меня искать, ни поплакать, ведь тебе нужно было быть при детях. Любимая моя дочь. Тело не слушалось меня, но когда я была в ясном сознании, я много думала о тебе. О том, что тебе надо растить троих детей, включая младшего, который только научился ходить, о твоей жизни. И каждый раз я чувствовала свою беспомощность, потому что всё, чем я могла тебе помочь – это заготавливать кимчхи и отправлять тебе. Как-то ты с ребёнком на руках приехала ко мне домой и, снимая обувь, засмеялась: «Мамочки, я же надела разные носки», – у меня защемило в груди. Ты всегда была аккуратной, но сейчас у тебя столько забот, что даже некогда найти пару носок. Иногда болезнь отступала, и я вспоминала, что могу сделать для тебя и твоих детей. Тогда у меня появлялась воля к жизни… Но видишь, как всё получилось. Я хочу уже снять с себя эти стоптанные шлёпанцы. И всю запылившуюся летнюю одежду. Хочу побыстрее попрощаться с этим жалким видом, в котором даже сама не могу себя узнать. Голова раскалывается. Дочка, подними голову. Я хочу обнять тебя. Я уже скоро уйду. Положи ненадолго голову на мои колени. Отдохни. Не грусти обо мне. Потому что благодаря тебе у меня было много радости.

А, вот ты где, я тебя вижу.

Когда искала тебя в Комсо, я обнаружила, что дом уже давно стоит пустой. Ворота, повёрнутые к морю, сломаны, а в двери торчит ключ. Если ты запер дверь в комнату, почему же оставил открытой дверь в кухню? Она совсем покосилась, всё время раскачиваемая ветром.

Но почему ты в больнице? Почему врач не лечит тебя, а только задаёт какие-то глупые вопросы. Он всё время спрашивает твоё имя. Почему? И почему ты не называешь своего имени? Почему ты не ответишь ему: «Ли Ынгю», – а всё время молчишь и заставляешь столько раз переспрашивать? А что делает доктор? Теперь он взял макет корабля, с которым играют дети, и спрашивает: «Вы знаете, что это такое?» Что значит «что это такое»? Это же корабль! Он что, шутит, что ли? Но ещё страннее ведёшь себя ты. Почему ты не отвечаешь? Что, и вправду не можешь сказать? Ты что – забыл своё имя? Ты правда не знаешь, что это макет корабля?

Врач опять спрашивает.

– Возраст?

– Сто лет!

– Перестаньте, лучше скажите свой возраст!

– Двести лет!

Что на тебя нашло! Ты говоришь, что тебе двести лет? Ты на пять лет младше меня, так сколько это получается… Врач опять спрашивает твоё имя.

– Син Гу!

– Подумайте хорошо!

– Пэк Ильсоп!

Син Гу? Пэк Ильсоп? Это ты о моих любимых актёрах Син Гу и Пэк Ильсопе?

– Подумайте хорошо и ответьте.

Ты начал всхлипывать. Что случилось? Почему ты тут, почему ты должен слушать эти глупые вопросы? Ты же не ребёнок, почему не можешь ответить, а всхлипываешь? Я впервые вижу твои слёзы. Плакала всегда я. Ты часто видел меня плачущей, а теперь я впервые вижу, что плачешь ты.

– Итак, ещё раз скажите своё имя!

– …

– Скажите хотя бы раз!

– Пак Сонё!

Это же не твоё имя, а моё. Я вспомнила, как ты впервые спросил моё имя. Ты для меня как старое шоссе, которое проходит через всю мою жизнь… Как галька на каменном поле, как песчинка в земле, как пылинка в горе пыли, как паук в паутине… Это были мои молодые годы. Пока я жила, я ни разу не задумывалась, что это и была моя молодость. Но вспоминая нашу первую встречу, я представляю моё лицо в молодости. Я с мельхиоровой коробкой, полной муки, на голове возвращаюсь с мельницы домой по новому шоссе. Это была та коробка, которую мне купил брат мужа Гюн. Мои молодые ноги торопятся – вернувшись домой, надо замесить тесто из муки, налепить клёцки на ужин для всей семьи. Мельница была за мостом, за четыре-пять ли. Я несла на голове коробку, полную муки, лоб покрылся потом. Проезжая по новому шоссе на грузовом велосипеде, ты остановился впереди и позвал меня:

– Девушка!

Я продолжала идти, глядя вперёд. Кофта, не заправленная в трикотажные штаны, постоянно распахивалась.

– Давайте мне вашу коробку. Я подвезу её на велосипеде.

– Как можно отдать коробку первому встречному?

Сказав это, я тем не менее замедлила шаг. Коробка ведь была такой тяжёлой, что чуть не раздавила мне голову. Хотя я и подстелила под коробкой скрученное полотенце, мне казалось, что лоб и нос будто просели от тяжести.

– У меня же всё равно пустой велосипед. Где вы живёте?

– В деревне за мостом…

– Давайте мне вашу коробку и идите налегке. Я оставлю её у магазина в начале деревни. Я же пустой еду, а вам так тяжело нести. Давайте мне коробку, идти быстрее сможете, быстрей вернётесь домой.

Держа в зубах конец полотенца, я смотрела, как ты слез с велосипеда. В отличие от моего мужа, у тебя была самая обычная внешность. Твоё длинное, как у лошади, лицо, бледное и гладкое, как у человека, которому в жизни пришлось несладко, с опущенными вниз уголками глаз нельзя было назвать красивым. Твои густые брови были расположены в одну линию, это располагало. Твой рот тоже был правильной формы, тоже говорил о надёжности. Смотревшие прямо глаза казались какими-то знакомыми. Не решаясь отдать тебе коробку, я стояла и рассматривала твоё лицо, а ты собрался сесть обратно на велосипед.

– Я ничего другого не имел в виду. Просто мне показалось, что вам тяжело, и я хотел облегчить путь. Но, как говорится, и губернатором не станешь, если сам того не захочешь.

Ты опять поставил ноги на крепкие с виду педали велосипеда. Только тогда я быстро назвала свой адрес и сказала: «Спасибо». Я остановилась, сняла с головы коробку и отдала тебе. Потом я задумчиво наблюдала, как ты взял толстую резиновую верёвку с багажника велосипеда, поставил коробку и привязал её, чтобы не болталась.

– Найдёте её у магазина!

Ты ехал передо мной по пыльному шоссе и вёз еду для моих детей. Я сняла с головы полотенце, стряхнула пыль, осевшую на штанах, и провожала взглядом тебя и твой велосипед, исчезающий впереди. Время от времени я протирала глаза, когда пыль закрывала мне вид. Когда голова освободилась от груза, я будто вновь ожила. Я шла по шоссе, слегка потряхивая руками. Приятный ветер задувал под одежду. Я уже и не помнила, когда в последний раз шла куда-то и не несла ничего ни в руках, ни на голове, ни на спине. Я шла, смотрела на вечерних птиц, напевала песни, которые мы пели с мамой в детстве, и так дошла до магазина. Ещё издалека я начала искать взглядом коробку. Подойдя поближе, я посмотрела в сторону двери, где она должна была стоять, но её там не было. Сразу застучало сердце. Я ускорила шаг. Я боялась спрашивать у хозяйки, не оставлял ли тут кто-нибудь коробку. Если бы оставил, я бы уже заметила, но её нигде не было видно. Хозяйка магазина наблюдала, как я бежала с полотенцем в руках, и, наверное, удивлялась: «Что случилось?» Только тогда я поняла, что ты украл у моих детей ужин, и у меня хлынули слёзы. Как я могла отдать человеку, которого видела впервые, не что-нибудь, а еду для детей? Кто меня дёрнул? Почему я так поступила? Я до сих пор отчётливо помню то чувство, когда страх, мелькнувший на секунду при виде отдаляющегося велосипеда, обернулся реальностью. Я не могла вернуться домой с пустыми руками. Я должна была найти ту злосчастную коробку. Мне отчётливо вспомнился звук ковша, чиркнувшего по дну опустевшего горшка из-под риса в кладовой утром того дня. Той коробки муки хватило бы по меньшей мере на десять дней. Когда я начинала думать об этом, я тем более не могла махнуть на неё рукой. Я отправилась искать тебя и велосипед, который проехал мимо магазина. Останавливая каждого встречного, я шла и шла вперёд. Вскоре я вычислила, кто ты. Оказалось, ты был достаточно беспечным – твой дом был недалеко. Когда я узнала, что ты живёшь в двух километрах отсюда, в деревне, где все дома с черепичными крышами, деревне перед самым въездом в посёлок, в одиноко стоящем доме, я понеслась, как бегунья. Мне надо было встретить тебя до того, как ты успеешь съесть мою муку, чтобы я смогла забрать её обратно. Обнаружив твой велосипед около старого дома на холме в самом начале деревни, между рисовыми плантациями, я с криком вбежала в твой дом. Тогда я увидела всё – сидящую на ветхом полу твою старую мать с мрачными глазами, трёхлетнего ребёнка, сосущего палец, и жену в тяжёлых родах. Я пришла забрать коробку с мукой, но, увидев всё это, сняла со стены в тёмной тесной кухне котёл, налила туда воды и нагрела. Я отстранила тебя, когда ты, не зная, что делать, только топтался вокруг роженицы, взяла женщину, которую видела впервые, за руку и сказала: «Тужьтесь, тужьтесь». Не знаю, сколько времени прошло, но вскоре раздался плач ребёнка. В том доме роженице есть было нечего. Твоя старая мать была слепа. Сейчас она уже, наверное, отошла в мир иной. Приняв ребёнка, я зачерпнула муки из коробки, замесила тесто, сварила суп с клёцками и отнесла в комнату роженицы… Потом опять поставила коробку на голову и пошла домой. Это случилось уже не один десяток лет назад. Может, это тот самый сын, который родился тогда? Он протирает твои руки. Переворачивает тебя на живот и протирает спину. Да, много времени прошло. Твоя гладкая когда-то шея сейчас вся в морщинах. Густые брови стали редкими, а бывший когда-то правильной формы рот сейчас совсем не узнать. Теперь твой сын вместо доктора спрашивает тебя: «Отец! Назови своё имя! Ты же знаешь, как тебя зовут?»

– Пак Сонё.

Да что ты, это же моё имя.

– А кто такая Пак Сонё, папа?

Меня это тоже интересует. Кто я для тебя? Каким человеком была я для тебя?

Мысли о вашей семье мне не давали покоя, поэтому через семь-восемь дней я решила ещё раз сходить к вам домой, взяв водорослей, чтобы сварить суп для роженицы. Но её уже не было, остался только новорожденный ребёнок. Ты сказал, что твоя жена после родов три дня лежала с высокой температурой, после чего умерла. Что у неё было сильное истощение, и организм не смог пережить роды. В тот день твоя слепая мать с мутными глазами так же сидела во дворе ветхого дома, то ли понимая, то ли не понимая, что происходит вокруг. Сидела рядом с трёхлетним ребёнком. Может быть сын, который сейчас у твоей постели, это не родившийся тогда ребёнок, а тот трёхлетний.

Я не знаю, кем я была для тебя, но ты стал моим другом на всю жизнь. Я и подумать не могла, что человек, который украл мою коробку с мукой и заставил так волноваться, станет мне другом. Наши дети не поймут нас. Они скорее поймут смерть сотен тысяч человек на войне, чем наши отношения. Хоть я и узнала, что роженицы уже нет в живых, я не могла уйти просто так и размочила полоску водорослей в воде. Я опять замесила тесто из муки, которую специально отложила из коробки накануне, сварила суп с водорослями и клёцками, налила всем по тарелке и хотела уже уходить, но решила покормить новорождённого. Тогда у меня не хватало молока даже для своей дочери. Ты носил ребёнка в деревню кормить у других женщин. Жизнь бывает очень хрупкой, но иногда она стоит за себя до конца. Старшая дочка рассказывала мне, что, когда трактор пропалывает сорняки, они даже в тот момент рассыпают свои семена на колёса, чтобы размножаться. Твой ребёнок сосал молоко со страшной силой. Так сильно сосал, что мне казалось, он засосёт всю меня, поэтому даже пришлось пошлёпать его ладонью по красной попке. Но он всё равно не отпускал, и пришлось оторвать его насильно. Ребёнок, потерявший мать сразу после рождения, жадно сосал молоко и не хотел отпускать. Когда, положив ребёнка, я хотела уйти, ты спросил, как меня зовут. Ты был первым, кто после моего замужества спросил моё имя.

– Пак Сонё.

Тогда ты улыбнулся. Не знаю, почему, но мне захотелось, чтобы ты улыбнулся ещё раз. Поэтому, хоть ты и не спрашивал, я сказала, что «Сонё» – это маленькая девочка, а мою старшую сестру зовут «Тэнё» – большая девочка. Ты опять улыбнулся. Потом сказал: «А меня зовут Ынгю, а старшего брата – Кымгю». Ты сказал, что, когда твой отец придумывал детям имена, он вкладывал в них пожелание заработать много денег и стать богатыми. В быту отец называл вас «Кымгве» и «Ынгве» – слитки золота и серебра. Ты говорил, что, видимо, из-за имени старший брат Кымгве действительно живёт «немного лучше», чем ты, Ынгве. На этот раз улыбнулась я. Увидев мою улыбку, ты улыбнулся в ответ. И тогда, и сейчас тебе больше всего идёт улыбаться. Так что ты не хмурься так перед доктором, а попробуй улыбнуться. Ведь это можно делать бесплатно.

Пока ребёнку не исполнилось три недели, я каждый день ходила к тебе домой и кормила его. Иногда рано утром, иногда поздно ночью. Боюсь, что именно из-за этого ты потом всегда чувствовал себя в долгу. Это единственное, что я сделала для тебя, а сама потом тридцать лет приходила к тебе каждый раз, когда становилось тяжело. Сначала я попросила помощи, когда случилась трагедия с Гюном, потом – когда родился мёртвый ребёнок. Я тогда хотела умереть. Мне казалось, что легче умереть. Когда все не давали мне покоя, ты один ничего не спрашивал. Ты сказал, чтобы я терпела. Что со временем все раны заживают. Велел ни о чём не думать, а просто спокойно заниматься своими делами. Я не знаю, что было бы со мной, если бы не ты. У меня помутился рассудок. Моего четвёртого ребёнка, который родился мёртвым, хоронил тоже ты. Я только теперь подумала – может, ты переехал в Комсо, потому что тебе было трудно постоянно находиться рядом со мной? Жизнь у моря и работа рыбака не для тебя. Тебе больше подходило возделывать землю и сеять семена. У тебя не было своей земли, и ты возделывал чужую. Наверное, мне надо было об этом подумать, когда ты уезжал в Комсо. Но я только сейчас поняла, что ты сбежал, потому что тебе трудно было продолжать находиться рядом со мной. Теперь я осознала, как неправильно поступала с тобой.

Да, наверное, первая встреча очень важна.

Судя по тому, что я обращалась с тобой, как сама хотела, похоже, я действительно жила с мыслью о том, что ты мне обязан. Как и в тот раз, когда ты сбежал с моей коробкой, точно так же и после твоего отъезда в Комсо я опять отыскала тебя и без спроса приехала к тебе. Это место тебе не подходило. Стоя не на рисовой плантации, а у моря, ты выглядел странно и непривычно. Я до сих пор ясно помню выражение твоего лица, когда ты стоял перед солевым бассейном. Я никогда не забывала это выражение лица, но только сейчас подумала, что оно говорило: «Неужели она меня и здесь отыскала?»

Благодаря тебе Комсо стал для меня незабываемым местом. Я всегда приходила к тебе, когда у меня случалось что-то, с чем я не могла справиться сама. А когда моя жизнь текла более или менее спокойно, я забывала о тебе. Думала, что забыла. Когда я приехала в Комсо, ты тоже сразу спросил: «Что случилось?» Я впервые говорю об этом, но на самом деле я приезжала в Комсо не потому, что что-то случилось. В тот раз впервые я приехала, чтобы просто увидеть тебя.

До твоего бегства в Комсо ты всегда был рядом, когда мне это было нужно. Спасибо тебе, что ты всегда принимал меня. Возможно, благодаря этому я и могла жить. Прости, что, приходя к тебе каждый раз, когда у меня было тревожно на душе, я даже не разрешала взять себя за руку. Я первая делала шаг навстречу к тебе, а когда ты пытался сблизиться со мной, делала шаг назад. Сейчас я понимаю, что была неправа. Я хочу извиниться перед тобой. Дело в том, что сначала мне было неловко, потом стыдно, а потом я поняла, что уже постарела. Ты был для меня и грехом, и счастьем. Перед тобой я хотела выглядеть достойно.

Я тебе рассказывала истории, говорила, что прочитала их в книге. Но на самом деле мне всё это рассказывала дочь. О том, что в какой-то стране, Испании, что ли, есть такое место – Сантьяго-де-Компостела. Ты не мог запомнить названия и всё время переспрашивал: «Как, ты сказала, оно называется?» К нему паломники идут пешком тридцать три дня. Моя дочь хотела туда поехать. Поэтому она иногда рассказывала мне, а я говорила тебе, будто сама хочу туда съездить. Тогда ты сказал: «Если так хочешь, давай как-нибудь съездим вместе». После того, как я услышала от тебя предложение поехать куда-нибудь вместе, у меня будто что-то оборвалось в душе. Кажется, именно после того дня я больше не приходила к тебе. На самом деле я даже не знаю, где это место, и не собиралась туда ехать. Ты знаешь, куда деваются все события из нашего прошлого?

Я хотела спросить это у тебя, но однажды спросила у дочери, и она сказала: «Мама, странно, что ты такое спрашиваешь», – но всё же ответила: «Наверное, прошлое не исчезает – оно растворяется в настоящем». Как-то сложно она сказала. А ты понял? Всё то, что, как мы думаем, осталось в прошлом, на самом деле существует здесь, растворённое в настоящем. Мы этого не ощущаем, но всё соединено – прошлое с настоящим, настоящее с будущим, и наоборот, будущее с прошлым, но теперь уже я не могу продолжить эту цепочку.

А ты согласен, что, хоть мы этого и не ощущаем, всё то, что происходит сейчас, связано с тем, что было в прошлом, и с тем, что произойдёт в будущем? Не знаю, так ли это. Иногда я смотрю на внуков, и мне кажется, что они не продолжение нас, а появились откуда-то сами по себе. И не имеют ко мне никакого отношения…

Возможно, и тот велосипед, который я видела в первый день знакомства, на самом деле был украденным, а мысли, которые были в твоей голове до встречи со мной, о том, как продать велосипед, чтобы купить водорослей, тоже до сих пор существуют растворёнными в настоящем. В том числе и тот день, когда ты не смог продать велосипед, отвёз его на прежнее место, а там тебя заметил хозяин и задал тебе трепака. Возможно, всё происшедшее растворилось где-то в обложке книги нашей жизни и привело нас сюда.

Я знаю, что ты искал меня, когда узнал, что я пропала. Знаю и то, что ты, хоть ни разу до этого не бывал в Сеуле, приехал на Сеульский вокзал, ездил в метро и останавливал всех, кто был похож на меня. И то, что в надежде услышать обо мне какую-нибудь весть, без конца ходил рядом с моим домом. И что хотел встретиться с моими детьми и послушать, что говорят они. Может, поэтому ты так сильно захворал.

Тебя зовут Ли Ынгю. Если доктор опять спросит, отвечай не Пак Сонё, а Ли Ынгю. Теперь я оставляю тебя. Ты был моей тайной. Ты был в моей жизни, хотя никто не мог и предположить этого. Никто не знал о тебе, но каждый раз, когда в моей жизни начинало штормить, ты бросал мне плот и помогал выжить. Мне было хорошо, что ты был рядом. Я пришла сюда, чтобы сказать, что смогла всё преодолеть в своей жизни благодаря тому, что каждый раз в горе или в радости могла обратиться к тебе.

…Теперь я ухожу.

Дом совершенно промёрз.

Зачем он запер ворота? Надо было оставить открытыми, чтоб хотя бы соседские дети могли заходить и играть. Не осталось ни капли тёплого воздуха. Дом промёрз насквозь. Выпало так много снега, но никто его не убрал. Весь двор завален снегом. Сосульки кругом. Когда дети были маленькими, они отламывали эти сосульки и играли с ними, будто сражаясь на мечах. Меня нет, и, похоже, теперь никто не следит за этим домом. Уже давно тут не ступала ничья нога. Мотоцикл, на котором ездил отец Хёнчхоля, стоит в амбаре. Надо же, и он промёрз. Хватит уже ему на мотоцикле ездить… Кто в его возрасте ездит на мотоцикле? Всё ещё считает себя молодым? Ладно, это я уже по привычке ворчу. Хотя, когда отец Хёнчхоля садился на мотоцикл, он казался красавчиком, не похожим на других деревенских парней. В молодости, намазав волосы помадой, в кожаной куртке он въезжал на мотоцикле в деревню, и все на него оборачивались. Где-то должна быть такая фотография… Где-то в рамке в спальне… А, вот она. Здесь ему не было ещё и тридцати. Глаза горят, сейчас он уже не такой.

Мне чётко вспомнился прежний дом, который тут стоял до того, как мы построили теперешний. Мне кажется, я его очень любила. Сказала, что любила, но подумала, что не просто любила. В том доме, которого уже нет, мы прожили больше сорока лет. Я была в нём всегда. Была постоянно. Отец Хёнчхоля то уезжал, то возвращался. Иногда от него совсем переставали доходить вести, будто он и не собирался обратно, но через какое-то время он возвращался. А я была тут всегда, наверное, поэтому так чётко помню, каким был тот старый дом. Я всё помню. Всё, что там происходило. Как рождались дети, как ждала мужа, потом забывала о нём, ненавидела, потом опять ждала. Теперь наш дом стоит пустой. Вокруг нет людей, и только снег во дворе стережёт его.

Странное дело – дом. Все предметы, когда их касаются руки человека, изнашиваются. Как будто в руках человека яд, который отравляет вещи. Но с жилищем всё по-другому. Даже хороший дом разваливается, если в нём перестают жить. Дом по-настоящему живёт, только когда люди постоянно трутся о стены, топчутся по полу, изнашивают его. Смотри-ка, нападало так много снега, что даже крыша просела. Весной надо будет позвать мастера, чтобы он починил крышу. На тумбе под телевизором есть наклейка с рекламой компании, из которой каждый год весной к нам приходят чинить крышу. Хотя не уверена, знает ли об этом мой муж. Если туда позвонить, придёт мастер. Нельзя на зиму оставлять дом пустым. Даже если никто не живёт, надо хотя бы иногда включать отопление.

Он поехал в Сеул? Ищет меня там?

Холодно и в комнате с книгами, которые прислала дочь, уезжая в Японию. Кажется, даже книги промёрзли. После того, как дочь прислала книги, эта комната стала для меня любимым местом во всём доме. Когда у меня болела голова, я приходила сюда полежать. Казалось, что на какое-то время становилось лучше. Я не хотела рассказывать мужу о своём недуге. Даже когда мои страдания начинались с самого раннего утра и я не могла даже нормально завтрак приготовить, я не хотела, чтобы он видел меня больной. Из-за этого я часто чувствовала себя одинокой. Как-то я ушла в комнату с книгами и лежала там, не двигаясь. Тогда, обхватив больную голову руками, я даже дала себе слово – к тому времени, когда дочь вернётся из Японии, я должна прочитать хотя бы одну её книгу. Я даже, несмотря на больную голову, пошла учиться грамоте. Но долго учиться я не смогла. Мне резко стало хуже. Я не могла сказать мужу, что хожу учиться грамоте, и от этого мне тоже было одиноко. Моя гордость не позволяла сказать ему об этом. Выучив буквы, я хотела сделать ещё кое-что. До того, как такое случилось со мной, я хотела написать всем родным прощальное письмо.

Дует сильный ветер. Он гоняет по воздуху снег во дворе.

Больше всего мне нравилось, когда во дворе ставили кастрюлю и готовили рисовые булочки на пару. Хёнчхоль зажигал лучину от комаров, а младшие дети рассаживались на лавке и ждали, пока в котле, который стоял на углях, приготовятся булочки. Когда я подавала к ужину целый котёл булочек, каждый брал себе по одной, и вскоре в котле ничего не оставалось. Дети съедали булочки быстрее, чем успевала приготовиться следующая партия. Мне даже становилось страшно смотреть, как они, с трудом помещаясь на лавке, ворошили угли в жаровне и ждали, пока приготовится ещё одна партия булочек… Лучина не помогала, и комары успевали искусать мне все руки и ноги, а я до ночи готовила и готовила булочки, которые сразу же съедались, и дети ждали ещё. В те летние ночи, в ожидании следующей порции булочек дети по одному засыпали, лёжа друг на дружке. Когда все засыпали, я готовила оставшиеся булочки, складывала их в корзинку для риса, закрывала крышкой, оставляла на лавке и ложилась спать. На рассвете выпадала роса, и у паровых булочек внутри корзинки чуть-чуть затвердевала корочка. Едва открыв глаза, дети ставили перед собой корзинку и опять уплетали булочки. Поэтому они до сих пор любят холодные паровые булочки с затвердевшей корочкой. Такими были летние ночи. Ночи под усыпанным звёздами небом… Пока я бродила по дорогам, в голове у меня был туман, я ничего не могла вспомнить, но очень скучала по дому. Ужасно скучала по двору, по цветочным клумбам, по колодцу. Скитаясь, я иногда садилась у дороги и рисовала на земле всё, что вспоминалось из этого дома. Рисовала ворота, клумбу, горшки с соусами, крыльцо. Я не помнила ничего, только этот дом и дом, который был раньше, дом, который уже давно исчез с лица земли, с традиционной кухней и задним двором с растущими листьями белокопытника и амбаром около свинарника. Синие жестяные ворота из двух створок, с облезшей краской. Ворота, где слева была маленькая калитка, а справа висел почтовый ящик. Большие ворота открывали только три-четыре раза в год, а калитка с деревянной ручкой всегда была открыта в сторону улицы. Мы почти никогда не запирали дверь. Даже если дома никого не было, деревенские дети заходили в калитку и играли во дворе, пока не садилось солнце. Когда в разгар полевых работ дочь рано приходила из школы, а все были в поле, и дом был пустым, она садилась на велосипед, который стоял под деревом хурмы, и крутила педали. Когда мы возвращались, дочь, сидя на крыльце, звала: «Мама!» – и бежала ко мне. Когда средний сын надолго уходил из дома, рядом с топкой я оставляла ему рис и настежь открывала большие ставни ворот. Если кто-то сбивал плошку ногой, я опять наполняла её. Проснувшись от шума ветра, опасаясь, что ветер может захлопнуть ворота, я выходила из комнаты и подпирала ворота камнями. Когда ворота покачивались, мои глаза и уши сразу устремлялись туда.

Шкаф тоже промёрз.

Даже двери не открываются. Он, наверное, пуст. Когда у меня раскалывалась голова, я хотела поехать к тому человеку, у которого я уже так давно не была. Мне казалось, что там мои боли пройдут. Но я не ехала. Сдерживая своё желание, я приводила в порядок свои вещи. Я чувствовала, что приближается время, когда я перестану что-либо понимать. Я хотела сама разобраться с вещами, к которым привыкла, пока ещё могла их узнавать. Старую одежду, которую долго хранила, обернула куском ткани, вынесла в поле и сожгла. Нательное бельё, которое купил Хёнчхоль с первой зарплаты, так и пролежало не один десяток лет в шкафу нетронутым, прямо с этикеткой. Когда я сжигала его, мою голову, казалось, вот-вот раздавит от боли. Я сожгла всё, что можно было сжечь. Оставила только одеяла и подушки, на которых могли спать дети, приезжая на праздники. Я сожгла и одеяло, которое сделала моя мать из хлопка, когда я выходила замуж. Я достала и ещё раз рассмотрела все вещи, которые прожили со мной так долго. Среди них были те, которые я так берегла, что даже ни разу не пользовалась, я достала тарелки, которые покупала, чтобы подарить на свадьбу старшей дочери. Но она всё ещё не замужем. Если бы я знала, что старшая дочь так и не выйдет замуж, а за это время младшая успеет родить троих детей, я бы их хотя бы младшей отдала. Я по глупости считала, что поскольку купила их для старшей дочери, именно ей и должна отдать. Я долго сомневалась, но потом разбила и их. Я знала, что однажды уже не буду помнить ничего. Но до того момента я хотела разобраться со всеми своими вещами, которыми пользовалась всю жизнь. Я не хотела оставлять их. Нижние кухонные шкафчики тоже пусты. Всё, что можно разбить, я разбила и закопала в землю.

Даже если открыть тот промёрзший шкаф, из зимней одежды там будет висеть только норковая шуба, которую когда-то купила дочь. В день, когда мне исполнялось пятьдесят пять лет, мне не хотелось ни есть, ни выходить на улицу. У меня было плохое настроение, было чувство, будто кто-то щипает моё лицо. Мне казалось, что, если я открою рот, от меня будет вонять. Больше десяти дней я ничего не говорила. Я пыталась отогнать от себя унылые мысли, но с каждым днём их становилось всё больше. Стояла холодная зима, но я, опустив руки в холодную воду, без конца их мыла и мыла. После этого я пошла в костёл. Проходя через дворик храма, я остановилась и пала ничком у ног Девы Марии, которая держала на руках умершего Сына. Я молилась, чтобы Она помогла мне выйти из этого состояния, потому что я так больше не могла, просила помиловать меня. Но потом перестала. Я подумала, что больше ничего не могу просить у Той, которая держит на руках умершего Сына. Во время мессы я увидела чёрную норковую шубу, в которую была одета женщина передо мной. Сама не знаю почему, но меня так привлекла её мягкость, что я осторожно прикоснулась к шубе лицом. Норка, похожая на весенний ветерок, нежно обняла моё старое лицо. Хлынули слёзы, которые я до этого пыталась сдержать. Увидев, что я постоянно прислоняюсь к шубе, женщина отошла в сторону. Вернувшись домой, я попросила младшую дочь купить мне норковую шубу. Это были мои первые слова за десять дней.

– Вы сказали, норковую шубу, мама?

– Да, норковую шубу.

Младшая дочка молчала.

– Так купишь или нет?

– Тепло же. Разве вы будете её носить?

– Буду.

– Вы куда-нибудь собираетесь?

– Нет.

Услышав мои отрывистые ответы, дочь рассмеялась.

– Ну тогда приезжайте в Сеул. Пойдём вместе покупать.

Даже когда мы уже заходили в универмаг, подходили к меховому отделу, дочь лишь рассеянно смотрела на меня. Я не знала, что шуба, короче той, о которую я тёрлась лицом, может так дорого стоить. Потому что дочь мне не сказала. Когда мы вернулись с купленной шубой, невестка округлила глаза.

– Мама, у вас норковая шуба!

– …

– Вам повезло, что у вас есть дочь, которая запросто покупает такие дорогие вещи. Я своей матери так и не купила даже лисьего воротника. Говорят, что норковые шубы надо передавать по наследству. Будете умирать, оставьте её мне.

– Мама впервые попросила меня что-то купить ей! Зачем вы так!

Только когда младшая дочь дала отпор невестке, я поняла, почему дочь несколько раз заглядывала в ценник. И почему всё время так рассеянно смотрела на меня. В то время она, только окончив университет, устроилась работать в фармацевтическом отделе больницы. После поездки в Сеул я взяла норковую шубу, зашла с ней в городской универмаг и, спросив у продавщицы, сколько примерно могла стоить моя шуба, словно застыла на месте. Как одежда может стоить так дорого? Когда я позвонила и сказала, что шубу надо сдать обратно, дочь сказала: «Мама, вы её заслужили. Так что носите».

В нашей местности тепло даже зимой, поэтому я почти и не носила её. Бывало даже, по три года подряд не надевала. Когда захлёстывали грустные мысли, я открывала шкаф и тёрлась лицом о шубу, думая, что надо будет отдать её младшей дочери в наследство.

Сейчас всё замёрзло, но, когда придёт весна, всё, что растёт у клумбы рядом с забором, опять начнёт бурно расти. В соседнем дворе зацветёт груша, а потом её цветки опять разлетятся во все стороны. Вьющиеся колючие стебли роз, цветущих оранжевым цветом, будут восторгаться приходом весны. Сорняки под забором после весеннего дождя дружно поднимутся густым ковром. Я покупала под мостом в посёлке тридцать утят и пускала их во дворе, а они толпились у клумбы и выщипывали цветы. Когда они бегали по двору вместе с цыплятами, которых высидела наседка, сложно было разобрать, где утята, а где цыплята. Благодаря им, весной во дворе бурлила жизнь. Как-то дочка сказала, что, если под розовый куст положить больше удобрений, он будет лучше цвести, и начала копать яму, но увидела в земле червяка, испугалась и помчалась к себе в комнату, бросив тяпку, которая попала в цыплёнка и зашибла его насмерть. Всё это происходило на этом дворе. Когда летом вдруг начинался ливень, собака, куры и утки прятались в курятнике, под забором и под крыльцом, а во дворе стоял запах сырой земли. От внезапно выпавших капель дождя на земле появлялись меленькие комочки. По ночам поздней осенью дул ветер, с дерева хурмы на соседнем дворе опадали листья и гурьбой носились по нашему двору. Бывало, целую ночь мы слышали звук летающих по двору листьев. А когда в зимнюю ночь шёл снег и дул ветер, снежинки заносило даже в дом.

Кто-то открывает ворота. А! Это тётя!

Это для детей она тётя, а для меня сестра мужа, но я ни разу не назвала её «хённим», как это положено. Потому что для меня она была скорее свекровью, чем сестрой мужа. Она, наверное, пришла осмотреть дом, потому что идёт снег и сильно дует ветер. А я-то думала, что за домом уже никто не следит. Я забыла, что есть тётя. Но почему она хромает? Она ведь всегда была такой энергичной. Похоже, и её возраст даёт о себе знать. Тут много снега. Осторожнее.

– Кто-нибудь дома?

Голос по-прежнему бодрый.

– Никого нет?

Она спрашивает, хотя прекрасно знает, что дома никого нет. Не дожидаясь ответа, она садится на край крыльца. Почему она так легко одета? Она может простыть. О чём она так глубоко задумалась? Она неподвижно смотрит на снег во дворе, а сама будто унеслась в мыслях куда-то далеко.

– Такое чувство, будто тут кто-то есть…

Да, это наполовину призрак.

– Не знаю, где она ходит в такой холод.

Это она обо мне?

– Прошло лето, осень и вот зима уже… Я не знала, что она на такое способна. Что станет с домом без неё… Он как пустая шелуха. Ушла в летней одежде, но вот уже зима, а она всё не вернулась… Может, она уже ушла в другой мир?

Пока ещё нет. Пока ещё тут брожу.

– Самые бедные люди в мире – это те, кто умирает не дома… Вернись в рассудок и возвращайся.

Она что, плачет?

Длинные узкие глаза тёти, смотревшие в тусклое небо, стали влажными. Я вижу её и уже не боюсь этих глаз. Они всегда казались такими коварными, что, честно говоря, я часто нарочно не смотрела ей в лицо, чтобы не встретиться взглядом. Мне кажется, что всё-таки лучше было, когда она была полна сил, как раньше. Когда она сидит, опустив плечи, она не похожа на себя. При жизни покоя мне не давала, вот и я сейчас не хочу видеть её раскисшей. Когда гляжу на её слабость, мне становится не по себе. Не скажу, что я всегда только боялась её. Часто, когда случалось что-то, с чем мне сложно было справиться, я думала: «А как бы поступила она? Наверное, так», – и часто делала так, как, по-моему, сделала бы она. Так что сестра мужа для меня была примером. Ведь я тоже человек с характером. В мире все отношения взаимны и не определяются только одной стороной. Теперь уже ей придётся ухаживать за отцом Хёнчхоля, который остался один. Мне тоже не по себе. Но я рада, что хотя бы сестра рядом с ним будет. Да и при жизни, прекрасно зная, как она, одинокая женщина, привязана к своему брату, я не могла всё передёргивать и обижаться. Я относилась к ней как к старшей, уважала и даже побаивалась. Она была мне как свекровь, поэтому я и не называла её «хённим». Но, знаете, тётя. Я не пойду в семейную могилу, которую несколько лет назад построили на горе предков. Я не хочу туда. Однажды, когда ещё жила в этом доме и была в ясном сознании, я сходила одна на семейную могилу. Я думала, что надо заранее привыкнуть к этому месту, раз уж придётся остаться там после смерти. Там и солнца достаточно, и сосны красивые растут, но остаться членом вашей семьи даже после смерти мне совершенно не хотелось. Чтобы как-то успокоиться, я напевала песни и пропалывала траву, расстелила подстилку и просидела там до заката, но всё равно душа не лежала к этому месту. Я больше пятидесяти лет прожила в этом доме, так что теперь уж отпустите меня. Помню, как, когда обустраивали эту могилу, вы сказали, чтобы я взяла себе место рядом с вашим, а я ответила: «Ничего себе, вы и после смерти хотите мне поручения давать?» Не обижайтесь, тётя. Я долго думала и решила так не потому, что тогда у меня на душе осталась какая-то обида. Просто я хочу уйти к себе. Там я смогу отдохнуть.

Дверь амбара открыта.

От сильного ветра дверь чуть не выломалась. Деревянная лавка, где я любила сидеть, покрыта тонким слоем льда. Если не заметить, можно поскользнуться. В этом амбаре старшая дочь читала книги. Её кусали блохи. Я знала, что дочь, взяв книгу, прячется в амбаре, который стоял между свинарником и зольником. Я не искала её. Если старший сын спрашивал, где она, я говорила, что не знаю. Потому что мне нравилось, когда дочка читала. Я не хотела ей мешать. На фанере, которой был накрыт свинарник, была куча соломы. В ней куры усаживались нестись и высиживать яйца-подкладни. Она устраивалась между ними в соломе и читала, смазывая слюной укусы блох. Найти её там было невозможно. Наверное, было забавно сидеть и слышать, как брат искал её во всех комнатах, в кухне и не мог найти. А какими привередливыми были куры! Когда курица высиживала яйцо, сидя на горе соломы на крыше свинарника, она злилась из-за шелеста, когда дочь перелистывала страницу книги. Однажды курица, которая не хотела нестись, пока ей не выкладывали подкладень, так злилась на шелест страниц, что начала кудахтать, и старший сын сразу смог найти сестру. Интересно, какие книги читала старшая дочь, спрятавшись в амбаре, где за стенкой хрюкали свиньи, а сверху кудахтала курица, где был сложен всякий инвентарь, тяпки, мотыги и была куча соломы? Весной под крыльцом, где была разбросана наша зимняя обувь, лежала ощенившаяся собака и постоянно рычала. Она слышала даже, как с края крыши капала вода. Непонятно, почему собака, всегда такая добрая, вдруг становилась злобной, когда рожала щенков. Кроме своих, никто не мог даже близко подойти. Да, вспоминаю, как каждый раз, когда рождались щенки, Хёнчхоль заново обводил надпись на синих воротах «Осторожно, злая собака!» Как-то раз, когда собака спала после ужина, я достала щенка, положила в корзину, накрыла накидкой, но ещё и ладонью закрыла глаза, и понесла тёте домой.

– Мама, и так темно, зачем ты ещё глаза ему прикрываешь? – спросила младшая дочь, увязавшись вслед за мной.

Даже когда я ей объясняла, что, если так не сделать, щенок вернётся обратно, она всё равно не понимала:

– Ему и так темно!

– Надо закрывать, даже если тьма кромешная, иначе запомнит дорогу.

Узнав о пропаже щенка, собака-мать заболела и перестала есть. Ей надо было кушать, чтобы приходило молоко. Я подумала, что так она может издохнуть, поэтому принесла щенка обратно, и только когда я положила его у соска, собака снова стала есть. Вот такая собака жила у нас.

Не знаю, как остановить воспоминания, которые одно за другим проклёвываются в памяти, как прорастающие по весне ростки. Всплыло всё то, о чём я уже давно забыла. Вспомнились и перевёрнутые рисовые плошки на кухонных полках, и большие и маленькие горшки с соусами на заднем дворе, и узенькая деревянная лестница, ведущая на чердак, и стебли тыквы, которые прорастали из земли под забором, а потом густо обвивали его.

Не оставляй дом промерзать.

Если будет сложно, проси помощи у младшей невестки. Она ведь всегда хорошо ухаживала за домом, в котором жила, хотя он был не их собственный, а съёмный. Она быстро всё схватывает, работящая и добрая. Каждый день она ходит на работу, но сама справляется со всеми делами по хозяйству, у неё всё блестит. Если будет сложно следить за домом, попроси, пусть младшая невестка поможет. Стоит только ей взяться, и старый дом превратится в новый. Помнишь, когда они жили в старом районе, который уже был под снос, в кирпичном доме, на который даже хозяин махнул рукой? Невестка так ухаживала за этим домом, даже цементом сама стенки заделывала. Мне кажется, что дом, смотря какие руки за ним ухаживают, может превратиться и в очень хороший, и в очень плохой. Когда придёт весна, надо бы посадить во дворе цветы, подправить крыльцо, починить осевшую от снега крышу.

Несколько лет назад, когда муж был пьян и у него спросили, где он живёт, он ответил: «В Йокчхоне». Уже двадцать лет прошло с тех пор, как Хёнчхоль уехал из того дома в районе Йокчхон, а он всё его не может забыть. Я и то плохо помню тот район. Муж редко выражал чувства. Но когда Хёнчхоль купил себе свой первый дом в Йокчхоне, муж очень гордился. Наверное, поэтому, когда был пьян, забыл свой настоящий адрес и назвал район, в который приезжал погостить на пару дней несколько раз в год. Мне хотелось, чтобы ты так же относился к нашему дому. По углам и на заднем дворе каждый год зацветали разные цветы, даже если я их не сеяла, они необыкновенно цвели отведённое им время, потом опадали. Во дворе, у крыльца, в амбаре, за домом – везде что-то вырастало, собиралось, засыхало и умирало. Иногда даже на верёвки для сушки белья садились птицы и начинали щебетать между собой, как будто они сами – говорящее бельё. Всё-таки дом становится похожим на того, кто в нём живёт. Потому что иначе утки, бродившие по двору этого дома стайками, не откладывали бы яйца, чуть только заметив свободное место. Иначе так чётко не вспоминалась бы картина, когда в солнечную погоду я брала сушёную редьку и варёные таро, складывала в плетёную тарелочку и ставила на глиняный забор. Так чётко не вставало бы перед глазами, как дочка выставляла под лучами солнца свои начищенные кроссовки просушиться. Старшая дочка любила смотреть на отражение неба в колодце. Кажется, что вот и сейчас она подошла набрать воды и стоит, положив подбородок на край колодца.

Счастливо…. Я теперь ухожу отсюда.

Когда прошлым летом я осталась одна на станции метро «Сеульский вокзал», я могла вспомнить только то, что было со мной в двухлетнем возрасте. Позабыв всё, я могла только идти, куда глаза глядят. Я не помнила, кто я. Я ходила и ходила без конца. Всё было будто в белой дымке. Мне чётко представился двор, по которому я бегала в два года, когда мой отец вернулся домой, после того как работал то на добыче золота, то на добыче угля. Я ходила, пока могла. Я ходила и ходила между высокими жилыми домами, по холмам вдоль травяной дорожки, по футбольному стадиону. Куда же я хотела прийти? Может быть, в тот двор, по которому я бегала, когда мне было два года? Вернувшись домой, отец каждое утро ходил пешком за четыре километра на строительство железнодорожной станции. Что же это была за авария, в которую он попал? В какой аварии он потерял свою жизнь? Говорят, что, когда люди пришли сказать маме о случившемся, я в это время играла, бегала по двору. Глядя на то, как мама с бледным лицом, шатаясь, пошла с помощью соседей к месту аварии, я продолжала играть. Проходя мимо, кто-то шлёпнул меня: «Ты всё смеёшься, не зная, что отец погиб. Несмышлёная!» С одними лишь этими воспоминаниями я ходила и ходила, пока, обессилев, не села на землю.

Вон там.

Мама сидит на крыше дома, где я родилась.

Подняв голову, она посмотрела на меня. Говорят, до моего рождения бабушка видела сон, в котором корова с блестящей рыжей шерстью встала на ноги и потянулась. Бабушка сказала: «Раз этот ребёнок родился, когда корова собрала свои силы и встала, он будет полон энергии и принесёт много улыбок, поэтому берегите его». Мама смотрит на мои ноги, израненные шлёпанцами. В глубине раны виднеется кость. Мамино лицо перекошено от печали. Это лицо – такое же, какое я увидела в зеркале, родив мёртвого ребёнка. «Дочка моя». Мама распростёрла руки. Будто поднимая только что умершего ребёнка, мама просунула свои руки мне под мышки. Она сняла с меня синие шлёпанцы и положила мои ноги к себе на колени. Мама не улыбается. Она и не плачет. Знает ли она… что всю жизнь она мне была так нужна.

Эпилог. Розовые чётки

Шёл девятый месяц с тех пор, как исчезла мама.

Ты сейчас в Италии. Сидя на мраморных ступеньках на площади Святого Петра, ты смотришь на Ватиканский обелиск, который, как сказал гид, привезли в Рим из Египта. «Пожалуйста, пройдите сюда», – крикнул гид, на лбу которого выступили капельки пота. Он предлагал всем перейти в тень к подножию лестницы и встать рядом с большой мраморной шишкой. «Внутри храмов и музеев громко разговаривать запрещено, поэтому хочу заранее рассказать вам о важных моментах. Сейчас я раздам вам наушники, наденьте их, пожалуйста». Ты взяла наушники, но не надела их. «Если вы меня не слышите через наушники, значит, вы стоите слишком далеко. Тут слишком много людей, я не могу уследить за каждым. Поэтому старайтесь сами быть на таком расстоянии, чтобы слышать меня и не пропустить важную информацию». Повесив наушники на шею, ты решила пойти умыться. Ты внезапно встала и как ни в чём не бывало пошла в сторону уборной, остальные туристы из группы удивлённо провожали тебя взглядом. Помыв руки, ты открыла сумочку, чтобы достать носовой платок и вытереть руки, и вдруг заметила на дне смятое письмо младшей сестры. Это письмо ты достала из почтового ящика за три дня до отъезда из Сеула. Держа в одной руке чемодан с колёсиками, ты увидела в графе «отправитель» имя сестры. Ты впервые за всё время получила от неё письмо. Причём это была не электронная почта, а письмо, написанное от руки. Ты задумалась, вскрывать его или нет, после чего положила в сумочку нераспечатанным. Тебе показалось, что если прочтёшь письмо, то, возможно, уже не сможешь сесть в самолёт и улететь в Рим вместе с молодым человеком. Вернувшись обратно к группе, ты села рядом. Но ты не вставила в уши наушники, а достала письмо сестры, немного подержала его в руках, после чего вскрыла.

«Сестра.

Когда, вернувшись из Америки, мы поехали к маме, она дала нам молодой саженец хурмы, он был высотой ниже колена. Мы тогда поехали к ней, чтобы забрать свои вещи. Приезжаем – мама лежит в кладовой рядом с амбаром, где мы как раз оставляли свою газовую плиту, холодильник и кухонный стол. Она лежала без сознания, раскинув в стороны руки. Коты, которых она всегда кормила, сидели рядом. Когда я подбежала к маме и начала трясти её за плечо, она, видимо, пришла в себя, с трудом открыла глаза и, улыбнувшись, посмотрела на меня. Она сказала: «Вот и младшая дочка приехала!» Мама сказала, что всё в порядке. Сейчас я понимаю, что она лежала без сознания, но тогда она категорически это отрицала. Она говорила, что пришла в кладовую, чтобы покормить котов. Все мои вещи, которые я ей оставляла, лежали у неё нетронутыми. Всё, даже резиновые перчатки, которые я отдавала ей, чтобы она пользовалась. Она сказала, что во время поминальной церемонии ей как-то понадобилась моя переносная газовая плитка, и она раздумывала, достать её или нет, но решила не трогать. Я спросила: «Почему?», она сказала: «Я хотела отдать тебе всё в том же виде, как ты оставляла».

Когда мы погрузили все вещи в грузовик, мама, почему-то с каким-то виноватым видом, принесла с площадки с горшками саженец хурмы и протянула его мне. Корни с землёй были обмотаны плёнкой. Она специально где-то достала его для меня после того, как побывала во дворе нашего нового дома. Саженец был таким маленьким, что, казалось, невозможно дождаться, пока он начнёт плодоносить. Если честно, не было желания его забирать. Дом всё равно не наш, да, дворик есть, но за деревом же надо ухаживать, а мне, честно говоря, было лень. Но мама, будто прочитав мои мысли, сказала:

– Хурма быстро начнёт плодоносить. Вон, даже семьдесят лет быстро пролетают, как оказалось.

Но мне всё равно не хотелось забирать саженец, тогда мама сказала:

– Я хочу, чтобы вы собирали хурму и вспоминали меня, когда меня уже не будет.

Слова «когда меня не будет…» постоянно были у неё на устах. С давних пор это было её оружием. Единственным оружием матери против детей, на которых она не могла найти управы… Помнишь, когда ей что-то не нравилось, она всегда говорила: «Будешь делать это только после моей смерти». Погрузив в машину молодой саженец хурмы, я привезла его домой и вкопала в землю, как научила мама, на глубину, как она показала. Когда в следующий раз мама приехала в Сеул, она посмотрела и сказала, что я посадила деревце слишком близко к забору и что весной надо будет пересадить его на другое место. Когда пришла весна, она спросила, пересадила ли я дерево. Я ответила: «Да», хотя сама даже не вспомнила об этом. Приехав к нам осенью, она отругала меня, что, мол, я ленивая, и просила весной обязательно пересадить его и показала куда. На том месте, куда указала мама, можно было бы посадить большое дерево, но позже, когда, накопив денег, мы бы выкупили этот дом. У меня совершенно не было желания пересаживать туда это молодое деревце высотой мне до пояса, на котором было всего несколько веток, но я опять ответила: «Хорошо». Прошлой весной она раз в два дня звонила мне: «Пересадила?» Я каждый раз отвечала: «Когда потеплеет». Сестра!.. Я только вчера, взяв младшего с собой, съездила на такси в Соорын и купила куриный помёт. Я выкопала яму в том месте, куда показывала мама, и пересадила дерево. Посадив мамин саженец слишком близко к забору и забыв пересадить его, я не чувствовала вины, но, когда выкапывала дерево, я очень удивилась. Когда я только привезла этот саженец, корни были такие хиленькие, и я сомневалась, что дерево сможет нормально укрепиться, а когда начала пересаживать, оказалось, что корни ушли глубоко в землю и густо переплелись. Было так удивительно обнаружить такую жизненную силу в этом деревце, которое изо всех сил старалось прижиться в скудной земле. Может, мама специально дала мне этот молодой саженец, чтобы я могла наблюдать, как дерево разрастается, как укрепляется ствол. Может, она хотела, чтобы я наглядно видела: хочешь увидеть плоды – приложи усилия. А может, у неё просто не было денег, чтобы купить большое дерево. Впервые дерево мне показалось каким-то родным. Я перестала сомневаться, что оно на самом деле может начать плодоносить. Я вспомнила, как мама хотела, чтобы мы собирали хурму, когда её уже не будет рядом. Помнишь, в прошлый раз ты просила рассказать о маме то, что знаю только я. Я ответила, что не знаю о маме ничего такого. Ничего, кроме того, что она исчезла. И сейчас это по-прежнему так. Больше всего мне непонятно, откуда у неё брались силы. Подумай, в жизни она делала то, с чем обычный человек никогда бы в одиночку не справился. Нет. Она делала даже то, что, казалось бы, ей не под силу. Всё это будто опустошало её саму. И довело до такого состояния, когда она не смогла сама найти дома ни одного из детей. Я не узнаю себя: почему я не пошла искать её, почему ссылалась на детей, на то, что их надо кормить, собирать и отправлять в школу. Ты сказала, что я особенная, не такая, как современные матери. Не могу сказать, что это не так, но пойми, я никогда не стану такой, как мама. Уже сейчас я часто стала задумываться: была ли я для неё хорошей дочерью? Могу ли я сделать для своих детей то, что она делала для меня? Но я знаю одно: я не могу быть такой, как она. Мне иногда лень даже кормить детей. Иногда я чувствую такой груз, как будто они – камень на шее. Иногда смотрю на своих детей, и мне не верится, что это я их родила, я люблю их, но не могу отдать детям всю свою жизнь, как это делала мама. Иногда я готова отдать им часть себя, но всё равно я не могу так, как мама. Жду не дождусь, чтобы младший быстрее подрос. Мне часто кажется, что из-за детей моя жизнь остановилась. Когда младший подрастёт ещё немного, я или отдам его в детский сад, или найму няню и буду заниматься своим делом. Обязательно. Потому что у меня тоже есть своя жизнь. Каждый раз, думая об этом, я начинала понимать, как плохо на самом деле знаю маму. Конечно, можно сказать, что у мамы просто была такая жизнь, что она всё равно ни о чём, кроме нас, не могла думать, но мы-то почему воспринимали её так, будто она родилась сразу мамой? Сейчас, когда я сама мама, у меня столько планов и надежд на будущее, я помню всё своё детство, юность и молодость до замужества. Но почему мы всегда относились к маме так, будто она с самого начала родилась нашей мамой? У неё не было возможности делать то, о чём она мечтала, ей выпала такая доля, что нужно было в одиночку противостоять бедности, безысходности, бороться и побеждать, она делала всё, что могла, вкладывая все свои силы и душу. Так почему я никогда даже не задумывалась, о чём же мечтала мама?

Сестра…

Мне так и хотелось спрятаться с головой в эту яму, которую я вырыла, чтобы пересадить хурму. Я не могу жить, как мама, но можно ли думать, что ей хотелось так жить? Почему я об этом ни разу не думала, пока она была рядом? Если я, дочь, – и то не задумывалась, то можно представить, как ей было одиноко. Никто не знал, что у неё на душе, а она постоянно жертвовала собой. Откуда такая несправедливость?

Сестра. Будет ли у нас ещё хотя бы день, который мы могли бы провести с мамой? Будет ли у меня ещё возможность побыть рядом с ней, понять её, выслушать её мечты, затерявшиеся где-то на обложке книги прожитых лет? Пусть даже не день – если бы представилось хотя бы несколько часов, я бы сказала маме, что люблю её, люблю всё, что она сделала, люблю за то, что она всё преодолела, люблю её жизнь, о которой никто никогда не задумывался. Что уважаю её.

Сестра, пожалуйста, хотя бы ты не отчаивайся искать маму. Найди её».

Похоже, сестра не смогла написать ни прощальных слов, ни даты. На письме были круглые пятна – видимо, она плакала, когда писала письмо. Ты рассеянно посмотрела на желтоватые пятна, сложила письмо и сунула его обратно в сумку. Возможно, пока сестра писала, её младший сын, который подбирал что-то под столом и совал себе в рот, подошёл к ней, потянул сзади за одежду и пролепетал: «Мишка-мама…» – требуя продолжить песенку. Сестра, хоть и сидела с мрачным видом, тем не менее повернулась к ребёнку и допела ему: «…стройная!» Возможно, малыш, которому было невдомёк, что на душе у матери, улыбнулся открытым ртом. Малыш, который только недавно начал говорить, наверное, продолжил: «Мишка-папа…» – и ждал продолжения. Сестра, едва сдерживая слёзы, должна была ответить: «…толстый!» – поэтому, возможно, и не написала прощальных слов в письме. Может быть, пытаясь забраться к матери на колени, ребёнок упал на пол, ударившись лбом. Может быть, он расплакался так, что у него чуть не перехватило дыхание. Может быть, у сестры, когда она увидела проступающий на нежной детской коже синяк, хлынули слёзы, которые она всё это время пыталась сдерживать.

Когда ты положила сложенное письмо в сумку, в уши ворвался взволнованный голос гида, который всё это время будто ждал момента: «Главная достопримечательность этого музея – фреска «Сотворение мира» на потолке Сикстинской капеллы, которую мы увидим последней. Микеланджело провёл четыре года на помосте у потолка, рисуя фрески, после чего у него так ухудшилось зрение, что он уже не мог читать, а на картины мог смотреть только на улице. Технология создания фресок такова, что краски наносятся на сырую штукатурку, соответственно, нужно успеть их нанести, пока штукатурка не высохла. Поэтому нужно было выполнять месячный объём работы за один день, иначе штукатурка высыхала, и приходилось всё переделывать. Неудивительно, что человек, который так рисовал четыре года под потолком собора, глядя всё время вверх, потом не мог опустить голову».

Последнее, что ты сделала в аэропорту перед тем, как сесть в самолёт, – позвонила отцу. После исчезновения матери отец жил то в Сеуле, то уезжал к себе, но по весне окончательно переехал жить домой. Ты звонила отцу каждое утро или вечер. Отец отвечал на звонки сразу после первого гудка, будто всё время сидел и ждал. Ещё до того, как ты успевала сказать, что это ты, отец называл твоё имя. Раньше мама всегда так угадывала. Если, пропалывая клумбу, она слышала телефонный звонок, она говорила отцу: «Сними трубку, это Чихон!» Когда ты спросила, откуда мама знает, кто звонит, она лишь пожала плечами и ответила: «Просто… как-то чувствую». Оставшись жить в пустом доме без матери, отец тоже, лишь услышав звонок, сразу догадывался, что это ты. Из Рима тоже можно было бы звонить, но тебе пришлось бы всё время помнить о разнице во времени, чтобы не позвонить, когда отец спит. Поэтому ты сказала, что какое-то время скорее всего не сможешь звонить. Непонятно, слушал он тебя или нет, но после твоих слов вдруг сказал, что нужно было сделать матери гайморотомию.

– У мамы и с носом были проблемы? – спросила ты упавшим голосом.

Отец ответил, что каждый раз в межсезонье она не могла спать из-за кашля. Он сказал: «Это… я виноват. Из-за меня ей было не до своего здоровья». В другой день ты бы сказала: «Папа, тут нет ничьей вины», – но почему-то у тебя выскочило: «Ну да, это из-за вас». На том конце провода отец вдруг затаил дыхание. Он не знал, что ты звонишь из аэропорта.

– Чихон, – позвал тебя отец после долгой паузы.

– Да.

– Она мне даже уже перестала сниться.

– …

Отец некоторое время молчал, после чего начал рассказывать о том, что было когда-то давно. Он рассказал, как однажды они ели рыбу-меч, которую передал сын. Мать шла в горы, где у неё был огород, выкапывала редьку, отряхивала землю, быстро счищала ножом шкурку, резала крупными кусками, клала на дно кастрюли, посыпала специями. Так они ели приготовленную на пару рыбу-меч, которая после готовки приобретала красноватый оттенок. Мать снимала мякоть с сочной тушки и клала её на белый рис. Рассказывая о тех днях, когда они с мамой ели оставшуюся с завтрака рыбу-меч ещё и на обед, после чего оба, сытые, засыпали днём, распластавшись в комнате, отец дрожащим голосом добавил, что не знал тогда, что это и есть счастье. «Я чувствую себя виноватым перед ней. Больным всегда был я». Действительно, отца или не было дома, или он был дома, но всегда в это время у него что-то болело. Похоже, теперь он раскаивался в этом. Вздохи старого отца становились сильнее.

– Похоже, когда я начал болеть, она начала болеть вместе со мной.

Занимаясь лечением отца, возможно, мать не могла и заикнуться о своей болезни. Из-за забот о семье она не могла себе позволить болеть. С пятидесяти лет отец начал принимать лекарства от давления, у него начались боли в суставах, пришла катаракта. На тот момент, когда мать исчезла, отцу уже несколько раз с интервалом в два года сделали операцию на колене. У него появились проблемы по урологии, и ему удалили аденому простаты. После того, как перенёс церебральный инфаркт, он три раза в год ложился в больницу то на две недели, то на месяц. Каждый раз мама ночевала в больнице. Нанимали сиделку, но по ночам мать должна была дежурить в больнице. Однажды, когда вместо матери на ночь осталась сиделка, отец посреди ночи пошёл в туалет, закрылся там и не хотел выходить. Сиделка, напуганная таким неожиданным поведением отца, позвонила матери, которая тогда ночевала у старшего сына, и та среди ночи примчалась к отцу, который не хотел выходить из туалета.

– Дорогой, это я. Открой же дверь, это я.

Отец, который до этого ни за что не соглашался выходить, открыл дверь, только когда услышал голос матери. Отец сидел на корточках перед унитазом. Когда мать довела отца до койки и уложила его, он туманным взглядом смотрел на неё и долго не мог заснуть. Отец потом говорил, что не помнит всего этого. Когда на следующий день ты спросила, почему он так поступил, он даже переспросил: «И вправду так было?» И чтобы ты не начала спрашивать ещё что-нибудь, побыстрее закрыл глаза.

– Отец, дайте маме отдохнуть.

Отец отвернулся от тебя. Ты знала, что, притворяясь спящим, отец слушает твой разговор с матерью. Та говорила, что отцу просто стало страшно. Он проснулся, понял, что не дома, а в больнице, увидел, что рядом чужой человек, никого из родных нет, – и ему стало страшно. Он, видимо, не понял, где находится.

– Ну что тут страшного?

Отец должен был слышать твой недовольный голос.

– Тебе никогда не бывает страшно? – тихо спросила мать, поглядывая в сторону отца. – Твой отец говорит, что у меня тоже иногда такое бывает. Он просыпается ночью, а меня рядом нет, он идёт искать, а я спряталась в амбаре или за колодцем. Он говорит, что я начинаю махать руками, кричу: «Не трогайте меня…» – и вся дрожу.

– Вы?

– Я не помню этого. Отец говорит, что отводит меня в дом, укладывает, даёт воды, и только тогда я засыпаю. Если и у меня такое бывает, то и отцу иногда может быть страшно.

– А что страшно?

Мать ответила чуть слышно:

– Мне, если честно, было страшно каждый божий день. Страшнее всего становилось, когда в кладовой заканчивались припасы. Когда думала, что вам придётся голодать… У меня пересыхали губы. Такие вот были времена.

Отец не говорил ни тебе, ни кому-то ещё из детей, что с матерью такое случалось. Каждый раз, когда ты звонила отцу в деревню, он, чтобы ты не клала трубку, вдруг начинал рассказывать какие-то истории, которые были совсем не к месту, но тем не менее до этого случая он никогда не рассказывал о том, что мать иногда просыпалась ночью и пряталась.

Ты посмотрела на часы. Десять утра. Интересно, встал ли твой молодой человек? Позавтракал ли?

Сегодня в шесть утра ты проснулась в старой гостинице у вокзала Термини. После исчезновения матери в твоём теле и душе поселилось отчаяние, грузом тянущее ко дну. Когда ты собиралась встать с кровати, он повернулся к тебе и попытался обнять. Ты молча отодвинула его руки. Получив отказ, он положил руки на лоб и сказал:

– Поспи ещё немного.

– Мне не спится.

Он убрал руки со лба и отвернулся. Ты рассеянно посмотрела на его крепкую спину. Потом протянула руку и погладила её. Погладила спину мужчины, которого ты ни разу тепло не обняла после исчезновения матери.

Когда утомлённые поисками матери родные собирались вместе, то и дело внезапно наступала тишина. Потом кто-то мог начать чудить. Либо выходил, хлопнув дверью, либо начинал пить сочжу из пивного бокала. Постоянно стараясь отогнать всплывающие воспоминания о времени, которое они провели с матерью, все думали об одном – вот бы мама была рядом, вот бы ещё хотя бы раз на том конце телефонного провода она сказала: «Это я»… Она всегда начинала разговор с этих слов. После исчезновения матери, которая всегда приветствовала детей: «Это я», – никто не мог говорить ни о чём больше десяти минут. Какие бы мысли ни были в голове, среди них всегда протискивался тревожный вопрос: «Где же сейчас мама?»

– Сегодня я хочу побыть одна.

Лёжа спиной к тебе, он согласился.

– Что ты собираешься одна делать?

– Хочу сходить в собор Святого Петра. Пока ждала тебя вчера в вестибюле, увидела объявление на однодневную экскурсию по Ватикану и записалась. Мне пора собираться. Отъезжаем из гостиницы в семь двадцать. Нужно в девять быть на месте, иначе соберётся такая очередь, что придётся ждать больше двух часов, чтобы попасть внутрь.

– Можно же было завтра поехать вместе.

– Это Рим, так что тут ещё много куда можно сходить вместе.

Ты тихо умылась, чтобы не мешать ему. Ты хотела вымыть голову, но подумала, что вода будет слишком громко шуметь, поэтому, глядя в зеркало, просто собрала волосы сзади. Переодевшись и выходя из номера, ты сказала, будто вдруг вспомнила:

– Спасибо, что привёз меня сюда.

Он натянул пододеяльник, накрывшись с головой. Ты знала, что сейчас он изо всех сил старается сдержаться. Он здесь всем представляет тебя своей женой. Если бы мать нашлась, ты бы сейчас, наверное, и была его женой. Ты знала, что сегодня после семинара намечен обед с другими парами. Когда он появится на обеде один, они, конечно же, будут спрашивать, где жена. Какое-то время ты рассеянно смотрела, как он лежал, натянув на голову пододеяльник, потом тихонько вышла из номера. После исчезновения матери ты стала совершать спонтанные поступки. Иногда ты вдруг решала выпить, иногда внезапно садилась в поезд и ехала в деревню. Ты могла лежать, тупо глядя в потолок, потом внезапно встать и выбегать на улицы Сеула, будь то ночь или раннее утро, и начинать расклеивать объявления. Иногда ты внезапно врывалась в полицейский участок и кричала, чтобы они срочно нашли маму. Брат, получив звонок из полиции, приходил и рассеянно смотрел на тебя. Иногда ты срывалась на брата, который с какого-то времени смирился с отсутствием матери и начал даже играть в гольф:

– Ищи маму!

В этом крике была и претензия ко всем родным, и ненависть к себе, потерявшей её. Выслушав несколько раз твои выкрики, похожие на нападения, брат в конце концов терпеливо смирился с ними.

– Как ты так можешь… Почему ты не ищешь её? Почему?! Почему?!

Скитаться вместе с тобой по ночным улицам города – вот всё, что он мог сделать. Зимой, бродя по ночным подземным переходам, ты надевала или несла на руке норковую шубу, которую достала из шкафа матери. Это для того, чтобы, если найдёшь мать, исчезнувшую в летней одежде, сразу накинуть шубу на неё. Но на мрамор высотных зданий ложилась только одна твоя тень, когда ты с норковой шубой в руках бродила между бездомных, спавших под газетами или коробками от лапши. Телефон у тебя всегда был включен, но уже никто не звонил, даже чтобы сообщить, что видел человека, похожего на мать. Однажды на станции метро «Сеульский вокзал», где она потерялась, ты встретила неподвижно стоявшего там брата. Вы вдвоём просидели на станции до окончания движения поездов, наблюдая, как они ездят туда-сюда. Брат сказал, что раньше у него было чувство, будто, если он будет так сидеть, мать вдруг хлопнет его сзади по плечу: «Хёнчхоль!» – но сейчас ему так уже не кажется. Сейчас он не может ни о чём думать, в голове стало пусто. Сказал, что приходит сюда, когда после работы не хочется идти домой. Однажды в выходной день ты приехала к брату и увидела, как он выходит из машины с клюшками для гольфа. Ты закричала на него: «Идиот!» – и устроила скандал. «Если даже ты опустишь руки, кто будет её искать?» Ты вырвала у брата клюшки и швырнула их на землю. Постепенно все становились сыновьями, дочерями и мужем, утратившими мать и жену. Жизнь продолжалась и без неё. Однажды ранним утром, отправившись на то место, где потерялась мать, ты опять встретила брата, который сидел в лучах рассвета. Ты обняла его сзади. «Может быть, то, что мы помним мамину жизнь как сплошные страдания и самопожертвование, – это только наше мнение? Может быть, это из-за чувства вины перед ней мы помним её всегда грустной? А ведь, возможно, именно такое наше отношение делает её жизнь бессмысленной?» Брат вспомнил слова, которые всегда были у мамы на устах. Когда у матери случалось что-то хотя бы немного радостное, она говорила: «Как я благодарна! Как благодарна!» Она была благодарна даже за маленькие радости жизни. Брат сказал, что её благодарность была искренней. Мать была благодарной судьбе за всё. Он сказал, что жизнь человека, который умеет благодарить, не может быть сплошь несчастной. Прощаясь, брат сказал – он боится, что даже если мать найдётся, она его не узнает. Ты сказала, что самый дорогой для мамы человек на свете – он. Что мать узнает его, где бы он ни был, как бы ни изменился. Как-то давно, когда брата забрали в армию и отправили в учебную часть, прошло собрание родителей призывников. Взвалив на голову поднос с угощением, мать взяла тебя за руку, и вы вместе пошли в часть брата. И когда не одна сотня человек в одинаковой форме показывала приёмы тхэквондо, мать смогла найти брата среди остальных. Для тебя все были на одно лицо, но мать вдруг расплылась в широкой улыбке и, показывая в одну точку, сказала: «Вон твой брат!» Впервые за долгое время вы мирно разговаривали с братом о матери, но потом ты опять подняла на него голос, спрашивая, почему он не продолжает искать её. «Почему ты говоришь о маме, как о человеке, который никогда не вернётся?!» – напала ты на брата. «Как, как я должен её искать?!» – расстегнув пуговицу рубашки под пиджаком, он в конце концов не смог сдержать слёзы. После этого брат перестал отвечать на твои звонки.

Только после утраты матери ты вдруг осознала, как много историй из её жизни накопилось у тебя в голове. Её будни, которые без конца повторялись… Её слова, о которых ты не задумывалась, пока она была рядом, которые казались тебе ничего не значившими, всплыли, подняв в душе бурю эмоций. Ты осознала, что, даже когда закончилась война, когда уже можно было нормально жить и питаться, её статус не изменился. Даже когда вся семья после долгой разлуки вновь собиралась за столом, обсуждая президентские выборы, мать приносила еду, мыла посуду, стирала и развешивала тряпки. Она даже сама чинила ворота, крышу и пол. Никто не пытался помочь матери в этих делах, которые она должна была делать бесконечно, и даже ты по привычке продолжала думать, что, конечно же, это её работа. Хёнчхоль был прав, ты иногда думала, что жизнь матери – сплошное разочарование. Несмотря на это, мать, которая сама никогда не жила хорошо, старалась дать тебе всё самое лучшее, и именно она утешала тебя, легонько хлопая по спине, когда ты чувствовала себя одинокой.

Когда на дереве гингко возле Сеульской мэрии выросли новые листья размером с монетку, ты сидела на корточках под толстым стволом у дороги, ведущей в сторону района Самчон-дон. Не верилось, что мать так и не вернулась, а весна всё равно наступает. Замерзшая земля прогревалась, деревья начинали зеленеть. Позволявшая тебе всё это время держаться вера в то, что мать вернётся, пошатнулась. «Мама потерялась, но вот точно так же придёт и лето, и осень, и опять зима. Среди этого всего и я буду продолжать жить». Ты будто увидела впереди себя пустыню… По ней, с трудом переставляя ноги, шла заблудившаяся женщина в синих шлёпанцах.

Не сказав никому из родственников, ты поехала вместе с ним в Рим, где он должен был участвовать в семинаре. Он предложил тебе поехать вместе, но, похоже, и не надеялся, что ты согласишься. Когда ты всё-таки решила поехать, он был даже немного растерян, но спокойно изменил свои планы с учётом того, что едет с тобой. Он даже звонил накануне, спрашивая: «Ничего не изменилось?» Садясь с ним в самолёт на Рим, ты впервые подумала, что, возможно, мать мечтала путешествовать. Она всегда переживала и просила тебя не летать на самолётах, но ты вспомнила, что после твоего возвращения она подробно расспрашивала тебя о тех местах, где ты побывала. Она засыпала тебя вопросами: «Во что одеваются китайцы?», «Как индейцы носят детей?», «Какое самое вкусное блюдо в Японии?», «В Китае мужчины летом ходят, раздевшись до пояса», «Индианка в Перу несла ребёнка под мышкой в сетке», «В Японии еда слишком сладкая», – всегда коротко отвечала ты. Если мать продолжала спрашивать, ты ленилась отвечать и говорила: «Мама, в другой раз расскажу». У вас не было возможности поговорить в другой раз, потому что у тебя всегда были другие дела. Усаживаясь в кресло самолёта, ты глубоко вздохнула. Именно мать советовала тебе уехать жить куда-нибудь далеко. И именно она отвезла тебя жить в город, самый дальний от места твоего рождения. Матери тогда было… Только сейчас ты с болью осознала, что. когда мать отвезла тебя в столицу, а сама села в ночной поезд, чтобы уехать обратно, ей было столько же лет, сколько сейчас тебе. Жизнь одной женщины… Вышла замуж ещё до того, как наступили первые месячные, забыв то, как была младенцем, ребёнком, забыв все свои мечты. Родила пятерых детей, растила их, сама понемногу исчезая. Жизнь её была одной большой жертвой. А потом она заблудилась и исчезла. Ты попробовала сравнить себя с матерью. Она сама была целым миром. На твоём месте она бы не убегала от своих страхов.

Рим и вправду был одним большим музеем. Ты слышала много плохого о Риме, что якобы то и дело там случаются забастовки сотрудников метро, при этом никто не чувствует себя виноватым перед пассажирами, что прямо у тебя на глазах могут украсть часы, что ночью улицы грязные, на дорогах полно мусора и все стены разрисованы. Но тебе как будто было всё равно. Если с тебя брали втридорога в такси, если крали солнечные очки, которые ты только что сняла, ты просто смотрела вслед. Тем не менее, в эти три дня, в то время, пока он был на семинаре, ты ходила смотреть на остатки древних построек, которые можно увидеть в Риме почти на каждом шагу – Римский форум, Колизей, Термы Каракаллы, катакомбы. Ты останавливалась и рассеянно стояла среди огромных развалин в большом городе. Рим был олицетворением цивилизации. На каждом шагу встречались монументальные следы прошлых времён, но ничто не отзывалось в твоей душе. И сейчас ты смотришь на святые статуи, расставленные вокруг круглой площади, которые будто окружили её, но твои глаза ни на чём не останавливаются. Гид пояснил, что Ватикан – это одновременно и светская, и теократическая страна. Его площадь – всего сорок четыре гектара, но это независимое государство, в котором даже выпускается своя валюта и марки. Ты не слушаешь рассказ гида. Твой взгляд блуждает, перескакивая с человека на человека. Твои глаза беспокойно бегают, оглядывая толпу. Увидев даже небольшую компанию людей, ты ловишь себя на мысли: «Вдруг она там?» Твои зрачки, осматривающие толпу, беспокойно дрожат. Нет ни малейшей вероятности, что среди туристов-европейцев вдруг окажется твоя мать, но глаза продолжают бегать, ни на чём не останавливаясь. Ты встретилась взглядом с гидом, который сказал, что приехал сюда уже семь лет назад, чтобы обучаться вокалу. Тебе стало неудобно, что ты не слушаешь, и только тогда ты взяла наушники и вставила их в уши. «Ватикан – самая маленькая страна в мире. Но в день её посещают около тридцати тысяч человек». Услышав слова гида, которые раздались в тот момент, когда ты начала слушать, ты прикусила губу. Словно пучок яркого света, перед тобой пронеслись слова матери. Когда же это было? Мать спросила, какая страна самая маленькая в мире. Она попросила тебя, чтобы ты, если когда-нибудь поедешь туда, привезла ей чётки из розового дерева. Самая маленькая страна в мире… Тебя вдруг осенило. Получается, это здесь. Это Ватикан.

Не вынимая наушника, ты вышла из толпы сидевших на мраморных ступеньках, прятавшихся от солнца туристов и зашла в музей. Она просила купить чётки из розового дерева. Ты проходила мимо величественной росписи и статуй. Где-то должна быть сувенирная лавка. Возможно, там будут розовые чётки. Отделившись от группы в поисках розовых чёток, ты остановилась в Сикстинской капелле. Неужели действительно больше четырёх лет художник каждый день работал на помосте под потолком? В отличие от репродукций, которые ты до этого видела в книгах, огромная настенная роспись вживую подавляла прежде всего своими размерами. Действительно, было бы странным, если бы к моменту окончания работы он смог вернуть голову в нормальное положение. Когда ты стояла под фресками «Сотворения мира», на твоё лицо с потолка будто хлынули мучения и труды художника. Твоё предположение оказалось верным. Когда ты вышла из Сикстинской капеллы, ты сразу заметила книжную лавку, где продавались сувениры. За прилавком стояли монахини в белых одеждах.

– Вы кореянка?

Из уст монахини послышалась корейская речь.

– Да.

– Я тоже приехала из Кореи. Вы – первая землячка, которую я здесь встретила. Я прилетела четыре дня назад.

Монахиня улыбнулась.

– У вас есть розовые чётки?

– Розовые чётки?

– Чётки из розового дерева.

– А…

Монахиня подвела тебя к концу прилавка.

– Вы это имеете в виду?

Ты открыла крышку шкатулки для чёток, которую тебе протянула монахиня. Из плотно закрытой коробочки повеяло розовым ароматом. Знала ли мать этот запах?

– Их освятили сегодня утром.

Те ли это чётки, о которых она говорила?

– Эти чётки можно купить только здесь?

– Нет, они есть везде. Просто это Ватикан… И поэтому купить их здесь особенно ценно.

Ты рассеянно посмотрела на ценник на шкатулке – 15 евро. Дрожащей рукой ты протянула монахине деньги за чётки. Передав тебе чётки, она спросила, собираешься ли ты их дарить. Подарок? Сможешь ли ты отдать их матери? Сможешь ли?.. Ты кивнула, и монахиня достала из-под прилавка белый пакет с изображением Пьеты, положила туда коробочку с чётками и запечатала пакет наклейкой.

Держа в руках розовые чётки, ты направилась к собору Святого Петра. Стоя у входа, ты заглянула внутрь. Вдали виднелся огромный бронзовый киворий, освещённый лучами, проникавшими через окна купола. Среди белых облаков потолочной росписи были изображены летающие ангелы. Сделав шаг внутрь собора, ты увидела витраж над кафедрой святого Петра. Ты сделала несколько шагов вперёд по главному нефу, но вдруг остановилась. Тебя как будто что-то тянуло в сторону. Что бы это могло быть? Пробираясь сквозь толпу, ты прошла в сторону, куда тебя тянуло неведомой силой, словно магнитом. Подняв голову, ты посмотрела туда, куда смотрели люди. Это статуя Пьеты. За бронированным стеклом была статуя Девы Марии, держащей на руках умершего Сына. Тебя продолжало тянуть вперёд, и ты, протиснувшись через толпу, подошла к самой статуе. Когда ты увидела кроткий образ Девы Марии, держащей тело своего только что испустившего дух Сына, ты будто онемела. Неужели это действительно мрамор? Казалось, что тело умершего ещё тёплое. Глаза Девы Марии, смотревшей на тело Сына, положившей Его к себе на колени, были полны скорби. Смерть должна была уже наступить, но тела Матери и Сына выглядели живыми, казалось, если дотронуться до них, они будут мягкими. Мать, которой было отказано в материнстве, но которая вынуждена была положить бездыханное тело Сына к себе на колени. Они казались настоящими, живыми. Тебе почудилось, будто кто-то погладил тебя по спине, и ты быстро обернулась. Тебе показалось, будто за твоей спиной стоит твоя мать. Ты осознала, что всю жизнь, каждый раз, почувствовав, будто что-то не так, ты по привычке вспоминала её. Когда ты думала о ней, всё как-то начинало налаживаться, и у тебя внутри будто высвобождались новые силы. Из-за этой привычки ты иногда пыталась позвонить ей даже после её исчезновения. Уже взяв трубку, ты замирала и какое-то время так и оставалась неподвижно стоять. Поставив пакетик с чётками перед статуей Пьеты, ты встала на колени. Тебе казалось, будто рука Девы Марии, видневшаяся из-под руки умершего Сына, шевелилась. Ты не могла смотреть на скорбь Матери, которая держит пережившего муки и умершего Сына. Все звуки, наполнявшие твой слух, исчезли, исчез и свет, падавший через окна на потолке. Внутри храма самой маленькой страны наступила тишина. Из губы всё время сочилась кровь. Глотая её, ты с трудом подняла глаза и посмотрела на Деву Марию. Твои ладони сами приложились к стеклу. Тебе хотелось закрыть эти погружённые в грусть глаза Матери, если бы ты могла до них дотронуться. Словно наяву, ты почувствовала запах своей матери, будто вчера вечером легла с ней спать под одним одеялом, а утром проснулась и обняла её.

Однажды зимой, когда ты сильно замёрзла на улице, мать своими грубыми ладонями обхватила твои маленькие руки и повела на кухню к топке. «Ой, руки совсем как ледышки!» Даже уже сидя перед топкой, обняв тебя, она грела своими ладонями твои руки, всё время потирая их. Тот самый запах мамы…

Тебе казалось, что пальцы на руке Девы Марии, которые выглядывали из-под тела Сына, стали длиннее и достали до твоих щёк, поглаживая их. Ты стояла на коленях перед Девой Марией, которая держала руки Сына с отчётливыми ранами от гвоздей. Вдруг ты широко открыла глаза. Ты пристально посмотрела на губы Девы Марии под её грустными глазами. Они были плотно сжаты и несравненно кротки. У тебя вырвался глубокий вздох. Кроткие губы Девы Марии выражали уже не грусть, а следующую стадию – сострадание. Ты опять посмотрела на умершего Сына. Ноги и руки мирно покоились распростёртыми на коленях Матери. Даже после смерти Сын получал утешение. Если бы ты сказала родным, что отправляешься за границу, они бы подумали, что ты не намерена больше заниматься поисками матери. Ты никак не могла возразить, поэтому просто никому не сказала о своей поездке в Рим. Но, возможно, тебе была судьба сюда приехать, чтобы увидеть Пьету. Может быть, уже в тот момент, когда молодой человек предложил тебе поехать в Италию, куда он собирался на семинар, твоё подсознание нарисовало образ Матери, в кроткой скорби держащей тело Сына. Возможно, твоим страстным желанием было именно здесь, в этом месте помолиться о том, чтобы найти или хотя бы ещё один раз увидеть одну безымянную женщину, которая жила за тысячи километров отсюда, в маленькой стране в самом конце Азии. Нет. Возможно, это не так. Возможно, ты знала, что матери уже нет в этом мире. Возможно, ты приехала сюда, чтобы попросить помянуть её душу, помиловать её. Но увидев по ту сторону прозрачного стекла сидящую статую Матери, которая в своих слабых руках держит всю скорбь человечества с сотворения мира, ты, наверное, забыла все слова. Забыв обо всём на свете, ты просто смотрела на губы Девы Марии. Капля слезы скатилась из твоих закрытых глаз. Пошатываясь, отступая назад, ты отошла с того места. Рядом с тобой прошли священники – наверное, скоро должна была начаться месса. Уже стоя у выхода, ты рассеянно посмотрела на площадь, окружённую длинной колоннадой и залитую ярким солнечным светом. И только тогда твои губы произнесли фразу, которую ты так и не смогла сказать у статуи.

Прошу тебя… Прошу… позаботься о маме.

Примечания

1

Традиционное блюдо корейской кухни, представляющее из себя остро приправленные квашеные овощи, в первую очередь, пекинскую капусту.

2

Лапша быстрого приготовления.

3

Обращение к жене старшего брата.

Content

Син Гёнсук
Прошу, найди маму

Глава 1. Неизвестность

Глава 2. Прости, Хёнчхоль!

Глава 3. Я вернулся

Глава 4. Ещё одна женщина

Эпилог. Розовые чётки

Примечания