Последний шаг

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

1

Лучиан с женой Лией и сынишкой сидели у телевизора. Шел американский боевик с невообразимой пальбой. Лучиан так и не услышал бы телефонного звонка, если бы герои фильма на какое-то время не утихомирились. Он недовольно поднялся…

Сегодняшнее воскресенье они провели прекрасно. На машине одного из друзей всей семьей поехали в Кейю, отдыхали на лужайке, любуясь невысокими зелеными горами. И вечер Лучиан надеялся провести спокойно, перед телевизором. И вот на тебе — телефон! Звонит так, будто рад, что прервали его двенадцатичасовое безделье.

Лучиан устроился поудобнее, чтобы наблюдать за действиями шерифа на экране, и поднял трубку:

— Алло!

— Капитан Визиру? — услышал он мужской голос.

— Да, это я! — ответил Лучиан, не скрывая своего раздражения.

— Как хорошо, что я застал вас! — обрадовался собеседник. — Я сегодня несколько раз пытался до вас дозвониться…

— Короче. Кто вы и что вам нужно? — оборвал его Лучиан.

На экране началась настоящая потасовка — мелькали кулаки, бутылки, стулья.

— Я не могу назвать себя по телефону.

— Тогда зачем же вы звоните?! — возмутился Лучиан.

Лия, удивленная, обернулась. Лучиан успокоил ее жестом: мол, ничего, не случилось, смотри фильм.

— Я звоню, чтобы пригласить вас побеседовать за стаканом вина, — быстро ответил незнакомец, не обращая внимания на раздраженный тон собеседника. — Это в ваших интересах. Пардон! Я неправильно выразился. В интересах службы, которую вы представляете…

— Отложим до завтра, — предложил Лучиан, но вдруг подумал о том, что мало кто знает номер его домашнего телефона. Эта мысль окончательно отвлекла от фильма.

Незнакомец настаивал:

— Нам надо увидеться сегодня же. Повторяю: наш разговор в интересах вашей службы.

«Откуда он узнал номер моего телефона и почему звонит именно мне? — все более недоумевая, спрашивал себя Лучиан. — Какого черта! В воскресенье, да еще в такой поздний час!»

— Хорошо. Но кто вы такой?

— Теперь уже призрак, — рассмеялся незнакомец просто, без тени вызова.

— Вижу, вы решили пошутить…

— Ни в коем случае! Когда мы увидимся, вы поймете, что я нисколько не шучу.

Лучиан не стал больше возражать и уступил:

— Где вы предлагаете встретиться?

— Еще нет девяти. Я вас нижайше прошу, — я знаю, в вашем распоряжении машина, — подскочить к Триумфальной арке. Там есть летний ресторанчик…

— Рядом с продовольственным магазином?

— Точно, господин капитан. Как войдете — направо. Последний ряд столиков у стены. Я занял средний столик, — торопливо объяснял незнакомец. — Вы узнаете меня по журналу «Флакэрэ», который я положу на виду.

«Смотри-ка, разбирается в конспирации», — подумал Лучиан, потом спросил:

— Откуда вы говорите?

— Из телефона-автомата, того, что у ресторана.

— Вы один?

— Господин капитан, на этот счет не беспокойтесь. Уверяю, вы не пожалеете, что оставили дом, семью в свободный вечер.

«Вежлив, старается быть любезным… Кто бы это мог быть?» — продолжал гадать Лучиан. Он постарался затянуть разговор:

— И все же с кем я имею честь?

— Пусть это будет для вас сюрпризом… Это пока все, что я могу вам сказать.

Лучиану показалось, что его собеседник опять как-то загадочно рассмеялся.

— Может быть, мы знакомы?

— Увидите…

— Минут через пятнадцать я буду.

— Спасибо. Жду вас. До встречи!

Лучиан положил трубку. На экране симпатичный предприимчивый шериф, ловко перестреляв пятерых бандитов, с сожалением засовывал револьвер в кобуру.

— Лучиан, ты уходишь? — спросила Лия, не отрываясь от экрана: вот-вот должна была последовать развязка.

— Нужно…

— Кто сказал, что нужно? — напустилась на него Лия. — Ну позвонили тебе. Что из того? Не обязан же ты бросаться навстречу каждому…

Лучиан поднял трубку и начал было набирать номер телефона своего начальника полковника Панаита, но, набрав три цифры, передумал. Стоит ли беспокоить его по такому пустяковому делу? Наверное, полковник тоже смотрит фильм. Ведь и ему не часто выпадает свободный вечер. А почему бы не позвонить Фрунзэ? Лучиан набрал номер. Капитан Фрунзэ был дома и тут же снял трубку.

— Ты один? — спросил его Лучиан.

Фрунзэ ответил притворно обиженным тоном:

— Ты думаешь, я хожу в холостяках для того, чтобы вечерами скучать в одиночестве? Хочешь послушать ее голосок? Она в ванне… Сейчас позову… Ты что молчишь?

— Перестань паясничать. Я звоню по делу…

— Уж не хочешь ли ты, чтобы я оставил ее одну?

— Разговорчики! А теперь послушай внимательно, что я тебе скажу…

— И ты собираешься идти? — удивился Фрунзэ, когда Лучиан рассказал ему о странном приглашении.

— Меня поразило, что он знает номер моего домашнего телефона. — Эта мысль не покидала Лучиана.

Фрунзэ попытался успокоить товарища:

— А может, кто-нибудь из наших коллег?.. Отмечает товарищ торжественное событие, хочет, чтобы и ты пришел, вот и развел таинственность. А иначе как тебя выманишь из дома?

— Тогда и тебе позвонили бы…

— Что ж, твои доводы убедительны, — пошутил Фрунзэ. Он помолчал и вдруг перешел на серьезный тон: — Я иду с тобой.

— В этом нет необходимости. Продолжай наслаждаться воскресным вечером. До завтра!

Через четверть часа капитан Визиру вышел из такси перед ресторанчиком у Триумфальной арки…

Со стороны парка Херэстрэу тянуло прохладным, полным благоухания ветерком, и Лучиан почувствовал, что раздражение против незнакомца, выманившего его из дома, проходит. Он обернулся и посмотрел в сторону Триумфальной арки — в свете прожекторов она казалась еще более величественной, чем днем, Лучиан перешел на противоположную сторону улицы. Из летнего ресторанчика, прилепившегося к глухой стене продовольственного магазина, доносилась веселая музыка: там на полную мощность был запущен магнитофон.

«Направо, последний ряд столиков у стены, столик в середине. Журнал «Флакэрэ» на видном месте, — сосредоточенно припоминал Лучиан, и тут же у него мелькнула мысль: — А что, если это действительно розыгрыш? Если это кто-нибудь из наших шутников? Ох и посчитаюсь же я с ним!»

Лучиан задержался у входа в ресторанчик. Взглянул направо, отыскал столик у стены, посередине, и сразу заметил журнал «Флакэрэ», прислоненный к бутылке минеральной воды «Борсек». Потом он увидел и человека, пожелавшего с ним встретиться, и просто остолбенел от удивления: «Вот и гадай-угадывай! Господин Пантази! Откуда он, черт побери, взялся? Вот уж действительно сюрприз!» Лучиан узнал его по прилизанным, будто прилипшим к черепу волосам, разделенным идеальным пробором. «Да, это он… Но почему он не захотел себя назвать? Сколько же прошло лет? Наверное, лет двенадцать, с тех пор как я его допрашивал…»

Лучиан решил до поры до времени не узнавать Пантази, притвориться, что у него неважно с памятью. Избрав тактику поведения, он решительно направился к столику, занятому Пантази. Тот тоже заметил Лучиана и поджидал его, не обнаруживая ни малейших признаков нервозности или нетерпения.

— Разрешите присесть за ваш столик?

— Пожалуйста, — пригласил Лучиана Пантази со сдержанной учтивостью, будто тот был ему совершенно незнаком, но тут же отложил в сторону журнал, словно подтверждая, что капитан правильно все понял.

Лучиан сел за столик, огляделся, затем пристально посмотрел на «незнакомца». Сильно сдал Пантази. Сколько ему может быть лет? Он, должно быть, не такого уж преклонного возраста, но глубокие морщины вокруг рта, почти провалившийся рот, высохшая, пожелтевшая на скулах кожа говорили, что человеку уже пора думать о душе. На Пантази был старомодный костюм из кремовой чесучи, белая, хорошо накрахмаленная рубашка и черный галстук-бабочка, «У него, как и двенадцать лет назад, вид джентльмена, — подумал Лучиан. — Не хватает только котелка и трости». Его глаза встретились с маленькими, глубоко запавшими, но горевшими каким-то внутренним огнем глазами Пантази.

Почувствовав, что его изучают, Пантази изобразил на морщинистом лице загадочную улыбку, спросил:

— Вы меня еще помните?

— Честно говоря, нет, — солгал Лучиан, пожалев в этот момент, что бросил курить: самое бы время сделать вид, что ищешь в кармане сигареты.

Улыбка Пантази стала иронической.

— Неужели? Для вашей профессии память на лица просто необходима.

Лучиан изобразил смущение, пожал плечами:

— Вы правы, конечно. Но что поделаешь! — Он потер ладонью лоб, будто стараясь вспомнить: — Знаете, годы… У памяти свои законы… А потом, перед глазами проходит столько людей!

— Посмотрите на меня внимательно, — ободряюще сказал Пантази, не скрывая своей симпатии к собеседнику.

— М-да, кажется, я где-то вас видел, — пробормотал Лучиан, снова пожимая плечами. — Не знаю, при каких обстоятельствах. — Потом его голос стал тверже. — Я вижу, вы многое обо мне знаете. Даже номер моего домашнего телефона для вас не секрет…

— Так вы меня все же не узнаете? — разочарованно изумился Пантази. — Неужели я так сильно изменился?

Лучиан продолжал придерживаться принятой тактики:

— Я смотрю на вас и мучительно пытаюсь припомнить. Дайте мне время. А пока расскажите, пожалуйста, как вы узнали номер моего телефона…

— Хорошо, — согласился Пантази, — я удовлетворю ваше любопытство. Как-то я прогуливался по улицам без всякой цели: я пенсионер, и мне ничего другого не остается… Да, вы не ослышались: румынское государство выплачивает мне пенсию…

Капитан Визиру подумал, что Пантази не случайно сделал ударение на последней фразе, и удвоил внимание. Он слушал и вспоминал. Дело о шпионе-призраке. Лет двенадцать назад человек, сидевший сейчас напротив него, тогда скромный экономист одного из учреждений, попал в круг подозреваемых по этому делу, но ввиду отсутствия улик был выпущен на свободу. Затем его дело окончательно закрыли.

— Так вот, бродя по улицам без всякой определенной цели, я случайно встретил вас, — с нарастающим воодушевлением продолжал Пантази. — По старой привычке я решил вас выследить.

Лучиану показалось, слово «выследить» Пантази произнес с каким-то наслаждением.

— Так просто, ради забавы? — удивился офицер.

— Да, — с готовностью согласился старик. — Тогда мне и в голову не приходило, что когда-нибудь я буду вынужден обратиться к вам. Так вот, как я уже сказал, я выследил, где вы живете. Потом изучил список жильцов, и мне нетрудно было установить, что квартира зарегистрирована на имя жены. Отсюда я заключил, что и телефон должен быть записан на жену. И, как видите, я не ошибся. Я чисто провел эту операцию, — довольный собой, закончил Пантази.

Тут Лучиан хлопнул себя ладонью по лбу и, «обрадованный», воскликнул:

— Постойте, постойте!.. Пантази! Не так ли? Вы — Тибериу Пантази?

— Слава богу! — облегченно вздохнул Пантази. На какое-то мгновение лицо его ожило, помолодело, но тут же потухло. — Да, это я.

Неожиданно у их столика появился официант, и Лучиан вспомнил, что он в ресторане, услышал музыку, оживленный гул голосов. Он заказал себе сто граммов коньяку. После того как официант отошел, Пантази попытался вновь навести незримый мостик сентиментальности. Он меланхолично вздохнул:

— Уже двенадцать лет пролетело! Тогда вы были совсем молоденьким офицером, с энтузиазмом, я бы даже сказал, пылко поддерживали режим шестого марта[1]. — Пантази наклонился к Лучиану и продолжал почти шепотом: — Помните, в пятьдесят втором году госбезопасность проводила операцию по поимке Ричарда Брука. А я ведь тоже был причастен к этому делу! Но это другая история.

Он выпрямился. Непроницаемое спокойствие капитана не обескуражило его. Уж кто-кто, а Пантази отлично знал людей, с которыми столько лет вел упорный тайный поединок. И все же он надеялся, что имя шпиона-призрака произведет на офицера госбезопасности должное впечатление.

— Вы еще помните о нем?

Лучиан предпочел отмолчаться, но про себя подумал: «Куда это он клонит? Во всяком случае, начало неплохое. Ведь не пригласил же он меня только для того, чтобы поделиться воспоминаниями? Ну а там кто его знает…»

— Тогда вы меня лишь побеспокоили, хотя некоторое время держали под наблюдением. Правда, я намеренно спровоцировал наблюдение… Не вижу теперь причин скрывать этого, поскольку я вел игру из-за кулис. Вы были слишком молоды, а у меня к тому времени накопился богатый опыт. — Он слегка наклонил голову влево и посмотрел на Лучиана с превосходством, с какой-то профессиональной гордостью, которая долгое время хранилась в тайниках его души, а теперь, освобожденная, выплеснулась, преобразив увядшее лицо старого «джентльмена».

«Ну, предположим, не настолько уж мы были неопытными», — мысленно возразил офицер. Его все больше захватывал профессиональный интерес, желание выяснить оставшиеся нераскрытыми обстоятельства.

Пантази между тем продолжал:

— Я все рассчитал точно. Я знал, что у вас нет никаких улик против меня. Ричард Брук выдать не мог. Но даже если бы такая возможность…

Официант принес коньяк и затерялся среди столиков. Лучиан поднял рюмку. Пантази с готовностью протянул навстречу бокал каберне:

— Очень рад!

— Я тоже рад, — ответил Лучиан.

После нескольких глотков вина старый «джентльмен» решил пококетничать.

— Сколько вы мне дадите лет? — спросил он и с улыбкой ожидал ответа.

— Лет шестьдесят, — решил польстить ему Лучиан.

— О! — воскликнул Пантази. — Шестьдесят! Я не против шестидесяти, но мне уже стукнуло семьдесят. Да, кстати… — Он вдруг замолчал, давая собеседнику понять, что пора переменить тему разговора. Лицо его стало серьезным, он пристально посмотрел на капитана: — Вас, конечно, интересует, с какой целью я таким таинственным образом выманил вас из дома?

— Действительно, — немедля отреагировал Лучиан, — наша встреча необычна. Весь вечер вы загадываете мне загадки, а я пока не нахожу на них ответов…

— Мне нравится ваше «пока». — Довольный ходом беседы, Пантази поднял бокал, пригубил вино и с воодушевлением продолжал: — Господин Визиру, в пятьдесят втором году вы не смогли предъявить мне никаких обвинений. Так вот сегодня, спустя двенадцать лет, я сам хочу предоставить в ваше распоряжение доказательства своей вины, которые вы так упорно искали в то время. Разве это не парадокс? Тем более если подумать, что эти доказательства и сегодня могут стоить мне жизни…

Неожиданная встреча с Пантази, загадочный, не подчиняющийся никакой логике разговор, музыка, нестройный гул голосов и толчея ресторана создавали у Лучиана впечатление нереальности происходящего.

— Господин Визиру, я не являюсь, вернее, не был тем, за кого вы меня принимали, то есть простым агентом. Довожу до вашего сведения, что в пятьдесят втором году я выполнял ответственные задания как резидент сети «Аргус-2».

Лучиан замер с рюмкой в руках. «Он что, сумасшедший?! — подумал капитан. — Или?..» Он не смог подобрать подходящего слова. Теперь Лучиан уже жалел, что не взял с собой Фрунзэ и один ввязался в эту авантюру.

Пантази заметил, что офицер внутренне сжался, насторожился, и в уголках его губ появилась довольная усмешка.

— Был резидентом, — подчеркнул он. — Но больше им не являюсь. После того как вы арестовали Ричарда Брука, меня заменили. Поверьте, господин Визиру, я был выдающимся шпионом, — исповедовался Пантази с искренностью отчаяния. Он с жадностью допил бокал.

«Нет-нет, он не в своем уме, — убеждал себя Лучиан, не в силах найти другое объяснение всему этому бреду. — Не просто иметь дело с сумасшедшими. Втянут тебя в такую историю, что не обрадуешься! — И он решил: — Главное — не дать заманить себя в ловушку…»

Уже не обращая внимания на собеседника, Пантази упивался собственным рассказом:

— И все же, хоть я и был резидентом целой шпионской сети — фигурой, безусловно, значительной, я в свою очередь оказался обманутым. Представьте себе, с пятьдесят второго года, когда меня отстранили, я постоянно ожидаю… ожидаю…

Лучиан не выдержал:

— Чего же вы ожидаете, господин Пантази?

— Что мои хозяева вывезут меня отсюда. Но теперь уже ясно, что меня обманули, причем… как бы точнее выразиться?.. самым невероятным образом. Может, все, о чем я рассказываю, и кажется вам бредом сумасшедшего, но если вы так думаете, то совершаете большую ошибку… Господин Визиру, я человек богатый. Я не мелю чепуху. Нет-нет! Я абсолютно здоров в умственном и физическом отношении. У меня в швейцарском банке есть свой счет. Там надежно хранится мое, надо сказать значительное, состояние, которое я скопил каторжным трудом профессионального шпиона. Но меня самым подлым образом предали. Обманули! Забыли! Знали бы вы, каково столько лет ждать, что к тебе придут. Так и слышишь стук в дверь, открываешь — пароль: «Господин Хиггинс, Пигмалион любит вас!»

«Куда же он клонит? Чего добивается?» — пытался угадать Лучиан, захваченный столь необычной исповедью.

Помолчав несколько секунд, Пантази снова нагнулся и офицеру и заговорил на этот раз заговорщическим тоном:

— Господин капитан, я пригласил вас сюда, чтобы предложить вам сделку. Да-да, сделку.

— Слушаю вас, — отозвался Лучиан.

— К двадцать третьему августа сорок четвертого года[2] у меня за плечами было десять лет шпионской работы. Если к этому прибавить восемь лет до пятьдесят второго, получается восемнадцать лет. Все это время я действовал, движимый единственной мыслью: закончить игру стоя, то есть отойти от дел, уехать в Швейцарию и на берегу Женевского озера провести спокойно последние годы жизни. Чем плоха мечта? Вы меня лучше поймете, если я вам скажу, что я абсолютно одинок. Особый род деятельности не позволил мне обзавестись домашним очагом, семьей… А что теперь? Я оказался просто вышедшим на пенсию экономистом. Это я-то, владелец текущего счета в швейцарском банке! Правда, в пятьдесят первом году моя мечта чуть было не осуществилась…

Лучиан внимательно следил за рассказом Пантази, стараясь не пропустить ни слова. Признания шпиона становились все более невероятными. С подобным капитану Визиру, уже опытному офицеру госбезопасности, сталкиваться пока не приходилось.

— Я решил отомстить своим бывшим хозяевам…

«Ах, вот чего он добивается! — обрадовался Лучиан. — Посмотрим, как выглядит сделка!»

— Когда я задался такой целью, — продолжал энергично Пантази, как будто полностью освободился от своей недавней грусти, — для меня не составило труда разработать план отмщения. Я решил обнаружить своего преемника или преемника своего преемника. Так вот, господин Визиру, господь бог послал мне удачу. Я отыскал его! Если хотите знать, он тоже ас в нашем деле. И работает он на ту же иностранную державу, на которую работал и я.

Чтобы убедиться, что он понял, о ком идет речь, Лучиан переспросил:

— То есть вы хотите сказать, что напали на след преемника вашего преемника?

Пантази утвердительно кивнул:

— Да, господин Визиру, вам не верится, но это так. Вот я и пригласил вас сюда. Хочу передать его вам. Кроме того… — Он помолчал несколько минут, затем продолжал: — Кроме того, прошу слушать меня внимательно, я передам вам свои записки, доведенные до сегодняшнего дня. И все это при одном-единственном условии: вы оформите мне паспорт для выезда в Швейцарию. — Пантази вдруг застрочил скороговоркой: — Вы не знаете, что значит жить много лет с одной лишь надеждой в душе? Сколько мне осталось? Год, два, ну пусть пять лет. Хотя бы в эти последние годы моя мечта должна осуществиться! Я имею на это право. Я хочу уехать, поселиться на берегу Женевского озера, хочу закончить свои дни богатым человеком… Ну, что вы думаете по этому поводу?

В ожидании ответа Пантази откинулся на спинку стула и теперь сидел прямо, словно всадник в седле. Он ни минуты не сомневался, что служба госбезопасности примет его условия.

Размышляя об услышанном, Лучиан по привычке закрыл глаза. «Странная история! Он меня еще спрашивает, что я по этому поводу думаю! Что тут думать! Если бы все было так, как он говорит! Боюсь, что он все же ненормальный… Что же мне делать? Надо бы пригласить его к нам. Может быть, прямо сейчас? А если он действительно не в своем уме? Хорошо же я буду выглядеть!»

— Хочу еще добавить, — оживился старый шпион, механически поправляя бабочку. — Не рассчитывайте, что сможете меня провести. Предупреждаю: свои записки я храню не дома, а в месте, известном мне одному.

Лучиан не сводил глаз с сухого, изборожденного морщинами лица старого «джентльмена».

— Так уж бывает: обожжешься на молоке — дуешь на воду, — развел руками Пантази.

Капитан взял рюмку, но не отпил, а только втянул глубоко крепкий аромат напитка, потом спросил:

— Надеюсь, вы не ждете от меня немедленного и категорического «да» или «нет»?

Старик поспешил ответить:

— О, конечно нет! Знаю, вы должны доложить о нашем разговоре начальству. Мой вопрос не из легких. Приглашая вас, я хотел лишь установить контакт. Сначала с вами, через вас — с соответствующими начальниками. А поскольку вы столь любезно откликнулись на мое приглашение, я хочу еще раз вас заверить, что речь идет о материале, для вас бесценном.

Лучиан поинтересовался, где он может найти Пантази в течение завтрашнего дня. Старик как-то загадочно улыбнулся. Медленным, но отработанным жестом, который явно доставлял ему удовольствие, он извлек из внутреннего кармана довольно поношенное портмоне из черной кожи. Раскрыл его и достал небольшой кусочек картона, который и протянул офицеру.

Это была визитная карточка, но отпечатанная не в типографии, а на машинке: «Тибериу Пантази, пенсионер, Бухарест, улица Пахаря, дом 21».

— А телефона у вас нет?

— Нет, — ответил Пантази, продолжая загадочно улыбаться. — Я живу далековато, за Констанцским мостом.

Лучиан сунул карточку в верхний карман френча, поблагодарил и, поскольку, с его точки зрения, разговор был окончен, предложил:

— Если хотите, я могу проводить вас домой.

— Спасибо! Я еще посижу. Каберне хорошее, музыка… — Продолжая улыбаться, Пантази по-отечески погрозил указательным пальцем, будто хотел сказать: «Ну и хитрец же вы, капитан Визиру!»

— Вы зря меня заподозрили в нечестных намерениях, — усмехнулся в ответ Лучиан. — Я бы не сказал, что вы играете в открытую, а ведь вы сами предложили нам сделку.

— Вы на моем месте поступили бы точно так же, — ответил Пантази без всякой обиды. — Будем искренни до конца. Разве вы меня не подозреваете? Я вас понимаю и признаю, что только сумасшедший может предложить государственной безопасности подобный торг…

— Так оно и есть, — вырвалось у Лучиана.

— Заверяю вас, что я в своем уме и что мои умственные способности с годами не угасли.

— Это меня радует, — весело отозвался офицер. — Итак, где вы предлагаете встретиться?

— Я жду вас завтра, в двенадцать часов, у себя дома. А если до двенадцати ответ не будет готов, я жду вас вечером, в шесть.

— Дать вам номер моего служебного телефона?

— Мне достаточно домашнего. — Пантази опять принялся поправлять бабочку, хотя она была на месте, потом коротко рассмеялся и уточнил: — Я шучу. После того как я узнаю, как встречено мое предложение, будет ясно, понадобится ли мне номер вашего служебного телефона.

Искренний и логичный ответ понравился Лучиану. Он решил в свою очередь пошутить:

— Вы не боитесь, что я предложу вам следовать за мной?

— В таком случае вы не проявите особой дальновидности, а я буду глубоко разочарован… Чего вы этим, добьетесь? Ничего. Если двенадцать лет назад вы отпустили меня из-за отсутствия улик, откуда вы возьмете их теперь? Я ведь могу отрицать, что наша сегодняшняя беседа состоялась…

— Что ж, вполне резонно, — согласился Лучиан. Он посмотрел на часы: — Тогда разрешите вас покинуть. Я хочу рассчитаться. — Он подал знак официанту подойти к их столику и с удовольствием отметил, что Пантази не сделал ни малейшей попытки заплатить за него, — так они оба были избавлены от тягостных взаимно вежливых пререканий. Лучиан расплатился и, поднимаясь, попрощался: — До завтра!

Бывший резидент сети «Аргус-2» протянул ему сухую, но сильную руку:

— Спокойной ночи, господин капитан!

Лучиан направился к выходу. Посетители еще не расходились. Заменявший оркестр магнитофон с успехом поддерживал их воодушевление. Прежде чем выйти из ресторана, Лучиан в последний раз оглянулся: Пантази провожал его спокойным взглядом.

Быстрым шагом капитан направился к выходу из парка, надеясь поймать такси. Кто-то нагнал его и, мягко положив руку на плечо, шепнул:

— Один? Один-одинешенек?

Узнав своего друга, капитана Фрунзэ, Лучиан прикинулся рассерженным:

— Тьфу! Чтоб тебя черти побрали! Откуда ты взялся? Как же ты смог оторваться от своей подружки?

Фрунзэ снял руку с плеча Лучиана и встал по стойке «смирно»:

— Долг прежде всего! Разве я мог позволить тебе одному пуститься в ночную авантюру?

— Ты давно здесь?

— Давненько.

— Видел его?

— Видел.

— Узнал?

— Узнал!

Они остановились на краю тротуара.

— Отлично! — довольный, сказал Лучиан. — Подожди и проверь, живет ли он на самом деле на улице… — Он извлек визитную карточку и протянул ее Фрунзэ.

— Ого! — Фрунзэ подскочил как ошпаренный. — Ты знаешь, где эта улица Пахаря?

— Я рад, что ты знаешь…

— Ты мне испортил ночь…

Лучиан рассмеялся и передразнил его:

— «Долг прежде всего»! — Потом уже серьезно добавил: — Не упусти его. Дело нешуточное. Завтра, когда я буду докладывать, узнаешь, что к чему. Еще прошу, действуй осторожнее, чтобы он тебя не заметил. Узнает немедленно! Память у него просто дьявольская, Ну, я пошел. Привет!

Лучиан быстро направился к остановившейся на противоположной стороне машине.

2

Полковник Панаит с любопытством разглядывал своих подчиненных, играя тонко отточенным карандашом.

— Если я правильно понял, у вас вчера был богатый событиями вечер.

По лицу Фрунзэ метнулась улыбка довольного собой человека, и он поспешил ответить с веселым задором:

— Так точно, товарищ полковник! Могу доложить: у меня как у холостяка был очень насыщенный вечер и был бы еще насыщеннее, если бы…

— Хвастается, как всегда, — вступил в разговор Лучиан.

Панаит поднял карандаш: для обоих его сотрудников это означало, что сейчас не время для словесной дуэли. И действительно, полковник заговорил серьезно:

— Нам предлагают сделку, и, честно говоря, я не вижу причин, чтобы отклонить ее. Почему бы нам не сесть за «стол переговоров»? Прежде чем доложить генералу, я хотел бы лично побеседовать с господином Пантази… Сеть «Аргус-2»… Ричард Брук, шпион-призрак… Что и говорить! Детство нашей госбезопасности… — Он задумчиво улыбнулся: — Пантази… Я очень хорошо его помню. Из остатков сети «Аргус-2» их пресловутый Центр создал сеть «Венус», которую мы тоже ликвидировали. Кто знает, какие новости сообщит нам Пантази. — Панаит сиял френч, повесил его на спинку стула, поправил галстук: — Жарко… Уже одиннадцать часов…

— Товарищ полковник, в двенадцать мы обещали дать ответ, — напомнил Лучиан.

Панаит осторожно положил карандаш на стол и начал вертеть его, как волчок. Не поднимая глаз от «игрушки», предложил:

— Вызови его по телефону!

— У него нет телефона.

— Невероятно… Чтобы такой человек, как он, не имел телефона?! Что ж, не остается ничего другого, как поехать к нему домой. Возьмите машину Василиу. Вы ведь с ним ладите?

— Старик живет очень далеко, — вздохнул Фрунзэ, вспомнив о ночной прогулке.

— Так вы же не пешком будете добираться. Пригласите Пантази сюда. От моего имени, разумеется.

«Волчок» остановился, и Лучиан воспринял это как сигнал: разговор окончен.

— Разрешите идти?

— Да, пожалуйста, — весело ответил полковник.

— Сюда! Так, теперь направо, — подсказывал Фрунзэ шоферу.

Машина медленно въехала на узкую, плохо замощенную улицу, застроенную старыми, деревенского типа, домами. Василиу пожаловался:

— Всегда вы меня гоняете по таким дорогам… Того и гляди, разобью свою колымагу!

Хотя Василиу вел машину на небольшой скорости, «Волгу» страшно трясло.

— Что ты хочешь, Василиу? — засмеялся Фрунзэ. — Бухарест прошлого века. Домики с садиками и водоразборными колонками у калиток. Но смотри, зато какие здесь липы!

— Эта улица Пахаря? — спросил Лучиан, расположившийся на заднем сиденье.

— Эта! Хорошо перепахана, правда?

— Подъехать прямо к дому двадцать один? — поинтересовался Василиу.

— Да.

— Вот здесь! — показал Фрунзэ через десяток метров.

«Волга» остановилась у высокого, в рост человека, забора, не дающего прохожему заглянуть во двор, вернее, в садик. Двое офицеров вышли из машины. Улица под палящим солнцем была пустынной. Только женщина, наполнявшая ведра у колонки, с любопытством посмотрела в их сторону.

— Он сюда вошел, — указал Фрунзэ.

Лучиан увидел на воротах табличку: «Внимание! Злая собака. Звоните!» Пренебрегая предупреждением, он нажал на щеколду, но калитка оказалась заперта. Тут же загремела цепь, злая собака угрожающе двинулась к ним и хрипло залаяла. Затем послышался высокий женский голос:

— Кто там?

— Добрые люди, — отозвался Лучиан, вспомнив, с какой горечью Пантази говорил о своем одиночестве.

Им открыла невысокая женщина, по лицу ее градом струился пот. Увидев двух мужчин, а позади машину, она растерялась. Она, по-видимому, стирала белье: фартук, повязанный поверх старого, выцветшего платья, был мокрым.

— Мы хотим поговорить с господином Пантази, — вежливо обратился Лучиан к женщине.

— С кем? — переспросила она, и весь ее вид выразил удивление.

— С господином Тибериу Пантази, — повторил офицер.

Женщина начала вытирать фартуком руки, изъеденные содой.

— Пантази здесь не проживает, — объяснила она.

Лучиан вопросительно посмотрел на Фрунзэ. Тот, тоже удивленный услышанным, спросил женщину:

— Это номер двадцать один?

— Да…

— По улице Пахаря?

— Да… Я живу на этой улице больше тридцати лет, но, знаете, никогда не слышала ни о каком Тибериу Пантази… — Хозяйка ухватилась рукой за калитку, собираясь закрыть ее прямо перед носом офицеров.

— Минуточку… А кто здесь живет? — вмешался Лучиан.

— Семья Монолиу… Я с мужем. А вы кто такие?

Лучиан с упреком посмотрел на друга, будто тот был виноват во всей этой путанице.

— Знаете, — дружелюбно обратился Фрунзэ к женщине, — я лично проводил вчера господина Пантази домой… Я собственными глазами видел, как он вошел в эту калитку. Более того, собака была отвязана, она подошла к нему, заюлила, но не залаяла.

— В котором часу? — насторожившись, поинтересовалась женщина.

— Что-то около двух часов ночи… Старичок в кремовом костюме с бабочкой.

— Хм, так сразу бы и сказали! Откуда вы взяли, что его зовут Тибериу Пантази? Он снимает у нас комнату… Но его зовут не Пантази… Да кто вы такие? — опять спросила женщина.

Раздосадованный услышанным, Лучиан протянул удостоверение, проговорив:

— Мы из госбезопасности.

Женщина с недоверием посмотрела на документ и произнесла, явно сомневаясь:

— Знаете… мужа нет дома…

— Нам нужен не ваш муж, а ваш постоялец, — пояснил Лучиан. — Он нас ждет.

— Говорите, ждет? — Глаза женщины округлились. Она нервно схватила фартук и стала снова вытирать уже сухие руки: — Любопытно! Очень любопытно! Ждет?!

— Что же мы торчим у калитки? Может, вы пригласите нас во двор?

Хозяйка инстинктивно сделала шаг назад, чтобы лучше рассмотреть гостей:

— Понимаете, я одна дома. Муж будет ругаться. — Она все же посторонилась, пропуская их.

Привязанный на цепь пес снова принялся лаять и метаться.

— Замолчи, Мишу, замолчи! — приказала хозяйка, и, недовольный тем, что ему не позволили выполнить свои обязанности, Мишу зарычал и лег, вытянувшись во всю длину.

Зацементированная дорожка, над которой густо сплелись разросшиеся виноградные лозы, вела к лестнице на веранду. С первого взгляда было видно, что в доме живут трудолюбивые, рачительные хозяева.

— Итак, нас интересует ваш жилец, — продолжил разговор Лучиан, когда все трое остановились у лестницы на веранду.

— Я уже говорила: его зовут не Пантази.

— Он дома?

— В том-то и дело, что его дома нет. Уехал. — Женщине показалось, что она сказала лишнее, она нахмурилась и замолчала.

— Куда уехал?

— Приходите попозже, когда муж будет дома. Откуда мне знать? — жалобно ответила она, надеясь хоть таким способом отделаться от непрошеных гостей.

Но Фрунзэ настаивал:

— Значит, ваш жилец — старичок?

— Да.

— И ходит в кремовом костюме?

— Да.

— Волосы редкие, носит он их на пробор?

— Да.

— Вчера он вернулся домой после полуночи?

— Да.

— И как его зовут?

— Датку Василе…

— Когда он ушел из дому?

На усталом лице хозяйки промелькнула тень озабоченности. Она посмотрела на Лучиана, будто ища у него поддержки, и тот заговорил с женщиной как можно мягче, дружелюбнее:

— Мы ведь не случайно пришли к вам. Нас пригласил ваш жилец. — Он посмотрел на часы: — Сейчас двенадцать десять, и мы опоздали всего лишь на десять минут…

— Если вы имеете в виду Датку, то, должна вам сказать, он ушел спозаранку.

Фрунзэ вдруг почувствовал непреодолимое желание закурить. Он достал сигарету и прикурил, жесты его были резкими, нервными.

— Расскажите об этом поподробнее, — попросил Лучиан.

— Ей-богу, вот придет муж… — стояла на своем хозяйка.

— Мы и с ним поговорим. Но нам необходимо знать, что произошло с вашим жильцом после того, как он пришел домой.

— Вчера ведь было воскресенье, — начала рассказывать хозяйка. — К вечеру Датку ушел из дому. Было что-то около половины седьмого. Нам он сказал, что едет в город и вернется домой позже, чем обычно. Знаете, когда он приезжает из Рошиори-де-Веде в Бухарест и останавливается у нас, он всегда по вечерам выезжает в город. А чему тут удивляться? Пенсионер. — Хозяйка улыбнулась каким-то своим мыслям. — Стоило ему уйти, как заявились два господина. Только с ними говорила не я, а мой муж. Так что…

— Они кого спрашивали: Пантази или Датку? — поинтересовался Лучиан.

— Датку… Как и вы, те двое были на машине… Когда муж сказал, что Датку отправился прогуляться, они оставили конверт и попросили передать ему…

Фрунзэ спросил:

— Конверт был запечатан?

— Запечатан, — ответила женщина, явно встревоженная его вопросом. — Нас это очень удивило. Мы давно знаем господина Датку. Он живет один, семьи у него нет, родственников тоже. И в Рошиори у него никого нет. Никто его никогда не спрашивает, писем он не получает.

Торопясь узнать как можно больше, Лучиан перебил ее:

— Когда вы вручили ему конверт?

— Когда он пришел домой, далеко за полночь. Мы его ждали и рассказали о тех двоих, что его искали.

— Он обрадовался? Или, может, огорчился?

— Он вскрыл конверт при вас? — вмешался Фрунзэ.

— И не обрадовался и не огорчился, — ответила хозяйка. — Мы с мужем как раз об этом говорили. «Ишь ты, — сказал мне муж, — в кои-то веки получил письмо, а ничуть не обрадовался». При нас он так и не вскрыл конверт…

— А потом что было? — поторапливал ее Лучиан.

— Что было? Я пошла спать. Когда утром проснулась, вышла во двор. Знаете, окно комнаты Датку выходит в сад. Оно было открыто… Заглянула я в его комнату. Вижу, кровать не разобрана… Я решила войти. На столе увидела записку…

— Где она?

— В комнате, там ее и оставила.

— Покажите, пожалуйста, нам комнату господина Датку.

Хозяйка пошла вперед. Через веранду они попали в прихожую, а оттуда в комнату, чистую, солнечную. Из окна был виден сад.

— Вот эта записка!

Лучиан заметил листок сразу, как только они вошли. Он попросил у хозяйки разрешения прочитать записку. Фрунзэ подошел ближе, читали вместе.

«Уважаемый господин Монолиу, — писал Тибериу Пантази, он же Датку, — полученное мною письмо ставит меня в затруднительное положение. Я должен вернуться в Рошиори-де-Веде, так как там случилось что-то серьезное. И поскольку утром, на рассвете, туда есть поезд, я вынужден уехать, не простившись с вами. Извините меня за невежливость. Я благодарю вас за ваше исключительное гостеприимство. Вы были для меня семьей. На свете мало таких хозяек, как ваша замечательная жена, натруженные руки которой я с уважением целую. Желаю вам доброго здоровья.

С признательностью

Василе Датку».

Прочитав записку, Лучиан еще больше нахмурился; вне всякого сомнения, это было прощальное письмо. Он передал его Фрунзэ, а сам окинул взглядом комнату:

— Он забрал все свои вещи?

— Да у него много-то вещей и не было, — ответила женщина. — А что? Что-нибудь случилось?

Лучиан с трудом скрывал свое состояние. Разве мог он кому-нибудь признаться, что старый «джентльмен» Тибериу Пантази поставил его в дурацкое положение? Без сомнения, он просто скрылся, доказательством тому служила записка, оставленная Монолиу. Ведь Пантази знал, что в двенадцать часов он, капитан Визиру, появится на улице Пахаря, дом 21. Ему бы следовало поступить по-джентльменски: оставить хотя бы несколько строчек вчерашнему собеседнику, извиниться или как-то объяснить свой неожиданный отъезд. Неужели это неуклюжий стариковский розыгрыш? Ведь он даже не раскрыл своего настоящего имени. А какое же из имен настоящее?

— Разрешите посмотреть, что в шифоньере? — обратился Фрунзэ к хозяйке.

Просьба Фрунзэ напомнила Лучиану об обязанностях — о том, что положено предпринять на месте происшествия.

Хозяйка сама открыла шифоньер, будто желая тем самым показать офицерам, что ей нечего скрывать.

— Когда он приезжал к нам, у него, как правило, было при себе немного вещей.

Полки шифоньера были пусты. Лучиан подошел к открытому окну — занавеска отдернута в сторону, в хорошо ухоженном садике, под цветущей айвой, стоял столик и несколько стульев. «Приятно посидеть здесь, в тени», — подумал Лучиан, ни на минуту не забывая о Тибериу Пантази. Он повернулся к хозяйке и спросил:

— Вы уверены, что постоянное местожительство вашего жильца было в Рошиори-де-Веде?

— Вот тебе на! — неожиданно для Лучиана возмутилась женщина. — Вы что думаете, мы с законом в прятки играем? Если вы из госбезопасности, можете проверить… Всякий раз, когда он останавливался у нас, мы его временно прописывали в милиции. Так что с этим у нас все в порядке.

— А на этот раз вы его прописали?

— А как же иначе? Ведь он нам сказал, что поживет больше месяца… Наше отделение милиции четырнадцатое… Можете проверить… Уже пятая неделя пошла, как он приехал…

— Вы его давно знаете?

— Да уж лет шесть. Как-то вечером в Кэлимэнешти он заговорил с нами. Мы привязались к нему, он к нам. Мы одни, и он без семьи. Так и сдружились.

— Как он проводил время? — спросил женщину Фрунзэ.

— Ну, как проводил? — На ее лице отразилась глубокая досада: она жалела, что открыла им калитку, теперь вот навязались на ее голову. — Иногда выходил погулять… в кино… То пишет что-нибудь, — нехотя отвечала женщина.

— Он писал?! — не удержался Лучиан.

— А что тут удивительного? — опять возмутилась хозяйка, будто офицер утверждал, что Пантази, он же Датку, был неграмотным. — Видите стол посередине? Он подвигал его к окну и принимался писать.

Лучиан вспомнил об обещанных записках, и чувство, что бывший резидент подшутил над ним, усилилось.

— Говорил, что хочет стать писателем… Мой муж подтрунивал над ним. «Что будет, — говорил он, — если все пенсионеры примутся книги писать?»

— Ничего хорошего, — бросил Фрунзэ. — А кто-нибудь приходил к нему?

— Я ведь вам сказала уже: никто к нему не заходил.

— И даже писем он не получал?

— Говорю же: никого у него не было, — рассердилась хозяйка. — Что, разве я по-турецки говорю?!

— А вчерашние посетители? — мягко возразил Лучиан.

— Э, это были очень важные господа! — воскликнула хозяйка, словно визит вчерашних гостей чем-то польстил ей. — Прилично одетые, на роскошной машине… А больше за все шесть лет, что он жил у нас, никто его не навещал.

Лучиан огляделся и, тронув Фрунзэ за локоть, направился к выходу. Во дворе Мишу яростно залаял на них, но теперь хозяйка не стала его успокаивать.

— Когда мы можем застать вашего мужа? — уже у калитки спросил Лучиан.

— После обеда, после пяти.

Лучиан поблагодарил, а женщина облегченно вздохнула: наконец-то избавилась от гостей и можно снова вернуться к корыту с бельем.

Шофер Василиу в ожидании офицеров разговаривал о пареньком лет четырнадцати. Он оставил своего собеседника и уселся за руль, а Лучиан и Фрунзэ разместились на заднем сиденье.

— Куда? — спросил шофер, поглядывая в зеркало.

Фрунзэ повернулся к Лучиану, сидевшему с отрешенным видом, и предположил:

— Мне кажется, что мы думаем об одном и том же.

— Ну, говори!

— Четырнадцатое отделение…

— Точно! Прежде чем вернуться в управление с такими «приятными» вестями, надо заехать туда.

Шофер, включая зажигание, только переспросил:

— В четырнадцатое?

— Знаешь где?

Василиу утвердительно кивнул, развернул машину и, поскольку офицеры молчали, начал с воодушевлением рассказывать:

— Видели того паренька? Умный парень! Знает все машины, их технические данные. Спрашиваю его: кем ты хочешь стать, если выучил все это наизусть? Что, вы думаете, он мне ответил?

Фрунзэ попытался отгадать:

— Конструктором автомобилей!

— Нет, не угадали, — рассмеялся Василиу. — Регулировщиком. Впрочем, он мне рассказал, что вчера как раз у этого дома останавливался какой-то «опель».

Лучиан сразу насторожился — Василиу заметил это в зеркале и продолжал с еще большим воодушевлением:

— «Опель» последней модели с дипломатическим номером. Из машины вышли двое мужчин и вошли во двор. Пробыли они там недолго.

— Неплохо, — оценил информацию шофера Фрунзэ, бросив взгляд на Лучиана. — А еще какие-нибудь подробности он тебе сообщил?

— А как же! — обрадовался Василиу, почувствовав, что может быть полезен не только как шофер. — Он запомнил цвет и номер машины, ведь парень готовится стать регулировщиком. Говорит: «Регулировщик должен тренировать память». Значит, «опель» темно-голубого цвета, а номер… — Василиу назвал номер, и Фрунзэ записал его себе в блокнот.

— Вея эта история с машиной кажется подстроенной. «Опель» с дипломатическим номером на этой окраинной улице? — высказал свои сомнения Лучиан.

— Вы что, не верите пареньку? — возмутился Василиу, будто его лично оскорбили.

Лучиану понравилась реакция шофера, и он улыбнулся:

— Дело не в пареньке…

— Тогда я молчу, — заключил Василиу и до отделения милиции не проронил ни слова.

— Думаю, нам нет необходимости идти в отделение вдвоем. Лучше я один наведаюсь, — предложил Фрунзэ, когда машина остановилась напротив здания милиции.

Лучиан согласился и проводил Фрунзэ взглядом, пока тот не скрылся за дверью. «Что за бред! — думал он, оставшись наедине со своими мыслями, и отчетливо представил Тибериу Пантази, бутылку каберне на столе… — Какого черта меня дернуло откликнуться на его приглашение и выйти из дому! — не переставал он ругать себя, и чувство вины, прежде неосознанное, овладело всем его существом. — Я виновник всей этой несуразицы. А иначе как несуразицей это и не назовешь… Мне назначают свидание на улице Пахаря. Приезжаем — и что мы узнаем? Что это не постоянное место жительства Пантази. Что у него и имя другое. Что он распрощался со своими хозяевами. И все из-за двух типов, приезжавших на машине с дипломатическим номером? Нет-нет, эта история похожа на издевательство, розыгрыш, месть! Какое посольство стало бы афишировать свои связи с постояльцем четы Монолиу?» Он извлек из кармана пакетик с мятными леденцами и в ярости бросил один в рот. Василиу, ухмыляясь, наблюдал за ним в зеркало. «Из всего этого бреда, — продолжал размышлять Лучиан, перекатывая во рту леденец, — только одно как-то связано с содержанием вчерашней беседы с Пантази. Записки! Предмет сделки. Он, значит, писал… Но откуда нам знать, что он вспоминал о своей шпионской деятельности, а не о чем-то другом? А может, он роман писал? Почему бы и нет? Бред и есть бред. Он решил поиздеваться надо мной. Над нами… Но с какой целью?»

Короткий, сдержанный смех прервал ход мыслей Лучиана.

— Ты чему смеешься, дядя Василиу?

— А мне, как глупому, покажи палец, и смешно, — решил отшутиться шофер.

— Так не пойдет, дядя Василиу! Давай говори правду, и только правду.

— Да вот развеселило меня, что вы вдруг сами с собой разговаривать начали.

Лучиан невесело улыбнулся.

— Я увидел вас в зеркало, — уточнил Василиу. — А вот и товарищ Фрунзэ идет.

Фрунзэ быстрым шагом подошел к машине, открыл дверцу и плюхнулся на сиденье рядом с другом.

— В управление! — бросил Лучиан.

— Госпожа Монолиу не обманула нас, — доложил Фрунзэ, после того как машина тронулась. — Пожалуйста! — Он протянул Лучиану блокнот.

Лучиан, которого не оставляло чувство вины, взял блокнот. Туда были выписаны данные о постояльце семьи Монолиу:

«Фамилия: Датку.

Имя: Василе.

Родители: Тудор, Мария.

Дата рождения: 15 января 1894 г.

Место рождения: г. Рошиори-де-Веде.

Гражданское состояние: холост.

Место жительства: г. Рошиори-де-Веде, ул. Большая, дом 56.

Дата выдачи удостоверения личности: 3 мая 1956 г. Серия X, № 737 188».

Далее следовали отметки о временной прописке у супругов Монолиу. Первая относилась к октябрю 1958 года, а последнее разрешение на временную прописку было получено 5 мая, то есть больше месяца назад.

Получая обратно блокнот, Фрунзэ отметил, что его друг погрустнел.

— Что с тобой?

— Как прибудем в управление, надо позвонить в Рошиори-де-Веде, чтобы получить подтверждение местных властей, — проговорил Лучиан, не ответив на вопрос Фрунзэ.

Оставшуюся часть пути до управления они ехали молча.

3

— Конечно, мы сразу запросили Рошиори-де-Веде. Нам ответили: гражданин Василе Датку в городке не проживает. Проверили они и по архивам. Результат проверки нас окончательно разочаровал: Датку Василе, сын Тудора и Марии, не родился пятнадцатого января тысяча восемьсот девяносто четвертого года в Рошиори-де-Веде.

Рапорт капитана Визиру был кратким и четким. Все время, пока говорил, он пытался поймать взгляд полковника Панаита, но тот вопреки своей привычке откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и после первых же слов Лучиана закрыл глаза, будто они убаюкали его. Он не открыл глаз и после того, как Лучиан кончил говорить и в кабинете установилась необычная тишина. Сбитый с толку Лучиан взглядом спрашивал друга: «Что делать?» Фрунзэ хмыкал, настойчиво показывая на пачку сигарет и зажигалку. «Что делать? Подождем, покурим», — красноречиво говорил его жест. Лучиан еле слышно обругал Фрунзэ. Тут полковник открыл глаза и, с упреком оглядывая подчиненных, произнес:

— М-да! Когда вы станете взрослыми мужчинами?

Фрунзэ притворился смущенным и сидел, низко опустив голову. Лучиан поперхнулся и глухо закашлялся. Наблюдая за ними, полковник придвинулся к столу. Возле тонкой папки стоял пластмассовый стакан со множеством заточенных цветных карандашей. Панаит выбрал зеленый и начал информировать офицеров:

— Пока вы были в отъезде, я запросил из архива карточку Тибериу Пантази. По результатам проверки, проведенной нами в тысяча девятьсот пятьдесят втором году, когда было закрыто дело шпиона-призрака Ричарда Брука, установлено, что Тибериу Пантази реальное лицо. Он не пользовался никакими фиктивными документами. — Полковник открыл папку и прочитал: — «Пантази Тибериу, сын Николае и Тинки Пантази, родился двадцать третьего марта тысяча восемьсот девяносто четвертого года в коммуне Корну, уезда Прохова… В тысяча девятьсот пятьдесят втором году проживал по улице Гереску Настурел, дом 11». И вот теперь оказывается, что у него есть другое имя, именно теперь, — с этими словами Панаит закрыл дело и взглянул на Лучиана, — когда признался тебе, что уже отошел от дел, что его списали, что хочет одного — выехать в Швейцарию. — Его слова не звучали как упрек, полковник только констатировал факты. — Почему же он во время вашей с ним вчерашней беседы, — продолжал он, вертя карандаш, — указывая адрес временного места жительства, скрыл, что живет под другим именем? Зачем ему это было нужно?

Панаит выпрямился. Хотя окно было открыто, а установленный в углу кабинета вентилятор натруженно жужжал, в комнате было жарко, и лицо полковника покрылось капельками пота.

— Разрешите, товарищ полковник? Напрашивается вопрос: с какой целью он вообще потревожил нас? — Лучиан подавленно улыбнулся: — Просто так, чтобы мы раскрыли, что у него есть и другое имя? Посудите сами… — Голос капитана Визиру зазвучал тверже. Он извлек из бумажника визитную карточку Пантази и положил ее на стол. — Здесь написано черным по белому: «Тибериу Пантази, пенсионер, Бухарест, улица Пахаря, дом 21». Почему он не указал свое второе имя?

Фрунзэ начал двигать по столу пачку сигарет, обращая тем самым внимание на себя.

— Как только мы пытаемся разобраться в мотивах его действий, все кажется абсурдом. Я задаю себе вопрос: а может быть, мы просто-напросто имеем дело с душевнобольным?

— По правде говоря, — признался Лучиан, — поначалу мне тоже показалось, что он не в своем уме.

Вмешался полковник, недовольный ходом разговора:

— То есть кинул в реку камушек, а мы, умники, бросились его доставать?

Лучиан почувствовал себя как тот вор, на котором шапка горит. Чувство вины снова овладело им.

— Разрешите, товарищ полковник, выйти минут на десять. Я хочу уточнить, числится ли у нас на учете Тибериу Пантази, — попросил Фрунзэ.

Панаит будто не расслышал его.

— Значит, к сумасшедшему прибыли двое и не на обычной машине, а на «опеле» с дипломатическим номером? С какой целью? Чтобы надеть на него смирительную рубашку и отвезти в центральный госпиталь как человека благородных кровей? — Будто подталкиваемый собственными словами, Панаит быстро встал, подошел к столику и поднял трубку внутреннего телефона: — Алло! Петреску? Здравствуй! Чем занимаешься? Ах, пьешь кофе с булочкой! У меня к тебе просьба. Поинтересуйся в управлении дорожного движения, существует ли в природе темно-голубой «опель» с номером четыреста двадцать один. Пожалуйста…

Панаит вернулся на место; он не был рассержен, как то показалось Лучиану, он был недоволен.

— Думаю, нам бы уже давно следовало постичь, что тайный враг, добиваясь осуществления какой-либо цели, непременно ставит нас в нелогичные ситуации. А вы — готово, уже сделали вывод: не в своем уме! — Потом, вспомнив о предложении Фрунзэ, приказал ему: — Хорошо, действуй! Но чтобы через десять минут вернулся с ответом.

— Слушаюсь! — Фрунзэ вскочил, словно подброшенный пружиной, схватил со стола пачку сигарет и стремительно вышел из кабинета.

— Что с тобой?

Лучиан поднял голову и посмотрел не мигая в глаза начальнику:

— Я корю себя, что действовал недостаточно твердо. Не надо было отпускать его. Все было бы в порядке, если бы я задержал его…

— И чего бы мы этим добились? — перебил его полковник и после небольшой паузы продолжал: — Ничего! Пантази замкнулся бы и не вымолвил ни слова. А мы, по-прежнему не имея против него никаких улик, были бы вынуждена отпустить его. Поэтому такие действия были бы в корне неправильными. Ты разве сам не понимаешь, что сегодня о Тибериу Пантази мы знаем намного больше, чем знали вчера? Первое: на самом деле существуют его записки. Второе: у него есть запасное имя и документы. Третье: его искали двое из дипломатического корпуса. — Панаит повеселел: — А потом, до вечера еще далеко.

Телефонный звонок прервал их разговор. Панаит быстро подошел к аппарату:

— Да, я. Проверил? Молодец, оперативно действуешь, Петреску! Слушаю тебя! Да… Конечно… Спасибо. — Он положил трубку и вернулся на место еще более повеселевший. — Пожалуйста, мы знаем еще, что в природе не существует никакого темно-голубого «опеля» с дипломатическим номером четыреста двадцать один. Видишь?

Лучиан согласился с полковником, но чувство вины за все случившееся в последние шестнадцать часов не оставляло его.

— Как я понял, необходимо установить наблюдение за темно-голубыми «опелями», — заключил он.

— Точно, капитан, — подтвердил Панаит, тронув Лучиана за руку. — Ну, что ты киснешь? Я на тебя не сержусь.

— А какое теперь сложится обо мне мнение у генерала? — забеспокоился Лучиан.

— Пусть тебя это не волнует, — весело сказал полковник, и в этот момент открылась дверь. — Пожалуйста, уже вернулся!

Фрунзэ держал в руках вырванный из блокнота листок. По выражению его лица Лучиан пытался отгадать, с какими вестями он вернулся: плохими или хорошими, но это ему не удалось.

— Садись, — пригласил капитана Фрунзэ полковник.

Заняв свое прежнее место, Фрунзэ лаконично доложил:

— Тибериу Пантази проживает по улице Василе Лупу, дом сто семьдесят один, шестой этаж, квартира тридцать два.

Несколько секунд в кабинете было тихо, и только в углу монотонно жужжал вентилятор.

— Хорошо! — сказал Панаит, глядя на часы. — Вот почему мне нравится лето. Видите, сейчас лишь три с четвертью. Ступайте сначала пообедайте, а потом поезжайте на Василе Лупу. Прежде чем стучать в дверь, проведите небольшую разведку. — Он посмотрел на Лучиана и добавил с нажимом: — А если застанете его, доставьте сюда… Понятно?

— Понятно, товарищ полковник, — ответил Лучиан, поднимаясь.

— Жду доклада.

«ПРОЩАЙТЕ, ГОСПОДИН КАПИТАН!»

1

Пока они ехали, Фрунзэ размышлял: «Нет, и по этому адресу мы его наверняка не найдем… Если мы не застали его на улице Пахаря, откуда он возьмется здесь? Трогательное прощальное письмо, супругам Монолиу, ничего не скажешь. Вышел сухим из воды в пятьдесят втором, так что ему теперь взбрело в голову? Захотелось спустя столько лет снова почувствовать себя в игре?»

Настроенный более оптимистично, Лучиан вдруг неожиданно воскликнул:

— Ой, я ведь забыл позвонить Лие!

Оставив на время тему Пантази, Фрунзэ сказал с улыбкой:

— Видишь, в чем разница между нами.

— В чем? — попался на удочку Лучиан.

— У меня нет проблем такого рода. Я свободен. Звоню, когда и кому захочу. — И повторил, довольный: — У меня нет проблем…

Василиу проворчал:

— Будут и у вас проблемы, товарищ капитан, будут!

— Надо же! И ты, дядя Василиу, на меня нападаешь! — Фрунзэ, как всегда, обрадовался возможности затеять общий шутливый разговор.

Машина шла по центральным улицам. Прохожих в это время дня было много.

— Смотрю я на этих людей, — продолжал Фрунзэ, — беззаботность! Вон парень на глазах у всех целует девушку… А мы? — Он сидел рядом с шофером и, ожидая ответа от Лучиана, обернулся к нему.

— Что мы? — не понял Лучиан.

— А мы всегда на войне, на тайной войне!.. Мы — герои! И ведь никто из прохожих даже не подозревает, куда мы мчимся.

— Так-то оно и лучше, — сбил его восторженность Лучиан.

— Почему? — с искренним удивлением спросил Фрунзэ.

— Иначе все бы гурьбой бросились на улицу Василе Лупу посмотреть, что же творится на одном из участков тайной войны.

— Хорошо еще, что на этом свете есть писатели, — засмеялся Василиу. — Хоть из их сочинений жена узнает, где я пропадаю ночами.

— Видите? И опять мне лучше, чем вам, — не упустил случая Фрунзэ, чтобы доказать преимущества холостяцкой жизни. — Напишут или не напишут обо мне — все равно. Никто не возьмет меня в оборот и не потребует отчета о том, где я провожу ночи.

Василиу нахмурился:

— Ничего. И вы попадете в сети! Даже не заметите, как попадете. Вот тогда и выйдет вам боком ваша хваленая свобода!

— Ты что, дядя Василиу, желаешь мне зла?

— Въезжаем на Василе Лупу. — Шофер притворился, что не слышал последних слов Фрунзэ. — Нечетные номера справа.

— Остановись где-нибудь поблизости от дома сто семьдесят один, — попросил Лучиан.

Офицеры вышли из машины. Лучиан потащил Фрунзэ на противоположную сторону. Стояла нестерпимая духота, Стены домов, казалось, плавились от жары.

— Разве обязательно носить галстуки? — возмущался Фрунзэ, прикуривая сигарету. — Потом, почему ты пошел по этой стороне, если нечетные номера по правой?

— Отгадай! Но что-то ты сегодня много болтаешь.

Фрунзэ предпочел промолчать и, жадно затягиваясь, продолжал настойчиво думать о том, как все-таки было бы хорошо без галстука.

Через некоторое время они очутились напротив окрашенного в розоватый цвет дома. Лучиан принялся изучать здание снизу вверх с такой тщательностью, что это стало раздражать Фрунзэ. Когда взгляд Лучиана достиг последнего, седьмого этажа, он отметил, что по прихоти архитектора все квартиры на этом этаже выходят на общий балкон.

— Пошли! — бросил Лучиан другу. — Прежде всего отыщем управдома.

— А окружающее тебя совсем не интересует? — полюбопытствовал Фрунзэ, бросив игривый взгляд на двух проходивших мимо девушек.

Лучиан подтолкнул его в бок.

— Да не торопись ты, здесь мы тоже его не найдем, — умерил его пыл Фрунзэ. — Не настолько он глуп, чтобы смыться оттуда и укрыться в своей официально зарегистрированной квартире. — Но, видя, что Лучиану не до шуток, примирительно добавил: — Все, все. Докуриваю и следую за тобой.

Он притоптал окурок, взял Лучиана под руку, и они направились к дому. Им повезло. Несмотря на послеобеденный час, управдом сидел в своем тесном кабинетике на первом этаже. Дверь была приоткрыта, и офицеры увидели пожилого человека, склонившегося над испещренными цифрами листами бумаги. Очки съехали почти на самый кончик его тонкого, длинного, изогнутого носа. Он, видимо, почувствовал устремленные на него взгляды, бормоча что-то себе под нос, поднял глаза от бумаг и поправил очки.

— Вы кого-нибудь ищете? — спросил управдом. По виду он напоминал вышедшего на пенсию бухгалтера. Обширная лысина, усеянная коричневатыми веснушками, украшала его большой череп.

Лучиан подошел и протянул удостоверение. Поняв, что не простые посетители к нему пожаловали, управдом встал из-за стола:

— Чем могу быть полезен? Моя фамилия Финкельштейн, Мориц Финкельштейн.

Ростом он был невысок, с осунувшимся лицом и глубоко запавшими глазами.

— Прежде всего, господин Финкельштейн, мы хотели бы посмотреть домовую книгу, — пояснил Лучиан.

— С удовольствием, — отозвался управдом. — Но почему господин, а не товарищ?! Я — член уличного комитета.

Забыв на какое-то время об обременявших его заботах, Лучиан улыбнулся. Оглянувшись на Фрунзэ, он увидел, что и тот расплылся в улыбке.

— Прошу извинить.

— Ничего, — проговорил управдом, извлекая домовую книгу из правого ящика стола. Когда он нагнулся, кровь прилила к лицу, и скулы у него порозовели. — Домовая книга у нас в порядке. Каждый жилец на учете. — Он сдвинул очки к кончику носа и более внимательно оглядел гостей.

Открыв книгу, Лучиан сразу обнаружил Тибериу Пантази. Действительно, тот числился проживающим на седьмом этаже в квартире 32. Фрунзэ приблизился и тоже увидел необходимую им запись.

Возвращая книгу, Лучиан постарался поймать взгляд управдома, но тот никак не мог пристроить очки на носу.

— У вас есть жилец на седьмом этаже…

— А, барышня Козма! — попытался отгадать управдом. — Я так и знал, что когда-нибудь…

— Нет-нет, — остановил его Лучиан, к неудовольствию Фрунзэ, — нас интересует ваш жилец Пантази. Тибериу Пантази.

Финкельштейн резко выставил голову вперед, вытянул шею и с удивлением уставился на офицера госбезопасности. Он крепко прижимал к груди домовую книгу, будто боялся, что кто-нибудь вырвет ее.

— Господин Пантази… — пробормотал он, и было трудно понять, удивлен он или испуган.

— Вы не могли бы нам сказать, как выглядит этот господин Тибериу Пантази, — вывел его из оцепенения Лучиан.

— Господин Пантази? — Голос управдома слегка дрожал. — Как он может выглядеть? Моего возраста… То есть, что я говорю, я старше его на два года. Ему семьдесят, а мне семьдесят два. Знаете, иногда я играю с ним в шашки… — счел нужным сообщить Финкельштейн.

— Он лысый, как и вы, или нет? — вставил вопрос Фрунзэ.

Управдом еще крепче прижал домовую книгу к груди.

— Думаете, я всегда был лысым? Эге, знали бы вы, какая шевелюра у меня была в молодости! Ну а что до господина Пантази, то это настоящий джентльмен: всегда элегантный, аккуратный. У него еще довольно густые волосы, И носит он их по-старинному — на пробор, как Жорж Рафт. Вы, наверное, и не слышали о таком артисте.

— Пантази сейчас дома? — спросил Лучиан.

— Не думаю.

— Когда вы его видели в последний раз?

— Вчера. Что-то около половины восьмого. Я поливал цветы на балконе, а он выходил из дому, как всегда элегантно одетый…

Фрунзэ прервал его:

— А обычно вы встречаетесь ежедневно?

— Нет, товарищ… У Тибериу Пантази под Бухарестом есть родственники, и он, когда начинает скучать, уезжает туда. Иногда неделями его не видно… У его родственников свой дом, сад… Там летом прохладно.

— А давно он живет в этом доме?

Управдом закрыл глаза, прикинул в уме, потом твердо ответил:

— Восемь лет. Он занимает однокомнатную квартиру. Она принадлежит ему еще с довоенных времен, но одно время в ней проживал кто-то другой…

— Мы поднимемся на седьмой, посмотрим, не дома ли господин Пантази.

Финкельштейн пожал плечами:

— Пожалуйста…

— А как вы думаете, его лучше называть господином или товарищем?

— Вы пришли оттуда, где все про всех известно. Так что вам лучше знать, как к кому надо обращаться, — вкрадчивым голосом ответил управдом.

Фрунзэ нашел ответ остроумным и рассмеялся.

— Хотим попросить вас, товарищ Финкельштейн, чтобы вы не уходили, пока мы не вернемся, — сказал Лучиан.

— Куда мне уходить? У меня дел невпроворот! Поднимайтесь на лифте, у нас он работает, — с гордостью заключил управдом.

Офицеры направились к лифту. Он как раз спускался вниз. Из лифта вышла женщина с мальчиком, которого она держала за руку, прошла мимо офицеров и остановилась у открытой двери в кабинетик управдома. Лифт пошел вверх, и Фрунзэ, рассматривая себя в небольшом квадратном зеркале, начал размышлять:

— По всей вероятности, прежде чем отправиться к Триумфальной арке, он зашел сюда…

— Да, у старого шпиона было несколько пристанищ, и он посещал их по очереди, — продолжил Лучиан задумчиво.

Поднявшись на седьмой этаж, они очутились на длинной, темной лестничной площадке. Квартиры шли справа и слева от лестницы.

— Тут можно нос расшибить, — пожаловался Фрунзэ.

— Квартира тридцать два, — напомнил Лучиан.

Наконец они нащупали выключатель. Загорелась подслеповатая лампочка, и офицеры смогли разглядеть номера квартир. Квартира Тибериу Пантази была крайней слева. На двери, под глазком, они увидели табличку. Фрунзэ спросил, показывая на звонок:

— Ну, кто нажмет: ты или я?

— Нажимай ты, тебе везет.

— Черта с два! — Фрунзэ нажал на кнопку звонка с видом человека, который заранее знает, что старается напрасно. Он звонил долго, а отпустив кнопку, сказал со вздохом: — Мертвый и то бы поднялся и открыл.

— Мертвый? Ну что ты говоришь?! — воскликнул Лучиан. — Избави бог!

— Надо же, даже суеверным стал. — С этими словами Фрунзэ снова нажал кнопку — из-за двери отчетливо донеслось назойливое дребезжание звонка.

Лучиан огорченно вздохнул:

— Все ясно…

— Ну и что будем делать?

— Спустись вниз и приведи сюда Финкельштейна.

Лучиан проводил Фрунзэ до лифта и какое-то время стоял неподвижно, наблюдая, как скользят в шахте канаты. Вдруг рядом стукнула дверь. Лучиан резко повернулся и увидел женщину, выходящую из соседней с Пантази квартиры. Полумрак лестничной площадки мешал разглядеть ее как следует. Женщина в свою очередь заметила его. Она уже повернула ключ, но медлила, как будто не решаясь отойти от двери. «Боится, — подумал Лучиан. — Выходишь из квартиры, а тут какой-то субъект притулился у лифта». В конце концов женщина решилась. Когда она подошла, Лучиан определил, что на вид ей лет двадцать пять. Она была среднего роста, отлично сложена, красива и элегантно одета. Когда она остановилась рядом, Лучиан уловил тонкий запах хороших духов. Лифт в это время пошел вверх.

— Извините, пожалуйста, — обратился Лучиан к незнакомке, — если не ошибаюсь, вы соседка господина Пантази?

— Да, — ледяным тоном ответила она, бесцельно открывая и закрывая сумочку.

— А вы не видели сегодня господина Пантази? — спросил офицер и, глядя на молодую женщину, подумал; «Необыкновенно хороша!»

— Нет, не видела, — сухо ответила она, давая понять, что не собирается продолжать разговор с незнакомцем.

Лифт остановился. Первым из кабины вышел Финкельштейн. Увидев молодую особу, он радостно воскликнул:

— Барышня Тереза, рад вас видеть! Целую ручку, барышня!

Поскольку управдом, расточая приветствия, остановился в дверях кабины, Фрунзэ, чтобы увидеть барышню Терезу, был вынужден оттеснить его немного в сторону. Чуть помедлив, он слащавым, фатовским тоном произнес:

— Целую ручку!

Девушка кивнула, но без тени улыбки на лице; она собиралась уже войти в кабину лифта, когда заговорил Лучиан:

— Товарищ управдом, барышня живет рядом с Тибериу Пантази. Попросите ее немного задержаться: мы очень нуждаемся в помощи.

Финкельштейн не успел и рта раскрыть, как барышня Тереза отрезала:

— Я тороплюсь. Сожалею, но меня ждут.

«И я бы с удовольствием ее подождал, — признался себе Фрунзэ. — Ишь какая темпераментная, просто огонь!» Тогда Лучиан обратился непосредственно к ней:

— Вы не могли бы пригласить нас на несколько минут в вашу квартиру?..

Финкельштейн тихонько шепнул Терезе:

— Они из госбезопасности…

— Ну и что? — раздраженно вскинулась она, но все же направилась назад, к двери своей квартиры. — Пожалуйста! — бросила она с вызовом. — У меня, правда, беспорядок…

Из небольшой прихожей они прошли в комнату. Через окно и балконную дверь в комнату проникал ровный свет заходящего солнца. В комнате приятно пахло уже знакомыми Лучиану духами.

«И вовсе нет никакого беспорядка», — почему-то весело подумал Фрунзэ.

Лучиан протянул Терезе удостоверение. Фрунзэ, не сводивший с нее глаз, заметил, что хозяйка квартиры не проявила никакого интереса к их документам.

— Вы с товарищем Финкельштейном, и этого достаточно, — объяснила она, не сбавляя своего задиристого тона. — Итак, что вам от меня нужно?

— Разрешите нам выйти на балкон…

Тереза замерла на месте и от негодования вся вспыхнула, ее полные губы дрогнули. Да что он, в самом деле, издевается?! Это называется выполнять ответственное задание? Даже Фрунзэ, не разгадавший намерений Лучиана, счел, что его друг немного перебрал.

— Как? Ради этого вы возвращаете меня с дороги? — Ее длинные ресницы гневно дрожали. Косметикой она не пользовалась, да ей и не надо было украшать себя. — А из другой квартиры вы не могли на него попасть? Почему вам понадобилась именно моя? Пожалуйста! — почти кричала она. — Выходите!

«Так-так, красавица! Не знаю, говорил ли тебе кто, но, ей-богу, в гневе ты еще краше… — Фрунзэ откровенно, любовался девушкой. — Гнев вполне заменяет тебе румяна…»

Тереза заметила, конечно, томные взгляды, которые бросал на нее офицер, и это до крайности разозлило ее. Она посмотрела на него презрительно и отвернулась. Однако Фрунзэ ничуть не огорчился.

Лучиан вышел на балкон и подал Фрунзэ знак подойти к нему. Финкельштейн неуверенно двинулся за ними. Проходя мимо хозяйки квартиры, он успел шепнуть ей:

— Простите меня, барышня, но я здесь ни при чем.

До самого горизонта в свете догоравшей вечерней зари лепились кубики домов, пестрели разноцветные крыши. Лучиан несколько минут любовался открывшейся перед ним панорамой, потом уверенно, будто не в первый раз, направился в сторону квартиры Пантази и без труда перелез через почти символическую перегородку, отделявшую балкон Пантази от балкона Терезы. Теперь Фрунзэ понял, зачем Лучиану понадобилось выходить на балкон. Он тоже перелез через перегородку и отметил, что Терезу их действия ничуть не удивили.

Между тем Лучиан приблизился к балконной двери Пантази, попробовал ее открыть — она оказалась запертой. К счастью, штора на двери была отдернута, и он смог заглянуть внутрь. Фрунзэ тоже заглянул в комнату из-за плеча друга.

— Ну, что скажешь? — спросил Лучиан.

— Кажется, никакого беспорядка. — Фрунзэ прильнул носом к стеклу.

Комната Пантази была такая же, как у соседки. Не очень большая, но удобная. Справа стояла кушетка, рядом с ней — низенький столик с радиоприемником, на полочке над кушеткой был виден телефон. Слева, вплотную к шкафу, притулился круглый стол, рядом кресло.

— Ну-ка, посмотри, что это там на столе? — заинтересовался Фрунзэ.

— Что именно?

— Конверт! Видишь бутылку виски? Конверт прислонен к бутылке так, чтобы его заметили…

— Ага, вижу.

— Как будто специально для кого-то, кто имеет доступ в квартиру. — Фрунзэ на секунду оторвался от стекла.

В дверях соседнего балкона вырисовывался манящий силуэт прекрасной Терезы. Соседка Пантази почему-то не решалась выйти на балкон.

— Посмотри на шкаф, — подтолкнул друга локтем Фрунзэ.

Лучиан сложил ладони наподобие шор и снова стал всматриваться внутрь комнаты. Шкаф был приоткрыт. Какое-то белье небрежно свешивалось с полки, будто белый флаг.

— Мне это не нравится, — признался Лучиан.

— Мне тоже…

— Контрастирует с порядком в квартире, — пояснил Лучиан и добавил: — Ну, все!

Фрунзэ не понял, что значит «ну, все». Он отошел от двери и попытался открыть окно, однако и оно было заперто изнутри.

Застывший на соседнем балконе в напряженной неподвижности управдом издали казался еще более тщедушным. Лучиан успокаивающе улыбнулся ему, но он никак не отреагировал. Тереза же покинула свой наблюдательный пункт в проеме двери.

Офицеры перелезли обратно через перегородку и вернулись в комнату как раз в тот момент, когда зазвонил телефон. Тереза подняла трубку и повернулась спиной к гостям. Фрунзэ заговорщически подмигнул своему другу, как бы говоря: «Девушка что надо!»

По-видимому, она опоздала на свидание и теперь торопливо объясняла причину задержки и просила собеседника подождать. Она обещала минут через десять быть на месте встречи. Положив трубку, она, раздосадованная, повернулась к офицерам:

— Извините… сами видите, меня ждут.

Откровенно говоря, она прямо указывала им на дверь, но Лучиан попросил ее оказать ему небольшую любезность и ответить на несколько вопросов.

— Не могу, тороплюсь, — отрезала она, теперь гневно глядя на Финкельштейна.

Тот лишь потупился, признавая свою вину.

— Я не задержу вас долго, — настаивал Лучиан.

Тереза, будто не слыша его слов, повернулась к Фрунзэ, который бросал на нее многозначительные взгляды, и резко отчитала его:

— Что вы меня все рассматриваете? Вы в моем доме, а не на бульваре. — Потом приказным тоном обратилась к Лучиану: — Слушаю вас!

Однако Фрунзэ, получивший хороший щелчок по носу, не сдался; ему был знаком подобный тип женщин, и поэтому он считал, что даже после такой суровой отповеди не следует отказываться от избранной манеры поведения. И он сделал вид, что резкие слова доставили ему удовольствие.

— Как у вас с акустикой? — поинтересовался Лучиан, будто не заметив инцидента.

— С чем? — переспросила Тереза.

— Может, я неясно выразился? — смутился Лучиан. — Через стенку слышно, что происходит в соседней квартире?

— К сожалению, да.

— Вчера вечером или, может, сегодня вы не слышали, был ли господин Пантази дома?

— Да я не только слышала, но и видела его.

— В котором часу?

— Довольно рано. Часов в пять утра. С ним был какой-то господин. Я как раз выходила из лифта… Я очень удивилась, столкнувшись с ним.

— То есть вы приходили, а он уходил?

— Да. И он был в отличном настроении. Он на самом деле уходил, потому что держал в руках чемодан, — торопливо выкладывала Тереза.

— Как выглядел сопровождавший его господин?

— Лет сорока пяти… Похож на иностранца… по одежде… Впрочем, сами понимаете, я возвращалась с вечеринки. Он мне улыбнулся, я ему улыбнулась… «До свидания, Тереза», — сказал он. Потом они вместе вошли в лифт.

Лучиан поблагодарил ее и, попрощавшись, направился к двери, увлекая за собой Фрунзэ. Но в прихожей все же успел спросить хозяйку:

— Справа ванна, а слева кухня?

— Наоборот, — сухо ответила она.

Тереза вышла в коридор вместе с ними. Заперла дверь и, не сказав ни слова, побежала, но не к лифту, а вниз по лестнице. Какое-то время был слышен стук ее каблучков. Трое мужчин остались дожидаться лифта. Когда они спускались, Финкельштейн заметил подавленно:

— По всей вероятности, с господином Пантази что-то случилось?

— Так оно и есть, товарищ Финкельштейн, — ответил Лучиан, глядя на его тонкий, почти прозрачный нос. — Мы и дальше будем просить у вас помощи.

— Ох! У меня дел невпроворот! Ну что прикажете делать, например, с теми, кто не платит за квартиру? Не хотят — и не платят! А сегодня столько дел свалилось на мою голову! — воскликнул управдом, пытаясь далеко не дипломатическим способом избавиться от лишних хлопот.

Тем временем Фрунзэ, не обращая ни малейшего внимания на его причитания, спросил, замужем ли Тереза.

— Да где там замужем!

— У нее есть друг?

— Если бы один! — коротко засмеялся Финкельштейн. — У нее друзей хватает…

Когда спустились, управдом, стремившийся как можно скорее укрыться в своем кабинетике, стал поспешно прощаться. Он протянул руку Лучиану.

— Вы хотите уйти? — удивился офицер. — Нам еще нужна ваша помощь. Вы живете в этом же доме?

— Шестнадцать лет… в квартире два, — ответил управдом обреченно. — Но до восьми часов я на месте, — счел он нужным уточнить.

— Не помню, я видел в вашем кабинете телефон?

— Телефон? — будто иронизируя, переспросил управляющий. — Откуда? Мы должны экономить, дорогие товарищи!

Лучиан попросил Финкельштейна не покидать своего рабочего места и сделал знак Фрунзэ следовать за ним.

Они вышли на улицу. Солнце село, и на город медленно и мягко опускались летние сумерки. Лучиан погрустнел, прислушался к шуму улицы, потом обратился к Фрунзэ:

— Я иду в машину звонить полковнику, а ты оставайся здесь.

— Думаешь, необходим обыск?

— Да, и немедленно. Попрошу санкцию прокурора.

— Этого мало. Ты подумал, как мы войдем в квартиру?

Лучиан хлопнул себя по лбу:

— Надо же! Это вылетело у меня из головы. Придется прихватить слесаря.

Они направились к машине.

— Что ты скажешь о Терезе?

— А что сказать? Думаю, она, как только тебя увидела, тут же и растаяла.

Нисколько не обижаясь на издевку, Фрунзэ подыграл другу по всем правилам:

— Ты знаешь, я это заметил. Все же есть во мне что-то, а?! — рассмеялся он, довольный, и подмигнул Лучиану.

2

Было около восьми, когда слесарь легко и даже, можно сказать, артистично открыл дверь квартиры Тибериу Пантази.

— Voilà![3] — воскликнул он, подражая фокуснику.

— Ну, Марин, ты силен! — похвалил его Лучиан. — Теперь оставь нам ключ и…

— Знаю, знаю… и могу сматываться! Мавр сделал свое дело — мавр может уходить.

У Марина, низенького, розовощекого, с животиком, начинающим выпирать поверх брючного ремня, был вид скорее страхового агента, чем слесаря. Даже сумка, которую он брал с собой всякий раз, когда его вызывали продемонстрировать свое мастерство, больше походила на портфель прилежного служащего, чем на ящик с набором инструментов.

— Voilà! — повторил он еще раз, вручая ключ Лучиану. И, направляясь к лифту, небрежно бросил: — Будьте здоровы!

Первым вошел в квартиру представитель прокуратуры, его сопровождали двое офицеров госбезопасности и управдом.

— Все же надо зажечь свет, — проворчал раздраженно представитель прокуратуры Крайник, будто кто-то настаивал, чтобы обыск производился в темноте.

Включили свет.

— Теперь другое дело! — Крайник описал головой почти полный круг, осматривая помещение.

Он всегда напоминал Фрунзэ манекен. Впрочем, элегантность Крайника, высокого, худощавого, с высохшим из-за язвы желудка лицом, была притчей во языцех. И теперь, на обыск, он явился в светло-голубом костюме из тонкой, словно шелк, ткани. Голубой галстук, будто приклеенный к белой рубашке, приятно гармонировал с остальными предметами туалета.

— Письмо? — Крайник вопросительно посмотрел на Лучиана, осторожно положил папку на кушетку и нагнулся, чтобы взять положенный на виду конверт. Прочитав имя адресата, представитель прокуратуры рассмеялся — скупо и как бы нехотя. — Можно подумать, товарищ Визиру, что вашего визита здесь ждали.

Лучиан посмотрел на него с недоумением:

— Как это — ждали? Почему?

— Хм… Да вот, читайте: «Господину капитану госбезопасности Лучиану Визиру, лично». Повторяю: «Лично». Товарищ капитан, я счастлив, что мне представилась возможность вручить письмо, адресованное вам лично. — Его желчная улыбка смягчилась, стала иронической. — Для этого, конечно, стоило сюда приехать…

Фрунзэ перебил его:

— Давайте не будем говорить «гоп», пока…

Лучиан буквально вырвал конверт из рук Крайника. Письмо было запечатано. Он молча прочитал каллиграфически выведенное на конверте собственное имя. «Этот Крайник прав, — подумал он. — Прогоняв меня на улицу Пахаря, Пантази как будто был уверен, что я обязательно доберусь сюда. Значит, он действительно меня ждал».

— Надеюсь, вы слышали о конвертах, которые взрываются? — продолжая иронизировать, спросил Крайник.

— Слышал или нет, какая разница? Если это такой конверт, все равно мы вместе взлетим на воздух. — В ответе Лучиана было столько раздражения, что управдом попятился к выходу.

— Что это вы, товарищ Финкельштейн? — крикнул ему Фрунзэ. — Разделите общую судьбу…

Управдом сгорбился, поправил очки и уныло пробормотал:

— А если произойдет взрыв, кто составит смету на ремонт?

Раскатистый смех Фрунзэ рассеял тягостную атмосферу.

Увидев, что Лучиан вскрыл конверт и извлек из него письмо, он добавил в первую очередь для управдома:

— Ох! На этот раз пронесло!

«Уважаемый господин капитан Визиру!

Когда вы будете читать эти строки, я буду уже далеко, — писал Тибериу Пантази, причем его почерк не выдавал ни малейшего волнения или колебания, — далеко от Бухареста, от службы, представителем которой вы являетесь. Самолет на Париж вылетает в 9.00. Через три часа полета он приземлится в знаменитом Орли. Из столицы Франции я продолжу путь в Швейцарию.

Господин Визиру, я не сомневаюсь, что, побывав на месте моего временного пристанища на улице Пахаря, вы очень быстро доберетесь до моего настоящего места жительства и, следовательно, получите это мое прощальное письмо. При расставании я чувствую себя морально обязанным признать, что высоко ставлю достоинства службы контрразведки, которую вы представляете. В годы ожидания — а их прошло немало, — поскольку у меня было много свободного времени, я изучал вас. Я сделал много профессиональных открытий. Я уверен, что, читая эти строки, вы скажете: «Выживший из ума старик!» Возможно, вы правы. Знаете, одиночество, в котором я жил, затем ожидание…

Все же я считаю нужным объясниться. Так вот, покидая навсегда Румынию, я решил встретиться с вами. Странно, не правда ли? Мне нужно было попрощаться с кем-нибудь. Спросите, почему именно с вами, а не, например, с господином Финкельштейном? Я много лет работал в Румынии. После 23 августа 1944 года вы были первым офицером контрразведки нового режима, с которым мне пришлось вступить в борьбу. Вы меня обнаружили. Более того, вы подвергли меня допросу, что для вас в то время — почему бы этого не признать теперь? — было достижением. И если вам не удалось уличить меня тогда, то это объясняется, с одной стороны, моим большим опытом, с другой — вашей молодостью.

Однако я считаю нужным заверить вас, господин капитан Визиру, что питал к вам уважение, и поэтому считаю нужным попросить у вас извинения за дешевый и достойный осуждения трюк, к которому я прибег, чтобы попрощаться с кем-нибудь. Провидению было угодно, чтобы моим последним собеседником оказались вы. Прощайте, господин капитан! Постараюсь найти возможность прислать вам открытку из Швейцарии.

8 июля 1964 г.

С уважением Тибериу Пантази».

Только оторвав глаза от бумаги, Лучиан почувствовал, насколько его взволновало письмо, оставленное бывшим резидентом шпионской сети «Аргус-2»: кровь стучала в висках, сердце билось так, будто он бежал и вдруг резко остановился. «Ну что ж, письмо все объясняет, — подумал он. — Просто он решил поиграть с нами, устроить «прощальную ловушку», пусть с большим риском для себя». Лучиан почувствовал себя глубоко оскорбленным и, не в силах справиться с собой, передал письмо Фрунзэ.

Крайник насторожился и, поправив галстук, спросил:

— Так будем производить обыск или нет?

Лучиан был признателен представителю прокуратуры за то, что он нарушил гнетущую тишину, и за то, что его вопрос снова заставил всех действовать.

— Теперь обыск еще более необходим.

— Значит, вам не понравилось содержание письма?

— Ничего особенного, — солгал Лучиан, продолжая думать о послании Пантази: «Из Парижа, наверное, отправится в Швейцарию машиной… «Прощайте, господин капитан!» Ишь?!»

Обыск был бесполезен, но необходим. Ведь в этих стенах жил шпион, хотя… на пенсии…

— Очень хорошо, очень хорошо, — согласился Крайник. — Подойдите ближе, товарищ управдом, подойдите!

Бледный и напуганный, Финкельштейн приблизился к нему, невнятно пробормотав:

— Знаете, я впервые…

— Да, конечно, впервые все трудно. Но ничего страшного. Вы будете просто присутствовать… Нам, прокурорам, всегда нужны свидетели…

Фрунзэ закончил чтение письма и подал знак Лучиану выйти в прихожую, чтобы обменяться мнениями.

— Эй, куда же вы? — окликнул их Крайник.

— Мы ненадолго, — успокоил его Фрунзэ. Потом, когда они оказались в прихожей, шепнул Лучиану, помахав перед ним письмом: — Уж очень странно все это.

— Странно? — грустно улыбнулся Лучиан, отбирая у него письмо. — Что ж тут странного? Подшутил надо мной — и все тут… И я тоже хорош: взбаламутил начальство. Сам не пойму, как я дал себя так провести? Он забавлялся, а я воспринял все всерьез. Как я теперь буду смотреть в глаза полковнику?

— Говоришь, воспринял все всерьез… Очень хорошо! — ободрил его Фрунзэ. — По-моему, надо и закончить всю операцию так же серьезно.

Лучиан посмотрел на друга — он не шутил. Значит, новый поворот событий не оставил его равнодушным.

— Даже на таком фарсе, — закончил Фрунзэ свою мысль, — мы обязаны учиться.

— Думаешь, я правильно поступил, продолжив обыск?

Лучиан был уверен, что Фрунзэ его поддержит, но еще и еще раз хотел почувствовать эту поддержку.

— Несомненно, ты поступил правильно. Поэтому вот что я предлагаю: пока длится обыск, я махну в аэропорт… Хочу проверить, до конца ли правдив Пантази… Понимаешь?

Это «понимаешь?» вызвало у Лучиана веселую улыбку:

— Ну не до такой же степени я поглупел!

— Узнаю, был ли рейс Бухарест — Париж и в котором часу.

— Идея неплохая. Более того, если такой рейс был, зайди к таможенникам и пограничникам. Ведь должен же человек заполнять таможенную декларацию… — Фрунзэ направился было к выходу, но Лучиан остановил его: — Подожди, если допустить, что ему удалось покинуть страну, значит, у него был заграничный паспорт.

— Я этим и займусь, — заверил Фрунзэ, — а если дело затянется… Посмотри, какой номер телефона у Пантази.

Лучиан вернулся в комнату и продиктовал оттуда номер телефона.

Фрунзэ ушел. Через некоторое время Крайник преподнес еще один сюрприз.

— Посмотрите, товарищ капитан, что я нашел! Отличный кассетный магнитофон «Филлипс». — Осторожно положив магнитофон на стол, он не переставал восхищаться: — Миниатюрный, а имеет все приспособления. Микрофон для записи… А этот проводок с резиновым наконечником служит для записи телефонных разговоров. Приставишь его к трубке, и, пока ты будешь говорить, все запишется. Настоящее чудо! Однако что это я? — перебил он себя. — Принялся вдруг продавать яблоки садовнику…

Крайник продолжил обыск вместе со свидетелем. Лучиан тем временем уселся в кресло и стал внимательно изучать магнитофон. Аппарат был совсем новый. «Где это он такой приобрел? — удивился Лучиан. — И зачем ему понадобилась эта игрушка? И потом, это же не такая вещь, которую можно забыть».

— А вот и кассеты! — весело сообщил Крайник. — Десять штук. — Думаю, они девственно чисты. — Он положил кассеты перед капитаном. — Это чтобы вы не жаловались, что я ничего интересного не нашел.

— Спасибо! — буркнул Лучиан, задетый его веселым настроением.

Осмотрев магнитофон, он установил, что в него вставлена кассета. Он обнаружил розетку и включил магнитофон. Полилась симфоническая музыка.

Крайник даже оторвался от своих занятий, прислушался.

— Бетховен! — объявил он, — Пятая симфония. Симфония судьбы! Последняя часть…

Довольный, что ему представился случай продемонстрировать познания в музыке, Крайник вернулся к своим обязанностям.

Лучиан внимательно слушал запись. Он надеялся, что за симфонией последует что-нибудь особенное: телефонный разговор, а может, какое-нибудь послание… Но надеялся он напрасно. По окончании апофеоза пленка начала прокручиваться впустую. И поскольку до составления протокола Лучиану нечего было делать, он поставил пленку обратной стороной и терпеливо ее прослушал. Но и на этот раз надежды его не оправдались. Лучиан устало присел на край кушетки, и ему до крайности захотелось закурить. Он украдкой опустил руку в карман, где держал пакетик с мятными леденцами, — ему не хотелось, чтобы прокурор заметил его слабость. Крайник или притворялся, или на самом деле ничего не видел. Было жарко, и он снял пиджак, оставшись в рубашке, но галстука даже не ослабил.

Перекладывая во рту леденец, Лучиан вспомнил некоторые слова из письма Пантази. «Хорошо сработал, — думал он. — Записки… Новый резидент… Паспорт… Годы ожидания… Одиночество… Ну и здорово же он меня провел! — И чувство незаслуженной обиды снова овладело им. — Пусть это станет мне хорошим уроком… Мы не имеем права быть сентиментальными! — корил он себя, анализируя свое поведение накануне. — Надо же, как я поддался на его болтовню! Одиночество матерого шпиона, вышедшего на пенсию… забытого своими хозяевами!.. Мне почему-то показалось, что агент предстал передо мной в новом и, возможно, последнем обличье…»

Телефонный звонок прозвучал в тишине, словно взрыв. Лучиан вскочил. Крайник обернулся — он как раз проверял карманы домашнего халата Пантази, — изумился реакции капитана, и даже его выцветшие и с трудом различимые брови поднялись, выражая удивление. И, словно пытаясь успокоить Лучиана, он предположил:

— По всей видимости, капитан Фрунзэ.

Финкельштейн поправил очки, будто таким образом он мог лучше расслышать, о чем пойдет речь.

— Алло! — крикнул Лучиан в трубку и тут же повторил: — Алло, слушаю вас!

Никакого ответа не последовало, но он не торопился опустить трубку. Зато это сделали на другом конце провода. В трубке четко прозвучал щелчок.

— Видно, не понравился ему ваш голос, — заметил он.

— Вероятно…

— Не расстраивайтесь, — утешал Крайник. — Голос офицера госбезопасности кое-кому может и не понравиться.

В других обстоятельствах Лучиан, возможно, оценил бы иронию представителя прокуратуры, но сейчас он был слишком занят собственными невеселыми мыслями. По выработавшейся привычке он взглянул на часы, чтобы запомнить время, когда звонили — было десять минут десятого, — и спросил:

— Уважаемый товарищ Крайник, вам еще долго копаться?

— Нет, еще немного, и можно подписывать протокол.

Шкаф был открыт, и Лучиан бросил взгляд на вещи Пантази. Ясно, что с собой он взял немногое. «…Я человек богатый… — невольно вспомнил Лучиан слова старого шпиона. — У меня в швейцарском банке есть свой счет». В таком случае зачем ему тащить за границу свои тряпки?

Не прошло и пяти минут после первого звонка, как телефон опять зазвонил. Крайник вызвался ответить.

— Может, мне больше повезет, — предположил он и поднял трубку. — Алло! Да, я… С капитаном Визиру?.. Да-да… — Он хитро посмотрел на Лучиана: — Видите, у прокуратуры репутация получше. Это ваш коллега!

Лучиан выхватил трубку у него из рук и, прежде чем Фрунзэ заговорил, спросил поспешно:

— Ты звонил минут пять назад?

— Бог свидетель, не звонил, — заверил его Фрунзэ. — Я хочу тебе сообщить, что Пантази не солгал. Действительно, сегодня утром румынский самолет вылетел из аэропорта Бэняса рейсом Бухарест — Париж.

— Ты проверил таможенные декларации?

— Проверил… — Голос Фрунзэ звучал мягко, — Так вот, есть и декларация, заполненная Тибериу Пантази, но… — Фрунзэ сделал паузу, которую Лучиан понял по-своему.

— Откуда звонишь?

— Из автомата в аэропорту.

— Почему замолчал?

— Знаешь, я проверил и у пограничников… Господин Тибериу Пантази покинул Румынию со швейцарским паспортом.

Лучиан присвистнул.

— Ты меня слышишь? — забеспокоился Фрунзэ.

— Слышу, слышу. Если выехал из страны со швейцарским паспортом, значит, он должен был когда-то с ним въехать?

— То-то и оно! Так вот, господин Тибериу Пантази въехал в страну три недели назад, двадцать третьего июня.

— У меня голова идет кругом! — признался Лучиан, и его искренность тронула Фрунзэ.

— Успокойся. Операция только начинается. Через десять минут я буду у вас…

— Давай быстрее! — обрадовался Лучиан и положил трубку.

Под внимательными взглядами управдома Крайник закончил осмотр шкафа, неторопливо надел пиджак, поправил галстук, пригладил и без того гладкие, лоснящиеся волосы.

— Что, ситуация не из приятных? — поинтересовался он, но не стал настаивать на ответе.

— Я вам еще нужен? — жалобно подал голос Финкельштейн.

— Одну минутку… Вот составлю протокол, и вы свободны.

Представитель прокуратуры сел за столик и начал писать.

«Да, смылся почти по-английски и оставил нам непростую загадку», — размышлял Лучиан.

Снова зазвонил телефон.

— До чего активна сегодня связь! — насмешливо бросил Крайник. — Это, наконец, утомляет! Опять, наверное, ваш коллега.

Нет, то был не Фрунзэ. Произнеся «Алло! Алло!», Лучиан терпеливо ждал ответа. Но кто-то на другом конце провода предпочитал молчать, только ровное, спокойное дыхание выдавало его присутствие.

— Алло! Алло! — Лучиан опять непроизвольно посмотрел на часы.

Крайник перестал писать и внимательно прислушивался. Лучиан положил трубку и выругался.

— Спокойнее, спокойнее, — посоветовал ему представитель прокуратуры.

Капитан согласился в душе, что совет правильный, и постарался взять себя в руки. Какого черта он теряет терпение? Партия сыграна. Пантази уже далеко, в Париже или даже в Женеве. После драки нечего кулаками махать. Какой смысл теперь портить себе нервы? Но все равно настроение у него было отвратительное.

— Будем опечатывать? — поинтересовался Крайник, поднимаясь.

Финкельштейн торопливо вскочил:

— Может, я могу уйти?

— Подпишите, и вы свободны.

— Но я должен сначала прочитать, — осторожничал управдом.

Представитель прокуратуры чувствовал, что офицер госбезопасности хочет поговорить с ним с глазу на глаз. Он протянул свидетелю протокол обыска, и через несколько минут тот, подписав, медленно, шаркающей стариковской походкой вышел из квартиры.

Лучиан снова опустился на кушетку, пригласив Крайника в кресло напротив. Усевшись, тот заключил:

— Как я понимаю, положение не из приятных.

— А вы как будто довольны, — отозвался Лучиан с грустной иронией, потом спокойно продолжал: — Нет, пока не будем опечатывать. — Он посмотрел на телефон.

— Что, оставим в квартире такой беспорядок?

Лучиан утвердительно кивнул, протянул ему письмо Пантази, предлагая ознакомиться. Представитель прокуратуры с неподдельным интересом принялся читать послание Пантази. Он еще не успел закончить, как в квартиру ворвался Фрунзэ.

— Фу! Ну и духота! — Он бросил пиджак на кушетку, ослабил галстук и посмотрел на Лучиана, стараясь определить, какое у него настроение.

Продолжая прерванный разговор, Лучиан сказал:

— Пока не будем опечатывать… Капитан Фрунзэ останется здесь подежурить.

Представитель прокуратуры вернул письмо, недоумевая спросил:

— Это из-за двух загадочных звонков?

— Не знаю, насколько они загадочны, но из-за них. — Лучиан медленно, нехотя поднялся. — И не только из-за них… — добавил он.

— Ну что ж, мое присутствие здесь уже не обязательно, — деловито заключил Крайник и вдруг засмеялся: — Пока?

— С чего это вам так весело? — набросился на него Фрунзэ.

— Глядя на вас… У вас такие опрокинутые лица… До свидания, до свидания! Если понадоблюсь, буду у себя. Я сегодня дежурю всю ночь.

— Думаю, он прав, — сказал Фрунзэ, когда они остались одни.

— В чем это? — удивился Лучиан.

— Да насчет наших физиономий.

— Мне просто стыдно! — вздохнул Лучиан, направляясь к балконной двери.

Штора была отодвинута. Вдали, на фоне темного неба, мигала ярко-красная неоновая реклама.

— Оставь… Скажи, о каких это звонках говорил Крайник?

— Дважды звонил кто-то… Я брал трубку. Но, видно, мой голос ему не понравился.

— Может, у этого типа была любовница?

— Которую он бросил…

— Но сначала соблазнил ее, — засмеялся и Фрунзэ, подходя к Лучиану. Вдруг он заметил кассетный магнитофон и удивленно воскликнул: — Вот это вещь! Отличная штука!..

— Крайник нашел в шкафу.

Фрунзэ взял магнитофон и стал его рассматривать:

— «Филлипс»! Смотри, и кассета с пленкой. Прослушал?

— Прослушал. Фрагмент пятой симфонии Бетховена.

— Странный тип. Как мило с его стороны оставить нам такой подарок!

— Хорош подарок! — опять расстроился Лучиан. — Ну и здорово же он меня разыграл!

— Пардон! — не согласился Фрунзэ. — Я ведь тоже был там, у Триумфальной арки. По-моему, было бы хуже, если бы ты с ним не встретился.

Лучиан повернулся к Фрунзэ:

— Куда уж хуже! Оставил трогательное письмо: «Прощайте, господин капитан!» — а сам улетел в Париж…

— Со швейцарским паспортом.

— Да, со швейцарским паспортом. А теперь нам надо докладывать начальству: так-то, мол, и так, он пригласил меня в ресторан у Триумфальной арки… — Вспомнив вдруг о свидании с Тибериу Пантази, Лучиан отпустил крепкое ругательство.

Фрунзэ захохотал:

— Сколько раз я тебе говорил, ты не имеешь права ругаться. Ты просто не умеешь ругаться! Уметь ругаться — это тоже искусство.

— Ну ладно, я пошел, — объявил Лучиан. — Возьму с собой магнитофон. Надо показать его шефу. Пора доложить и о результатах нашей операции…

— Ты хочешь сказать — о начале операции? — поправил его Фрунзэ.

— Кто-то из нас двоих свихнулся, не иначе… Скажи мне, Пантази за границей или нет?

— За границей.

— Тогда о чем ты говоришь?

— Прежде чем докладывать о результатах операции, необходимо найти ответ хотя бы на один вопрос, — убежденно сказал Фрунзэ. Он поискал в карманах брюк сигареты, но, вспомнив, что они в пиджаке, поднял его с кушетки и достал пачку сигарет. Затем продолжал развивать свою мысль: — Если он выехал из страны со швейцарским паспортом… Ты меня слушаешь?

— Даже с удовольствием! Раз Пантази, одурачив нас, улетел за границу, почему бы мне не послушать тебя здесь? — горько пошутил Лучиан. — Тем более что ты мне даже симпатичнее…

— Спасибо! И все же послушай: чтобы Пантази мог улететь в Париж, ему нужно было появиться в Бухаресте. Я же тебе говорил по телефону: Тибериу Пантази, тот, что покинул сегодня Румынию со швейцарским паспортом в кармане, въехал в страну три недели назад. Все данные, внесенные в таможенную декларацию при въезде, идентичны данным, заявленным при выезде. Я нашел и сличил обе декларации.

— И почерк один? — спросил Лучиан настороженно.

— Да!

— Хорошо, но… — Лучиан прошелся по комнате. — Если Тибериу Пантази, который въехал в страну, то же самое лицо, что Тибериу Пантази, выехавший из страны, тогда какой Пантази проживал в этой квартире или снимал комнату на улице Пахаря? С каким Пантази я беседовал вчера в ресторане? И кто оставил мне прощальное письмо? — Лучиан сделал паузу, на лбу у него выступили капельки пота. — Вот теперь я чувствую, что действительно схожу с ума…

Фрунзэ протянул ему сигареты:

— Закури, легче станет.

Но Лучиан извлек из кармана пакетик с леденцами и, бросив один в рот, сказал с раздражением в голосе:

— Несколько минут назад мне все было ясно. А теперь…

— Возможно, Пантази, въехавший в страну, не выезжал за границу. Он передал паспорт нашему Пантази, бывшему резиденту, а сам остался…

Лучиан посмотрел на Фрунзэ, как на сумасшедшего и заговорил с еще большим раздражением:

— Не ты ли только что утверждал, что даже почерк в двух таможенных декларациях идентичен?

— Так оно и есть, — поспешил согласиться Фрунзэ.

— Значит?

Резкий телефонный звонок помешал Фрунзэ ответить.

— Подними трубку ты, — предложил Лучиан.

Как и прежде, призывные выкрики Фрунзэ «Алло, алло!» остались без ответа. В трубке послышался щелчок. Положив трубку на рычаг, Фрунзэ заметил:

— Этот «кто-то» хорошо знает голос Пантази. М-да, вот задачка!..

Размышляя, они оба помолчали. Потом Лучиан решил вернуться к прерванным рассуждениям; — Значит?.. Что же значит?!

— Ну а я что говорю? Прежде чем докладывать о результатах операции, надо решить хотя бы одну проблему. Вот эта — первая! Ты как раз ее сформулировал. А если еще учесть телефонные звонки?..

— Мне все ясно как божий день! — вздохнул Лучиан. — Я ухожу. Счастливо оставаться. Поп сменит тебя.

— Пришли его побыстрее, — попросил Фрунзэ, — и получи разрешение подключить к телефону магнитофон, который мы нашли у Пантази.

— Молодец! У тебя куча идей! — бросил Лучиан, направляясь к выходу, — Можешь принять душ, если хочешь. Пока.

— «Прощайте, господин капитан!»

— Ах, ты еще насмехаешься?! Ну подожди, попадешься и ты мне на зубок! — Лучиан погрозил ему и распахнул дверь.

— Ты запомнил номер этого телефона? — спросил Фрунзэ.

— Он у меня записан.

Оставшись один, Фрунзэ еще раз внимательно огляделся, как будто хотел зафиксировать в памяти все окружающие предметы, потом погасил свет и устало опустился в кресло — с детства ему нравилось сидеть в темноте.

3

Прочитав и перечитав письмо Тибериу Пантази, адресованное Лучиану Визиру, полковник Панаит открыл лежавшее перед ним дело и извлек из него письмо бывшего резидента, оставленное накануне супругам Монолиу. Без особого труда он установил, что оба послания: одно от имени Тибериу Пантази, другое от имени Василе Датку — написаны одинаковым почерком.

Панаит устало посмотрел на Лучиана и сказал, не скрывая раздражения:

— Я не удивлюсь, если он сдержит свое слово и пришлет тебе открытку из Швейцарии.

Капитан едва выдержал его взгляд. Снова его захлестнула горячая волна раскаяния, и он пробормотал:

— Товарищ полковник…

Однако Панаит оборвал его:

— Хватит тебе строить кислую мину! Думаю, Фрунзэ прав. Пантази оставил нам задачку, и, как бы мы ни крутили ни вертели, решать ее все равно придется. И пока мы не найдем ответа на все вопросы, дело останется открытым. Итак, какие направления вы думаете разрабатывать? — Панаит, в рубашке с засученными рукавами и широко распахнутым воротом, устало вытянулся на стуле и взял из стакана карандаш.

— Три недели назад в Румынию въехал некто Пантази Тибериу, предъявивший на границе швейцарский паспорт. Предполагаю, что он прибыл с заданием вывезти из страны бывшего резидента сети «Аргус-2»…

Панаит перебил его:

— То есть передать бывшему резиденту свой паспорт, а самому остаться в стране под другим именем?

— Да, — твердо ответил Лучиан. — Или фотография на швейцарском паспорте была заменена, или между этими Пантази имеется сходство, и тогда менять фотографию не было необходимости.

— В этом случае надо как-то объяснить идентичность почерка в таможенных декларациях, оформленных при въезде и выезде. Разве не доказано, что они заполнены одним человеком?

— Конечно…

— Постой, постой! — Полковник пододвинул дело и ткнул кончиком карандаша в письма, написанные Пантази. — Чтобы решить эту задачу, необходимо сравнить почерк таможенных деклараций с почерком этих писем.

— Я все понял! — обрадовался Лучиан — он снова обрел твердую почву. — Предлагаю следующую версию: Пантази-швейцарец, прибывший в страну, чтобы вывезти Пантази-бухарестянина, тоже покинул страну, но другим путем. А каким — нам предстоит установить.

Панаит с сомнением покачал головой:

— Мне кажется более вероятным, что он остался в стране под другим именем. Но мы должны тщательно отработать каждую версию.

— Есть еще третий вариант, возможно самый абсурдный, — признался Лучиан. — Тибериу Пантази, тот, которым мы занимались в тысяча девятьсот пятьдесят втором году, давно покинул Румынию, сразу же, как только мы сняли слежку за ним.

На лице Панаита промелькнула улыбка.

— Вариант действительно абсурдный, — заметил он. — Однако продолжай.

— Значит, он, и никто другой, прибыл три недели назад в страну и он же покинул ее. С ним я и разговаривал вчера приблизительно в это же время.

— Если мы примем эту версию, то сразу окажемся перед множеством вопросов. Как в последние годы проживал в столице под именем Тибериу Пантази? Куда он исчез? Как объяснить его исчезновение? Может, нам следует допустить, как часто пишут в детективных романах, что мы имеем дело с братьями-близнецами?

Полковник опять улыбнулся: его искренне забавляли приходившие ему в голову мысли.

— Это был бы уже четвертый вариант! — заметил Лучиан.

— А у тебя есть еще?

— Нет, думаю, этого достаточно, товарищ полковник!

— Ты понимаешь, в какие дебри мы залезаем? Вот еще вопросы, вытекающие из абсурдных, как ты их называешь, вариантов. Чем занимался Пантази-бухарестянин в то время, как настоящий Пантази пребывал за границей? Зачем Пантази-первому или Пантази-второму понадобилось устраивать весь этот балаган? Тебя пригласили посидеть в ресторан, предложили сделку: таинственные записки в обмен на швейцарский паспорт, а в конечном счете эти двое исчезли, подняв на ноги службу госбезопасности. В общем, я не думаю, что даже маститым шпионам дозволено устраивать пустые игры или что у них есть на это время.

Лучиан поднял на полковника глаза и заметил, что он выглядит очень уставшим.

— Я полностью разделяю ваше мнение и хотел бы добавить: независимо от того, в какой степени абсурдны изложенные здесь варианты, все они подводят к одному выводу — мы имеем дело с акцией, предпринятой иностранной секретной службой. С какой целью? Каковы масштабы акции? Все это еще предстоит установить.

— Согласен. Что ты предлагаешь? — Панаит поднял карандаш и повертел его в руках.

Лучиан облегченно вздохнул; прежде чем ответить, он достал из кармана платок и вытер вспотевшее лицо.

— Кроме того, что вы уже предложили — я имею в виду графологическую экспертизу, — я считаю необходимым связаться с экипажем самолета, которым Тибериу Пантази вылетел в Париж… Надо попытаться выяснить приметы пассажира, его поведение в самолете, ну и прочее.

— В целом согласен, только полегче с прочим, — пошутил Панаит.

— Затем надо проверить личность того, кто до сегодняшнего утра был пенсионером Тибериу Пантази… как он жил, чем занимался, в каких целях использовал временную прописку…

— Видишь ли, не исключено, что Пантази, он же Датку, проживает еще в каком-нибудь месте и использует еще какое-нибудь имя, — сказал Панаит задумчиво.

— Или что Пантази, он же бывший резидент сети «Аргус-2», остался в стране, изменив облик и имя, а другой выехал за границу.

Тут Панаит хлопнул по папке своей тяжелой ладонью и сказал неожиданно бодро:

— Давай не будем больше измышлять невероятные версии!

— Мы взяли под наблюдение квартиру Пантази — Датку. Я хотел бы, — Лучиан посмотрел на часы, — чтобы Поп сменил Фрунзэ. И еще, чтобы Поп на эту ночь подключил магнитофон Пантази к телефонному аппарату. Потом прослушаем пленку, может быть, какая-нибудь запись представит для нас интерес…

— Согласен, действуй! — Он встал и потянулся так, что хрустнули суставы. — Увидимся завтра утром.

Когда Лучиан был уже у двери, Панаит подвел первый итог:

— И знай, ты действительно совершил бы ошибку, если бы на «Прощайте, господин капитан!» ответил: «Прощайте, господин Пантази!»

4

Фрунзэ довольно быстро привык к темноте. Он сидел, развалившись в кресле и с удовольствием курил сигарету за сигаретой, будто хотел наверстать каждый потерянный час: Лучиан не разрешал ему курить в своем присутствии.

Все окружающие его предметы Фрунзэ видел довольно отчетливо. Возле кушетки стоял старый, но еще исправный радиоприемник. Всякий раз, когда взгляд Фрунзэ, бесцельно блуждая по комнате, останавливался на радиоприемнике, ему неудержимо хотелось включить его, чтобы тишина наполнилась волнами звуков. Потом ему захотелось размять затекшие ноги, он поднялся с кресла и направился к шторе, закрывавшей окно и балконную дверь. Через редкую ткань он видел всплески мигающей неоновой рекламы. Фрунзэ хотел было выйти на балкон подышать свежим воздухом, но мысль, что кто-нибудь из соседей Пантази может его заметить и жильцы встревожатся, удержала его. Он пристроился у открытой двери и отодвинул штору. Но здесь не чувствовалось прохлады: от нагревшегося за день балкона шла волна горячего воздуха.

Тут он вспомнил о барышне Терезе и улыбнулся, мысленно представив ее. «Интересно, вернулась она домой или нет? Если бы она пришла, то свет обязательно пробился бы на балкон…» Подталкиваемый любопытством, Фрунзэ осторожно выглянул, надеясь найти подтверждение тому, что очаровательная хозяйка соседней квартиры уже вернулась с поздней прогулки. Но никакой полоски света он не увидел. Будто незаслуженно обиженный, он погрустнел, закурил очередную сигарету и вернулся в кресло. Удобно устроившись, он откинулся и вытянул ноги. «Вчера ночью, в это время, — вспоминал Фрунзэ, с наслаждением затягиваясь, — я гонялся за Пантази по Бухаресту… А сегодня?.. Сижу в его квартире, а он… Где он ночует сегодня? В Париже? В Женеве? Ей-богу, слишком много событий за один день!» Ритм сегодняшнего дня оказался таким напряженным, что у него создалось впечатление, будто операцией «Пантази» они занимаются не сутки, а по крайней мере неделю. «Зачем ему понадобилось устраивать весь этот спектакль? Мы давно уже оставили его в покое. А теперь он сам взбудоражил нас… Зачем? Только чтобы позабавиться? Не верится. Слишком рискованная игра».

Фрунзэ замер от неожиданности, когда зазвонил, телефон. «Кто-то ищет Пантази. Тот, кто еще не знает, что он уехал», — мелькнуло в сознании. Он вскочил, подошел к телефону:

— Алло! — Он очень удивился, услышав голос девочки.

— Добрый вечер, это Лючи говорит… Попросите к телефону Нелу… Извините за беспокойство.

Услышав столь незамысловатую детскую просьбу, Фрунзэ растерялся, ведь он настроился на таинственность, ждал, что ответом на его «Алло!» будет молчание… В конце концов он собрался и спросил покровительственно:

— Дорогая Лючи, какой номер тебе нужен? — Действительно, девочка неправильно набрала номер, — Ты ошиблась, Лючи.

— Опять! — воскликнула Лючи. — Но, знаете, у вас голос очень похож на голос отца Нелы… Извините меня, пожалуйста!

Фрунзэ пожалел, что разговор закончился так быстро. «Лючи! Нела! А если искали не Нелу, а Пантази? Что нам известно о человеке, жившем в этих стенах? Ничего. Придется восстанавливать его биографию. Тибериу Пантази! Как он жил после пятьдесят второго года? И как получилось, что вместо одного Пантази нам приходится иметь дело с двумя?»

Фрунзэ почувствовал голод, нестерпимый голод. В животе урчало. «У Пантази есть холодильник, но какой от него толк? Он пуст. Очевидно, в последнее время Пантази нечасто бывал дома. Хоть бы кофе оставил…» Правда, в буфете аэропорта Фрунзэ проглотил бутерброд с ветчиной, заморил червячка, как говорится, но только на час-полтора. «Эх, если бы знать, что придется здесь дежурить, я бы уничтожил полбуфета!» — досадовал он.

Вдруг он настороженно прислушался. У входной двери послышался шорох: кто-то пробовал вставить в замок ключ. По-видимому, свет в коридоре зажигать не стали и пытались открыть дверь на ощупь. «Значит, у кого-то есть ключ от квартиры Пантази. А может, это сам Пантази?» — подумал Фрунзэ и решил не двигаться с места, чтобы из удобной позиции наблюдать за загадочным гостем. Он привык к темноте, и это давало ему возможность рассмотреть пришедшего, тогда как сам он мог оставаться незамеченным. Он отчетливо уловил, как повернули ключ в замке и осторожно открыли дверь. В прихожей послышался женский шепот. «Их двое. Вот это здорово!» — почему-то весело подумал Фрунзэ, представив реакцию гостей, когда те увидят его, спокойно развалившегося в кресле. Вообразив себя знаменитым детективом, он только пожалел, что не оказалось пистолета под рукой.

Гости на несколько секунд задержались в прихожей. Фрунзэ замер, не сводя глаз с темного проема двери, отделявшей комнату от прихожей. В тишине снова послышался шепот, потом в черном четырехугольнике появилась женщина. «Барышня Тереза!» — чуть не вскрикнул от изумления Фрунзэ. За ней стоял какой-то мужчина. Увидели ночные посетители Фрунзэ или нет, но, безусловно, что-то почувствовали и застыли на месте. В следующее мгновение капитан, как ему казалось, медленно, очень медленно поднялся с кресла и глухо сказал: «Добрый вечер». При этом голос почему-то плохо ему подчинялся. Ответа он не услышал. Он только успел удивиться, когда к нему устремилась женщина. Ослепительный свет, словно молния, прорезал темноту, и он провалился в бездну.

Когда капитан Визиру и лейтенант Поп вышли из лифта, лестничная площадка была погружена в темноту. Лучиан, однако, запомнил, где находится выключатель. Слабый свет лампочки помог им найти нужную дверь.

— Спит, наверное, без задних ног — не добудимся, — предположил Лучиан.

— Конечно, сейчас самое время десятый сон видеть, — поддержал его Поп.

Тут Лучиан заметил, что дверь квартиры Пантази чуть приоткрыта. Он придержал лейтенанта за руку.

— В чем дело? — спросил тот, встревоженный.

— Дверь! Смотри, дверь открыта. Или он оставил ее так, или…

Лампочка, отработав положенное ей время, погасла. Выругавшись, Лучиан осторожно продвигался на ощупь, увлекая за собой лейтенанта. Толкнув дверь, он остановился и стал всматриваться в темноту, пытаясь разгадать, что же могло произойти. Он никак не мог решить, зачем бы Фрунзэ оставлять дверь открытой.

На всем этаже было тихо. Лучиан решил войти. Вторая дверь, ведущая из прихожей в комнату, была широко распахнута. Комната тонула в черноте ночи, простиравшейся за окном. Не сразу Лучиан заметил лежавшего на ковре Фрунзэ.

— Закрой дверь и зажги свет! — приказал он Попу. — Быстро! — Присел на корточки возле Фрунзэ, но не дотрагивался до него, ожидая, пока зажжется свет.

Наконец Поп нашел выключатель.

— Жив? Будто хлороформом пахнет, — проговорил лейтенант. — Чувствуете? — Он положил принесенный с собой магнитофон на стол и присел рядом с Лучианом.

Фрунзэ сладко, как младенец, посапывал во сне.

— Спит! — Лучиан осторожно обхватил друга за плечи и слегка приподнял. — Фрунзэ, дружище! Как это тебя угораздило? — крикнул он, но тот продолжал крепко спать. — Направо кухня! — бросил Лучиан Попу. — Поищи стакан и принеси воды!

Поп бросился выполнять распоряжение. Лучиан тем временем осмотрелся. Дверцы шкафа были открыты, с полок небрежно свешивалось белье, одежда. Потом он обнаружил, что кушетка сдвинута с места. Видимо, в комнате что-то искали. Он опять взглянул в спокойное лицо Фрунзэ и наконец понял, почему так сладко спал его друг.

Поп вернулся со стаканом воды. Лучиан поднес его к губам Фрунзэ, пытаясь влить ему в рот хотя бы глоток.

— Сейчас бы ему эфира — сразу бы пришел в себя, — сказал Поп.

Фрунзэ слегка причмокнул. Лучиан улыбнулся: во сне у друга было совершенно детское, забавное выражение лица.

— Лучше побрызгайте на него, товарищ капитан, — предложил Поп.

Лучиан потер щеки Фрунзэ смоченными в воде ладонями — тот безотчетно замотал головой.

— Брызните вы ему в лицо как следует. Что вам, воды жалко, что ли?

Лучиан послушался совета. Фрунзэ дернул головой, будто хотел избавиться от чего-то назойливого, потом начал часто моргать. Его раздражал свет, бивший прямо в лицо, но, привыкнув, он ошалело уставился на улыбающегося Попа:

— Где я? Что случилось?

Лучиан облегченно вздохнул:

— Наконец-то!

Фрунзэ узнал голос друга и перевел взгляд на него. Увидев товарищей, он будто бы стал припоминать что-то, посмотрел на кресло, на дверь, потом снова на своих коллег, Криво ухмыльнулся:

— Какого черта я вдруг на полу?

— Нам тоже хотелось бы это знать. Ты можешь подняться?

— Конечно! — удивился Фрунзэ.

Действительно, он без особых усилий поднялся, какое-то время раскачивался, пока не нашел положение равновесия. Потерев затылок, вспомнил об ослепившей его молнии и вдруг закричал:

— За мной!

Он бросился к балкону, но Лучиан схватил его за руку:

— Да стой же ты! Ты что, рехнулся?

— Она напала на меня! — объяснял Фрунзэ, вырываясь из рук товарища.

— Как она? Женщина послала тебя в нокаут? — рассмеялся Лучиан.

— Я же тебе говорю, напала!

— Я всегда знал, что ты когда-нибудь потеряешь голову из-за женщины, но чтобы таким образом!

Фрунзэ присмирел. Видимо, он понял, в каком смешном положении оказался, и отвел глаза.

— Лучше объясни, что здесь случилось, — попросил его Лучиан.

— Можно я закурю? — тоном капризного ребенка выговорил себе поблажку Фрунзэ.

— Кури.

Закурив, Фрунзэ вернулся в кресло и медленно, с досадой в голосе начал рассказывать:

— Я сидел здесь, как сейчас… Нет, я не курил, нет… Хе! — воскликнул он неожиданно. — Ведь они шарили в шкафу! Искали что-то… Когда я услышал, что они возятся с замком у двери, я сразу понял, что они за этим пришли…

— Ты уверен, что это была она? — спросил Лучиан после того, как Фрунзэ сбивчиво, но подробно рассказал о случившемся.

— Я ведь сказал, — повторил Фрунзэ, — мне показалось, что это была барышня Тереза.

— Интересно… Женщина свалила тебя одним ударом!

— Пардон! — оскорбился Фрунзэ. — От первого удара в солнечное сплетение я только согнулся, схватившись руками за живот. А она этого и ждала. И я получил второй удар — ребром ладони по затылку. От подобного удара любой свалится. К тому же я так устал за день…

— Но удар женщины…

Фрунзэ разъярился:

— Не делай скидок! Они давно уже имеют равные права с нами! Вспомни о телефонных звонках. Они наверняка связаны с набегом на квартиру Пантази и этим пиратским нападением. Пошли к ней… — Он попытался встать с кресла, но Лучиан дружеским толчком вернул его на место.

— Не думаю, что она дома.

— А я думаю! — возразил Фрунзэ и, видя, что Поп ухмыляется, набросился на него: — Что ты лыбишься, как дурачок!

— Ну и чудак же ты, ей-богу! — ответил Поп. — Где же логика? Ударила тебя, обшарила комнату…

— Она не одна была…

— Понятно, — согласился Поп. — Затем оба скрылись в соседней квартире.

— Она одна…

— Чтобы мы ее нашли?

— Точно… Смотри-ка, с каждым разом ты становишься все сообразительнее. Скоро повышение получишь.

Лучиан рассмеялся:

— Помнишь, мы отмечали Новый год и ты напился? Тогда ты был такой же симпатичный, как сейчас.

— Ты хочешь сказать…

— Чтобы успокоить тебя в отношении Терезы, я пойду сейчас и позвоню ей, хорошо?

Фрунзэ согласился и, хмурый, остался сидеть в кресле.

— Проводить вас? — вызвался Поп.

— Не нужно…

Лучиан вышел в темный коридор и на ощупь добрался до двери соседней квартиры. Отыскал звонок, нажал кнопку и некоторое время прислушивался. Потом позвонил еще раз и, убедившись, что за дверью никого нет, вернулся в квартиру Пантази.

— Ну что? — поднялся с кресла Фрунзэ.

— К сожалению, Терезы нет дома, — огорченно развел руками Лучиан. — Ты ведь сам говоришь, что тебе показалось…

Фрунзэ сжал зубы, но не стал возражать.

— Мы уходим, — обратился к Попу Лучиан. — Если что-нибудь случится, звони мне домой. Нет, свяжемся лучше в семь часов утра.

— Ясно!

— И еще… Не дотрагивайся ни до чего. Возможно, они искали магнитофон. Оставь все как есть. Мы завтра сделаем несколько снимков. Спокойной ночи и приятных новостей! — Он взял Фрунзэ за локоть: — Пошли!

— Постой! Я тоже хочу сказать… Если все же после нашего ухода услышишь, что кто-то ходит за стенкой…

— А слышно? — с сомнением спросил Поп.

Фрунзэ утвердительно кивнул и продолжал:

— Если услышишь, заметь время. Очень важно знать, дома ли она? Может, просто не захотела открыть… Да, еще: погаси свет и ходи на цыпочках. Наблюдай, не загорится ли свет рядом…

Когда они уже спускались в лифте, он, потирая затылок, сказал:

— Наверняка ударили не один раз. В голове до сих пор звенит.

— Дома примешь холодный душ, и все пройдет, — ободрил его Лучиан. — Значит, после отъезда Пантази кто-то проявляет интерес к вещам старого шпиона.

— Более того. Думаю, что этот кто-то всю вторую половину дня держал нас под наблюдением…

Они вышли из лифта, спустились по ступенькам, осторожно открыли входную дверь. Уже на улице Лучиан спросил:

— Ты все о Терезе думаешь?

— А как о ней не думать? Сто́ящая барышня! Вполне заслуживает, чтобы ею интересовались, — с вызовом улыбнулся Фрунзэ.

Прохлада ночи подействовала на него явно благотворно.

ПАНТАЗИ + ПАНТАЗИ = 2 ПАНТАЗИ

1

Хотя полковник Панаит в начале заседания похвастался, что спал очень крепко и хорошо отдохнул, в глазах его все же читалась усталость. Лучиан и Фрунзэ от дежурного офицера уже знали, что на самом деле их начальник провел ночь в управлении и почти до рассвета что-то писал.

— Таким образом, Терезы — а ее имя вы произносите с удивительной задушевностью — всю ночь не было дома. — Полковник улыбнулся. — Ну и что вы предлагаете?

Фрунзэ поспешил ответить первым:

— Произвести обыск и установить за ней наблюдение…

— Обыск, говоришь? Наблюдение? — Взгляд серых, со стальным оттенком, глаз полковника остановился на Фрунзэ: капитан побрился, и у него был вид человека, хорошо отдохнувшего. — На каком основании? За то, что не ночевала дома? Или за то, что, как тебе показалось, именно она послала тебя в нокаут?

Лучиан понял, что шеф не принял всерьез предложения Фрунзэ.

— Товарищ полковник, — настаивал тот, — вы не раз говорили, что доверяете моей интуиции…

— Этого недостаточно, чтобы устанавливать наблюдение за человеком, — возразил Панаит и, недовольный настойчивостью своего сотрудника, предостерегающе поднял карандаш, как бы предотвращая все дальнейшие возражения. — Может, у женщины есть друг. Почему ты этого не допускаешь? Что касается удара… Ты ведь сам говоришь, что тебе показалось…

Фрунзэ глазами попросил поддержки у Лучиана.

— Товарищ полковник, — продолжал он разочарованно, — в конце концов мне не понятно, на чьей вы стороне: на моей или на стороне Терезы?

Усталое лицо полковника на мгновение осветила скупая улыбка.

— Ясно, что на ее стороне! Я вообще на стороне всех женщин, угрожающих твоему холостяцкому положению, — отделался шуткой полковник. — Оставим в покое Терезу, а в ночном происшествии обязательно разберемся. А теперь, товарищи, за дело. Я разделяю вашу точку зрения: как ни крути, а выходит, мы имеем дело с двумя Пантази…

— Разрешите, товарищ полковник, — вступил в разговор Лучиан. — В связи с этим вторым Пантази я подумал, что совсем не обязательно, чтобы он остался в стране под другим именем. С таким же успехом он мог тоже выехать за границу.

— Классическая альтернатива, — вставил Фрунзэ, — или остался, или уехал.

— Если уехал, то мог это сделать только с румынским паспортом, настоящим или фальшивым, — пояснил свою мысль Лучиан.

— Что ж, отработаем и эту версию. Итак, ты, Фрунзэ, поезжай немедленно в аэропорт. Возьми прощальное письмо Тибериу Пантази своему «собутыльнику» — капитану Визиру. Проведешь тщательное сличение почерков, как по учебнику. Понятно?

— Понятно, товарищ полковник.

Панаит извлек из папки письмо Пантази:

— Вот возьми и отправляйся. Капитан Визиру останется здесь… До свидания!.. — С этими словами полковник протянул Фрунзэ руку через стол: — Желаю успеха!

— Вижу, вы хотите побыстрее от меня отделаться, — сделав вид, что обиделся, но по-мальчишески весело произнес Фрунзэ.

— Ошибаешься, — с доброй иронией возразил Панаит. — Единственная моя цель — не отделаться от тебя, а увидеть тебя женатым.

На таможне аэропорта Бэняса капитана Фрунзэ приняли сразу, без задержки. Невысокий, с черными, жесткими как проволока волосами таможенник заверил его, что в руководимой им службе налажен идеальный учет. Небольшой вентилятор в углу помещения натруженно жужжал, но был не в состоянии охладить нагретый воздух. Служащий таможни пододвинул Фрунзэ стул и даже предложил сигарету из пачки «Кента». Капитан не отказался; он сел, стараясь подставить под вентилятор разгоряченное лицо, и закурил.

— Значит, вам нужны данные? — спросил таможенник и часто заморгал, будто хотел скрыть от офицера прятавшуюся в глазах хитрость.

— Вчера вечером я был у вас и видел две таможенные декларации, заполненные неким Пантази Тибериу. Я хотел бы снова взглянуть на них.

— Все будет сделано! — заверил его таможенник, собираясь подняться с места.

— Одну минутку! Лучше даже… — вспомнив о втором Пантази, Фрунзэ попросил показать ему таможенные декларации не только пассажиров, вылетевших накануне рейсов в Париж, но и пассажиров, прибывших в Румынию три недели назад вместе с Пантази.

— Сделаем! — пообещал таможенник. — Подождите немного. — Он вышел из кабинета, оставив перед капитаном пачку сигарет.

Фрунзэ поспешил закурить еще одну сигарету и вдруг вспомнил о Терезе. «Тот факт, что она не вернулась домой, разве не подтверждает мои предположения? — мысленно полемизировал он с полковником Панаитом. — Подтверждает! Но в такой же мере может быть прав и шеф: просто она провела ночь у какого-нибудь дружка. Что я знаю о Терезе? А нокаут? Неужели мне только показалось?»

Таможенник вернулся минут через десять и положил на стол перед Фрунзэ две пачки таможенных деклараций.

— Рейс три недели назад выполнял самолет французской компании «Эр Франс», — сообщил он. — Я вас оставляю. Если я вам понадоблюсь, нажмите на эту кнопку.

Фрунзэ поблагодарил его и принялся изучать принесенные ему бумаги. Прежде всего он решил отыскать таможенные декларации, заполненные Тибериу Пантази при въезде и выезде из страны. Он нашел их, положил рядом и с удовольствием отметил еще раз, что почерк в обоих документах идентичен. Потом он решил сопоставить их с прощальным письмом Пантази, адресованным Лучиану. Открытие, которое ждало Фрунзэ, заставило его вскочить. «Вот это здорово! — подумал он. — Невероятно!» Он хотел тут же броситься к телефону, чтобы позвонить Лучиану, но в последний момент удержался. Нет-нет, не надо торопиться, Конечно, почерки в таможенных декларациях и в письме были абсолютно разными. И все же…

Он вспомнил, что когда-то давно один его друг из бухарестской милиции рассказывал о мошеннике, подделывавшем сберегательные книжки. Чтобы сбить с толку органы дознания, он являлся в кассу с забинтованной правой рукой и просил первого попавшегося посетителя заполнить ему красный бланк для снятия с книжки сбережений.

Все действия Пантази были заранее рассчитаны. Раз так обстоит дело, почему бы ему не предусмотреть и такие действия, как заполнение таможенных деклараций? Почему бы не обратиться к кому-нибудь с просьбой заполнить их за него? «В нашем случае почерк двух деклараций идентичен, — рассуждал Фрунзэ, — и объяснять это как счастливое совпадение просто наивно. Но, возможно, у Пантази был соучастник. Если исходить из этого, тогда естественно допустить наличие двух таможенных деклараций, заполненных одной и той же рукой».

Это предположение показалось Фрунзэ наиболее логичным, и он стал терпеливо изучать документы. Более детальное сличение почерков деклараций и письма не дало ничего нового. Зато, проверяя подряд все декларации двух рейсов, Фрунзэ сделал интересное открытие, которое ни в коем случае не следовало игнорировать: вместе с Пантази Тибериу, швейцарским гражданином, в страну въехали еще два швейцарских туриста — Перех Вильгельм и Вагнер Удо. Эти двое провели в Румынии столько же дней, сколько Пантази. Как говорится, вместе приехали, вместе уехали. «Что это? Простое совпадение или… Хватит заниматься домыслами!» Записав себе в блокнот данные о швейцарских туристах, он решительно поднялся из-за стола. Как знать, откуда вылетит птичка? Он нажал на кнопку, указанную таможенником. Тот явился и с подчеркнутой услужливостью спросил, оказались ли документы полезными.

— О, даже очень! — ответил Фрунзэ. — Но я хочу спросить у вас…

— К вашим услугам.

— Где я могу найти стюардессу, которая сопровождала вчерашний рейс Бухарест — Париж?

— Марчелу Вишояну? Вы с ней знакомы? Очень интересная девушка! — невольно вырвалось у работника таможни. — Но ее нет в аэропорту…

— Она в рейсе?

— Нет, свободна. Попробуйте застать ее дома. Ах, вы ее не знаете? Если нужно, я могу дать вам адрес и номер домашнего телефона.

«Любезный человек, подозрительно любезный, — думал Фрунзэ, пока тот перелистывал записную книжку. — А как глаза у него заблестели! Особенно когда он произнес имя стюардессы».

— Так, — удовлетворенно пробормотал таможенник, — Вишояну Марчела. Мельничная улица, дом 8, этаж второй, квартира 5, телефон 1-45-45. Если хотите, можете позвонить отсюда.

«Ага! Вот чего ты добиваешься, браток, — понял Фрунзэ. — Я ей позвоню, а тебе потом легче будет ввязаться в разговор… Хитрец! Значит, ты из породы застенчивых влюбленных?»

Капитан схватил руку таможенника, крепко пожал ее в благодарность за оказанное содействие и стремительно вышел из кабинета. Остановился он лишь у попавшейся на пути телефонной будки. К его радости, Лучиан был на месте. Одним духом Фрунзэ выложил ему всю информацию о своих находках и предположениях.

— Ты понял? Два абсолютно разных почерка, — подытожил он сообщение.

Лучиан ответил после долгого молчания:

— Чего тут не понять!

— Я отправляюсь на поиски стюардессы. За это время было бы неплохо, если бы ты узнал, в какой гостинице останавливались эти двое швейцарских туристов, прилетевших вместе с Пантази.

Фрунзэ услышал в трубке глубокий вздох своего друга и печальное заключение:

— Начинается погоня за несколькими зайцами…

— Знаешь, Лучиан, — продолжал Фрунзэ, охваченный воодушевлением, — моя интуиция мне подсказывает, что это лишь пролог. Всего! Тороплюсь на встречу с красивой женщиной.

— Откуда ты знаешь, что она красивая? — удивился Лучиан.

— Эх ты, даже в этом не разбираешься! Все стюардессы красавицы. По чисто психологическим соображениям. Если с самолетом что-нибудь случится, в утешение пассажир в последние мгновения своей жизни будет иметь возможность видеть красивую женщину. Вот так-то!

Он не стал ждать ответа, прекрасно зная, что скажет ему Лучиан, и повесил трубку. Тут же набрал другой номер. «Если мне хоть чуть-чуть повезет, а с женщинами мне всегда везло, — думал Фрунзэ, боясь сам себя сглазить, — работу на объекте «аэропорт» я закончу уже сегодня утром». В трубке он услышал приятный голос, который мог принадлежать только стюардессе.

— Целую ручку! — приступил он с ходу к галантной атаке.

— Здравствуйте, — проговорила слегка нараспев стюардесса. — Кто у телефона?

— Попробуйте отгадать, — продолжал Фрунзэ заигрывать.

— Виктор? Витенька, это ты?

Вопрос еще больше раззадорил его.

— На мое несчастье, я не Виктор и не Витенька. Я… К сожалению, у меня не было случая познакомиться с вами, но я хотел бы к вам зайти…

— Я вижу, мне пора положить трубку, — ответила стюардесса, но без возмущения в голосе.

— Не делайте этого, ради бога! — стал умолять ее Фрунзэ. Потом его понесло, и он уже сам удивлялся, откуда у него такие способности к сочинительству. — Знаете, один… один пассажир просил меня отыскать вас и передать вам привет.

— Привет? — В голосе стюардессы вдруг засквозило любопытство. — От кого?

— Это сюрприз.

— И когда же вы собирались зайти ко мне?

— Сейчас. У меня «шевроле», и я знаю, где вы живете.

— Откуда вы знаете? Хорошо, я вас жду… До встречи!

Он вышел из будки. «Эге, вот теперь я посмотрю, как ты выкрутишься… Что нагородил! Привет… Сюрприз… «Шевроле»…»

Василиу в машине не было. Тот стоял у металлической ограды, которой было обнесено летное поле, и вместе с другими любопытными наблюдал за взлетом и посадкой самолетов. Фрунзэ окликнул шофера, но из-за рева моторов тот не услышал его. Тогда он подошел и взял Василиу за руку.

— Уезжаем? — оглянулся тот.

— Ты знаешь, где Мельничная улица?

— Неужели?! — хитро прищурился Василиу. — Какой же я был бы шофер, да еще госбезопасности, если бы улиц Бухареста не знал?

— Нам на Мельничную. Но сначала заедем в цветочный магазин: мне нужно явиться с сюрпризом.

— Как прикажете, товарищ капитан!

Фрунзэ взглянул на часы. Еще не было одиннадцати, а солнце палило нещадно. Хорошо, что Василиу поставил машину под развесистой кроной каштана.

Как только в руках у Фрунзэ оказался букет красных гвоздик, он сразу повеселел, будто уже успешно выполнил задание, полковник предоставил ему заслуженный отгул и теперь он, опьяненный удачей, мчится на свидание с загадочной незнакомкой.

— Вы выглядите как жених! — вывел его из блаженного состояния Василиу.

— Боже избавь! — рассмеялся Фрунзэ.

До Мельничной они добрались довольно быстро. «Наверное, стоит сейчас у окна и высматривает, когда появится роскошный «шевроле», — чуточку злорадно подумал Фрунзэ. — Ну что ж, тем эффектнее будет сюрприз».

— Остановиться у дома восемь?

— Да, Василиу.

«Волга» затормозила у нового пятиэтажного дома. Фрунзэ не торопясь, уверенно поднялся по лестнице, но у двери квартиры стюардессы вдруг ощутил настоятельную потребность поправить галстук и прическу. «Вы выглядите как жених!» — вспомнил он слова шофера и усмехнулся. Наконец он позвонил. Открыли ему сразу — видимо, Марчела Вишояну ждала его. Но ее туалет свидетельствовал о том, что она собиралась уходить: на ней была лазоревая форма стюардессы и даже пилотка кокетливо сидела на пышно взбитых светлых волосах. Фрунзэ уловил запах тонких духов. На лице Марчелы сияла очаровательная стандартная улыбка — по-видимому, так она улыбалась каждому пассажиру у трапа самолета.

— Это вы звонили? — не убирая улыбки, спросила она. — Пожалуйста, пожалуйста! Только предупреждаю, что не могу долго задерживаться: меня вызвали в аэропорт.

Фрунзэ молча проследовал за ней в столовую, где театральным жестом вручил цветы:

— Это вам!

Марчела покраснела от удовольствия:

— Мне? От кого? Что за таинственность, наконец! — Она сняла с цветов тонкую бумагу и обрадованно воскликнула: — Красные! Я очень люблю гвоздики.

Девушка вскинула на Фрунзэ удивленные глаза. На ее лице он не заметил следов косметики, белая кожа излучала естественную свежесть, и только ресницы были слегка подкрашены.

— Очень красивые цветы! — повторила Марчела. — Откройте же мне их тайну.

— Что вам сказать? — Фрунзэ смущенно пожал плечами, решив играть роль человека застенчивого. Тем самым он поставил себя в такое положение, что не знал, как ему следует держаться. Он так старался войти в роль, что даже покраснел.

— Садитесь, пожалуйста! — пригласила хозяйка.

Поборов свою мнимую застенчивость, Фрунзэ смущенно признался:

— Эти цветы от меня! Вот! — Торжественно выпалив столь краткую тираду, он опустился на ближайший стул.

Стюардесса была удивлена до такой степени, что не сразу нашлась.

— От вас?! Но ведь…

Фрунзэ не дал ей закончить:

— Знаю, вы хотите сказать, что по телефону я…

— Я вижу вас впервые в жизни!

— Зато я вас уже видел, — солгал Фрунзэ.

Марчела растерялась и едва не опрокинула вазу, в которую только что поставила цветы.

— Вы меня знаете? Правда? — И поскольку Фрунзэ утвердительно кивнул, продолжала: — Но откуда, если не секрет?

— Я вас видел в аэропорту. Все не было повода подойти и познакомиться. Но вот теперь подвернулся случай…

Взволнованная его смущением и польщенная его словами, девушка опустилась на стул напротив.

— О каком случае вы говорите?

Фрунзэ «в замешательстве» бросил взгляд на вазу с цветами, будто в них хотел найти смелость, необходимую для окончательного признания. Наконец он решился:

— Знаете, я офицер госбезопасности… капитан…

На лице девушки мелькнула ироническая улыбка. Лирическая атмосфера мгновенно была нарушена, но Фрунзэ никак не мог выйти из своей роли. Несколько сбитый с толку, он извлек из кармана удостоверение. Ему понравилось, что в отличие от других девушка взяла удостоверение и внимательно его изучила. Некоторое время пристально рассматривала фотографию.

Фрунзэ, немного рисуясь, уточнил:

— Тогда я был на несколько лет моложе…

Стюардесса вернула ему документ и не без иронии спросила:

— Значит, вы уже давно следите за мной? — Она улыбнулась, показав белые ровные зубы.

— Не отрицаю.

— Еще вы хотите сообщить, что влюблены в меня, — продолжала Марчела с подчеркнутой иронией в голосе, — и что лишь сегодня… Я думаю, достаточно. Знакомая пластинка. Давайте говорить серьезно. — Она бросила взгляд на часы и, видимо, решила, что и так уже потеряно много времени. — Все, товарищ капитан, пролог окончен. Объясните, пожалуйста, чему я обязана вашим визитом, а то я спешу.

Фрунзэ притворился обиженным; он не ожидал, что у девушки так скоро переменится настроение.

— Разрешите закурить?

Вместо ответа Марчела пододвинула ему пепельницу. Прикуривая, он уже более дерзко посмотрел ей в глаза и отметил, что глаза у Марчелы необыкновенные — карие, бархатные.

— Вчера, — начал он, — вы были в рейсе. По какому маршруту?

— Бухарест — Париж — Бухарест.

— Среди пассажиров находился пожилой мужчина… У него был билет на двенадцатое место…

Неожиданно Марчела прервала его:

— Может, вы имеете в виду господина Пантази?

«Хм, я обещал сюрприз ей, — подумал Фрунзэ, — а, оказывается, она сама мне его приготовила».

— А как вы догадались?

— Вы же сказали, что у него было двенадцатое место. Не так ли?

— Но я не называл его имени.

— Он мне дал свою визитную карточку и пригласил посетить Швейцарию при первом удобном случае…

— Вы не можете показать мне эту визитную карточку?

Теперь они вели серьезный деловой разговор, и Фрунзэ пожалел о своей выходке. Стюардесса встала, прошла в другую комнату и вернулась оттуда с фирменной дорожной сумкой румынского Аэрофлота. Достала из нее небольшую картонную карточку и протянула ее офицеру.

Фрунзэ с интересом изучал карточку. Прочитал: «Тибериу Пантази». Под именем старика, явившегося причиной целой цепи событий, типографским шрифтом по-французски было набрано: «Представитель экспортно-импортного агентства «Меркур», Лозанна».

«С первого взгляда видно, что отпечатано за границей, — подумал Фрунзэ, продолжая держать карточку в руке. — Вот еще одно подтверждение существования второго Пантази». Размышляя дальше, он вспомнил, что этот пассажир провел в Румынии три недели, в то время как временный съемщик семьи Монолиу был зарегистрирован в милиции более месяца. Как могло случиться такое?

Марчела Вишояну вежливо кашлянула. Фрунзэ оторвал взгляд от карточки и улыбнулся ей, но девушка больше не поддавалась на провокации.

— Я хочу попросить вас дать мне карточку на некоторое время.

— С удовольствием, я так скоро не собираюсь посетить Швейцарию, — ответила Марчела сухо и вновь взглянула на часы.

— Он свободно говорил по-румынски?

— Да, свободно, хотя утверждал, что живет за границей больше десяти лет.

— Его сопровождал кто-нибудь? Какая-нибудь женщина?

— Никакой женщины рядом с ним не было. Мужчины — да.

— Двое, не так ли?

— Можно подумать, что вы летели тем же рейсом. Вероятно, инкогнито? — пошутила она.

Фрунзэ решил, что настал подходящий момент, чтобы вернуть разговор в прежнее русло, и произнес, стараясь вложить в свои слова побольше проникновенности:

— В вашем присутствии я не мог бы долго оставаться незамеченным. Меня бы выдали мои чувства.

Девушке нравились комплименты — она постоянно слышала их от пассажиров. Поэтому и слова офицера она приняла милостиво, с ее лица исчезло выражение непреклонности, и она не смогла сдержать улыбки:

— Действительно, с ним было двое мужчин. Один сидел на одиннадцатом месте, рядом с Пантази. У него иностранное имя, но говорил он по-румынски. Другой плохо переносил полет, даже от полагающейся закуски отказался… Сидел и дремал.

— Почему вы заключили, что они летели вместе с Пантази?

— Выйдя из самолета, они собрались вместе…

— Их кто-нибудь встречал?

— Даже в Орли с трапа самолета мало что видно.

Фрунзэ понравился иронический тон стюардессы, и он весело проговорил:

— Извините, мне никогда не приходилось бывать во Франции.

— Могу засвидетельствовать, что они были очень довольны поездкой в Румынию. Пантази хвастался, что заключил несколько крупных сделок, и по этому случаю предложил мне выпить с ним виски…

— Смотри-ка, какой бойкий старикашка! Вы выпили?

— А как же? Я пью со всеми пассажирами! — с веселым вызовом ответила Марчела и поднялась. — Не обижайтесь… Мне пора. Спасибо за цветы.

Фрунзэ тоже встал. Она посмотрела на него с усмешкой и не смогла удержаться от замечания:

— Полагаю, у вас выделен специальный фонд для покупки цветов? Или в министерстве есть своя оранжерея? Ведь вам приходится разговаривать со многими женщинами…

— В любом случае я должен признаться, что впервые вручаю девушке цветы с таким удовольствием.

Марчеле понравился ответ, но, не желая затягивать разговор, она направилась к двери, намекая гостю, что пора уходить.

Фрунзэ не двинулся с места:

— Я на машине.

— «Шевроле»? — улыбнулась она с издевкой.

— Если не возражаете, могу вас подвезти. Для меня было бы большой честью…

Стюардесса посмотрела на часы:

— Ничего не поделаешь, придется принять ваше предложение. Подождите минутку.

Оставшись один, Фрунзэ с любопытством оглядел владения стюардессы. Он нашел их скромными, по-спартански строгими, возможно из-за стандартной мебели, наверняка купленной в кредит. Внимание Фрунзэ привлекли фотографии, выставленные в книжном шкафу, и он подошел поближе. С одной фотографии, величиной с почтовую открытку, очаровательно улыбалась Марчела, окруженная, по-видимому, членами экипажа. На другой она стояла в нескольких шагах от Триумфальной арки в Париже. «Она фотогенична», — подумал Фрунзэ, переводя взгляд с одной фотографии на другую. И вдруг остолбенел. Объектив запечатлел двух очаровательных стюардесс — Марчелу Вишояну и… Терезу Козму, склонивших головы друг к другу. «Надо же, откуда вылетела птичка!» — присвистнул Фрунзэ, взбудораженный открытием. Он не устоял перед искушением и взял фотографию в руки, чтобы получше рассмотреть ее. Тереза была чуть выше и чуть стройнее своей подруги.

Он так увлекся изучением фотографии, что не заметил, как к нему подошла Марчела:

— Ну и любопытны же вы!

— Прошу меня извинить. Хороший снимок. Вашу подругу я как будто знаю…

— Терезу Козму? Неужели? — Марчела взяла фотографию, смотрела на нее несколько секунд, потом поставила на место. — Возможно, если вам приходилось летать! Некоторое время она работала на внутренних линиях, потом перешла на внешние… Правда, у нас она не работает уже около двух лет. Идемте!

По пути к выходу Фрунзэ спросил:

— Что, она разочаровалась в профессии?

— Да нет. Тереза — девушка замечательная, смелая, гордая. Немного сумасбродная, настолько, насколько это идет девушке. Думаю, она первой из девушек стала заниматься дзюдо и карате. Чтобы защищаться…

Фрунзэ почувствовал, как у него похолодело внутри. «А затем она освоила и бокс», — подумал он, а вслух поинтересовался:

— От кого? До такой степени приставали к ней?

Они спускались по лестнице, он шел чуть позади.

— Она несколько экзальтирована… Влюбляется, страдает, быстро переходит от одной крайности к другой… Думаю, что и мужчины отчасти повинны в этом. Почти все, кто летает самолетом, считают своим долгом ухаживать за нами, назначают свидания… Все это так надоедает!

— Поэтому она и переменила профессию?

— Удовлетворила свое любопытство, стала скучать, захотелось чего-то другого.

Они вышли на улицу. Поблизости стояла единственная машина, «Волга» Василиу.

Фрунзэ мягко взял Марчелу под локоть, но та высвободила руку. Они устроились на заднем сиденье. «Цветы сделали свое дело! — отметил про себя Василиу, следя за ними в зеркало. — Хороший признак!»

— В аэропорт! — бросил Фрунзэ и повернулся к Марчеле, чтобы продолжить начатый разговор: — Уволилась без скандала?

— Вижу, вас интересует Тереза Козма.

— Уж никак не больше, чем ее подруга.

«Ну и ловелас же капитан! — подумал шофер, нажимая на акселератор. — А в женщинах он разбирается!»

— Спасибо! — профессиональной улыбкой ответила стюардесса. — Тереза дождалась случая. Один мужчина из руководства аэропорта, женатый, не давал ей прохода. Она выбрала момент и как следует пропесочила «уважаемого отца семейства». Фактически она отомстила за всех нас, однако дело кончилось ее увольнением…

Вспомнив о нокауте, Фрунзэ рассмеялся:

— Она, я вижу, жестокая женщина!

— Вовсе нет! Она не очень любит церемониться, но это другое дело.

— Вы и сейчас встречаетесь с ней?

— Вы просто тянете меня за язык, — ответила Марчела, не показывая, однако, что интерес офицера к Терезе выводит ее из себя. Можно было даже подумать, что она довольна беседой. — Иногда нет-нет да и позвоним друг другу…

Фрунзэ подумал, что упрек Марчелы, сделанный то ли в шутку, то ли всерьез, до известной степени справедлив. Не перестарался ли он? Уж не поспешит ли Марчела позвонить Терезе Козме, чтобы предупредить ее: «Знаешь, дорогая, ко мне заходил здесь один из госбезопасности, довольно интересный (на это он вправе рассчитывать), по твою душу. Что ты там еще выкинула?»

Неожиданно Марчела спросила:

— Надеюсь, вы не рассердитесь, если и я вас спрошу кое о чем?

Фрунзэ увидел в зеркале хитроватую, довольную улыбку шофера.

— О! Я даже прошу вас об этом.

— Зачем вам понадобилось устраивать весь этот спектакль?

Фрунзэ поперхнулся и, оценив по достоинству вопрос, постарался выиграть время, притворившись простачком.

— Какой спектакль? Я не понимаю.

— С телефоном. «Один пассажир просил меня отыскать вас и передать вам привет», «Это сюрприз», «…Я знаю, где вы живете», то есть «ла-ла-ла»…

— Все же с цветами я угадал, — примирительно сказал Фрунзэ. — Гвоздики вы любите…

— Но повод, по которому они были преподнесены, мне не понравился. Вы на самом деле знаете меня по аэропорту?

— На самом деле.

— Давно, как вы утверждали?

— Да, я ведь работаю здесь, в аэропорту, — на ходу придумал Фрунзэ.

Марчела Вишояну расхохоталась. Это совсем сбило его с толку. Он никак не мог понять, что именно дало повод для ее издевательского (а он был именно таким) смеха. Так что, увидев вдали здание аэропорта, он обрадовался.

Вскоре машина остановилась у главного входа.

— На прощание, — нарушил молчание Фрунзэ, — я хотел бы задать вам еще один вопрос.

— Таковы уж мужчины. Хотят во что бы то ни стало оставить последнее слово за собой.

Теперь ее взгляд, устремленный на офицера, выражал скорее недоумение.

— Когда я вам позвонил, вы приняли меня за Виктора, Витеньку… Кто он, этот Витенька?

Она не нахмурилась, как он того ожидал, а, наоборот, еще больше развеселилась:

— Я могла бы вам не отвечать, но считаю, что мое разъяснение поставит все на свои места. Так вот, Витенька — это мой старший брат. Что вас еще интересует?

Такого ответа Фрунзэ не ожидал, и на душе у него потеплело.

— Могу я позвонить вам?

— Конечно. Только вряд ли вы застанете меня дома.

Она открыла дверцу, вышла и в сопровождении капитана направилась к зданию аэропорта. Прощаясь, Фрунзэ добавил:

— Не надейтесь, что я вас не найду. Ведь я же сказал, что работаю здесь, в аэропорту. У меня, как и у всех, есть свои обязанности…

Марчела резко остановилась и с укором посмотрела на Фрунзэ:

— Уважаемый товарищ капитан Фрунзэ! — От ее слов повеяло холодом. — Я правильно запомнила ваше звание и фамилию? У меня создалось впечатление, что вы очень самоуверенный мужчина… Вероятно, вы покорили сердца многих простушек… Отсюда и самоуверенность. Но ведь вы офицер госбезопасности. И поэтому мне хочется вам сказать, может быть, даже дать совет: прежде чем выдумывать предлог, проверьте сначала, удачен ли он. Не кто иной, как Витенька… извините, капитан госбезопасности Виктор Вишояну, то есть мой брат, несет службу здесь, в аэропорту. — Уже от двери она обернулась и добавила: — Спасибо, что подвезли, — и исчезла.

Фрунзэ не сразу пришел в себя. Слова стюардессы заставили его призадуматься. «Действительно, что-то не срабатывает. За последние сутки я получил два удара. И оба от женщин. Но от каких женщин!..»

К машине он вернулся задумчивый. Сел рядом с Василиу, приказал:

— В управление!

— Приятная девушка, — попытался заговорить с ним Василиу, когда они проезжали под Могошоайским мостом.

— Приятная, ничего не скажешь!

— Она вас, я вижу, обвела.

— Так оно и есть, — задумчиво согласился Фрунзэ.

2

К обеду солнце совершенно раскалилось. Установленный в углу кабинета вентилятор жужжал беспрерывно, но нисколько не освежал трех мужчин, расположившихся вокруг стола и уже более получаса обсуждавших исчезновение Тибериу Пантази. То и дело прикладывая платок к вспотевшему лбу, Фрунзэ заканчивал свой доклад:

— Я хочу обратить внимание на следующее. Первое: почерк двух писем, оставленных Тибериу Пантази семье Монолиу и капитану Визиру, не идентичен почерку деклараций. Несходство почерков видно даже для неспециалиста. Второе: одновременно с прибытием в страну Тибериу Пантази-швейцарца тем же самолетом прибыли еще два швейцарских гражданина — Перех Вильгельм и Вагнер Удо. Я бы не обратил на этот факт внимания, если бы не установил, что они покинули Румынию не только в тот же день, что и Пантази, но и тем же самолетом. Что речь идет не о простом совпадении, подтверждает и заявление стюардессы Марчелы Вишояну. Один из них, тот, что занимал место рядом с Пантази, хорошо говорил по-румынски. Они не скрывали, что знакомы и что успешно провернули свои дела в Румынии. Впрочем, и в визитной карточке, которую я вам передал, указывается, что Тибериу Пантази-швейцарец является бизнесменом. Третье: Тереза Козма, соседка Пантази-бухарестянина, была раньше стюардессой и летала на международных линиях. Изучила дзюдо, карате… В целом ее биография представляется подозрительной…

Полковник Панаит, который до этого слушал его внимательно, не прерывая, тут вдруг рассмеялся:

— Слава богу! Наконец мы узнали, как она сумела тебя послать в нокаут… Но заявлять на этом основании, что у девушки подозрительная биография, — это слишком, не так ли?

Лучиан поспешил на помощь другу:

— Товарищ полковник, докладываю, что до настоящего времени Тереза Козма не появилась в своей квартире.

— Хорошо, хорошо, это мы учтем, — примирительно сказал Панаит, вертя в руках карандаш. — Капитан Фрунзэ, у вас есть что добавить?

— У меня все, — ответил тот, вытирая пот со лба. — Ох и духотища же!

— Капитан Визиру, ваша очередь…

Лучиан, сидевший слева от полковника, мельком глянул в открытый блокнот:

— Во-первых, я хочу доложить, что Поп не обнаружил никаких записей на пленках магнитофона, найденного в квартире Пантази.

— Жаль! — отозвался полковник.

— Во-вторых, после того как капитан Фрунзэ сообщил, что ему удалось установить на таможне в аэропорту, — продолжал Лучиан свой доклад, — я запросил данные о трех иностранцах, посетивших Румынию в июне тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года. Мне сообщили следующее: Перех Вильгельм и Вагнер Удо зарегистрировались в день прибытия в отеле «Лидо», где для них были заказаны два номера по телексу еще из Швейцарии. Они проживали в «Лидо» до вчерашнего дня, то есть до отъезда. А вот и сюрприз: Тибериу Пантази не зарегистрирован ни в одной из гостиниц Бухареста.

— Возможно, он проживал на какой-нибудь частной квартире, арендуемой туристическим агентством, — высказал предположение полковник.

— Нет, он не числился ни на одной частной квартире, — ответил Лучиан, подчеркивая каждое слово. — Будто растворился после прибытия в аэропорт.

Панаит нервно отбросил карандаш и недовольно воскликнул:

— Да, это действительно «бомба» — ничего не скажешь! Где мог найти убежище этот «бизнесмен»? С кем он заключал сделки? — Полковник вложил визитную карточку в папку и испытующим взглядом посмотрел на своих сотрудников: — Пока, как видите, мы имели дело с двумя Пантази: один тот, что проживает за границей, он приезжал в Румынию и отбыл из страны… другой, воспользовавшись этой ситуацией, инсценировал выезд за границу.

Полковник выругался так, что Лучиан и Фрунзэ переглянулись в недоумении. Увидев их удивленные лица, Панаит улыбнулся, сразу же успокоился и взял из стакана синий карандаш. «Ага! — подумал Фрунзэ. — Он не теряет надежды. Ведь синий цвет — оптимистический!» А полковник уже формулировал выводы:

— Итак, нам необходимо найти ответы на следующие вопросы: кто такой на самом деле Тибериу Пантази из Лозанны и где он проживал в то время, когда находился в Румынии? Кто такой Тибериу Пантази с местом жительства в Бухаресте и где он находится в настоящее время? Что именно заставило его обратиться к нам?

И поскольку, произнося последние слова, полковник подчеркнуто внимательно смотрел на Лучиана, тот решил признаться в своей неуверенности:

— Теперь я уже не знаю, с кем говорил на самом деле в воскресенье вечером — с Пантази из Лозанны или с Пантази из Бухареста.

— Ну, это узнать легко, — перебил его Фрунзэ. — Предлагаю показать Марчеле Вишояну фотографию бухарестского Пантази. — При мысли о представляющейся возможности еще раз увидеть Марчелу Фрунзэ заметно повеселел.

— Очень хорошо, — согласился Панаит.

— Знаете, — с некоторой растерянностью снова вступил в разговор Лучиан, — в квартире Пантази мы не обнаружили его фотографий.

— Необходимо найти хотя бы одну. В крайнем случае обратимся в паспортный стол, — настаивал Фрунзэ.

— Пока не ясно, кто же такой Пантази из Лозанны, попытаемся установить личность его бухарестского двойника, — задумчиво проговорил полковник. В это время зазвонил телефон, но полковник не поднял трубку, пока не закончил: — Нужно обязательно найти фотографию Тибериу Пантази и показать ее стюардессе. — Потом, сопровождаемый взглядами сотрудников, он ответил по телефону: — Да, я. Докладывайте! Да. Хм… Так, так. Да. Очень правильно поступили… Ожидайте моих распоряжений.

Полковник вернулся на место, сел, оперся руками о стол, оглядел подчиненных, будто хотел сказать: «Вот так, ничего не поделаешь, придется сообщить вам не очень веселую новость», — и тихо заговорил:

— Сюрприз следует за сюрпризом. Пантази искала по телефону какая-то женщина… — Полковник Панаит сделал выразительную паузу. — Представьте себе, она попросила соединить ее с… то-ва-ри-щем пол-ков-ни-ком гос-бе-зо-пас-но-сти Пан-та-зи!

— С «полковником Пантази»? — подскочил изумленный Лучиан.

Панаит поправил его:

— С «товарищем полковником»!

— Ну и духота! — опять пожаловался Фрунзэ.

— Хорошо, что Поп нашелся. Он ответил: «Товарища полковника сейчас нет на месте… Перезвоните через полчаса». Кроме того, он записал разговор на пленку. Магнитофон Пантази пришелся кстати… Как видите, за последние двое суток сразу открылось несколько фронтов, — продолжал полковник. — Возникает вопрос: какой из них самый важный? К тому же день еще не кончился, и, может, нас ожидают новые сюрпризы… Что вы думаете в связи с сообщением Попа?

После короткого размышления Лучиан предложил:

— Поскольку «товарища полковника госбезопасности Пантази» в действительности не существует, я не вижу причин, почему бы вместо него не ответить капитану госбезопасности Фрунзэ или Визиру?

Фрунзэ скептически покачал головой:

— Игра очень рискованная. Допустим, кто-то из нас заменит по телефону «полковника Пантази». Очень хорошо. А если эта женщина знает голос Пантази и поймет, что говорит с кем-то другим? Не рискуем ли мы упустить ее?

Лучиан возразил:

— А если мы перенесем разговор раз, другой, результат может быть таким же.

Полковник Панаит быстро принял решение.

— Мы непрерывно ведем войну, хоть и тайную. И, как на настоящей войне, все время открываются новые фронты — подлинные или ложные. И риска в данном случае не избежать. Поэтому мы поступим следующим образом: ты, Лучиан, срочно выезжай на квартиру Пантази. Ответишь по телефону за «полковника Пантази».

Фрунзэ не удержался от иронического замечания:

— Быстрое повышение!

— Не будь завистливым, — упрекнул его Лучиан.

— А ты, капитан, любой ценой должен достать фотографию Пантази и показать ее Марчеле Вишояну.

— С удовольствием!

— Не спеши с удовольствием. Мне звонил начальник капитана Вишояну, интересовался тобой.

— Значит, она успела уже нажаловаться? — погрустнел Фрунзэ.

— Нет-нет! Он интересовался вообще: что ты за человек, серьезный ли…

— Тогда другое дело, — облегченно вздохнул Фрунзэ. — Я знаю: вы ответили, что я человек несерьезный…

— Может, послать кого-нибудь другого в аэропорт?

— Ни в коем случае!

— Сейчас тринадцать тридцать, — предупредил полковник Панаит. — Хватит заниматься разговорами. Выполняйте задание немедленно. Я буду все время здесь.

3

Зная, что Лучиана раздражает табачный дым, Поп задернул штору и открыл балконную дверь. Комната наполнилась горячим воздухом, пропитанным запахом растопившегося гудрона. Капитан недовольно повел носом, но, оценив заботу молодого коллеги, мягко сказал:

— Уж лучше пусть будет дым!

— Я думал…

Закрыв дверь, Поп вернулся на кушетку и с наслаждением вытянулся. Лучиан снял пиджак, ботинки и устроился в кресле. Сморенный усталостью, задремал, откинув голову на спинку кресла. Но через несколько минут, не открывая глаз, спросил:

— Ты хорошо искал?

— Обшарил сантиметр за сантиметром, — ответил Поп, довольный, что Лучиан нарушил молчание. — Как это можно объяснить?

— Что именно?

— Что хозяин квартиры не держал дома фотографий. Ни единой фотографии.

— Шпионам нравится фотографировать, а не фотографироваться, — откликнулся Лучиан, глядя в потолок. — Это почти закон. А когда они исчезают, то стараются не оставлять никаких следов, за исключением «дымовой завесы».

Снова установилась гнетущая, настороженная тишина. Спустя какое-то время Лучиан вяло пробормотал:

— Уже должна бы позвонить.

Поп поднял руку и взглянул на часы:

— Да, полчаса прошло.

Капитан, не отрываясь, пристально смотрел на телефон и думал о Пантази. И перед его мысленным взором почти осязаемо предстал старый шпион. Снисходительно улыбаясь, он поправлял галстук-бабочку. «Кто же ты, — вопрошал Лучиан, — коммерсант из Лозанны или пенсионер из Бухареста? С кем из вас я сидел за столом и потягивал коньяк? Если ты швейцарец, зачем тебе понадобилось прибегать к этим уловкам? С какой целью ты взбудоражил нас?»

Наконец раздался продолжительный телефонный звонок, и офицеры одновременно вскочили со своих мест. Прежде чем Поп поднял трубку, Лучиан успел предостеречь его:

— Поступай, как я тебе говорил.

— Ясно! — ответил Поп. Он считал лишними поучения капитана, но, узнав голос женщины, которая спрашивала «товарища полковника госбезопасности Пантази», он повеселел и твердым голосом ответил: — Хотите говорить с «полковником Пантази»? Одну минуточку… Пожалуйста, говорите!

Выхватив трубку из рук лейтенанта, Лучиан сознавал всю ответственность момента: или все, или ничего. А если незнакомка поймет, что говорит не с Пантази, что ее хотят ввести в заблуждение? Такая развязка ужасала капитана, он чувствовал, как громко бьется его сердце.

— «Полковник Пантази» слушает! — Он старался говорить спокойно и солидно и в ожидании ответа не спускал глаз с магнитофона.

— Здравствуйте, товарищ полковник, — услышал он.

Лоб у Лучиана покрылся капельками пота. «Вот сейчас, сейчас!»

— Вас беспокоит Мария Ангелини. Я вас уже искала… по телефону, — хрипловатым голосом объясняла женщина.

Лучиан наконец обрел хладнокровие:

— Здравствуйте! Да, мне докладывали…

— Мне необходимо видеть вас безотлагательно, — продолжала женщина торопливо. — Случилось так, как вы и предполагали.

— Откуда вы говорите? — осмелел Лучиан.

— Из дома. — Потом с беспокойством в голосе спросила:

— А что, не надо было звонить?

Лучиан уклонился от ответа:

— Когда вы хотите встретиться?

— Лучше сегодня… Скажите только, где и в котором часу.

После короткого раздумья, понимая, что берет на себя всю ответственность за последствия, Лучиан без колебаний ответил:

— Я прошу вас прийти к нам, в министерство.

— Это здание, что позади бывшей префектуры?

— Да-да. Зайдете в бюро пропусков по улице Липскань, за магазином «Виктория».

— Это не там, где раньше был суд или что-то вроде этого?

— Да-да. В шесть часов вас устраивает?

— Устраивает. Своим я скажу, что пойду прогуляться в парк Чишмиджиу.

— Значит, войдете в бюро пропусков, а в шесть часов я пришлю офицера, который проведет вас ко мне…

— Вы сняли у меня камень с души, товарищ полковник. До свидания.

Прошло несколько минут с тех пор, как Мария Ангелини повесила трубку, а капитан Визиру продолжал неподвижно сидеть в кресле, держа трубку в руках. Ему казалось, что все случившееся не более чем плод его воображения.

Обеспокоенный застывшим взглядом Лучиана, лейтенант Поп шепотом позвал:

— Товарищ капитан…

Будто не слыша его, Лучиан тихо пробормотал:

— Мария Ангелини… — потом медленно положил трубку на место и, повернувшись к Попу, спросил: — Ты слышал?

Вместо ответа Поп нагнулся к магнитофону, перемотал пленку. Через несколько секунд в помещении раздались голоса:

— «…мне докладывали…»

— «Мне необходимо видеть вас безотлагательно. Случилось так, как вы и предполагали».

Лучиан выключил магнитофон и, охваченный почти детской веселостью, воскликнул:

— Мы богачи! Понимаешь? Мы богачи! Наконец у нас есть за что зацепиться! Мария Ангелини. Даже не верится!

Он поднял трубку, чтобы доложить обо всем полковнику Панаиту.

ПОСЛАНИЕ С ТОГО СВЕТА

1

— Давайте разберемся по порядку, — уверенно обратился полковник Панаит к своим сотрудникам и вынул из стакана карандаш синего (оптимистического) цвета. — Во-первых, Мария Ангелини. Хочу знать, как вы думаете поступить. Предположим, она придет сюда, мы установим ее личность. А дальше? — Заточенный конец карандаша повернулся в сторону Фрунзэ, и тот понял, что должен высказать собственное мнение.

Он не стал скрывать своего скептицизма:

— Я не думаю, что она почтит нас визитом.

Лучиана, который всегда верил интуиции друга, его реплика не оставила равнодушным, и он глубоко задумался.

— Я хочу, чтобы вы меня правильно поняли, — уточнил полковник. — Я не спрашиваю, почтит или не почтит нас Мария Ангелини своим визитом. Я хочу знать, что вы намереваетесь делать, если она все-таки явится сюда? — Кончик карандаша повернулся влево, где сидел капитан Визиру.

— Исходный пункт операции — мой разговор по телефону с неизвестной нам Марией Ангелини, — уверенный в правильности разработанного им плана, начал Лучиан. — В этой связи хочу подчеркнуть, что Мария Ангелини сразу же, как нечто само собой разумеющееся приняла наше приглашение. И это укрепляет, по крайней мере меня, в убеждении, что она искренне верит, будто в лице Пантази имела дело с офицером госбезопасности. Поэтому, видимо, из тактических соображений в беседе, которая состоится здесь в шесть часов, придется поддерживать в ней это убеждение — конечно, до тех пор, пока мы сочтем это необходимым.

— То есть? — Недоуменный взгляд полковника остановился на лице Лучиана.

— Я спущусь вниз, в бюро пропусков, встречу ее и поведу разговор от имени «полковника Пантази». Я извинюсь и объясню, что важные обстоятельства заставили его срочно уехать и что он поручил мне ее выслушать.

— Она сразу что-нибудь заподозрит и замкнется, — вмешался Фрунзэ.

— В таком случае что ты предлагаешь? — Голос полковника Панаита приобрел металлические нотки, и в его тоне прозвучало явное недовольство.

Фрунзэ изложил свой план:

— По моему мнению, нужно не приводить ее сюда, а побеседовать с ней в бюро пропусков. Объяснить ей, что Пантази пришлось срочно выехать в провинцию и что он вернется через день-два. После этого приступить к проверке ее личности…

Хотя Лучиану план Фрунзэ не понравился, он не спешил вмешаться в разговор и предоставил ему возможность высказаться до конца.

— Я изучил телефонную книгу и установил, что Мария Ангелини среди абонентов не фигурирует, хотя она утверждала, что говорит из дома, — продолжал Фрунзэ. — Таким образом, первый шанс установить ее адрес себя не оправдал…

— Не исключено, что она проживает совместно с другой семьей и телефон числится за этой семьей, — возразил Панаит.

— Конечно, не исключено… Есть еще один шанс: можно узнать ее адрес через паспортный стол. Я получил список, в котором указаны тринадцать женщин, носящих красивое имя Ангелини Мария… Если Мария Ангелини не явится и если она назвала свое настоящее имя, тогда мы пойдем по адресам и найдем ее.

Теперь Лучиан и Фрунзэ ждали решения шефа. Некоторое время в помещении слышалось только жужжание вентилятора. Полковник Панаит молчал и внимательно рассматривал тщательно заточенный карандаш. Лучиан наконец нарушил тишину:

— Товарищ полковник, я предлагаю еще раз прослушать магнитофонную ленту.

Панаит утвердительно кивнул. Кассетный магнитофон Пантази стоял на столе между Лучианом и Фрунзэ. Лучиан нажал кнопку — и в кабинете зазвучал диалог:

— «Здравствуйте, товарищ полковник. Вас беспокоит Мария Ангелини. Я вас уже искала… по телефону.

— Здравствуйте! Да, мне докладывали…

— Мне необходимо увидеть вас безотлагательно. Случилось так, как вы и предполагали.

— Откуда вы говорите?

— Из дома. А что, не надо было звонить?

— Когда вы хотите встретиться?

— Лучше сегодня. Скажите только, где и в котором часу».

Лучиан нажал на другую кнопку, и магнитофон умолк.

— Предлагая прослушать еще раз пленку, — объяснил он, — я хотел обратить ваше внимание на фразу Марии Ангелини: «Мне необходимо увидеть вас безотлагательно. Случилось так, как вы и предполагали». Видите, — подчеркнул Лучиан, — Мария Ангелини встревожена… Она должна увидеть «полковника Пантази», поскольку что-то случилось…

Панаит прервал его, подав знак карандашом:

— Если придется говорить с ней, будь осторожен. Тебе необходимо узнать, что должно было случиться согласно предположениям «полковника Пантази» и что случилось.

— Конечно! Мария Ангелини, что ясно из ее слов, обеспокоена случившимся. Помните, на вопрос, откуда она звонит, она ответила: «Из дома». И тут же добавила: «А что, не надо было звонить?» Вот почему она не раздумывая приняла наше приглашение.

— М-да… — пробормотал Панаит, задумчиво поглядывая на подчиненных. — Капитан Визиру, ты меня убедил… Расскажи теперь, как ты предполагаешь претворить свой план в жизнь.

— В шесть часов капитан Фрунзэ спустится в бюро пропусков и там будет ждать Марию Ангелини. Он человек очень обходительный и сумеет побороть ее настороженность, потом проводит ее наверх и попытается убедить встретиться со мной, потому что «полковник Пантази», прежде чем выехать по делам, приказал мне принять ее и выслушать. После разговора нам будет легче все проверить.

— Хорошо, — согласился Панаит. — Однако смотри в оба, когда будешь делать сальто-мортале вокруг этого «случилось так, как вы и предполагали». Не подведи «полковника Пантази». Да, еще одна деталь: у тебя здесь есть форма?

— Есть. На всякий случай мы с капитаном Фрунзэ держим форму в управлении.

— Тогда надень ее, — посоветовал полковник Панаит. — Знаешь, это будет убедительнее с психологической точки зрения.

Фрунзэ, который невыносимо страдал от духоты, сразу забеспокоился:

— Что, и мне надо быть в форме?

— Ты наденешь скафандр. Итак, с первым пунктом покончено? Переходим ко второму…

Фрунзэ встретил стальной взгляд Панаита и принялся рапортовать:

— Стюардесса Марчела Вишояну сегодня в рейсе, и я не мог получить дополнительную информацию. Но она вернется часов в девять вечера…

— Фотографии? — спросил Панаит.

— Ни одной, товарищ полковник, — ответил Фрунзэ. — Так что нам пришлось увеличивать фотографию, имеющуюся в паспортном столе. — С этими словами он извлек из конверта четыре фотографии и протянул одну из них начальнику: — Правда, немного старовата.

— Вы ведь позавчера вечером видели Пантази во плоти. Как вам кажется, он очень изменился по сравнению с этой фотографией? — поинтересовался полковник.

— Не очень, — ответил Лучиан.

— Думаете, стюардесса сможет опознать его по этой фотографии?

— Насколько я знаю Марчелу Вишояну, думаю, сможет, — весело улыбнулся Фрунзэ. — Я буду ждать ее в аэропорту.

Полковник нахмурился:

— Нет. На этот раз в аэропорт поедет Поп…

Фрунзэ состроил обиженную физиономию и жалобно попросил:

— Оставьте мне стюардессу, товарищ полковник! Не похищайте ее у меня.

Все трое рассмеялись.

— Ну, тебе в актеры надо было пойти! — съязвил полковник Панаит, но после небольшой паузы изменил свое решение: — Ладно, поезжай в аэропорт! Завтра я сам поищу какие-нибудь фотографии. Вот мы и подошли к последнему пункту. До сего времени, — напомнил он, постукивая карандашом по циферблату часов, — мы еще не напали на след Пантази, который прибыл в Румынию двадцать третьего июня. С двумя другими, Перехом и Удо, все просто. Остается выяснить, где и под каким именем проживал тот самый Пантази Тибериу, который у нас оказывается лишним при счете.

Теперь Лучиан вздохнул огорченно:

— Излишки в бухгалтерии — плохой признак! Кто знает, может, беседа с Марией Ангелини прольет свет на эту загадку?

— По моему скромному мнению, еще один человек мог бы помочь нам в этом деле, — проговорил Фрунзэ с хитрой улыбкой.

— Кто?

— Тереза Козма!

— Хватит! — на этот раз уже резко остановил его Панаит. — Я навел справки о ней. Она состоит на учете в милиции как девица сомнительного поведения.

— Но она ведь до сих пор не являлась домой, — все еще пытался упорствовать Фрунзэ.

— Вот именно поэтому ею и занимается милиция. У тебя же не должно быть с ней никаких дел. Понятно?

Фрунзэ не уступал:

— Она-то со мной имела дело, товарищ полковник! Угостила меня по системе дзюдо и исчезла…

— Ага, тогда смотри не попадись на ее пути снова, — посоветовал полковник Панаит. — Еще есть вопросы? Нет? Обращаю ваше внимание, что до встречи с Марией Ангелини остается один час. Приступайте к выполнению заданий!

2

В шесть часов вечера, ни минутой раньше, ни минутой позже (Фрунзэ был восхищен пунктуальностью посетительницы), пожилая, но еще крепкая женщина, в легком белом жакете без рукавов поверх черного шелкового платья, появилась в бюро пропусков министерства внутренних дел. Она сделала несколько шагов к окошку и вдруг остановилась, растерянно оглядываясь вокруг.

— Должно быть, она, — шепнул Фрунзэ дежурному офицеру. Он поднял трубку и позвал к телефону Лучиана. Прежде всего он признался, что оказался не прав.

— Не шутишь? — все еще неуверенно спросил Лучиан.

— До шуток ли сейчас!

— Как она выглядит?

— В возрасте Пантази… Да-да, женщина пожилая. Нам с тобой в матери годится. Да нет, я не шучу. Высокая, крепкого сложения… Носит старомодную шляпу с широкими полями.

— Ну хватит! Проводи ее наверх!

Прежде чем покинуть дежурку, Фрунзэ еще раз оглядел комнату ожидания. Женщина стояла неподвижно, лицом к двери. Капитан направился прямо к ней.

— Вы кого-нибудь ожидаете? — обратился он самым благожелательным тоном.

Женщина повернулась и внимательно, но тактично оглядела его.

«Можно подумать, что она сестра Пантази», — заключил Фрунзэ, отметив, что у нее немолодое, но ухоженное лицо и аристократический вид.

— Я к товарищу полковнику Пантази…

— Вы — Мария Ангелини? — вежливо осведомился Фрунзэ.

— Да, это я! — ответила она, гордо приподняв подбородок и бросив настороженный взгляд на офицера.

— Мне приказано проводить вас, — объяснил ей Фрунзэ, — но прежде необходимо выполнить кое-какие формальности. Будьте любезны, дайте ваш паспорт!

В левой руке Мария Ангелини держала старомодную, из тонкой кожи, сумочку. Из нее она достала паспорт.

— Одну минуту, — заверил ее Фрунзэ, улыбаясь и направляясь с документом к окошечку, чтобы выписать пропуск.

— Она на меня смотрит? — шепотом поинтересовался он у дежурного офицера.

— Нет, на улицу.

— Запиши все данные. Ничего не упусти!

Даже на расстоянии Фрунзэ сумел разобрать кое-что в паспорте посетительницы. Действительно, ее звали Марией Ангелини. Местожительство — Бухарест… Год рождения — 1889. «Ого! — удивился он. — Семьдесят пять лет… На пять лет старше Пантази! Отлично держится!»

Через несколько минут Фрунзэ подчеркнуто уважительно провожал ее по одному из коридоров министерства. Рядом с ней он вдруг почувствовал себя низкорослым и тщедушным.

— Сюда, пожалуйста! — Он широко открыл дверь и почему-то подумал о впечатлении, которое должны произвести на Лучиана рост и возраст Марии Ангелини.

Лучиан, однако, никак не отреагировал на ее внешность. Он самым естественным образом поднялся из-за стола и вышел навстречу посетительнице. Форма отлично облегала его ладную фигуру. Остановившись перед женщиной, он щелкнул каблуками и представился:

— Капитан Визиру!

Мария Ангелини протянула ему руку для поцелуя. Фрунзэ со стороны с интересом наблюдал за этим устарелым ритуалом.

«Похожа на Лучию Стурдзу Буландру[4] в роли Вассы Железновой…» — подумал Фрунзэ.

— Я не вижу товарища полковника Пантази, — заметила она, не проявляя, однако, беспокойства в связи с этим обстоятельством.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласил ее Лучиан, показав на один из стульев.

Фрунзэ торопливо пододвинул даме стул. Мария Ангелини села, и стул чуть скрипнул под тяжестью ее грузного тела. Она положила сумочку на колени и внимательно взглянула на офицеров. Тот, кто представился Визиру, сел за письменный стол, а другой — хм, даже не представился! — сел слева от него, ближе к углу.

— Госпожа Ангелини, — приступил Лучиан к выполнению нелегкой задачи, — к сожалению, наш начальник, «полковник Пантази», был вынужден срочно уехать. Он очень просил извинить его… И поскольку из разговора с вами он понял, что произошло нечто очень важное и разговор не терпит отлагательств, он поручил мне побеседовать с вами и узнать, что именно случилось… — Заметив на лице Марии Ангелини тень недоверия, он поспешил добавить: — Но если вы хотите говорить только с ним и если, само собой разумеется, дело может подождать, через три-четыре дня он вернется в Бухарест… Так что решайте.

Лучиан замолчал, предлагая Марии Ангелини самой принять решение. Но она или не поняла или не захотела понять цель этого молчания и сидела, уставившись на свою сумочку, будто через износившуюся кожу разглядывала какой-то находившийся внутри предмет.

«Да, она была очень представительной дамой, — думал тем временем Фрунзэ, неотступно наблюдавший за ней со своего места. — Воображаю, как она смотрелась когда-то в бухарестских салонах. Величественная как статуя. И своим врожденным аристократизмом наверняка выделялась…»

— Не желаете ли кофе? — попытался Лучиан нарушить молчание.

— Нет, спасибо! — Она смотрела на них тем же холодным и подозрительным, если не враждебным, взглядом. Потом сказала, будто самой себе: — Значит, товарища полковника не будет в Бухаресте дня три-четыре?

— Да, госпожа Ангелини. А если мы тем временем сможем быть вам полезны, пожалуйста…

— Последний раз, когда он был у меня… — Она резко остановилась, будто кто-то невидимый, чей голос слышала только одна она, приказал ей: «Молчи!» Ее овальное лицо с синеватыми тенями под глазами застыло в неподвижности.

«Очевидно, она чувствует что-то неладное, — думал Лучиан. — Ей Пантази нужен, а не мы… Как бы мне сыграть свою роль так, чтобы ничего не испортить? Вероятно, лавировать придется отчаянно». Не переставая дружески улыбаться, он попросил:

— Продолжайте, пожалуйста…

По-видимому, Мария Ангелини осознала неестественность ситуации и встрепенулась:

— Вы в курсе дела? — И вдруг смутилась от своего вопроса.

«Сейчас, сейчас, — волновался Лучиан. — Если она потребует от меня конкретных подтверждений, мой план полетит ко всем чертям», — решил он, однако смело вступил на единственно верный в этот момент путь и ответил не колеблясь:

— Нам лишь известно, что события повернулись так, как предвидел «товарищ полковник Пантази».

Женщина едва слышно вздохнула, бросила взгляд на Фрунзэ, словно хотела проверить, чем занимается офицер, отодвинувшийся куда-то в угол. Тот сидел спокойно, положив нога на ногу, и играл зажигалкой.

— Человек, о котором мне говорил полковник Пантази, сегодня, часов в десять, постучался в дверь моей квартиры, — решилась женщина. — Он отрекомендовался Павлом Дюганом и потребовал, чтобы я отдала ему конверт или чтобы мы уничтожили его вместе с ним. — Женщина сохраняла самообладание, ее голос звучал ровно, без запинок. — Я поступила так, как мне посоветовал товарищ полковник…

Удерживая в памяти почти дословно весь разговор, Фрунзэ метнул взгляд в сторону товарища. Если сейчас, подталкиваемый профессиональным любопытством, он спросит: «И вы отдали ему конверт?» — столь блестяще начатая партия будет проиграна. Но Лучиан почувствовал опасность и пошел по другой тропинке.

— Вы запомнили какие-нибудь приметы гостя?

«Молодец!» — облегченно вздохнул Фрунзэ.

— Можете себе представить, как я разволновалась, когда он потребовал отдать ему конверт! — Мария Ангелини улыбнулась, как бы оправдываясь. — Павел Дюган еще крепкий мужчина, лет за пятьдесят, элегантный, брюнет. Это все, что я запомнила…

Так же осторожно Лучиан продолжал спрашивать:

— Ну а он? Как он повел себя?

— Старая песня… Начал объяснять, почему не следует передавать конверт властям. Говорил о том, что речь идет о чести Кодруца, о чести семьи. — Тень давней боли легла на ее лицо, и она сразу как-то постарела. — Когда я заявила, что не держу конверта дома, он поверил и согласился зайти послезавтра, во второй половине дня, часов в шесть. Тогда, мол, мы вместе решим, передать конверт ему или уничтожить.

Внутреннее напряжение, в котором Лучиан находился все это время, отступило: уже сам факт, что имеется конверт, который еще не передан тому, кто, как видно, в нем очень заинтересован, некоему Павлу Дюгану, радовал.

— Как мы договаривались с товарищем полковником Пантази, я поспешила сообщить ему, что ко мне заходили. Впрочем, он это предвидел…

— Значит, послезавтра, в шесть?

— Да, — подтвердила она. — А что же теперь делать? Товарищ полковник, как я поняла, выехал в провинцию. Я и конверт принесла…

Лучиану действительно пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы не вскочить с кресла. Стараясь не выдать волнения, он проговорил:

— Госпожа Ангелини… — Он замолчал, что-то обдумывая, затем продолжал: — Я как можно скорее доложу полковнику Пантази о появлении Павла Дюгана. До послезавтра мы так или иначе найдем решение. Наилучшее решение. А с конвертом…

Мария Ангелини опередила его:

— Пора передать конверт по назначению… Слишком много мне пришлось пережить, вы все знаете, и нет необходимости вам об этом рассказывать. Я больше не в силах терпеть… — Она открыла сумочку. — Мои нервы на пределе…

И Лучиан и Фрунзэ сразу подумали об одном: перед ними бывшая шпионка, теперь, как и Тибериу Пантази, вышедшая «на пенсию».

— Двадцать лет я не боялась, а сейчас мне страшно… Да-да, я боюсь… — Она извлекла из сумочки конверт зеленого цвета, такой, какие раньше использовали в коммерческой переписке. — Я хранила его двадцать лет… Пришло время, так говорил мне и товарищ полковник, расстаться с ним… — Женщина посмотрела на конверт как на самую дорогую реликвию, и глаза ее наполнились слезами.

Наступила глубокая тишина. У Фрунзэ мелькнула мысль, заставившая его, по крайней мере на какое-то время, по-другому взглянуть на сообщение Марии Ангелини: «Значит, Пантази преследовал цель завладеть конвертом, двадцать лет находившимся на хранении у госпожи Ангелини. Пантази сочинил легенду о том, будто он полковник госбезопасности. Так почему же он столь поспешно покинул страну, не завладев конвертом? Уж не является ли Павел Дюган тем самым вторым Пантази?»

— Прошу извинить меня, — промолвила Ангелини. — Я сама презираю женщин, которые плачут на людях. — Она вытерла слезы платочком. — Но мне слишком нелегко расставаться с ним… — Она положила конверт на стол и подтолкнула его к Лучиану.

Капитан не верил своим глазам; ему вдруг стало нестерпимо жарко. Он взял конверт и прочитал на расстоянии:

«Прошу ровно через двадцать лет после моей смерти передать этот конверт властям. Это мое последнее желание. Кодруц Ангелини. 7 июля 1944 года».

— Итак, выполняя желание Кодруца, я передаю конверт вам. — Мария Ангелини вновь обрела аристократическую осанку, гордо вскинула голову, и только серебристые пряди волос, выбившиеся из-под шляпы, напоминали о пережитом ею волнении.

— Спасибо вам, госпожа Ангелини.

— Таково было последнее желание моего сына. — Она закрыла сумочку и посмотрела на Лучиана светло-голубыми глазами. — А теперь скажите, пожалуйста, как быть с Павлом Дюганом? Товарищ полковник говорил, что лично хотел бы присутствовать при встрече с ним.

— Посмотрим, как он решит… Может, сам сумеет выбраться, а может, поручит мне или капитану Фрунзэ встретить Дюгана.

Не отрывая глаз от конверта, женщина сказала усталым, мягким голосом:

— Мне все равно… Я только хочу наконец перевернуть эту страницу раз и навсегда. Вы извините меня, но я пойду… — С этими словами она встала.

— Товарищ Фрунзэ проводит вас. Он подвезет вас на машине…

— Нет-нет, спасибо, — отказалась она. — Вы очень любезны, но я хочу пройтись по Чишмиджиу… Небольшая прогулка по парку пойдет мне на пользу.

Провожая женщину до дверей, Лучиан еще раз поблагодарил ее:

— Вы оказали нам очень большую услугу…

Когда дверь за Марией Ангелини закрылась, в диктофоне раздался голос полковника Панаита:

— Капитан Лучиан, берите конверт, и немедленно ко мне.

— Слушаюсь! — ответил Лучиан и хотел было добавить: «Разрешите снять форму?», но решил не тратить зря времени.

3

Полковник Панаит взял конверт и, прежде чем вскрыть ею, несколько раз внимательно оглядел со всех сторон.

— Давнишний… Сразу видно. — Потом, сдвинув брови, медленно прочитал: — «Прошу ровно через двадцать лет после моей смерти передать этот конверт властям. Это мое последнее желание. Кодруц Ангелини. 7 июля 1944 года».

Полковник поднял голову и вопросительно посмотрел на Лучиана:

— Ну как, вскроем?

Не дожидаясь ответа, он торопливо пошарил по карманам, достал небольшой перочинный нож, которым обычно затачивал карандаши. Лучиан следил за его движениями, сгорая от нетерпения. С таким же нетерпением он наблюдал, как лезвие разрезало конверт наподобие книжных страниц.

— Так… — сказал Панаит, довольный проделанной операцией. Потом он приоткрыл конверт и заглянул внутрь, затем не спеша, словно намеренно испытывая терпение подчиненного, осторожно извлек послание Кодруца Ангелини. — М-да! И бумага старая, японская, — констатировал полковник. — Теперь такой не сыщешь… — И, развернув письмо, заключил: — Все же нужно послать и конверт и письмо на экспертизу в лабораторию.

«Что он тянет? — с досадой думал Лучиан. — Ведь это послание с того света. Неужели ему не хочется поскорее узнать, о чем там говорится?»

— Почерк на конверте и почерк письма одинаковы, — сказал Панаит, разглаживая листок.

Лучиан в это время успел разобрать первые слова: «Когда вы…»

— Вот послушай! — произнес полковник и наконец начал читать:

«Когда вы вскроете конверт, меня уже не будет на этом свете. Через час-два, в любом случае до рассвета, меня отведут на место казни. Умру я, унеся в могилу тайну своей смерти. Я не знаю, какой будет моя страна через двадцать лет. Война еще в полном разгаре… война, которой мы, румыны, не хотели. Но уже сейчас абсолютно ясно, чем она закончится. Гитлеровская Германия потерпит поражение. Мне трудно предугадать, что принесет послевоенное время. В эти мгновения, последние мгновения своей жизни, я хочу пожелать моей родине мирного и светлого будущего.

Уважаемые коллеги из 1964 года, человека, который обращается к вам с этим посланием, звали Кодруцем Ангелини. Я служил в бюро С-4 секретной информационной службы. Мой личный номер П-41. Мне хочется верить, что вы отыщете мое личное дело.

Я обращаюсь к вам, господа, с просьбой, вернее, пожеланием, последним желанием осужденного на смерть.

Я прошу, чтобы мое дело, которое рассматривалось военным трибуналом Бухарестского гарнизона, было пересмотрено, а выдвинутые против меня обвинения были изучены еще раз. Я не виновен. Я намеренно согласился принести себя в жертву. Но час пробил, и моя семья и общество должны узнать правду обо мне.

Если к этому времени мое дело не будет пересмотрено — конечно, по инициативе коллег, — я прошу вас установить истину в связи с одним из самых драматических моментов в деятельности организации «Про патрия». Я верю, что секретная информационная служба окажет вам всестороннее содействие, если, конечно, этого еще не произошло и если сама служба благополучно переживет войну.

Не исключено, что к моменту, когда вы будете читать это письмо, секретная служба уже давно причислила мое имя к именам героев, самоотверженно служивших народу и родине. Но может случиться и так, что до сих пор мое имя находится в забвении, и тогда это завещание сыграет свою роль.

У меня есть сестра, и я убежден, что она продолжит род Ангелини. Я не хочу, чтобы мои племянники упрекали меня в чем-нибудь или стыдились, что их дядя был осужден за измену родине.

7 июля 1944 г., Жилава

Благодарю вас.

Кодруц Ангелини».

Письмо описало в воздухе кривую и упало на стол. Воцарилась абсолютная тишина. Полковник Панаит сидел неподвижно, устремив потухший взгляд куда-то в угол. Взволнованный так проникновенно прозвучавшим посланием, капитан Визиру тоже застыл в кресле, не осмеливаясь ни словом, ни жестом нарушить благоговейное молчание.

Через некоторое время Панаит поднялся, сделал несколько шагов по кабинету и снова вернулся на свое место.

— Да! — вздохнул он, обращаясь к Лучиану. — Дело запутывается, и здорово запутывается. Гонимся за Пантази, а натыкаемся на Ангелини. — Потом, видимо раздосадованный какой-то мыслью, повысил голос: — Так чем же мы в конечном счете занимаемся — историей или контрразведкой? — но тут же поправился, его голос смягчился, и взгляд оживился. — Ну да, занимаемся и тем и другим. Капитан Визиру, ты слышал когда-нибудь о деле Ангелини?

— Нет, — признался Лучиан.

— А о группе «Про патрия» в рамках секретной информационной службы при Антонеску?

— Нет!

— Вот видишь! — упрекнул Панаит, хлопнув ладонью по столу. — Плохо мы знаем историю, нашу собственную историю. — Он схватил черный карандаш, убедился в том, что он хорошо заточен, и атаковал Лучиана вопросами, будто он и был агентом П-41 секретной службы: — Какая связь между Пантази и Ангелини? Почему Пантази, связавшись лишь в последнее время с Марией Ангелини, выдал себя за полковника госбезопасности? Почему Пантази хотел заполучить послание Кодруца Ангелини? Кто такой Дюган, потребовавший от Марии Ангелини уничтожить конверт? И так как нам «повезло» и у нас не один, а два Пантази, то спрашивается: какой из них замешан в истории с письмом? Ну что ты молчишь? Отвечай!

Лучиан уже давно не видел начальника в таком возбуждении. Не желая подливать масла в огонь, он ровным голосом проговорил:

— Ей-богу, товарищ полковник, не смотрите на меня так, все равно я не знаю, что вам ответить.

Полковник Панаит сразу остыл. Он откинулся на спинку кресла и, поиграв несколько секунд карандашом, уже почти спокойно бросил:

— Если бы можно было обратиться непосредственно к Марии Ангелини!

Лучиан поддержал его:

— Послание требует разъяснений, и только Мария Ангелини может их дать…

— Еще есть архивы, — добавил Панаит. — А этот «полковник Пантази» здорово нас запутал: ведь беседуя с Марией Ангелини, он наверняка постарался узнать от нее как мощно больше, и она, без сомнения, была с ним откровенна…

— Пантази как Пантази… А вот кто такой Павел Дюган, тип, о существовании и намерениях которого Пантази знал? Я думаю, — продолжал Лучиан, встретив хмурый взгляд полковника, — что не так все плохо. Послезавтра этот самый Павел Дюган опять появится в квартире Ангелини. Нам остается только ждать. Что касается Марии Ангелини, предлагаю завтра же с ней побеседовать.

— Согласен, но при одном условии, — одобрил Панаит. — Надо сказать ей правду и убедить в том, что Тибериу Пантази не кто иной, как самозванец, и что он обманул ее… — Полковник замолчал, хотя еще не довел своей мысли до конца.

— Мы сделаем все возможное, — заверил его Лучиан.

— Постой, постой! — Полковник подался вперед: — Как я сказал, добиваясь своей цели, он ее обманул. Но какую, собственно, цель преследовал Пантази? Выжидал момента, когда появится Павел Дюган? Или хотел заполучить послание Кодруца Ангелини? Или то и другое?

И хотя у Лучиана по этому вопросу уже сложилось определенное мнение, он ответил не сразу.

— Судя по всему, — начал капитан после короткой паузы, — Павел Дюган всего лишь сообщник Пантази. Он выдумал свою легенду, чтобы получить послание Кодруца Ангелини. Что бы случилось, если бы Пантази не исчез? Наверняка он ответил бы по телефону Марии Ангелини, и самозваный полковник госбезопасности завладел бы посланием Кодруца.

— То, что ты говоришь, представляется правдоподобным. Значит, мы можем сделать вывод, что Пантази знаком с делом Кодруца Ангелини. Но не менее правдоподобной выглядит и другая версия. Вот смотри! Уж не ожидал ли Пантази появления Павла Дюгана? Может, этот тип интересовал его в большей мере, чем послание Кодруца Ангелини?

Лучиан улыбнулся:

— Если бы Фрунзэ был здесь, он бы обязательно напомнил свою любимую поговорку: «Всякий раз перед нами две возможности, как в классическом анекдоте: или — или». Товарищ полковник, мне кажется, последняя версия сразу вызывает вопросы: кто такой Павел Дюган и почему ему нужно любой ценой помешать Марии Ангелини передать властям послание ее сына? Почему Тибериу Пантази — уж не знаю, который из них, — ожидал появления Павла Дюгана? И наконец, почему Пантази, подняв весь этот шум, исчез, так и не доведя задуманную операцию до конца?

— Ты прав. Целый лес вопросов, — озабоченно кивнул Панаит и вскинул глаза на Лучиана, будто хотел спросить: «Как же нам справиться с этими вопросами?»

Кто-то постучал в дверь, полковник опустил карандаш в стакан и громко крикнул:

— Войдите! — а увидев Фрунзэ, изумился: — Ну и легок на помине!

Фрунзэ встал по стойке «смирно» и четко доложил о выполнении задания:

— Я проводил Марию Ангелини через парк Чишмиджиу. Она живет не одна, а вместе с семьей дочери. Поэтому мы и не нашли ее фамилии в телефонной книге. Ее зять, Григоре Албушою, работает главным бухгалтером в «Центрокопе», а дочь, Сэфтика Албушою, кассирша во Внешторгбанке… У нее есть внук Виктор. Дом был записан на ее имя, но несколько лет назад по ее желанию переписан на внука…

Фрунзэ механически достал из кармана пачку сигарет и зажигалку.

— Капитан! — напомнил ему полковник.

— Я не собирался курить, товарищ полковник. Это я так…

Панаит предложил ему сесть и, после того как Фрунзэ опустился на стул справа от него, спросил:

— О конверте говорил с ней?

— Пытался… Она лишь сказала, что берегла конверт как зеницу ока, хотя и не знает его содержания. В общем, поскольку я подчиненный «полковника Пантази», мне, как она считает, известны некоторые детали, и поэтому я предпочитал не задавать неосторожных вопросов.

— Правильно сделал, — похвалил его шеф и, видимо, в качестве вознаграждения протянул послание Кодруца Ангелини: — Давай читай вслух!

Фрунзэ бросил вопрошающий взгляд на Лучиана, и тот по-приятельски подмигнул ему. Фрунзэ начал читать, и по мере чтения его твердый голос звучал все более неуверенно. Когда он дошел до конца, глаза его расширились, и он наивно, почти по-детски спросил:

— Господи, неужели это правда?

— Кто знает! — то ли грустно, то ли раздумчиво ответил Панаит. — Июль сорок четвертого года! Мертвый говорит с нами спустя два десятилетия после гибели… Более того, называет нас коллегами. Разве могли мы подумать двадцать лет назад, что история облечет нас такой высокой ответственностью? — Потом резко, будто желая освободиться от прицепившейся к нему меланхолии, вернул разговор в прежнее русло: — Я согласен, что завтра же необходимо раскрыть Марии Ангелини настоящее лицо «полковника госбезопасности Пантази». И раз она заявила, что не знает содержания послания, надо познакомить ее с ним.

Фрунзэ не без волнения вспомнил:

— Она призналась, что только последнее желание сына, о котором говорилось в послании, и удерживало ее в жизни.

— Считаю, что это ее право — узнать о содержании послания, — повторил Панаит. — И еще одна деталь: не исключено, что нам придется заниматься пересмотром дела Кодруца Ангелини, и поэтому понадобится заявление от семьи. Что еще предлагаете?

Ответил Лучиан:

— Эту женщину подстерегает смертельная опасность. Еще двадцать лет назад она вступила в рискованную игру. А теперь, когда тучи над ее головой сгустились, нам следует взять ее под защиту, и как можно быстрее.

— Думаю, эта мера абсолютно необходима, товарищ полковник, — поддержал друга Фрунзэ. — За домом Марии Ангелини установить наблюдение очень легко. Дом находится в парке, и в их дворе никто больше не живет…

— Именно на этом надо сосредоточить сейчас все внимание. Послезавтрашний посетитель не должен ускользнуть от нас.

Дверь кабинета неожиданно открылась, и вошедший дежурный офицер доложил полковнику, что из фотолаборатории принесли пакет.

— Очень хорошо!

Офицер положил пакет на стол и вышел из кабинета.

— Вот как выглядел господин Тибериу Пантази в тысяча девятьсот пятьдесят втором году. — Полковник развернул веером пять фотографий, потом собрал их вместе и протянул по одной своим сотрудникам.

Рассматривая фотографию, Лучиан заметил, что облик Пантази с тех пор мало изменился. Фрунзэ, сопоставив полученную от полковника фотографию с другой, присланной из паспортного стола, заявил:

— Я согласен с капитаном Визиру.

— Вы покажете фотографии Марии Ангелини, — продолжил полковник. — Пусть подтвердит, что имела дело именно с этим человеком.

— А я сегодня же вечером, — вызвался Фрунзэ, — попытаюсь встретиться с Марчелой Вишояну. Она должна вернуться из рейса…

— Значит, задачи ясны? Я сегодня домой не поеду, останусь здесь. Так что, если что-нибудь понадобится, вы знаете, где меня найти. — Полковник встал, вложил послание Кодруца Ангелини и фотографии Пантази в дело и попрощался: — До завтра.

ДНЕВНИК МАРИИ АНГЕЛИНИ

1

В соседней комнате тикали настенные часы. Поглядывая незаметно на циферблат своих наручных, Лучиан ждал, что через секунду-другую, то есть когда минутная стрелка дойдет до цифры шесть, раздадутся гулкие, напоминающие звук гонга удары.

— Благодарю вас, — тихо проговорила Мария Ангелини. — Я верила в честность моего сына, хотя… Я счастлива, что могу закрыть глаза со спокойной душой.

И вот в тишине гостиной раздался бой часов. Некоторое время звуки плыли в воздухе, ударяясь о стены и мебель. Лучиан слушал их с какой-то детской восторженностью.

— Извините, я хотела бы еще раз посмотреть на фотографию, — сказала Мария Ангелини.

Лучиан протянул ей фотографию, и она, как и в первый раз, стала рассматривать ее с нескрываемым интересом.

— Нет-нет, это не он, я не могу ошибиться. Человек, выдавший себя за полковника госбезопасности, был лет шестидесяти, с белыми редкими волосами, мелкими чертами лица. Никакого сходства с этой фотографией…

«Еще один, — помрачнел Лучиан. — Кто такой? Выдал себя за Пантази, но не Пантази, ведь бывший шпион, каким я видел его в воскресенье вечером, слишком стар, чтобы его можно было принять за кадрового офицера. Значит, он не Пантази, но назвал его номер телефона. И это в то время, как старый шпион жил у супругов Монолиу под другим именем. Чтобы мне провалиться на этом месте, если я что-нибудь понимаю!»

— Пять дней назад…

Черное платье, абсолютно седые, собранные сзади в пучок волосы еще больше подчеркивали бледность Марии; Ангелини. Она стоически перенесла все, что узнала из послания сына, расстрелянного в 1944 году за измену родине.

— Он предъявил какой-нибудь документ?

— Показал какую-то картонку, но, честно говоря, я не придала этому значения.

— Что он хотел от вас?

— Он меня предупредил, что госбезопасности известно последнее желание Кодруца и что в один из дней, когда исполнится двадцать лет после смерти Кодруца, ко мне придет человек, который от имени друзей моего сына попросит меня не передавать конверт властям, а уничтожить его… Потом он просил, чтобы я нашла предлог оттянуть время и сразу же позвонить ему, что я, как вы знаете, и сделала. Завтра, во второй половине дня, Павел Дюган придет за конвертом. Как мне быть дальше, не знаю.

— Не беспокойтесь. Мы не оставим вас одну. Завтра мы будем вместе с вами.

— Да я не боюсь, — будто нехотя, по обязанности улыбнулась женщина. Когда она заговорила вновь, в ее голосе звучало недоверие и даже обида: — Неужели вы никогда не слышали о процессе Кодруца Ангелини? Как это возможно? И о группе «Про патрия» не слышали? — Слова «Про патрия» она произносила очень осторожно, словно боялась допустить ошибку.

— Пока нам известно только то, о чем написано в завещании, если можно так назвать послание вашего сына.

— Невероятно! — воскликнула Мария Ангелини с удивлением и в то же время с горечью.

— Поэтому мы очень полагаемся на вашу доброжелательность и, конечно, на вашу память, — с неподдельной искренностью обратился к ней Лучиан.

Мария Ангелини сидела прямо, положив руки на стол, и строго, с упреком смотрела на офицера. «Нет, она не станет говорить, — заключил про себя Лучиан. — И я ее понимаю». Все же он продолжал излагать просьбу:

— Чтобы выполнить последнее желание Кодруца Ангелини, нам необходимы сведения, данные, которые помогли бы направить наши усилия по правильному пути.

Сидевшая неподвижно, с выражением глубокого страдания на бледном лице Мария Ангелини была воплощением материнской скорби. В установившейся тишине Лучиан снова услышал тиканье настенных часов, и у него появилось такое чувство, что в соседней комнате бьется огромное сердце, отмеривая жизнь ровными механическими ударами.

Вдруг Мария Ангелини решилась и заговорила:

— Ему было тридцать шесть лет, когда его приговорили к смерти и расстреляли… Но расстреляли ли?

Лучиан с удивлением услышал от Марии Ангелини о существовании подобной дилеммы.

— Он мог спастись, если бы… — Будто напуганная собственным голосом, женщина замолчала, пытаясь справиться с охватившим ее волнением. Она собралась с духом и продолжила: — …Если бы он обратился к королю… Но Кодруц был человеком сильным и гордым. Он не послушался совета адвоката. Мои просьбы и слезы также не подействовали. Он с вызовом встретил удары судьбы… Господи, я сама не знаю, что правда, а что ложь в его жизни!

Чтобы Мария Ангелини не раздумывала долго над собственными словами, Лучиан тут же задал ей вопрос:

— В чем его обвинили?

— В измене родине, народу, в том, что он занимался шпионажем в пользу противника. — Женщина страдальчески усмехнулась: — Кодруц — изменник родины! — Движимая какой-то своей мыслью, она взяла со стола копию прощального послания сына, которую принес Лучиан, и перечитала. Ее глаза наполнились слезами. Помахав бумагой в воздухе, она воскликнула: — Это была инсценировка! Я с самого начала знала, что это инсценировка!

— Вы, случайно, не помните, в каком году ваш сын стал сотрудником секретной информационной службы? — попытался Лучиан направить разговор в желаемое русло.

— После того как вернулся из Англии, в тридцать девятом году. Знаете, Кодруц окончил юридический факультет, а дипломную работу защищал в Кембридже, и защитил блестяще. Морузоф лично принял его и пригласил работать у них. Может, вы слышали о Морузофе? Его убили легионеры в ноябре сорокового года.

«Интересно! Даже очень интересно! — оценивал Лучиан поступающую информацию. — Защищает диплом в Кембридже, Морузоф лично приглашает его… Не исключено, что Кодруц Ангелини стал агентом секретной информационной службы еще до поездки в Англию».

— Вам, видимо, пришлось пойти на большие жертвы, чтобы отправить сына на учебу в Англию?

— Нет, никаких жертв не потребовалось. Он был исключительно способным мальчиком и поэтому получал стипендию из королевского фонда.

— Вы присутствовали на процессе?

— Нет, процесс шел при закрытых дверях, в обстановке большой секретности. Членов семьи в зал заседаний не допустили.

— Вашему сыну были предъявлены серьезные обвинения. Как он вел себя на процессе?

Мария Ангелини тяжело вздохнула, казалось, у нее на глазах вот-вот снова появятся слезы. Лучиан заметил, как она крепко сжала белые, все в синих прожилках, руки.

— В этом-то и дело! Это просто какой-то узел! Затянутый узел! Кто теперь сможет его развязать? Мне говорили, что на процессе Кодруц признал себя виновным и ничего не предпринял для своей защиты. Одно дело — процесс, другое дело — письмо сына! — Она с грустью покачала головой: — Так был он виноват или нет? Где же правда?

«И я хотел бы знать правду», — подумал Лучиан.

— Как к вам попал конверт?

Мария Ангелини ответила не сразу. Она сидела, глядя перед собой невидящими глазами, словно совсем забыла о присутствующем в комнате офицере.

«Мой вопрос встревожил ее? — спрашивал себя Лучиан. — Или мне это только показалось?» Он удивился, увидев, что женщина вдруг поднялась и направилась к старинному черному комоду, стоявшему в столовой. Лучиан растерялся: может, ему пора уходить? Но она подала знак оставаться на месте, потом извлекла из ящика комода какую-то старую тетрадь и медленно вернулась на место. На этот раз она заговорила, не ожидая наводящих вопросов:

— После приведения приговора в исполнение меня пригласили в военный трибунал, где господин прокурор Владимир Протопопеску передал мне письмо от Кодруца. В него был вложен какой-то запечатанный конверт. — Мария Ангелини закрыла глаза, лицо ее еще больше побледнело. — Я помню его наизусть. Вот что было в нем: «Дорогие мои, когда исполнится двадцать лет после моей смерти, прошу вас передать соответствующим властям этот конверт. Еще прошу вас сохранять в тайне наличие этого конверта и спрятать его в надежном месте. Это мое последнее желание. Не оплакивайте меня. Прощайте. Я люблю вас».

Мария Ангелини открыла глаза. Лучиан заметил в глубине их безграничную боль. Волнение женщины передалось ему. Несколько минут протекли как минуты молчания в память о павших.

— По правде говоря, уважаемый товарищ капитан, — заговорила она через некоторое время, — это последнее, правда до сих пор не понятное мне, желание сына только и удерживало, меня в жизни. Я счастлива, что, несмотря на возникавшие у меня некоторые сомнения, сумела выполнить его желание. — Она рассеянно полистала тетрадь и сказала: — Объяснение найдете здесь! У вас есть еще вопросы ко мне?

— Ваш сын жил с вами, здесь? — поинтересовался Лучиан, рассчитывая в случае утвердительного ответа осмотреть комнату, где обитал бывший агент П-41.

— Нет. Вернувшись из Кембриджа, он снял однокомнатную квартиру возле университета, на последнем этаже… шестом или седьмом, не помню сейчас.

— Вы посещали его?

— Редко. Он был очень занят и поэтому просил меня звонить ему, прежде чем прийти.

— Что стало с квартирой, с его вещами?

— Сразу после ареста в его квартире произвели тщательный обыск. — Вдруг Мария Ангелини заговорила более энергичным тоном: — Видите эту тетрадь? В ней вы найдете ответы на многие интересующие вас вопросы. — Она пододвинула тетрадь офицеру, добавив: — Я уверена, что она будет для вас полезна…

— Значит, я могу взять ее с собой?

— Конечно. Это своего рода хроника событий того времени, — пояснила она. — Все же, если у вас будут вопросы, я к вашим услугам.

Улыбка признательности появилась на напряженном лице Лучиана. «Только матери могут найти в себе столько сил», — подумал он с теплотой.

— Ваш сын был женат?

Мария Ангелини помрачнела — вопрос ей явно не понравился.

— Нет. Но у него была более или менее постоянная связь с замужней женщиной.

Беседа была неожиданно прервана появлением женщины в халате из синей, чем-то напоминающей бархат ткани.

— Маман, — обратилась она к Марии Ангелини с явным французским акцентом, — ты уверена, что должна говорить им все? — Она нервно сжимала пальцы и смотрела на мать с беспокойством.

— Да, я думаю, что этим людям можно сказать все! — без колебаний ответила Мария Ангелини.

— Маман, ты понимаешь, что делаешь? Зачем тревожить мертвых?

Лучиан с удивлением следил за этим неожиданно завязавшимся диалогом. «Значит, она таилась где-то рядом и подслушивала. Видно, у нее нервы не в порядке. Еще не старая… Каких-нибудь пятьдесят — пятьдесят пять», — определял Лучиан, изучая появившуюся в комнате женщину.

— Твоего брата поставили к стенке как изменника родины…

— Знаю! — бросила в ответ дочь. — Но мы уже достаточно пострадали из-за этого.

— Запомни раз и навсегда: твой брат не был изменником родины!

Голос Марии Ангелини звучал страстно, и Лучиан подумал, что вчера в управлении он неспроста сравнил ее с Лучией Стурдзой Буландрой.

— Маман, ведь был процесс, он признался…

— На, читай, — протянула ей мать копию послания Кодруца Ангелини.

— Не хочу я больше ничего читать! — Дочь стремительно повернулась и направилась в соседнюю комнату.

— Стой! — резко окликнула ее мать. — Хоть представься гостю!

— Албушою, Сэфтика Албушою, — отрекомендовалась та, обернувшись к офицеру раскрасневшимся от возбуждения лицом.

Лучиан поднялся, назвал свое звание, фамилию. В следующее мгновение Сэфтика Албушою скрылась в соседней комнате.

— На чем мы остановились? — спросила Мария Ангелини. — Да, о Кодруце… — Голос ее теперь был тихим, неуверенным. — К моему великому огорчению, он поддерживал связь с замужней женщиной — Нормой Тейлор, звездой из театра «Алхамбра». Не слышали о ней? Вы тогда были слишком молоды…

Мария Ангелини опустила голову и закрыла глаза, будто она устала и ей захотелось вздремнуть. Лучиан заметил, как подрагивают ее руки, и подумал, что ему пора уходить: он и так слишком злоупотребил добрым расположением этой женщины, уже пожилой и, кроме того, находящейся во власти глубокой печали. Но разговор оказался незаконченным. Мария Ангелини резко подняла голову и проговорила сквозь зубы, с ненавистью в голосе:

— Так вот, эта любовница Кодруца была свидетелем обвинения на заседании военного трибунала. Что я могу сказать? Она была единственным свидетелем. Потаскуха! Мой бедный мальчик! Вы понимаете, как он страдал, прежде чем расстаться с жизнью? Ведь именно на основании ее показаний его приговорили к смерти. Боже мой! Боже!

— Вы ее знали? Говорили когда-нибудь с ней?

— Один только раз после процесса я искала ее. Я хотела лишь, чтобы она увидела меня в трауре. Вы слышали о Панайтеску-Слэнике?

— Политикан из национал-царанистов? — вспомнил Лучиан.

— Да, и, кроме того, крупный помещик… Она была его женой. Жили они на Римской улице. Я пошла к ней. Мне открыла субретка и сказала, что госпожа уехала за границу. Я ей не поверила. Пошла в театр. Но там мне тоже сказали, что она уехала в Германию. Потом она появилась в моем доме в сорок шестом году… — Мария Ангелини остановилась и едва слышно прошептала: — Все! Хватит! Оставим до другого раза… А потом, я же вам отдала тетрадь…

Старая женщина тяжело, с приглушенным стоном поднялась. Губы у нее посинели. Лучиан испугался, как бы ей не стало плохо. Но Мария Ангелини выпрямилась и вновь обрела величественную осанку: казалось, к ней вернулись силы.

Лучиан пошел вслед за ней к выходу, но вдруг увидел на стене фотографию красивого мужчины в охотничьем костюме:

— Это ваш муж?

Женщина с гордостью посмотрела на фотографию и грустно проговорила:

— Если бы он был жив, наш Кодруц не попал бы под военный трибунал. Он оставил меня вдовой с двумя детьми в тридцать четвертом. Так было угодно богу…

— Но я не вижу ни одной фотографии вашего сына, — удивился Лучиан.

Мария Ангелини ничего не ответила, а лишь печально покачала головой и без всяких объяснений направилась к двери. Лучиану ничего не оставалось, как распрощаться. Уходя, он еще раз взглянул на нее, и выражение отчужденности, почти враждебности, вдруг появившееся на ее бледном лице, смутило его.

2

Закрыв глаза, полковник Панаит слушал рапорт капитана Визиру. Слева от него Фрунзэ, опершись локтями о стол, не сводил взгляда с раскрасневшегося лица товарища. Рассказ о судьбе Кодруца Ангелини захватил его.

— Ангелини находился в связи с замужней женщиной, — подчеркнул Лучиан, — с Нормой Тейлор, звездой из «Алхамбры». Вы слышали о ней?

В разговор вмешался Фрунзэ:

— Я… я слышал о Норме Тейлор.

Полковник открыл глаза и, посмотрев на Фрунзэ долгим взглядом, удивленно произнес:

— Хм, ведь хвастаешься?

— Нет, не хвастаюсь, товарищ полковник, — защищаясь, ответил Фрунзэ.

— Может статься, что у тебя и с ней был роман? — рассмеялся Лучиан.

Полковник не принял шутку и перешел на серьезный тон официального допроса:

— Где и при каких обстоятельствах вы познакомились с Нормой Тейлор?

— Мне тогда было тринадцать лет…

— Да, немного зеленоват! — усмехнулся Панаит.

— Уже тогда я был большим любителем варьете. Чаще всего я пробирался в летний театр. Действительно, Норма Тейлор выступала в «Алхамбре». Она считалась звездой первой величины. Божественно красивая! А как она пела и танцевала!.. На сцене появлялась скорее раздетой, чем одетой. Если хорошенько подумать…

— А ты подумай, капитан, времени у тебя достаточно, — то ли в шутку, то ли всерьез посоветовал Панаит.

— Насколько я припоминаю, Норма Тейлор не румынка. У нее был какой-то странный акцент… По-видимому, она родом из Англии или из Германии.

— А после двадцать третьего августа ты слышал о ней? — поинтересовался полковник.

— Какое-то время она играла в «Алхамбре», потом перешла в «Савой». Знаете, возле Главного почтамта, на улице Виктории? Если не ошибаюсь, в сорок пятом или в сорок шестом она неожиданно покинула сцену.

— Осенью сорок шестого? — к удивлению Панаита и Фрунзэ, уточнил Лучиан.

— Ты ведь вроде утверждал, что ничего не слышал о ней, — поддел его Фрунзэ.

— Я и не отказываюсь от своих слов, — с улыбкой ответил Лучиан. — Зато я слышал о ее муже, Кристиане Панайтеску-Слэнике.

— Ну вот так, по крупице — тут воспоминание, там признание, — мы и восстановим историческую канву, — обрадовался полковник. — У вас есть что дополнить?

— По дороге в управление, — сообщил Лучиан, — я перелистал дневник Марии Ангелини. Ее записи очень интересны. Неплохо было бы прочитать, их вместе.

Полковник согласился:

— Читайте, капитан Визиру.

Лучиан раскрыл тетрадь, откашлялся и начал читать:

— «Я решила записывать в эту тетрадь все, что произошло и происходит в связи с трагической смертью Кодруца. Сегодня, через семь дней после похорон, я получила письмо. Меня пригласили в трибунал, в кабинет военного прокурора майора Протопопеску. Меня предупредили, чтобы я пришла одна, без сопровождающих. Я посоветовалась с адвокатом Камилом Леордяну, как мне следует поступить. По его мнению, надо сделать так, как от меня требуют. Прокурор, приблизительно моих лет, сказал мне прямо: «Госпожа, по законам страны и по должности мне пришлось присутствовать при казни вашего сына. Что я могу сказать матери, сердце которой разрывается от боли? Слова здесь излишни… Вот, госпожа, письмо, в котором, по всей видимости, содержится последнее желание Кодруца Ангелини».

Его почерк я узнала сразу. Письмо было адресовано мне. Я хотела вскрыть конверт там же, при прокуроре, но он меня остановил и посоветовал распечатать его дома. Мы были в кабинете одни, и я спросила: «Господин прокурор, вы убеждены в том, что мой сын предал родину?» Он мне объяснил, что не был членом трибунала и не знакомился с материалами дела, и порекомендовал через некоторое время попытаться поговорить с председателем трибунала господином полковником Бэлтэцяну».

Полковник прервал Лучиана:

— До сих пор нам встретились три фамилии. Капитан Фрунзэ, вы записали их?

— Да, товарищ полковник. Адвокат Камил Леордяну, майор Владимир Протопопеску, военный прокурор полковник Бэлтэцяну.

— «Затем, — продолжал чтение Лучиан, — мне сказали, что осужденный Кодруц Ангелини мужественно встретил смерть. «Почему тело сына мне передали в закрытом гробу? — спросила я его. — Это и не по-христиански, и незаконно». Ему, видно, стало жаль меня, и он хотел прекратить нашу беседу, но я попросила не щадить меня, умоляла сказать всю правду. «Ваш сын попросил нас сделать именно так… Он не хотел, чтобы вы увидели его раны».

Фрунзэ вдруг поднял руку.

— Что ты хочешь сказать, капитан? — подбодрил его полковник.

— Дело слушалось при закрытых дверях. Семье передали закрытый гроб. Возможно, и материалы дела уничтожены, — высказал свое соображение Фрунзэ.

— Понимаю, куда ты клонишь. Все же, по-моему, пока рано проводить какие-либо параллели, — заключил полковник.

— Я лично считаю нормальным, — высказал свою точку зрения Лучиан, — желание Кодруца Ангелини, чтобы его тело было передано семье в закрытом гробу.

— И я так считаю. Даже постороннему не очень-то приятно видеть изрешеченное пулями тело, тем более матери, — согласился Панаит и подал знак Лучиану читать дальше.

— «Передо мной был человек, который присутствовал при казни и видел Кодруца в последние мгновения его жизни. У меня не хватило сил подняться и уйти. Я спросила, где и в каком часу расстреляли Кодруца. Так я узнала, что казнь состоялась в тюрьме Жилава на рассвете, четверть шестого. «Ему дали причаститься?» — спросила я. «Присутствие на месте казни священнослужителя обязательно по закону, — пояснил он мне. — На месте казни был военный священник Софроние Пенеля».

Фрунзэ поспешил записать и это имя.

— «Дома я вскрыла конверт и прочла несколько прощальных строчек от Кодруца. Увидела я и второй, запечатанный конверт, на котором было написано…» Следует знакомый нам текст, — пояснил Лучиан, — я его опускаю. «…Прошло десять дней со дня похорон. Стоял ясный, солнечный день. Я вспомнила, что Кодруц и родился в такой же день. Меня огорчило, что в день его похорон на кладбище Беллу собрались только члены семьи и лишь один знакомый Кодруца по лицею — Жак Попа. Каким образом и от кого он узнал о похоронах? Ведь власти запретили нам давать объявление в газете. А потом, Жак никогда не был близким другом Кодруца, я даже не слышала, чтобы сын когда-нибудь произносил его имя. Но печаль Жака была искренней. А где же друзья Кодруца? И были ли у него настоящие друзья? Что я знала о жизни Кодруца в последние годы? Почти ничего. Разве только то, что его любовницей была Норма Тейлор. Мерзавка! После того как из-за ее показаний Кодруца приговорили к смерти, у нее хватило совести послать на могилу венок из красных гвоздик с белой лентой: «От любимой, которая тебя никогда не забудет. Н. Т.»

Фрунзэ тихо, как будто боясь нарушить воцарившуюся в кабинете тягостную тишину, проговорил:

— Как бы там ни было, но Норма Тейлор хоть таким образом присутствовала на похоронах.

— Конечно! — откликнулся Панаит с возмущением и заключил: — Ей надо было довести до конца «дело»…

Фрунзэ глубоко вздохнул. Полковник поинтересовался, что его гнетет.

— Вспомнил, какой я видел однажды Норму Тейлор. Она танцевала в «Алхамбре», — признался Фрунзэ. — Белокурая, стройная, ноги длинные, словно выточенные из мрамора.

Лучиан хотел продолжить чтение, но полковник попросил его подождать немного. Он написал несколько строчек в блокноте, потом вызвал дежурного, протянул ему вырванный из блокнота листок и приказал:

— Узнайте, нет ли в архиве каких-нибудь данных по этим вопросам.

— «Гроб из Жилавы сопровождал агент Ницэ Марин, — читал дальше Лучиан. — Он не постеснялся заявить мне, что начальство приказало ему наблюдать за гробом и погребением. Но вел он себя деликатно и ни во что не вмешивался. Кроме него, со службы Кодруца никого не было. Кому нужно, провожать в последний путь предателя? Агент оставил нас лишь после того, как увидел, что могильщики кладут на могилу венки. Жак Попа был с нами до последней минуты.

В тот же день, вечером, после поминок, к нам пришел молодой мужчина. Протянув мне свою визитную карточку, он объявил, что хотел бы поговорить со мной с глазу на глаз. Звали его Маноле Брашовяну. Он был назначенным адвокатом моего сына…»

— Запишите и эту фамилию, капитан Фрунзэ! Кто знает, может, он еще жив, — прервал чтение Панаит.

— Ма-но-ле Бра-шо-вя-ну, адвокат… — по слогам повторил Фрунзэ, делая пометку в своем блокноте.

— «Мы прошли в спальню, где за стопкой книг я спрятала оставленный Кодруцем конверт. Выразив мне соболезнования, адвокат объяснил цель своего визита. Он пришел не от себя, а по поручению военного трибунала. Он сообщил мне, что на основании решения трибунала завтра, в девять часов утра, на квартиру осужденного прибудет представитель трибунала, чтобы произвести конфискацию его движимого и недвижимого имущества, и что я вместе с ним должна там присутствовать. Сообщив мне это, он хотел тут же уйти, но я со слезами на глазах уговорила его рассказать, как проходил процесс и как вел себя Кодруц. Он попытался увильнуть от ответа, но в конце концов сказал, что против Кодруца были выдвинуты тяжелые обвинения в измене родине, в шпионаже в пользу врага. Он также добавил, что били представлены неопровержимые доказательства вины Кодруца и что в условиях войны приговор мог быть только один — расстрел. Кодруц с гордостью признал, что занимался шпионажем против рейха, и поэтому ему, как адвокату, было очень трудно защищать его. Он смог лишь формально выдвинуть смягчающие вину обстоятельства. После зачтения приговора Кодруц воскликнул: «Да здравствуют Объединенные Нации!» — и категорически отказался обратиться с просьбой о помиловании к его величеству королю или к маршалу Антонеску».

Лучиан замолчал и исподлобья бросил взгляд на полковника Панаита, а Фрунзэ, воспользовавшись паузой, спросил:

— Почему он отказался? Ведь суд состоялся в июле сорок четвертого года, а через месяц грянули события двадцать третьего августа. Если бы он попросил короля или Антонеску о помиловании, мог бы выиграть время…

— Не следует забывать, что Кодруц был адвокатом, — напомнил Панаит. — Он, наверное, хорошо понимал, что у него нет никаких шансов, поэтому и решил погибнуть с возгласом «Да здравствуют Объединенные Нации!».

— Значит, — вставил Лучиан, — группа «Про патрия» боролась за дело Объединенных Наций, за выход Румынии из войны против Советского Союза?

— Кажется, да, — согласился Панаит не совсем уверенно. — Наше расследование может пролить свет и на это.

Лучиан продолжал читать:

— «Я обещала, что на следующий день, в девять утра, буду на квартире Кодруца. Я была пунктуальна, и они тоже. Кроме адвоката Брашовяну я увидела там господина Тудора Петреску, представителя военного трибунала. Я знала, что квартира сына опечатана, и все же при виде печати мне стало плохо. Еще тяжелее было обнаружить, в каком беспорядке оставлена квартира после обыска — будто вандалы прошли. На месте остался один-единственный предмет — фотография Нормы Тейлор.

В присутствии адвоката господин Тудор Петреску сообщил мне, что на основании приговора все имущество осужденного Ангелини Кодруца, за исключением одежды, конфискуется в пользу государства. Господин Петреску спросил, что я собираюсь делать с фотографией актрисы. Я ответила, что с радостью уступлю ее государству, и тогда он, к моему удивлению, попросил подарить фотографию ему. Пусть любуется, если она ему так нравится. Я никогда не одобряла связь Кодруца с этой аморальной женщиной, да к тому же еще певичкой варьете».

— Я на месте Петреску тоже, наверное, попросил бы фотографию Нормы Тейлор, — признался Фрунзэ.

Панаит с упреком буркнул:

— Хватит, не перебивай!

— «В то время как господин Петреску составлял опись вещей в ванне, адвокат подошел ко мне и тихо, так, чтобы не слышал представитель трибунала, заговорил. Он хотел узнать, правда ли, что меня приглашал к себе прокурор Протопопеску и вручил конверт. Я сказала, что правда. Но он не довольствовался этим и хотел выяснить, что же было в конверте. Я ничего не ответила. Мне стало горько, и я пожалела, что именно он, а не кто-нибудь другой был защитником Кодруца».

Тут Лучиан сам прервал чтение, воскликнув:

— Хорошо бы найти этого адвоката!

— Если он пережил войну, — высказал сомнение Фрунзэ.

— Если он жив, ему сейчас, должно быть, лет шестьдесят, — уточнил Панаит и подал знак Лучиану продолжать чтение.

— «Составили протокол. Я взяла из квартиры Кодруца все, что разрешал закон. Господин Петреску спросил меня, что я собираюсь делать с таким обилием костюмов и белья. Он буквально позеленел, когда услышал, что я собираюсь все раздать. Меня очень огорчило, что во всей квартире не нашлось ни одной моей фотографии, фотографии Кодруца или Сэфтики. Только фотография той потаскухи…

В тот же вечер меня посетил изысканно одетый мужчина, которого по возрасту скорее можно было отнести к моему поколению, чем к поколению Кодруца. Отрекомендовавшись адвокатом Овидиу Алдя, он заявил, что был коллегой и другом Кодруца. Тогда я его упрекнула: «Если вы были ему другом, почему же не присутствовали на похоронах?» Человек признал мой упрек справедливым, потом начал объяснять, что в секретной информационной службе установлена строгая конспирация, что настоящее его имя не Овидиу Алдя, а Мирча Рахэу, что он происходит из боярского рода Рахэу из Должа и что не присутствовал на похоронах, поскольку был отдан приказ, запрещающий сотрудникам отдела посещение похоронной церемонии на кладбище Беллу. Я оценила его искренность и спросила о цели визите. Он ответил подчеркнуто официально: «Госпожа Ангелину, майор Протопопеску на днях вручил вам конверт. Я пришел попросить вас от имени нашего отдела передать этот конверт нам». Конечно, его просьба показалась мне странной. Я не из тех людей, которые быстро теряются, и дала ему отповедь: «Послушайте, господин Алдя, или Рахэу, или как вас там еще называть, Кодруц адресовал конверт мне, а не вашему отделу. По какому праву вы требуете то, что вам не принадлежит? Интересы семьи Ангелини не совпадают с интересами службы, которую вы представляете». Я думала, что Рахэу рассердится, но ошиблась. Он знал, что в конверте содержится последнее желание Кодруца. «Я прошу вас сказать нам: каково последнее желание Кодруца?» Я позвала на помощь Сэфтику и попросила ее проводить господина Рахэу. Он ушел спокойно, будто я и не выставляла его за дверь. Из окна я увидела, как он садился в лимузин.

После визита Рахэу я поняла, что кое-кто проявляет повышенный интерес к переданному мне конверту и хочет непременно узнать, каково последнее желание Кодруца, что конверт представляет для кого-то неоспоримую ценность. В тот день я решила как следует спрятать конверт, переданный мне от Кодруца…»

— Стоп! — приказал Панаит. Потом, внимательно оглядев подчиненных, спросил: — Вас ничто не удивляет? Этот случай с Рахэу не кажется вам из ряда вон выходящим?

Фрунзэ попросил разъяснений.

— Вы имеете в виду интерес секретной информационной службы к завещанию Кодруца Ангелини? Если речь идет об этом, я считаю такой интерес оправданным.

Панаит взглядом попросил Лучиана высказать свое мнение.

— Мне тоже кое-что кажется странным в этом деле, — проговорил тот, — но не могу четко сформулировать, что именно. Что-то от меня ускользает.

— Секретная информационная служба могла другими путями узнать о содержании послания Ангелини?

Лучиан понял, куда клонит полковник, задавая этот вопрос:

— Конечно, могла. Даже до того, как конверт попал к Марии Ангелини.

— Тогда почему же они допустили, чтобы конверт был передан семье? Вот это меня и удивляет.

Фрунзэ попытался дать объяснения:

— Возможно, в отделе очень поздно узнали о существовании конверта. Или из-за строгости юридической процедуры они не сумели перехватить его?

— Не исключено, что Рахэу посетил Марию Ангелини не по поручению секретной информационной службы, — вмешался Лучиан.

Панаит выпрямился и, по привычке разглядывая кончик хорошо заточенного карандаша, проговорил раздельно, нажимая на каждое слово:

— Сейчас мы находимся в выгодном положении, поскольку знаем о содержании послания Кодруца Ангелини. Мы знаем, о чем он просит нас из сорок четвертого года; Меня удивляет тот факт, что секретная информационная служба пыталась заполучить у матери текст, который легко могла перехватить… Поэтому я склонен считать, что не отдел был заинтересован узнать о содержании послания, а кто-то из сотрудников отдела.

— Мирча Рахэу?! — воскликнул Фрунзэ.

— Не следует забывать о том, — обратил внимание подчиненных полковник Панаит, — что агент П-41, то есть Кодруц Ангелини, работал в секретной информационной службе и в то же время был членом группы «Про патрия», о которой нам пока ничего не известно. Возможно, в эту группу входили и другие агенты этого отдела. Не исключено, что именно эта группа по не известным нам причинам была заинтересована в получении послания Кодруца Ангелини. — Панаит замолчал, переводя взгляд с одного офицера на другого. — Посмотрим, однако, какие еще сюрпризы таит в себе этот уникальный дневник.

Держа тетрадь, словно открытую книгу, Лучиан возобновил чтение:

— «Потом я стала бояться, как бы у меня не украли конверт. Я начала выискивать всякого рода укромные места, обдумывала разные предлоги, которые выдвигали те, кто хотел заполучить конверт. Предвидя, что не сегодня завтра могут появиться и другие посетители, которые будут стремиться узнать о последнем желании Кодруца, я решила отвечать им так: «Он просил не винить никого в его смерти, простить за ту неутихающую боль, которую он причинил мне, и ухаживать за его могилой…»

Сегодня я перечитала дневник и заметила, что почти ничего не написала об аресте Кодруца. Это произошло третьего июня тысяча девятьсот сорок четвертого года. Немцы арестовали его и держали у себя два дня. Мне удалось лишь узнать, что случилось это на немецкой военной базе в Отопене. Как он туда попал, что ему там было нужно, выяснить не удалось. После того как немцы передали его нашим властям, им занимались военные инстанции. Две недели и в полной тайне. Я как потерянная ходила от одного начальника к другому, но так ничего и не сумела сделать. Добивалась приема у шефа секретной службы господина Эуджена Кристеску, но он не захотел принять меня. Через одну даму из патронажного совета пыталась добраться до госпожи Марии Антонеску, но безуспешно.

Ах! Чуть было не забыла… Это случилось во время следствия по делу Кодруца. Как-то вечером я стояла перед иконами и молилась. Зазвонил телефон. Сказали, что меня спрашивает какой-то господин. Вначале господин хотел во что бы то ни стало убедиться, что у телефона Мария Ангелини, а не кто-то другой. Я дала ему всяческие заверения. «Госпожа Ангелини, — сказал он мне тогда, — у меня для вас весточка от Кодруца». Я не поверила своим ушам, спросила, кто он. «Не имеет значения, — ответил мужчина. — Ионеску ли, Попеску ли — все равно вы не сможете проверить, кто я…» Потом он мне сказал: «Кодруц просит вас верить ему, что бы ни случилось». Я недоумевала: что же еще может случиться? Он ответил прямо, без всякой жалости ко мне: «Его могут приговорить к смерти и расстрелять». Я закричала: «За что?! За что?!» — и разрыдалась. «Госпожа Ангелини, — сказал незнакомец, — предупреждая вас об этом, я лишь выполняю свой долг. Дай вам бог сил выдержать испытания, которые предстоят!»

Потом был суд. Он длился всего один день — двадцатого июня. Казнь состоялась седьмого июля, похороны — тремя днями позже, десятого июля».

Впервые за все время чтения лицо Фрунзэ вдруг просветлело. Он счел себя вправе прервать Лучиана:

— Вроде что-то начинает проясняться.

Панаит, заинтересованный, спросил:

— Проясняться? Что именно?

— Личное дело Кодруца Ангелини, — ответил Фрунзэ, просматривая свои заметки. — Вот! Старательный молодой человек, стипендиат Кембриджа за счет королевского фонда, возвращается в Румынию. Морузоф тут же приглашает его в секретный отдел. Эта деталь навела меня на мысль, что в действительности Ангелини послали в Англию на стажировку в Интеллидженс сервис.

— Значит, ты считаешь его двойным агентом? — удивился и Лучиан.

— Ты еще спрашиваешь! Раз немцы, то есть абвер, арестовали его на немецкой базе…

Панаит подал карандашом Фрунзэ знак остановиться и не развивать дальше свои предположения.

— Ты все время забываешь о группе, громко именовавшей себя «Про патрия».

— Нет, не забываю, — защищался Фрунзэ, — но пока у нас нет ни одного достоверного документа о деятельности этой группы, я не могу учитывать ее при анализе тогдашней обстановки.

Панаит признал, что Фрунзэ прав. Он поднялся, прошелся по кабинету и сказал со вздохом:

— Посмотрим, чем нам смогут помочь архивы. Перерыв десять минут — на курение, мятные леденцы и прочее.

Когда они вернулись и снова расселись вокруг стола, полковник Панаит хмуро проинформировал:

— Несколько минут назад из архива мне сообщили, что у них нет ни одного документа, в котором упоминалось бы о деятельности группы «Про патрия» и о процессе Кодруца Ангелини. И чтобы поставить все точки над «и»: в картотеке секретной информационной службы не фигурируют фамилии Ангелини и Рахэу.

— Я был уверен в этом, — сказал Фрунзэ, совсем не радуясь, что его предположения подтвердились.

— Практически, — с горечью констатировал Лучиан, — пока мы располагаем двумя основными документами: посланием Кодруца Ангелини и дневником его матери.

Полковник выхватил из стакана черный карандаш («Ого! — подумал Фрунзэ. — Шеф становится пессимистом».) и, повертев его, сказал:

— Есть еще один источник… О нем мне сообщили работники архива. В Бухаресте, теперь уже в качестве пенсионера нашего министерства, проживает бывший заведующий архивом секретной информационной службы майор запаса Санду Чампеля. Он работал в архиве до пятьдесят второго года. Мне порекомендовали поговорить с ним. Он не раз с готовностью оказывал помощь тем, кто к нему обращался… — Полковник замолчал, и в кабинете на некоторое время воцарилась тишина.

— Надо попытаться, — нарушил молчание Лучиан.

— Будто у нас есть другой выход! — вставил Фрунзэ.

Полковник постучал карандашом по дневнику Марии Ангелини:

— Читай дальше, капитан. Посмотрим, какие сюрпризы нас еще ожидают.

— «Одиннадцатое сентября тысяча девятьсот сорок четвертого года. До этого вечера меня никто не беспокоил в связи с конвертом Кодруца. И вот сегодня, в половине восьмого, пришел хорошо одетый господин, с виду очень интеллигентный. Он отрекомендовался Даном Ницулеску и добавил, что его имя, по-видимому, ничего мне не говорит. «Госпожа Ангелини, я тот самый незнакомец, который звонил вам в июне, когда велось следствие по делу Кодруца». Вспомнив, я расплакалась, хотя, считаю, что слезы в таких обстоятельствах неуместны: мать должна держаться стойко. Я взяла себя в руки и успокоилась. «Госпожа Ангелини, тогда по не зависящим от меня причинам я никак не мог лично явиться к вам или назвать себя по телефону. Это было категорически запрещено… Гибель вашего сына, поверьте, глубоко опечалила меня: ведь мы были хорошими друзьями».

Услышав, что он работал и продолжает работать в том же отделе, я попыталась узнать еще что-нибудь о процессе и об обвинениях, выдвинутых против Кодруца. Он знал не очень много. «Вы что-то передавали мне тогда от имени Кодруца. Значит, вы видели его как раз в те дни?» — напомнила я. «Нет, госпожа Ангелини. Я мог бы сказать вам неправду, но память о Кодруце не позволяет мне поступить так. Просьбу связаться с вами он передал через секретаря трибунала, имя которого я не могу назвать». Но кое-что в связи с обвинениями против Кодруца он все же сообщил.

Недалеко от Отопени есть местечко Лагервальд, где немцы соорудили крупную базу и установили секретную аппаратуру для обнаружения на большом расстоянии американских и русских самолетов. Поскольку Антонеску был союзником немцев, Кодруцу разрешалось посещать базу в любое время… Утверждали, что Кодруц выкрал оттуда что-то, но что именно, господин Дан Ницулеску не знал. Кодруцу не повезло, и немцы схватили его. Сообщение Дана Ницулеску заставило меня задуматься; я никак не могла понять, зачем Кодруцу понадобилось шпионить за немцами, если они были союзниками Антонеску.

Дан Ницулеску обещал мне, что, если теперь, когда война приближается к концу, ему удастся узнать подробности о процессе, он удовлетворит мое материнское любопытство. Когда я меньше всего того ожидала, он заговорил о конверте: «Госпожа Ангелини, я знаю, что в письмо, оставленное для вас Кодруцем, был вложен другой конверт. Я знаю также, что в нем Кодруц изложил свою последнюю просьбу — через двадцать лет передать конверт властям. Но в июле Кодруц никоим образом не мог предвидеть, что произойдет двадцать третьего августа, что на арену выйдут новые социальные силы». Я объяснила гостю, что не разбираюсь в политике, что не вижу никакой связи между событиями в стране и конвертом, который должен попасть по назначению лишь через двадцать лет… «Госпожа Ангелини, вы — монархистка?» — спросил он. «Я выросла в духе любви к стране, богу и королю». — «Тогда или отдайте конверт мне, или уничтожьте его сейчас, на моих глазах!» — «Почему?» — «Госпожа Ангелини, не исключено, что власть в стране перейдет к коммунистам, а если они придут к власти — монархии конец!» Я долго слушала его, пока не устала. На конверте Кодруц ясно написал: передать властям в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году. Он не уточнил, будут ли у власти коммунисты или либералы, будет ли страна монархией или республикой. Да я и не думаю, что мой Кодруц разбирался в политике. И поскольку господин Ницулеску доказал, что он знает, к кому обращался Кодруц, я тоже была откровенной: я категорически заявила, что не намерена уничтожать конверт, что бы ни случилось, и сделаю все, чтобы выполнить последнюю волю моего дорогого сына. Мой ответ рассердил господина Ницулеску, но он все-таки сказал, что восхищается мной, что узнает в моем упорстве упорство Кодруца и надеется, что я, несомненно, поразмыслю над нашей беседой и рано или поздно изменю свое решение. Уходя, он оставил мне свою визитную карточку и номер телефона. Нет, зря он надеется: я не изменю своего решения…»

Лучиан оторвал глаза от тетради:

— Здесь заканчивается запись от одиннадцатого сентября сорок четвертого года. Читать дальше?

— Сейчас, когда послание Кодруца Ангелини попало в наши руки, да еще через двадцать лет, мы можем сказать, что Мария Ангелини — необыкновенный человек! — с несвойственным для него пафосом заявил Панаит.

— Да, ведь уже в сорок четвертом году кое-кто проявлял интерес к завещанию Кодруца Ангелини… — задумчиво проговорил Лучиан.

Панаит развернулся вправо, чтобы лучше его видеть. Последние слова капитана воскресили в памяти события 23 августа 1944 года. В глазах полковника промелькнула грусть. «Эх, мальчик, сколько же стукнуло тебе в тот год? — мысленно спрашивал Панаит. — И мог ли ты представить, что спустя столько лет тебе придется решать проблемы тех бурных дней? — Он перевел взгляд на Фрунзэ: — А ты, Фрунзэ, где ты бегал в то утро, когда Кодруца Ангелини поставили к стенке и расстреляли?»

Фрунзэ решил, что ему предлагают высказать свое мнение:

— Господину Ницулеску нельзя отказать в даре предвидения… Но почему они, собственно, не хотели, чтобы послание Ангелини попало по назначению?

— Все зависит от того, кто не хотел, — вернулся Панаит от воспоминаний к обсуждаемому вопросу.

— Секретная информационная служба, — без колебаний ответил Фрунзэ.

— А представлял ли Ницулеску эту службу? Есть ли у нас доказательства? Ни единого! Досье Ангелини и Рахэу исчезли из картотеки уже в сорок четвертом году. Думаю, что то же самое случилось и с досье Ницулеску. — Панаит нервно задвигался на стуле и пробурчал невнятно Лучиану: — Ну, что у тебя там?

— Я склоняюсь к мысли, высказанной Фрунзэ: Ангелини — двойной агент. Ницулеску пролил некоторый свет на задание, которое Ангелини выполнял на немецкой базе в Отопени. Этот военный объект наверняка был сооружен с ведома Антонеску. Так неужели в генеральном штабе Антонеску не знали о назначении объекта? Я не верю этому!.. Ангелини попадал на базу открыто, в рамках сотрудничества между секретной информационной службой и абвером… Не думаю, что на этой базе было нечто такое, что могло представлять интерес для Антонеску и его режима. Это «нечто» Антонеску в любое время мог узнать непосредственно от немцев. Я склонен думать, что Ангелини пытался получить сведения, которые интересовали союзников…

— А почему обязательно союзников? — Взгляд полковника смягчился, а голос зазвучал менее официально. — Не следует забывать, что двадцать третьего августа наша партия организовала вооруженное выступление, изменившее исторические судьбы страны. В такой же мере тот секретный объект мог интересовать и политические силы, которые объединились, чтобы осуществить вооруженное восстание, вывести Румынию из войны против Советского Союза и повернуть оружие против гитлеровцев.

— Эту точку зрения нам, безусловно, следует принимать во внимание, — согласился Фрунзэ.

— Благодарю вас за совет, капитан! — Ироничная реплика шефа свидетельствовала о его хорошем настроении.

— Ого! — заглянул Лучиан в тетрадь. — С одиннадцатого сентября сорок четвертого года Мария Ангелини сразу перескакивает к восемнадцатому августа сорок пятого.

— Целый год ее никто не беспокоил?! — недоверчиво воскликнул Фрунзэ.

— «Восемнадцатое августа тысяча девятьсот сорок пятого года. На две недели я уезжала в Буштень вместе с Сэфтикой и ее мужем. Сегодня, вернувшись домой, я застала квартиру перевернутой вверх дном. Она выглядела как квартира Кодруца после обыска. К счастью, из дома ничего не унесли; значит, это были не обыкновенные грабители. Они искали не мои драгоценности, а конверт Кодруца. Хорошо, что мне пришла в голову удачная мысль положить его в сейф в Национальном банке, уж там до него никто не доберется. Я вспомнила о Дане Ницулеску и, охваченная раздражением, решила позвонить ему по телефону. Его теща ответила мне, что он еще в прошлом году вместе с женой уехал в Англию.

Седьмое октября тысяча девятьсот сорок пятого года. Во второй половине дня я ходила на кладбище. Вернулась довольно поздно, уже стемнело. Когда я вошла в дом, Сэфтика сказала, что в столовой меня более получаса дожидается какой-то английский журналист, который говорит и по-французски. «Вот, начали появляться и иностранцы!» — подумала я и пошла в столовую. Мужчина с изысканными манерами, почтительно обратился ко мне по-французски. Его зовут Дейв Митфорд, он журналист и прибыл в Румынию всего два дня назад. После короткого и приятного введения господин Митфорд заговорил о деле. Он сказал, что у него есть для меня новость. Но прежде чем сообщить ее, он взял с меня обещание проявлять душевную стойкость. Я обещала, но, наверное, не рассчитала свои силы, потому что, когда он начал говорить, я едва не рухнула на пол. «Госпожа Ангелини, ваш сын учился в Кембридже. Там я и познакомился с Кодруцем. Мы с ним вместе учились. Госпожа Ангелини, ваш сын Кодруц жив…»

— Что-что? — подскочил полковник, будто не расслышал.

Лучиан повторил:

— «Госпожа Ангелини, ваш сын Кодруц жив…»

На нахмуренном лбу полковника вдруг выступили капельки пота. Он смахнул их тыльной стороной ладони и буквально закричал на Лучиана:

— Ну что же ты остановился?

— «…Ваш сын Кодруц жив… Сейчас он находится за границей и занят важными делами. Мне, правда, запрещено говорить вам, в какой стране и в каком городе он проживает… Зато я привез вам письмо от него».

Лучиан увидел, как полковник нервно выбирает в стакане среди двух десятков заточенных карандашей нужный ему, и остановился. «Коричневый? — удивился он, не сводя глаз с начальника. — Что же символизирует этот цвет?»

— Да что случилось, капитан? Что ты все время останавливаешься? — выкрикнул сердито полковник.

— «Дейв Митфорд подождал, пока я приду в себя, потом извлек из кармана конверт. Прежде чем вручить его мне, он предупредил, что я должна прочитать письмо в его присутствии и затем вернуть. На конверте не было никакого адреса. Я открыла его. Сразу же узнав почерк Кодруца, я разрыдалась. Сэфтика из соседней комнаты услышала мои рыдания и вошла узнать, что случилось. Я подала ей знак оставить нас. Слезы застилали глаза, когда я читала, как Кодруц молил простить его за все страдания, причиненные мне и семье. «Но, — писал он далее, — я не мог поступить иначе, у меня не было выбора. Я всегда ставил интересы нации выше личных интересов или интересов семьи; все случившееся и то, что может случиться впредь, — это неотъемлемая часть благородного риска, связанного с избранной карьерой». В память врезались слова из письма: «Любимая мама, я на коленях прошу у тебя прощения. Я жив, мама, и это залечит твои раны… Но никто из семьи не должен знать обо мне. Отсюда, где я теперь нахожусь, я буду заботиться о тебе. Целую тебя. Кодруц». Внизу страницы была еще приписка: Кодруц предупреждал, что после прочтения письмо надо вернуть тому, кто его доставил. Я несколько раз перечитала письмо — мне не хотелось расставаться с ним. Потом господин Митфорд сжег письмо на огне зажигалки. Некоторое время он еще оставался у нас, а уходя, обещал помощь, чтобы нашей семье было хоть немного легче переносить послевоенные тяготы».

Заметив, что Фрунзэ хочет что-то сказать, полковник Панаит остановил его:

— Как видите, дневник порадовал нас не одним сюрпризом. Нет смысла прерывать чтение нашими комментариями, которые в конечном счете оказываются бесполезными. Например, если судить по этой последней записи, можно сделать вывод, что послание Кодруца, дошедшее до нас через двадцать лет, не представляет никакого интереса… Не исключено, что далее — не знаю, через сколько страниц, — мы узнаем, как Ангелини снова поставили к стенке и расстреляли. Так что никаких комментариев до конца чтения. Продолжайте, капитан!

— «Двадцатое октября тысяча девятьсот сорок пятого года. Посыльный принес сегодня довольно большой пакет. Он сказал, что это от одного иностранного туриста, остановившегося в гостинице «Атене-Палас». Как его зовут, он не знал. Я, конечно, подумала, что посылку прислал Дейв Митфорд. Развернув пакет, я увидела коробку, наполненную деликатесами от шоколада до молочного порошка. И все продукты американские. В наше голодное время посылка кажется настоящим благодеянием.

Двадцатое ноября тысяча девятьсот сорок пятого года. Тем же путем я получила еще одну посылку. Ни визитной карточки, ни записки от благодетеля не прилагалось. Тот же посыльный сказал: «От иностранного туриста, остановившегося в «Атене-Палас». «От того же самого?» — спросила я. «Нет, от другого», — последовал лаконичный ответ.

Двадцатое декабря тысяча девятьсот сорок пятого года. Я была уверена, что к рождеству Кодруц сделает мне сюрприз. Господин Дейв Митфорд снова посетил меня. Я очень обрадовалась. Он мне сказал, что пробудет в Румынии несколько дней, что газета, в которой он работает, поручила ему написать серию репортажей о голоде в Румынии и об американской помощи. Я не дала ему закончить, у меня другое наболело: я ожидала весточки от Кодруца. Он с радостью вручил мне письмо. Кодруц желал нам счастья по случаю рождества и Нового года. Я поцеловала каждую строчку письма. Кодруц написал немного, но подавал мне надежду, что в один из дней мы увидимся… Однако о «последнем желании» он даже не упомянул, и это меня удивило. Он не писал, что мне делать дальше с конвертом: то ли хранить его, то ли уничтожить? Я спросила господина Митфорда, не могу ли и я написать сыну несколько строчек. В то время как письмо Кодруца догорало в пепельнице, журналист объяснил, что в этом отношении ему не дали никаких указаний и что поэтому он не может пока взять от меня ни одной строчки. Он ушел, оставив меня более спокойной, чем в прошлый раз. Через час я получила пакет с продуктами с традиционным пожеланием счастливого праздника и без всякой подписи.

Двадцать четвертое января тысяча девятьсот сорок шестого года. Под вечер зашел господин Митфорд, предварительно предупредив меня по телефону о своем визите. Такой же чинный, внимательный, он передал новое письмо от Кодруца. Оно было коротким. Я читала и будто слышала голос сына. Он сообщал, что у него все хорошо, что здоров и радуется каждый раз, когда господин Митфорд рассказывает ему обо мне. «Возможно, что в ближайшее время мы увидимся: или я приеду в Румынию, или ты приедешь сюда». В заключение он сообщил, что если я хочу, то могу написать ему. Впрочем, и господин Митфорд на этот раз заявил, что готов передать письмо Кодруцу, добавив, что, к сожалению, сам не сможет зайти за ним и поэтому просит принести его в гостиницу на следующий день, часов в одиннадцать. Он будет меня ждать.

Всю ночь я мучилась, не зная, писать или не писать Кодруцу по поводу его конверта. В конце концов решила написать, но не в открытую, а намеком: «Конечно, сыночек, ты причинил мне много горя, я пролила море слез, но искра надежды у меня осталась. Для этого только я и живу. Я ее сохранила и берегу, ведь таково было твое последнее желание». Я убеждена, он поймет, что я имею в виду.

Двадцать пятое января тысяча девятьсот сорок шестого года. Приятно иметь дело с джентльменами! В одиннадцать часов Митфорд ожидал меня в холле гостиницы. Я передала ему письмо. Он пригласил меня на чашечку кофе, но я отказалась. При расставании он поцеловал мне руку. Господи, скорее бы пришел ответ от Кодруца! Вечером, дома я получила новую посылку с продуктами.

Двадцать третье февраля тысяча девятьсот сорок шестого года. Никогда не знаешь, откуда ждать сюрприза. Я стала скучать по господину Митфорду. Прошел месяц, и я уже с нетерпением ждала вестей от него. И тут неожиданно позвонила Норма Тейлор. Я и забыла о ее существовании. С того дня, когда из письма, доставленного господином Митфордом, я узнала, что мой сын жив, я не вспоминала о ней. Ее телефонный звонок меня удивил, тем более что я ее никогда не видела. Думаю, она знала от Кодруца, как я ее презирала. Она сообщила мне, что приехала из-за границы и что у нее для меня важная новость. Мы разговаривали по телефону часов в одиннадцать утра и условились, что она зайдет ко мне вечером.

Она была точна. Из окна я увидела, как она выходила из лимузина. Она приехала одна. Я пошла встретить ее. И на фотографии она была красива, но в жизни оказалась во много раз красивее. Я уже не испытывала к ней враждебности. Пригласила ее в столовую. Она смотрела на меня, и в глазах у нее стояли слезы. Почувствовав мою сдержанность и настороженность, она сразу перешла к делу. Больше года они живут с Кодруцем под одной крышей. Где? Этого она не имеет права говорить. Потом она передала мне весточку от Кодруца — ответ на мое письмо, отправленное с Митфордом.

У Кодруца все по-прежнему хорошо. Здоров. Прочитав мои строчки, заплакал. Что касается «надежды», то он писал: «Дорогая мама, у меня уже нет причин сохранять в силе свое «последнее желание». Или передай конверт Норме, или уничтожь его при ней. Это необходимо сделать. Сейчас у меня нет другого желания, как привезти тебя сюда, ко мне, и просить о благословении для нас с Нормой. Она скоро разведется, и тогда мы сможем вступить в брак». Норме содержание письма было известно. Она ожидала, что я стану ласковее с ней, своей будущей невесткой, но в данном случае она ошиблась. Я не такой человек, чтобы легко менять свои взгляды. Я объяснила ей, что конверт не дома, а в сейфе, в Национальном банке. Это ее позабавило. Я попросила Норму зайти ко мне завтра, во второй половине дня, и тогда мы решим, как нам поступить. Об их предстоящей женитьбе я не обмолвилась ни словом. Письмо Кодруца я хотела сохранить у себя, но она, как и господин Митфорд, сказала, что это невозможно, и сожгла его. Пообещала прийти ко мне завтра, часов в шесть.

Двадцать четвертое февраля тысяча девятьсот сорок шестого года. Я взяла из Национального банка конверт Кодруца и свои драгоценности. А зачем теперь их оставлять там? Сразу после обеда Сэфтика с Григоре ушли из дома. Я осталась одна ждать свою будущую невестку. Мною овладело нетерпение. Но она не пришла ни в шесть, ни в семь, ни в восемь. «Вероятно, с ней что-нибудь произошло, — подумала я, — но в любом случае вежливость обязывает предупредить или извиниться». В восемь часов я почувствовала, как меня охватывает страх за конверт. Я спрятала его на кухне под ящиком с картофелем.

Двадцать пятое февраля тысяча девятьсот сорок шестого года. Весь день прошел в мучительном ожидании. От Нормы никаких вестей. В голову лезли разные мысли. Несколько раз я хваталась за телефон, чтобы позвонить ей, но так и не позвонила — боялась допустить какую-нибудь оплошность. Я извлекла конверт из-под ящика с картофелем и спрятала его в старом шифоньере в кладовой.

Двадцать шестое февраля тысяча девятьсот сорок шестого года. Я весь день не выходила из дому: прислушивалась к телефону и наблюдала за улицей. Григоре вернулся с работы и принес позавчерашнюю газету «Семналул». На первой странице крупными буквами было напечатано: «Любовная драма в столице. Известный политический деятель Кристиан Панайтеску-Слэник пятью пулями застрелил жену, а затем пустил себе пулю в лоб». Читать дальше у меня не хватило сил. И Григоре я не разрешила рассказывать о подробностях. Всю ночь я простояла на коленях перед иконами, молясь за грешную душу Нормы и за здоровье Кодруца.

Седьмое июля тысяча девятьсот сорок шестого года. От Кодруца не поступало вестей. Прошло четыре месяца после визита Нормы Тейлор и два года после «похорон» Кодруца. Что предпринять? Пойти на кладбище? У меня нет больше сил… Конверт я спрятала. Может, завтра или послезавтра кто-нибудь явится от Кодруца и попросит его отдать? Я поняла, что конверт можно уничтожить только в присутствии человека, явившегося от Кодруца. Сэфтика ничего не знает. Спросила меня, в котором часу пойдем на кладбище. Я сыграла роль по всем правилам и расплакалась. Где же ты, Кодруц, сыночек мой? Почему ты мне не пишешь?» Этой записью заканчивается дневник Марии Ангелини, — сдавленным голосом сказал Лучиан.

В кабинете повисла гнетущая тишина. Взгляд полковника оставался прикованным к кончику карандаша. Фрунзэ как будто прилип к спинке стула, его руки бессильно свешивались. Пораженный странным молчанием, Лучиан не решался выпустить из рук тетрадь. Только полковник словом или знаком мог снять это оцепенение. Но он, будто зачарованный, глядел на карандаш и не спешил. Так прошло несколько нестерпимо долгих, мучительных минут.

Наконец Панаит поднял голову, и на его лбу резко обозначились две глубокие складки. Он тоже откинулся на спинку стула, опершись о край стола, и заговорил так тихо, будто его голос с трудом преодолевал плотную завесу тишины.

— В конце концов, какая связь между Тибериу Пантази и делом Кодруца Ангелини?

Слова полковника прозвучали как вопрос и в то же время как предупреждение: надо быть настороже, в этом причудливом переплетении судеб может скрываться нить, связывающая этих двоих, соединяющая прошлое и настоящее.

— Разрешите, товарищ полковник? — обратился к нему Лучиан и осторожно положил тетрадь на стол.

Полковник утвердительно кивнул.

— Я хотел бы напомнить, что завтра, в шесть часов, Павел Дюган явится к Марии Ангелини, чтобы забрать конверт. Нам остается лишь ждать. Может, после этого визита мы решим хотя бы один из многих вопросов.

Лучиан еще не уловил, как оценивает перспективу завтрашнего дня полковник, а в разговор уже вступил Фрунзэ:

— Я напомню некоторые исходные данные… — Он говорил как человек, раздраженный недальновидностью своих собеседников, не удостаивая их даже взглядом. Он не отрывал глаз от зажигалки и пачки сигарет. — Во-первых, процесс при закрытых дверях. Во-вторых, закрытый гроб. В-третьих, дело военного трибунала исчезло из архива, как и другие документы. В-четвертых, последнее желание осужденного на смертную казнь, который после приведения приговора в исполнение оказался где-то за границей…

— Что ты хочешь этим сказать? — прервал его Панаит.

— Я хочу спросить: Кодруц Ангелини жив или мертв? Из дневниковых записей Марии Ангелини можно с уверенностью сделать вывод, что процесс Кодруца Ангелини был не чем иным, как инсценировкой. — Глаза Фрунзэ горели. Будто прокурор, зачитывающий обвинительное заключение, он вытянул руку, указал на лежавшее перед полковником раскрытое дело и безапелляционным тоном закончил: — Но что-то у авторов инсценировки не получилось. Не нам, народной власти, было адресовано завещание. И вот теперь благодаря этому завещанию мы можем раскрыть план, который был задуман в далеком прошлом, чтобы стать реальностью в настоящем. Для того чтобы убедиться, что дело обстоит именно так, предлагаю потребовать проведения эксгумации. Я уверен, что мы обнаружим в гробу кирпичи! — У Фрунзэ по-прежнему было сердитое лицо. Он вспотел и шарил в карманах, отыскивая платок.

Лучиана разбирал смех, но, сознавая серьезность момента, он сдерживался.

— Ты прав, капитан Фрунзэ, все события подводят к этому, — согласился Панаит, и Фрунзэ тут же просветлел, лицо его приобрело обычное веселое выражение. — Мы запросим у прокуратуры разрешение на эксгумацию.

— Я убежден, что Ангелини жив, — настаивал Фрунзэ.

Лучиан возразил:

— Тебе не кажется, что в этом случае он дал бы о себе знать матери?

— Если бы мне были незнакомы законы разведки а контрразведки, я бы придал этому соображению первостепенное значение, — съязвил Фрунзэ. — Может статься, Кодруц Ангелини живет в Бухаресте под другим именем и законы профессии не позволяют ему переступить порог родительского дома или каким-либо образом сообщить о себе.

Панаит хлопнул в ладоши, призывая подчиненных к порядку:

— Достаточно. До предполагаемой эксгумации мы должны осуществить две операции. — Он посмотрел на часы и, довольный, продолжал: — Во-первых, сегодня же вечером вы поговорите с Чампелей и попросите его помочь нам. Он несколько суховат в общении, с капризами, но всегда готов оказать услугу нашей службе. Живет он около аэропорта Бэняса, на улице Херэстрэу, тридцать один. Во-вторых, завтра надо встретить Павла Дюгана…

— Вы считаете, что его нужно задержать?

— У вас другое мнение? — ответил Панаит вопросом на вопрос.

— М-да! Чтобы оставить его на свободе, — уступил Фрунзэ, — Мария Ангелини должна передать ему конверт. А ведь конверт вскрыт…

Панаит резко поднялся:

— Конверт? Знаете, я все время об этом думаю… Мы решим эту проблему. — Он устало улыбнулся и посмотрел на часы: — Берите вашего Василиу, и быстро: ты, Лучиан, к Чампеле, нам просто необходима его память, а ты, Фрунзэ, в аэропорт.

БЫВШИЙ АРХИВАРИУС ЧАМПЕЛЯ

1

Бывший архивариус Санду Чампеля жил на северной окраине Бухареста, на одной из глухих улочек, упирающихся в летное поле. Скромные домики отгораживались друг от друга небольшими садиками. Домики были собственностью работников румынского Аэрофлота, теперь вышедших на пенсию.

Пять минут назад Лучиан оставил Фрунзэ в аэропорту дожидаться стюардессу, которой снова пришлось отправиться в Париж. Он с сожалением расстался с Фрунзэ, потому что в паре с ним чувствовал себя более уверенно. Но Фрунзэ предстояло выяснить очень важный вопрос: является ли Пантази, запечатленный на фотографии, тем человеком, который летел рейсом Бухарест — Париж в понедельник?

— Я бы тоже не прочь под старость обзавестись таким домиком, — грустно проговорил Василиу, как бы сознавая, что мечте его никогда не суждено сбыться.

— Оставьте, Василиу, не такая уж здесь благодать, — попытался утешить его Лучиан. — Аэропорт, шум… А дальше еще хуже будет.

— Да дело не в шуме! — возразил Василиу. Потом спросил: — Где вас высадить?

— На углу. На улицу Херэстрэу въезжать не надо.

Лучиан вышел из машины и сразу почувствовал прохладное дуновение — дышать стало легче. В воздухе стоял сладкий аромат цветов, распускавшихся к вечеру. Он не спеша шел по узенькой улочке, предоставленной в полное распоряжение мальчишек. На воротах каждого дома красовались эмалированные таблички с номером.

Лучиану хотелось бы продлить приятную прогулку, но оказалось, что он уже дошел до дома архивариуса. Во дворе невысокий сухонький старичок переходил от одной грядки к другой с лейкой в руках. Он направлялся от ворот в глубь двора слегка согнувшись, поэтому Лучиан не мог видеть его лица. Прежде чем оторвать старичка от дела, капитан некоторое время с завистью наблюдал, с какой тщательностью и заботой он поливал каждый стебелек, затем перевел взгляд на домик с горшками герани в окнах. «Хм, — подумал Лучиан, — может, Василиу и прав?»

Он постучался в ворота. Старичок, не прерывая работы, обернулся. Офицер не был уверен, что перед ним бывший архивариус, и осторожно спросил:

— Господин Чампеля?

Ему ответили хмуро:

— Да, я… Что вам нужно?

Лучиан хотел было войти, но калитка оказалась запертой изнутри.

— Я не могу сказать вам о своем деле отсюда, с улицы…

Чувствовалось, что Чампеля не доволен неожиданным визитом, нарушившим распорядок его дня. Наконец он крикнул:

— Катерина! — и поставил лейку на землю.

Из-за дома появилась невероятно полная женщина. Ее большая голова своей тяжестью так сплющивала шею, что казалось, будто она сразу переходит в громадное туловище.

— Ко мне пришли, — мягко сказал Чампеля женщине. — Иди полей цветы.

Катерина бросила короткий взгляд на гостя, и Лучиан с трудом рассмотрел ее заплывшие глаза. Затем она послушно принялась за поливку. Лучиан услышал шарканье башмаков — хозяин направлялся к калитке. По мере того как он приближался, капитан все отчетливее видел, насколько уродливо его высохшее личико, исчерченное многочисленными складками и морщинами. Белесые мохнатые брови переламывались в удивлении, нависая над темными глазными впадинами. Сами глаза еще сохраняли живой блеск. Чампеля шел к калитке, вытирая мокрые, перепачканные землей руки о старые, залатанные штаны, пригодные только для работы во хозяйству.

Прежде чем отодвинуть засов, старик бросил на посетителя изучающий взгляд, стараясь сразу определить, с кем имеет дело, по крайней мере, так показалось Лучиану.

— Что вы хотите? — спросил бывший архивариус, продолжая изучать гостя. В его тоне чувствовалась явная подозрительность.

— Я к вам по делам службы. Показать удостоверение здесь или в помещении? — спросил в свою очередь Лучиан, изобразив на лице дружелюбную улыбку.

Чампеля открыл калитку. Возможно, он был не доволен еще и тем, что его застали в таком виде — в выцветшей рубашке, в старых грязных брюках.

— Идемте в дом, — как будто через силу пригласил он наконец и направился к лесенке, ведущей на террасу.

Лучиан последовал за ним. Перехватив любопытный взгляд хозяйки, он улыбнулся ей. Польщенная, она улыбнулась ему в ответ.

— Замечательное занятие — выращивать в наше время цветы в Бухаресте, — обратился к ней Лучиан.

Женщина вдруг покраснела до корней волос, будто капитан был первым мужчиной, который с ней заговорил. Она перебросила лейку в другую руку и прерывающимся от волнения голосом сказала:

— Другие разводят лук, редиску, помидоры, а мы — розы, георгины…

— Сюда, пожалуйста, — прервал их диалог Чампеля.

Лучиан и хозяин вошли в комнату. Окно, выходившее во двор, было широко распахнуто. Уже начали сгущаться сумерки, но еще вполне можно было обойтись без света. Тем не менее хозяин включил лампу и резко, почти окриком потребовал:

— Удостоверение!

«Надо же! Архивная крыса… А образина! Встретишь в темноте — испугаешься», — обругал Чампелю в глубине души Лучиан, и вдруг его охватила беспричинная веселость.

Пока бывший архивариус изучал его удостоверение, капитан оглядел комнату. Она была обставлена пестро, но скромно. На стенах — фотографии разных размеров, старые и поновее. Картина в тяжелой золоченой раме: склонившиеся голова к голове Чампеля и его жена. Оба молодые, в напряженном ожидании. «Что делает с людьми время!» — горько вздохнул Лучиан.

— Садитесь, товарищ капитан! — пригласил Чампеля, возвращая Лучиану удостоверение. — Здесь нас никто не побеспокоит. — Голос его приобрел доброжелательные нотки, хотя лицо оставалось по-прежнему хмурым. — Я вас слушаю. — Он тоже сел, но не на стул, а на табуретку, упершись руками в колени.

Лучиан старался говорить самым миролюбивым тоном:

— Если я не ошибаюсь, вы по званию майор?

— Точно, майор запаса.

— Товарищ майор, — продолжал Лучиан, изо всех сил стараясь расположить старика к себе, — меня направил к вам начальник архива полковник Мунциу. Мне нужна ваша помощь. Я знаю, память у вас…

Чампеля коротким резким жестом прервал его:

— Оставим это! Память сегодня есть, завтра ее нет… Давайте по существу!

— В сорок четвертом году вы заведовали архивом пятьдесят седьмого отдела секретной информационной службы…

— Знаю, капитан… Оставим вступление…

— Летом сорок четвертого года в военном трибунале Бухарестского гарнизона состоялся процесс над одним из работников (он хотел сказать «агентов», но вовремя удержался) секретной информационной службы Кодруцем Ангелини, который был приговорен к расстрелу. Приговор привели в исполнение?

Чампеля поднял руку, останавливая капитана: мол, все ясно, зачем зря тратить слова.

— Мне кое-что известно об этом деле.

Лучиан обрадовался: значит, не зря он приехал сюда.

— Я хочу попросить вас оказать нам помощь в связи с этим делом.

И как раз в тот момент, когда Лучиан уже считал, что добился успеха, бывший архивариус решительно поднялся и категорично заявил:

— Сожалею, но сведения о событиях прошлого, с которыми я был связан по роду своей службы в пятьдесят седьмом отделе, могу сообщить только в здании министерства и в присутствии вашего начальника и полковника Мунциу. Подайте на мое имя заявку в бюро пропусков. Товарищ капитан Визиру, — я правильно запомнил ваше имя? — оставьте мне номер вашего телефона. Завтра, в девять утра, я буду в министерстве.

Столь неожиданное окончание только что начавшегося разговора озадачило Лучиана. Он растерялся, но после недолгого размышления вынужден был признать, что бывший архивариус прав. Он не хочет говорить здесь не потому, что осторожничает, а потому, что сознает: информация, которой он располагает, является государственной тайной и может быть разглашена только при соответствующих обстоятельствах, предусмотренных юрисдикцией. Как это он не предусмотрел подобной реакции со стороны Чампели?

— Думаю, вы правы, — согласился Лучиан. — Мне необходимо позвонить своему начальнику…

— У меня нет телефона.

— Запишите, пожалуйста, наш телефон… — Лучиан протянул ему ручку, и Чампеля на полях газеты записал номер. — Тогда до завтра, до девяти!

Чампеля утвердительно кивнул. Уже подойдя к двери, Лучиан, будучи не в силах побороть любопытство, как человек, читающий детектив и желающий поскорее узнать, кто же убийца, спросил:

— Вы знали Кодруца Ангелини?

Бывший архивариус склонил голову: да, знал.

— Его на самом деле расстреляли?

Будто потеряв дар речи, Чампеля снова кивнул: да, расстреляли.

«Что это он, как воды в рот набрал? Ну и бдителен же, черт побери!»

Уже во дворе путь Лучиану преградила супруга Чампели. Она полила цветы и теперь торопилась вернуться к роли гостеприимной хозяйки. Насколько скрытен и мрачен был Чампеля, настолько общительной и улыбчивой казалась его жена. Она мягко спросила:

— Вы уходите? А я хотела угостить вас вишневой наливочкой… — Из-за полноты она дышала с трудом, отдуваясь.

«С удовольствием!» — хотел было принять предложение Лучиан, но господин Чампеля решил по-своему:

— Оставь, Катрин, не последний раз видимся. Товарищ капитан еще зайдет к нам. — Потом повернулся к гостю: — Ну, товарищ капитан, до свидания, до завтра!

Жена бывшего архивариуса ни словом, ни жестом не попыталась спасти честь дома: видно, за долгие годы совместной жизни она привыкла безропотно подчиняться мужу.

Вечер вступал в свои права. Со стороны аэропорта доносился то нарастающий, то затухающий рев моторов. «Жаль, что здесь так шумно, — подумал Лучиан, быстрым шагом направляясь к машине, и почему-то вспомнил запавшие, горящие глаза Чампели: «Несимпатичный старикашка, но довольно крепкий».

Василиу, как всегда, терпеливо ждал его на тротуаре, возле открытой дверцы.

— В управление! — бросил Лучиан, а когда машина тронулась, взял трубку, вызвал полковника Панаита и коротко и четко доложил о результатах встречи с Чампелей.

— Очень хорошо, — одобрил полковник, — хотя его осторожность представляется мне преувеличенной. Но речь идет о его персоне, и он вправе распоряжаться собой, как считает нужным.

— Я еду в министерство.

— В этом нет необходимости. Поезжай домой. Должен же ты хоть иногда приезжать домой пораньше. Лия и мальчуган обрадуются.

— Спасибо, товарищ полковник! От капитана Фрунзэ есть какие-нибудь новости?

— Да, чуть не забыл. Он виделся со стюардессой, показал ей фотографию Пантази. Так вот, Пантази-швейцарец не имеет ничего общего с Пантази-румыном!

— Значит, наш Пантази не покинул Румынию! — воскликнул Лучиан.

— Если сопоставить результаты графологического анализа и сведения, полученные от Марчелы Вишояну, то можно смело утверждать, что наш Пантази, как ты его называешь, не выехал из страны.

— А что, если мне все-таки отправиться в министерство?

— Нет-нет! Поезжай спокойно домой. Увидимся завтра утром.

— Товарищ полковник, — продолжал Лучиан, — в таком случае надо объявить розыск Пантази, разослать по стране его фотографии.

— Правильная мысль, — поспешно согласился Панаит, будто хотел сказать: «Пусть тебя это не волнует, я уже принял необходимые меры». — Поезжай домой!

2

Увидев Фрунзэ, Марчела Вишояну не сумела скрыть радости, но, вспомнив, вероятно, о принятом ею решении, остановилась и, нахмурившись, стала ждать, пока офицер подойдет к ней. В этот поздний час аэропорт был почти безлюден.

— Здравствуйте, — весело приветствовал ее Фрунзэ, как давнюю знакомую.

Он заметил ее подчеркнутое равнодушие, но не растерялся, поскольку почувствовал, что оно напускное. Он обратился к ней так, как будто они заранее условились о встрече. И вот она вернулась из рейса, и он сдержал слово.

— Что вам нужно на этот раз, товарищ капитан? — строго спросила она.

Форма стюардессы удивительно шла ей, и Фрунзэ залюбовался девушкой. Продолжая счастливо улыбаться, он как бы между прочим спросил:

— Как прошел полет? Спокойно? Без приключений? Ты не…

— Пожалуйста, выбирайте выражения, — парировала она. — Мы не переходили на «ты».

Фрунзэ понял, что его попытка установить дружеский тон не удалась, и сник.

— Если вам нужно поговорить со мной, идемте в кабинет моего брата, — суровым тоном предложила девушка, окончательно отбивая у него охоту играть роль обольстителя.

— Я его тоже искал… Он уехал. Впрочем, я вас задержу ненадолго…

— Надеюсь…

Впервые Фрунзэ не сумел скрыть своего огорчения, хотя и попытался надеть маску профессиональной озабоченности. Он извлек из кармана фотографию Пантази:

— Вам знаком этот человек?

Стюардесса перебросила летную сумку с левого плеча на правое и взяла фотографию.

— Кто этот тип? — спросила она, внимательно посмотрев на фотографию. Ее взгляд невольно задержался на погрустневшем лице Фрунзэ.

— Вы его не знаете? Посмотрите получше!

— Нет, не знаю. И вряд ли я когда-нибудь видела его…

— Это же Тибериу Пантази!

— Вы шутите, товарищ капитан. Как всегда, шутите. Я ведь вам уже советовала более обдуманно выбирать предлог для встречи. — Ирония придавала ее лицу слегка высокомерное выражение. Она возвратила фотографию. — И вообще, чтобы устраивать свидания, не обязательно выдвигать причины профессионального характера. Прощайте!

— Одну минуту! — задержал ее Фрунзэ драматическим жестом, вызвавшим у Марчелы улыбку. — Я не шучу. Если понадобится, вы подтвердите письменно, что не знаете этого человека?

Марчела наконец поверила, что офицер на самом деле не шутит.

— В любое время… Заверяю вас, это не он… — И чтобы хоть как-то смягчить Фрунзэ горечь неудачи, она улыбнулась ему, затем гордо, зная, что ее провожают взглядом, направилась к зданию аэропорта.

Фрунзэ покидал аэропорт огорченный. Все в его голове перемешалось. Если тип, оставивший Лучиану прощальное послание, не Тибериу Пантази, тогда почему Пантази, он же Датку, бросил свои квартиры, стремясь уверить органы безопасности, что навсегда покинул Румынию? Куда же он исчез и, главное, какие мотивы заставили его пойти на это? И кем на самом деле был господин Тибериу Пантази из Лозанны? С какой целью он приезжал в страну под этим именем? Какая связь между этим господином Пантази и другим Пантази, который одновременно и Датку?

Фрунзэ остановился напротив здания аэропорта. Стемнело, зажглись огни аэродромной сигнализации. Он почему-то вспомнил, как вскоре после войны присутствовал на празднике, организованном Союзом коммунистической молодежи в городском саду, украшенном по случаю торжества множеством разноцветных лампочек. Ему стало грустно. Размышляя над событиями сегодняшнего дня, он отправился в город пешком.

Около получаса шагал он по правой стороне шоссе, обсаженного старыми развесистыми каштанами, думая об обидной холодности Марчелы Вишояну и о том, какой оборот примет дело после ее сегодняшнего заявления.

Вскоре он вышел к Триумфальной арке, где обычно назначал свидания. Еще вчера при виде арки у него потеплело бы на душе, но сейчас монумент, освещенный лучами прожекторов, напомнил ему о ночной встрече Лучиана с Пантази и о собственной неудаче. Навязчивый старый «джентльмен» начал раздражать его. «Хватит! — приказал он самому себе. — Я по горло сыт всей этой историей!»

Фрунзэ взмок от быстрой ходьбы и с нетерпением ждал момента, когда можно будет встать под холодные струи душа. Он остановил такси и, усевшись, командирским тоном бросил шоферу:

— Вперед, товарищ!

Шофер улыбнулся, и они на большой скорости помчались по шоссе Киселева. Когда машина приближалась к площади Победы, шофер спросил:

— По улице Победы, по бульвару Аны Ипэтеску или по Штефана Великого?

Фрунзэ ответил не сразу, будто ему трудно было принять решение.

— По Ипэтеску! — выдохнул он, но, если бы его спросили, почему именно по бульвару, а не по другой улице, ни за что не смог бы объяснить.

Из-за оживленного движения машина продвигалась медленно. Фрунзэ смотрел прямо перед собой в направлении приближающейся и сверкающей огнями Римской площади. Машина пристроилась за троллейбусом и шла, прижавшись к самому тротуару. Фрунзэ с любопытством разглядывал прохожих, будто впервые попал в столицу. Вдруг взгляд его задержался на девушке, двигавшейся навстречу машине. Он вздрогнул — барышня Тереза! И, забыв, что рядом с ним не Василиу, схватил шофера за локоть.

— Что? — не понял шофер.

— Остановитесь вон там, немного подальше!

Фрунзэ пошарил в карманах, расплатился и выскочил из машины. Через минуту он снова заметил Терезу в толпе. Она приближалась стремительно. Нет, не стоило показываться ей на глаза. К счастью, рядом он обнаружил погруженную в полумрак подворотню и укрылся там.

Он не ошибся — это действительно была Тереза Козма. Из полумрака подворотни он хорошо рассмотрел ее, когда, увлекаемая потоком прохожих, она прошла мимо.

«Вот я и отыскал тебя, голубушка! — со злой радостью думал Фрунзэ. — Так, чем же ты тут занимаешься?»

Он вышел из-под арки и двинулся вслед за Терезой на расстоянии десяти шагов. Оживленный людской поток скрывал его, и он не опасался, что его заметят. Мысли Фрунзэ упорно возвращались к тому моменту, когда она несколькими молниеносными ударами отправила его в классический нокаут.

Тереза Козма миновала перекресток бульвара Магеру и бульвара Космонавтов и очутилась напротив недавно выстроенных многоэтажных зданий. Внизу располагались туристское агентство «Карпаци» и модный магазин «Ева». Тереза вдруг резко остановилась: наверное, почувствовала что-то, а может, ей в голову неожиданно пришла какая-то мысль? Фрунзэ тоже остановился. Потом Тереза направилась к витринам «Евы» и принялась внимательно рассматривать их. Увязавшийся было за ней какой-то хлыщ вынужден был ретироваться.

С террасы отеля «Лидо» доносилось попурри из оперетт в исполнении оркестра.

— «О, Баядера…» — начал было напевать Фрунзэ, но потом выругался про себя: «Какого черта! Все оркестры только и гоняют «Сильву» или «Баядеру».

Тереза двинулась дальше, но вдруг, как будто что-то решая, задержалась напротив бензоколонки у гостиницы «Амбасадор». «Наверняка гадает, зайти ей в «Лидо» или в «Катангу». Да, дилемма!»

Нет, Тереза продолжила свой путь. Толпа у бара «Экспресс» была довольно плотной, и Фрунзэ видел, как она ловко и изящно пробиралась между людьми. Многие мужчины оглядывались ей вслед.

Сюрприз был преподнесен Фрунзэ неожиданно, через несколько шагов. Будто специально избавляя офицера от необходимости гадать, соседка Тибериу Пантази с уверенностью человека, давно привыкшего к этому заведению, вошла в отель «Лидо».

Действия Терезы Козмы сбили Фрунзэ с толку. Войти или не войти? И законна ли такая слежка? На каком основании и по какому праву он преследует ее? В конце концов он решил довериться своей профессиональной интуиции.

Он тоже вошел в гостиницу и задержался в холле. Тереза стояла у стойки администратора. К своему изумлению, Фрунзэ увидел, что администратор, почтительно поклонившись, любезно вручил ей ключ от номера. Тереза с отсутствующим видом, явно скучая, вошла в лифт.

«Уж не почудилось ли мне? — была первая мысль Фрунзэ. — Не страдаю ли я галлюцинациями, раз повсюду вижу Терезу Козму? Не перепутал ли ее с кем-нибудь? Но сходство просто поразительно». Не долго мучаясь сомнениями, Фрунзэ подошел к администратору и поздоровался. Потом отозвал его в сторону, предъявил удостоверение и, дав ему возможность убедиться, что он имеет дело с представителем власти, спросил, кто эта женщина, которая только что взяла ключ.

— Она иностранка, — быстро ответил служащий, — из Англии.

Фрунзэ готов был закричать от изумления, но внешне сохранял полное спокойствие.

— Из Англии?

Администратор продемонстрировал профессиональную память:

— Стайрон Эвелин, занимает триста пятый номер.

— Давно?

— Больше трех недель…

— Одна?

— Не совсем… Она прибыла вместе с пожилым джентльменом, тоже из Англии… Джон Бертран… Проживает в триста четвертом. — И поскольку Фрунзэ надолго задумался, администратор счел себя вправе спросить: — Я могу быть еще чем-нибудь полезен?

Капитан посмотрел на него так, будто тот неизвестно откуда вдруг появился, но, тут же устыдившись своей рассеянности, поблагодарил и поспешил выйти из гостиницы.

Открытие необычайно взволновало его, и по мере того, как он старался восстановить в памяти происшедшее, он все настойчивее спрашивал себя, уж не стал ли жертвой обмана зрения, пусть в этом виновата усталость, жара или навязчивая идея, незаметно овладевшая им.

Он отыскал телефонную будку и позвонил Лучиану домой. А вдруг он по-дружески поможет разобраться в странных видениях, если это на самом деле видения. Скорее все-то, Лучиан его выслушает и посоветует взять больничный.

Ответила Лия. Ответила любезно, не стала отчитывать, как раньше: «Где вы шатаетесь? Прикрываетесь работой и забываете, что у вас есть дом, семья». Лучиан еще не приходил. Фрунзэ позвонил в управление — там его тоже не оказалось. Тогда он позвонил полковнику Панаиту. Тот терпеливо выслушал Фрунзэ, а потом заговорил с упреком:

— Ну знаешь! Я специально вас не вызываю, чтобы хоть раз вы пришли домой пораньше и отдохнули, ведь завтра у нас тяжелый день. А ты? Чем ты занимаешься? Повсюду тебе мерещится эта Козма. Конечно, разве можно забыть женщину, пославшую тебя в нокаут! Давай отправляйся спать.

Фрунзэ не возражал. Он вышел из будки неподалеку от бара «Катанга». Через дорогу, у кинотеатра «Скала», собралась толпа: то ли начинался, то ли закончился сеанс. «И как это людям хочется торчать в зале в такую духоту?»

Он снова взял такси, назвал шоферу адрес и, злясь на самого себя, промолчал всю дорогу.

Дома он сразу же встал под холодный душ и простоял не шевелясь минут десять, надеясь таким путем избавиться от наваждения. Тереза Козма — Эвелин Стайрон? Однако душ не помог ему. Он вытянулся на кушетке, закрыл глаза, но перед ним снова возникла Тереза. Он будто воочию видел ее среди толпы на бульваре, в каких-нибудь десяти метрах. Видел, как она входит в отель «Лидо», изящно покачивая бедрами. Хм, Эвелин Стайрон! Он включил бра, взял телефонную книгу и отыскал коммутатор гостиницы «Лидо». Потом набрал номер и попросил соединить его с триста пятым.

— Алло! — ответил женский голос.

— Мадемуазель Козма? Хорошо, что наконец я нашел вас! — начал он прямо, без всякого вступления.

— Вы ошиблись, сэр, — ответили ему по-английски.

— Да ладно уж, будто я вас не видел!

— Вы ошиблись! — настойчиво повторили в трубке.

Послышались короткие гудки. Фрунзэ застыл в полном недоумении с трубкой в руке. Правильно ли он поступил? Неужели это все же видения? А если подумать: что нужно Терезе Козме, соседке Тибериу Пантази, в «Лидо»? Да еще с британским паспортом. «Ясно, — корил он себя, — меня опять занесло». Чтобы успокоиться, он набрал номер квартиры Пантази.

— У телефона капитан Фрунзэ, — отрекомендовался он, когда ему ответил мужской голос. — С кем я говорю?

— Лейтенант Тома.

— Скажите, пожалуйста, из соседней квартиры не слышно каких-нибудь звуков? Свет не горит?

— Из квартиры Терезы Козмы? — переспросил лейтенант.

— Вы ее знаете? — весь напрягся Фрунзэ.

— Как же? Всю вторую половину дня она сидела в шезлонге на балконе, — оживленно проинформировал его лейтенант.

— Значит, она заходила домой, — сказал скорее себе, чем лейтенанту Фрунзэ. — Спокойной ночи! — Он положил трубку, выключил свет, вытянулся на кушетке и громко признал: — Ну и тупица же ты, капитан!

Потом закрыл глаза и мгновенно заснул.

3

Свет настольной лампы, отражаясь от лежащего на столе стекла, слепил глаза. Ночную тишину время от времени нарушали то какой-нибудь проезжающий транспорт, то отдаленные выкрики подвыпившего гуляки. Полковник Панаит, всматриваясь в непроглядную темень, в раздумье стоял у окна. На письменном столе его ждали доставленные из архива документы. Он еще не успел с ними познакомиться. Дело Ангелини всколыхнуло в нем воспоминания о 1944 годе.

В апреле этого года его часть занимала боевую позицию на холмах севернее Ясс. И вот он получил из Бухареста зашифрованное письмо из высшей партийной инстанции. Ему предписывалось бросить все и явиться в столицу. В письме даже указывался адрес, где ему следовало обосноваться. Он дезертировал, благополучно добрался до Бухареста, нашел конспиративную явку и «товарища Панделе», у которого скрывался почти две педели — столько времени потребовалось для изготовления новых документов на имя Панаита Аеленея. Некоторое время он занимался обеспечением партийных связей и перевозок, но к лету его перевели в группу, которой было поручено собирать информацию о немецких военных объектах, расположенных в Бухаресте и его окрестностях.

Так случилось, что в начале августа, примерно за двадцать дней до вооруженного восстания, ему было поручено выяснить, как пострадали после первой американской бомбардировки Лагервальд, близ Отопени, и особенно недавно построенная там база. Стало известно, что на базе установлено новое сверхсекретное оружие. Поговаривали также, будто на ее территории находится мощная радиостанция «Ильзе-II».

Вспомнив теперь обо всем этом, Панаит, как наяву, представил себя в форме авиационного полковника — именно в таком виде он посещал Лагервальд. Однако исчерпывающей информации о базе и секретном оружии ему добыть не удалось. Зато он узнал много ценного о радиостанции «Ильзе-II». Она располагалась не в Отопени, а в лесочке, возле села Тынкэбешть. Как раз из его сообщения стало известно, что это мощная радиостанция на нескольких автомобилях, которая перемещается с места на место. И еще ему удалось выяснить одну подробность, за что, собственно, он и заслужил от руководства специальной комиссии благодарность, а к его конспиративной кличке добавилось слово «полковник». Студия, из которой велись передачи, была устроена на базе, но радиостанция «Ильзе-II» могла стать и полностью автономной, если бы связь с базой прервалась.

Ночной ветерок приятно обдувал разгоряченное лицо. Полковник Панаит перегнулся через подоконник, желая полнее ощутить его дуновение.

С тех пор прошло двадцать лет, и вот теперь именно ему довелось узнать, что какой-то Кодруц Ангелини из отдела С-4 секретной информационной службы под номером П-41 все-таки смог проникнуть на базу. Разумеется, ему многое стало известно. Панаит со временем забыл и о базе, и о своем задании. И вот недавно на собрании он совершенно случайно узнал, что в дни восстания там размещался командный пункт немецкого генерала Герстенберга.

Что же случилось с этим Кодруцем Ангелини? Выполнил ли он задание? Или, может быть, попал в ловушку, расставленную абвером? А что, если вся эта история не что иное, как инсценировка секретной информационной службы, рассчитанная на послевоенную реорганизацию разведывательного и контрразведывательного аппарата? Если верить посланию Кодруца Ангелини, то весьма возможно, что умер он как настоящий герой. В то же время в дневнике его матери говорится, в сущности, о совершенно противоположном. Где же правда?

Полковник Панаит повернулся к письменному столу. Конус света падал на лежащую на столе папку. Итак, за дело. Панаит отошел от окна, сел в кресло, преисполненный желания найти правду о таинственной судьбе Кодруца Ангелини в предоставленных в его распоряжение документах.

Глаза его остановились на сопроводительной записке, в которой архивная служба министерства сообщала следующие сведения:

«1. Прокурор полковник Бэлтэцяну Петре скончался 13.2 1946 года.

2. Майор Протопопеску Владимир скончался 3.5 1948 года.

3. Священник майор Пепеля Софроние скончался в 1950 году.

4. Доктор Попа Жак пропал без вести во время бомбардировки 29.3 1944 года.

5. Рахэу Мирча сбежал из Румынии в мае 1946 года.

6. Ницулеску Дан сбежал из Румынии в 1945 году.

7. Ницэ Марин, бывший агент секретной информационной службы, пенсионер, проживает в Бухаресте, улица Арсенальная, 315.

8. Петреску Тудор, пенсионер, проживает в Бухаресте, улица Брадулуй, 175.

9. Адвокат Брашовяну Маноле, работает, проживает в Бухаресте, улица Доктора Листера, 155.

10. Адвокат Леордяну Камил скончался 4.10 1957 года».

Полковник Панаит еще раз бросил взгляд на сопроводительную записку и сделал вывод, что в конце концов все выглядит не так уж мрачно. Конечно, если бы был жив председатель военного трибунала полковник Бэлтэцяну, судебный процесс над Ангелини уже не составлял бы тайны. «Зато живет и работает адвокат Маноле Брашовяну, — думал Панаит, — человек, который держал в руках все документы судебного процесса. Так что пусть немного, но нам все-таки повезло».

Второй документ представлял собой досье Кристиана Панайтеску-Слэника:

«Сын Аглаи и Пауля Панайтеску. Родился в 1896 году в Слэник-Прахове. Высшее юридическое образование получил в Берлине.

В 1926 году вступил в партию царанистов. Оставался в партии и после объединения ее с национальной партией. Помещик. Член исполнительного комитета национал-царанистской партии.

С 1927 года депутат от города Слэник каждого созыва. Убежденный германофил. В 1935 году становится акционером и адвокатом немецкой фирмы… Через год входит в контакт с «немецкой экономической службой». Появляется в отчетах под номером Д-4. С 1940 года к его услугам прибегал полковник Редер, шеф абвера в Румынии. Видный член румыно-немецкой ассоциации.

В 1937 году женился на артистке Норме Тейлор (настоящее имя Агриппина Прунэу), игравшей в эстрадном театре «Алхамбра». Она была моложе мужа на 20 лет. После замужества поддерживала любовную связь с высокопоставленным сотрудником секретной информационной службы».

Внезапно на напряженном лице полковника Панаита появилась неопределенная улыбка. «Кто же этот высокопоставленный сотрудник? — подумал Панаит. — Как бы там ни было, но даже из такого документа имя Кодруца Ангелини исключили… Однако лучше что-то, чем ничего…» И он продолжал читать:

«Кристиан Панайтеску-Слэник покончил жизнь самоубийством 23 февраля 1946 года, застрелив перед этим свою жену. Причина самоубийства не выяснена».

К этой краткой справке была приложена вырезка из газеты «Семналул» от 24 февраля 1946 года. Панаит прочел ее с особым интересом.

ЛЮБОВНАЯ ДРАМА НА РИМСКОЙ УЛИЦЕ. ИЗВЕСТНЫЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ ДЕЯТЕЛЬ ПАНАЙТЕСКУ-СЛЭНИК ПЯТЬЮ ПУЛЯМИ УБИЛ СВОЮ ЖЕНУ, ПОТОМ ПУСТИЛ СЕБЕ ПУЛЮ В ЛОБ. ТРАГИЧЕСКАЯ РАЗВЯЗКА ЛЮБОВНОЙ ИСТОРИИ МЕЖДУ АРТИСТКОЙ НОРМОЙ ТЕЙЛОР И ПОЛИТИЧЕСКИМ ДЕЯТЕЛЕМ ПАНАЙТЕСКУ-СЛЭНИКОМ. ВЕДЕТСЯ СЛЕДСТВИЕ.

Соседи услышали выстрелы, но не придали этому особого значения. Римская улица, как известно, не какая-нибудь ординарная улица столицы, на ней проживает аристократическая знать Бухареста. На окраине Бухареста, в Теи или Пантелимоне, выстрелы подняли бы всю округу. Но на Римской улице, как заявил нам известный следователь Желтого района города господин Нику Кишу, прозвучало шесть выстрелов, однако никто даже не попытался узнать, кто и где стрелял.

ПРОЩАЛЬНЫЙ ОБЕД

Ничто не предвещало трагической развязки в семье Нормы Тейлор и Панайтеску-Слэника. Звезда эстрадного театра «Алхамбра» вернулась накануне из-за границы после длительного отсутствия. Встреча с мужем, видным политическим деятелем национал-царанистской партии, была, как заявляют слуги на вилле, трогательной, На следующий вечер господин Кристиан Панайтеску-Слэник намеревался устроить прием в честь своей очаровательной супруги. Слуги утверждают, что ничто, абсолютно ничто не предвещало бури, которая унесла затем две жизни. (Мы располагаем информацией, о которой будет сообщено в следующем, завтрашнем номере. — Т. Н.)

День для супругов Панайтеску начался спокойно. Господин Панайтеску-Слэник находился все утро на заседании, созванном господином Юлиу Маниу в здании национал-царанистской партии. Норма Тейлор зашла в театр, чтобы повидаться с коллегами. Супруги снова встретились в 14.30 в своей элегантной столовой на Римской улице, где им был подан обед. «Они с аппетитом пообедали, были веселы, — сообщает весь в слезах лакей Василие Немец, который более десяти лет находился на службе у господина Панайтеску-Слэника. — Выпили шампанского… Госпожа рассказывала услышанные ею в Париже анекдоты. После обеда хозяин попросил меня довести до сведения прислуги, что ввиду намечающегося на следующий день приема она может быть свободной до половины десятого».

Уж не тогда ли в мозгу политического деятеля созрело роковое решение? Мы склонны ответить утвердительно и считаем, что оно возникло в тот самый момент, когда он просто-напросто выпроводил прислугу. Наконец, той же мысли придерживается и господин следователь Нику Кишу.

Что случилось в полдень?

Супруги остались одни в своей роскошной вилле на Римской улице. Факт бесспорно установленный. Примерно в половине шестого знаменитая артистка вывела свой лимузин из гаража и отправилась в неизвестном направлении. (Мы постараемся узнать куда. — Т. Н.) Не исключено, что следствие установит, как это часто бывает, существование фатального треугольника. (Мы уверяем наших читателей, что первыми сообщим подробности, которые, вероятно, не замедлят появиться.)

Где была Норма Тейлор между шестью и семью часами вечера? Пока никто не в состоянии ответить на этот вопрос. Тут же после отъезда жены покинул виллу (один, без шофера) и господин Панайтеску-Слэник. Но поехал ли он вслед за красавицей артисткой? Все возможно. Может быть, он собственными глазами пожелал убедиться в неверности жены? И это вероятно. Следствием, однако, установлено, что первой на виллу вернулась Норма Тейлор, минут через десять приехал и ее муж. Это было где-то около половины восьмого. Что произошло между супругами — трудно себе вообразить.

Крик о помощи

Камеристка Лия Ласкэр вернулась на службу несколько раньше, чем другая прислуга, поскольку, как она заявила, госпожа попросила ее быть в восемь в будуаре, чтобы помочь ей приготовиться к какому-то визиту. Мадемуазель Лия Ласкэр, с которой я беседовал, была чрезвычайно удивлена, увидев с улицы яркое освещение почти во всем доме. Она прошла через служебный вход в свою комнату и, ничего не подозревая о происшедшем, спокойно переоделась в служебное платье, чтобы ровно в восемь постучать в будуар хозяйки.

Она поступила так, как ей было приказано. Вошла в безлюдные, но освещенные залы виллы и, удивленная царящей тишиной, направилась в будуар хозяйки, постучала несколько раз в дверь, однако ответа не получила. Ей показалось странным, что в комнате госпожи горел свет. Она постучала еще раз. Не получив ответа, мадемуазель Лия после некоторых колебаний осмелилась нажать на ручку. (Госпожа категорически запретила ей входить в будуар без разрешения. — Т. Н.) Когда она открыла дверь, перед ней предстала ужасная картина…

Около пуфа перед зеркалом туалетного столика, на ковре, в луже крови лежала Норма Тейлор. В нескольких шагах от нее лежал хозяин. Под головой у него расплывалось большое кровавое пятно. В правой руке он держал пистолет «вальтер». Насмерть перепуганная камеристка закричала, потом бросилась к окнам, что выходили на улицу, и начала звать на помощь.

Так мы узнали о любовной драме на Римской улице.

Мнение властей

Прокурор Григоре Бурчиу, получивший этот пост совсем недавно, но успевший уже проявить себя во время судебного процесса по «сахарному бизнесу» как безупречный в профессиональном отношении человек, любезно согласился поговорить с нами. Прокурор, изучив внимательно место трагической развязки, предполагает, что между супругами вспыхнул скандал, когда красавица актриса сидела у зеркала и занималась своим туалетом. Не было найдено ни письма, ни какого-либо документа, которые объяснили бы ужасный поступок мужа. Что могло вывести из себя столь рассудительного в делах человека, политика, каким слыл Кристиан Панайтеску-Слэник? В разгар скандала, в то время когда актриса причесывалась, муж вынул пистолет и приготовился стрелять. Можно предположить, утверждает далее господин Бурчиу, что жена увидела убийцу в зеркале, когда тот направил на нее оружие. Муж сделал не менее пяти выстрелов ей в спину, после чего приставил пистолет к собственному виску.

Что же касается причины драмы, то господин прокурор склонен согласиться с версией господина Кишу.

«Ревность — вот истинная причина драмы, — предполагает он. — Не следует забывать, что Норма Тейлор была на двадцать лет моложе своего мужа и за ней ухаживало множество мужчин».

Вместе с тем прокурор заявил: «Если бы мы нашли письмо… всего несколько строчек… какое-нибудь замечание, которое прояснило бы акт самоубийства, все было бы ясно. Но поскольку письменных свидетельств нет, мы обязаны принимать во внимание и другие версии. «Какого характера?» — задали мы ему вопрос. В ответ прокурор недоуменно пожал плечами.

В тот час, когда пишутся эти строки, трупы супругов Панайтеску-Слэник подвергаются судебно-медицинской экспертизе. Следствие продолжается. Необходимо добавить, что перед самым выпуском номера к нам поступило сообщение, что Юлиу Маниу, глава национал-царанистской партии, отказался сделать какое-либо заявление в связи с любовной драмой на Римской улице. А была ли эта драма любовной?

Траян Никоарэ.

«Ничего не скажешь, — подумал полковник Панаит, — предположение господина Никоарэ прямо-таки в стиле Караджале»[5], — и, вспомнив крылатую фразу Караджале из пьесы «Бурная ночь», рассмеялся. Но он тут же осекся, так как в глубокой ночной тишине смех показался ему излишне громким и неуместным.

К репортажу «Семналула» была приложена вырезка из следующего номера газеты. На этот раз репортер, подписавшийся инициалами Т. Н., сообщал: как предусмотрено в завещании, неожиданно представленном нотариусом Валентином Кыржаном, супруги Панайтеску-Слэник будут похоронены в фамильном склепе на кладбище города Слэник-Прахова. И ничего больше. Казалось, это последнее сообщение ставило точку над всеми проблемами и загадками «любовной драмы на Римской улице».

Размышляя над только что прочитанным материалом, полковник Панаит все-таки остался доволен некоторыми подробностями, представленными в вырезке из газеты «Семналул». А может быть, репортер еще жив? Да и следователь Кишу с милейшим прокурором Бурчиу… Неплохо бы их послушать…

Однако, описывая ужасный поступок Панайтеску-Слэника, репортер, как заметил полковник, даже не намекнул на связь между Нормой Тейлор и Кодруцем Ангелини. Неужели эта любовь так и осталась тайной? Трудно поверить в это. Но не бывает правил без исключений… Он подумал о газетчике. Ведь если внимательно вчитаться в его репортаж, то все-таки можно уловить намек на тайную любовь. А в дневнике Марии Ангелини об этом прямо говорится. «…Знаменитая артистка вывела свой лимузин из гаража и отправилась в неизвестном направлении». Репортер не исключает вероятности того, что муж следил за женой.

Зажав голову в ладонях, Панаит продолжал лихорадочно размышлять. Неожиданное появление актрисы в доме Марии Ангелини с письмом от Кодруца подтверждало, что бывший агент П-41 не только остался в живых, но и сам настаивал на уничтожении конверта. С этой точки зрения все казалось ясным и позволяло сделать вывод, что судебный процесс был инсценировкой.

Но какова цель инсценировки? Кого надо было ввести в заблуждение? По всему видно, что у авторов инсценировки сложились непредвиденные обстоятельства, которые потребовали изменения первоначального замысла.

И тут ко всем этим темным политическим делам добавляется неожиданная криминальная развязка с Нормой Тейлор и ее мужем, агентом абвера еще с довоенного времени. Тогда, естественно, возникает новый серьезный вопрос: если агент П-41 не был расстрелян и остался в живых, то почему после убийства любовницы он не прислал матери ни единой весточки? Может быть, не видя смысла жить без любимой, он покончил с собой? Как бы там ни было, мать узнала бы о его судьбе.

«Да, — вздохнул полковник, подняв голову, — маловато архивных данных, чтобы хоть в какой-то степени прояснить дело агента П-41».

Неожиданно он вспомнил о Траяне Никоарэ. Несомненно, у репортера о любовной драме было гораздо больше информации, чем он поведал читателям. На это он и в репортаже намекает. Вот если бы удалось его найти! Полковник Панаит вдруг почувствовал потребность безотлагательно выяснить вопрос с репортером. Мысль о нем, как репей, больно вцепилась в мозг и не давала покоя. Кто бы сумел помочь в этой ситуации?

И память, будто шутя, подбросила из своих удивительных глубин имя одного писателя. Панаит почувствовал себя шкодливым ребенком, представив, как его звонок в столь поздний час поднимет писателя с постели. Но цель оправдывала средства, так как, по мнению Панаита, писатель должен был знать правду об этом деле. Он раскрыл записную книжку на букву «З» и, не раздумывая, набрал номер. Долго ждать не пришлось.

— Алло! — послышался в трубке мужской голос.

— Это квартира писателя З.? — поинтересовался Панаит.

Тот, кого спросили, с нескрываемой радостью воскликнул:

— Да! А кто у телефона? Петрикэ? Э, бездельник, ты когда приехал в Бухарест? Где ты сейчас? На вокзале, в отеле?

— Значит, ты узнал меня? — вступая в игру, спросил Панаит.

— А как ты думаешь? Я же пишу детективные романы.

— …И о шпионаже, — дополнил полковник.

— …И о шпионаже! Если бы у меня не было тонкого слуха, то откуда бы взяться такой проницательности?

Довольный розыгрышем, полковник рассмеялся и решил раскрыть свое инкогнито.

— Я высоко ценю вашу проницательность. У телефона полковник государственной безопасности Панаит.

Писатель замолчал. Полковник окликнул его:

— Вы все еще у телефона?

— Потрясающе! — удивился З. — Вы знаете, ваш голос удивительно похож на голос одного моего приятеля. — И он от души рассмеялся. — Вы меня подловили.

— Такое случается… — успокоил его полковник.

— Вы приглашаете меня принять участие в каком-нибудь деле? Я готов. Через две минуты оденусь и приеду…

— Нет-нет, я хотел бы попросить у вас совета по одному вопросу… Скажите, пожалуйста, вы не слышали о журналисте Траяне Никоарэ?

— Ну как же! Разве можно забыть его извечную скороговорку: «Буна сярэ!»[6] — «Буна сярэ». — «У вас есть «Сяра»?» — «Имеется «Сяра»!» — «Дайте мне газету «Сяра»!» — «Пожалуйста, газету «Сяра»!»

На какую-то долю секунды Панаиту показалось, что у З. не все дома.

— В этом весь Траян Никоарэ, — заключил З. — Он какое-то время работал в газете «Сяра» и писал сенсационные репортажи. Писал неплохо. Но его золотой период пришелся на газету «Семналул».

Казалось, З. был просто рад случаю поговорить, и полковник прервал его:

— Что вы знаете о нем? Жив он или умер?

— Так, значит, вот зачем вы позвонили!

— На этот раз, признаюсь, ваша проницательность вас не подвела.

Усмехнувшись, З. сообщил:

— Он сейчас пенсионер, но по старой привычке ежедневно заходит в ресторан «Капша» выпить чашечку кофе.

Панаит облегченно вздохнул: беспокойство, которое все это время не покидало его, улеглось.

— А как он в общении? Как у него с памятью?

— Прекрасный собеседник! Под коньячок его можно слушать и слушать. Куда только в свое время не совали нос репортеры!

— Спасибо, — закончил разговор Панаит. — Извините, что побеспокоил…

— Всегда к вашим услугам! Доброй ночи!

Положив трубку на рычаг, Панаит несколько минут смотрел не отрываясь на телефон. На лице полковника появилось выражение признательности. Как хороша, что изобрели телефон! С его помощью можно обрести уверенность даже в этот ночной час.

Он с большим воодушевлением принялся за изучение следующего документа — протокола допроса, составленного еще утром по приказу генерала. Панаит читал:

«В о п р о с. Ваше имя и фамилия?

О т в е т. Бэрбулеску Эуджен.

В о п р о с. Во время войны вы работали в секретной информационной службе?

О т в е т. Да, работал.

В о п р о с. В качестве кого?

О т в е т. Я был начальником отдела С-4.

В о п р о с. До какого времени вы занимали этот пост?

О т в е т. Этот пост я занимал с мая 1941 года до января 1945 года.

В о п р о с. Вас сняли?

О т в е т. Я подал в отставку, так как знал, что меня все равно выгонят.

В о п р о с. За что вас осудили?

О т в е т. За шпионаж и за участие в деятельности организации «Черные армяки».

В о п р о с. Что вы знаете о Кристиане Панайтеску-Слэнике?

О т в е т. Этот политикан и делец сотрудничал с немцами и преуспел в этом сотрудничестве. Он занимался экономическим шпионажем в пользу Германии, был активным членом «немецкой экономической службы». Сразу же после начала войны против Советского Союза абвер использовал Панайтеску-Слэника. Сотрудничество с «немецкой экономической службой» в Румынии было почти официально узаконено, и поэтому Панайтеску-Слэник действовал легально. Например, он не скрывал своей деятельности от нас. Когда ему надо было что-нибудь обсудить с Редером, он сначала заходил к нам, в секретную информационную службу, и обо всем ставил нас в известность.

В о п р о с. Что вы можете сказать о Норме Тейлор, жене Панайтеску-Слэника?

О т в е т. Она была в сфере нашего внимания. Часто виделась с Редером. Муж об этих встречах ничего не знал. Да и мы не могли установить цели этих встреч: то ли это были любовные свидания, то ли что-то другое. А может быть, и то и другое… Надо заметить, что ее часто приглашал на приемы немецкий посол Манфред фон Киллингер. В 1942 году она присутствовала на приеме у доктора Рестера, который, хотя и был немцем по происхождению, вел двойную игру.

В о п р о с. Были ли предъявлены Норме Тейлор какие-либо обвинения?

О т в е т. От имени нашей службы? Нет, никоим образом.

В о п р о с. Что вы можете сказать об организации «Про патрия»?

О т в е т. Я впервые слышу о такой организации.

В о п р о с. Вы утверждаете, что Норма Тейлор находилась в сфере внимания службы, которой вы руководили?

О т в е т. Да, утверждаю.

В о п р о с. На какой период падает это наблюдение?

О т в е т. Извините, я говорил о внимании, а не о наблюдении.

В о п р о с. Тогда на какой период падает это внимание?

О т в е т. Почти на весь период войны против Советского Союза.

В о п р о с. В таком случае не могли бы вы уточнить, с кем состояла в связи Норма Тейлор?

О т в е т. Со многими, и все из высшего общества.

В о п р о с. Что вы знаете о Кодруце Ангелини?

О т в е т. Я не слышал этого имени.

В о п р о с. Почему Панайтеску-Слэник застрелил жену?

О т в е т. Мне не известны мотивы убийства. Но рано или поздно он должен был узнать, что жена не верна ему. Поэтому его жестокий поступок, как мне кажется, вызван, обычной ревностью.

В о п р о с. Если Норма Тейлор находилась в сфере внимания вашей службы, то тогда вы должны знать, что она предстала перед судом как свидетель обвинения по делу об измене родине в июле 1944 года.

О т в е т. Мне об этом не докладывали.

В о п р о с. Что вы знаете об агенте П-41 из отдела С-4 и о судебном процессе, который состоялся в июле 1944 года?»

Допрос был прерван из-за сердечного приступа у Эуджена Бэрбулеску. Его отправили в тюремный госпиталь. Врач установил, что у заключенного инфаркт миокарда.

— Жаль! Жаль! — пробормотал Панаит. — Этот тип должен многое знать. Теперь придется ждать, пока он поправится, или поискать другие источники… Жаль! — Он сложил документы по порядку и стал составлять план действий.

«МЕРТВЫЙ… СОВСЕМ МЕРТВЫЙ…»

1

На следующее утро, в четверть восьмого, полковник Панаит пригласил сотрудников на оперативное совещание. Ему хотелось до прихода архивариуса Чампели обсудить с капитаном Визиру и капитаном Фрунзэ план мероприятий на день. Спать пришлось всего четыре часа на походной кровати, однако сон его был глубоким, и он чувствовал себя довольно бодро.

Наконец все собрались. Капитан Фрунзэ, мрачный, сел справа от полковника. Губы его были плотно сомкнуты, словно он боялся выдать бог весть какую тайну.

— Ну как, кончились галлюцинации? — спросил его Панаит улыбаясь и, не дожидаясь ответа, обратился к Лучиану: — Он рассказал тебе?

— Рассказал…

Лучиан думал, что полковник начнет обсуждать затронутую в разговоре тему, но каково же было его удивление, когда тот ударил ладонью по папке и сказал:

— Вы почему все делаете мне назло? Почему, не спросив моего разрешения, идете по направлениям, не предусмотренным нашим планом? Или у вас головы закружились? Где ваша дисциплина? Фрунзэ, ты почему преследовал эту барышню, как ее там, черт возьми, звать? Эвелиной, что ли? Стал следить за ней только потому, что она, видите ли, похожа на какую-то там Терезу Козму. Какая там Тереза Козма! Козма вернулась на свою квартиру. К ней кто-то заходил. Она спала дома… Ясно?

Фрунзэ посмотрел на Лучиана, прося взглядом поддержки, и опустил голову. Лучиан сидел как-то сиротливо, выражая всем своим видом беспредельное огорчение. Слова начальника прозвучали непривычно резко — он давно с ними так не разговаривал. Но они были в данном случае справедливы.

— И впредь прошу не совать нос туда, где вас не спрашивают! — заключил полковник. — У нас своя задача, а вы что делаете? Бегаете за видениями.

Панаит мало-помалу успокоился и перешел к делу. Сначала он коротко ознакомил всех с документами, которые изучал ночью, затем изложил план дальнейших действий.

— У нас сегодня тяжелый день. — Слова Панаита звучали, по обыкновению, уверенно. — Во-первых, в девять часов беседа с Санду Чампелей. Действовать предельно оперативно, в зависимости от того, что он нам преподнесет. Я возлагаю большие надежды на эту беседу. Во-вторых, в восемнадцать часов визит Павла Дюгана к Марии Ангелини с целью заполучить конверт. — Начальник бросил вопрошающий взгляд в сторону Лучиана, и тот уверено ответил:

— Мы с капитаном Фрунзэ подождем его на месте. Для этого нужно попросить разрешения у Марии Ангелини…

— Согласен? — спросил Панаит Фрунзэ, который все еще сидел, виновато опустив голову.

— Согласен! — ответил тот, на мгновение поднял глаза на начальника, но тут же потупился.

— А я с этим планом не согласен. — Понимая, что его слова удивят подчиненных, Панаит посмотрел сначала направо, потом налево, опять направо, словно следил за игрой в пинг-понг. Он еле сдержался, чтобы не рассмеяться, когда увидел, какими стали лица двух капитанов, и решил не мучить их загадками. — Я приказал приготовить конверт, идентичный тому, который передала Ангелини.

Словно обнаружив в расчетах своего начальника ошибку, которая требовала немедленного исправления, Фрунзэ воскликнул:

— А почерк? Почерк Ангелини на конверте?

— Все будет сделано мастерски, — заверил полковник. — Я обратился за помощью к лучшему художнику Монетного двора, он воспроизведет завещание Кодруца Ангелини, адресованное нам…

— В конверт положим оригинал? — полюбопытствовал Лучиан.

— Конечно. И попросим госпожу Ангелини вручить его Павлу Дюгану. Но никоим образом нельзя допустить, чтобы он уничтожил конверт при ней. Надо найти какой-нибудь предлог… предлог, основанный на моральных соображениях. Пусть Павел Дюган унесет конверт, а мы займемся выяснением его личности. Понятно?

Лучиан вынужден был признать, что предложенный полковником план предоставляет более широкие возможности для расследования. Он сказал:

— Понятно, товарищ полковник!

Фрунзэ тоже утвердительно кивнул. Суровое порицание полковника все еще терзало его самолюбие, но он чувствовал себя более виноватым перед Лучианом, чем перед начальником: ведь он и его втянул в эту дурацкую историю.

— Хорошо! — отчеканил Панаит. — Однако было бы кстати, если бы один из вас с согласия хозяйки находился в доме и тайно наблюдал за встречей.

— Самый подходящий человек для выполнения этой задачи — капитан Визиру, — предложил Фрунзэ. — Он ведь был в доме Марии Ангелини, разговаривал с ней…

— Решено, — согласился полковник. Лицо его радостно светилось, видно было, что он доволен ходом совещания. — В-третьих…

Он сделал паузу и посмотрел на сотрудников так, будто хотел выяснить, догадываются ли они, о чем ему хочется сказать, или нет: «Ну ладно! — размышлял он. — Давайте опережайте меня! Я не стану сердиться».

Наконец он прервал молчание:

— Помните, в своем дневнике Мария Ангелини упоминает о молодом адвокате Маноле Брашовяну?

— Официальный защитник? — вырвалось у Фрунзэ. Он поднял голову, теперь уже окончательно отогнав от себя чувство вины.

— Он жив? — задал вопрос Лучиан, не в силах сдержать профессиональное любопытство.

— Да, жив. Работает. Проживает в Бухаресте, на улице Доктора Листера, 155. Если у него хорошая память, тогда… Им займешься ты, Фрунзэ, — решил полковник Панаит. — Позвони ему и договорись, когда он сможет с тобой встретиться.

— У вас и номер телефона есть?

Панаит дружески засмеялся:

— Пожалуйста! Эх ты, лентяй!

Фрунзэ сразу повеселел и выпалил:

— Сегодня же я и пойду к нему!

— У меня есть и другие новости. Из лиц, участвовавших в деле Ангелини, живы еще двое: агент Марин Ницэ и писарь Тудор Петреску. Я сегодня же пошлю кого-нибудь побеседовать с ними, а там посмотрим… Да! Я пригласил к себе бывшего репортера Траяна Никоарэ, который в сорок пятом году писал в газете «Семналул» о трагической гибели Нормы Тейлор и ее мужа. С ним побеседую я. Если у вас нет вопросов, то считаю совещание закрытым. Сейчас восемь часов двадцать минут. До прихода Чампели вы свободны.

2

Никто из трех офицеров государственной безопасности, привлеченных к расследованию по делу Пантази — Ангелини, не сомневался, что бывший архивариус Санду Чампеля прибудет точно в назначенное время. Его пунктуальность проявилась уже накануне, когда он отказался вести какие бы то ни было разговоры вне здания министерства. Поэтому, когда часы показали без четверти девять, а Чампеля все не давал знать о себе, полковник Панаит удивился:

— Послушай, Лучиан, ты хорошо запомнил время?

Лучиан не обиделся на высказываемые начальником сомнения и еще раз заверил, что с Чампелей обо всем было договорено.

Фрунзэ все же попросил разрешения позвонить в бюро пропусков. Полковник разрешил, однако всем своим видом старался показать, что относится к происходящему скептически: «Если до сих пор не явился, значит, не придет». Из бюро пропусков ответили сразу: Чампеля Санду у окошечка еще не появлялся.

Все трое пребывали в состоянии напряженного ожидания, молча посматривали на часы, предчувствуя что-то недоброе. В девять тридцать Панаит поднялся из-за стола и, заложив руки за спину, задумчиво направился к открытому окну, откуда наплывал горячий июльский зной. Он постоял там минут пять, глядя куда-то вдаль, потом тихо, словно только что узнал о какой-то серьезной неудаче, приказал:

— Берите быстро Василиу — и пулей к Чампеле. Выясните, в чем дело. Если все в порядке, тащите его сюда за шкирку.

Прежде чем покинуть кабинет начальника, Фрунзэ еще раз позвонил в бюро пропусков. Санду Чампеля так и не появился.

— Не теряйте времени! — требовательно торопил подчиненных Панаит. — Повторяю, предстоит тяжелый день.

Василиу понял, что создалось чрезвычайное положение, и продемонстрировал все свое мастерство. Не прошло и десяти минут, как «Волга» уже въезжала на улицу Херэстрэу. По требованию Лучиана шофер затормозил прямо перед домом Чампели.

Когда офицеры вышли из машины, они сразу почувствовали, что по ту сторону забора, в доме бывшего архивариуса, что-то произошло. А услышав заунывные причитания какой-то женщины, поняли, что свершившееся непоправимо. Они озабоченно переглянулись и направились к калитке — она была распахнута настежь. Прежде чем войти во двор, Лучиан и Фрунзэ задержались около группы тихонько перешептывающихся мужчин и женщин. Стоящие у калитки обратили на них внимание, шепот стал отчетливее и громче. Из дома доносился надрывный плач.

— Войдем! — сказал Лучиан, взволнованный неожиданной ситуацией. — Думаю, Чампели уже нет в живых.

Фрунзэ последовал за Лучианом, а в голове у него непроизвольно мелькнула мысль: «Значит, Чампеля не явился по уважительной причине…»

Плач в доме утих. Навстречу Лучиану вышла бледная жена Чампели. Она была одета в черное, глаза заплаканы.

— Господин офицер, — хныкала она, — мой Сандикэ скончался! Скончался, бедняга, скончался! — Она хотела было сопроводить слова сожаления горестным покачиванием головой, но это ей не удалось из-за непомерной полноты. — Скончался! Скончался!

При виде вдовы Фрунзэ чуть было не рассмеялся, но сдержался и строго приказал себе быть серьезным в присутствии убитой горем женщины. «Она похожа на детский рисунок, — подумал он. — Кружок — голова, кружок побольше — тело, ноги похожи на французские булочки, а два других кружочка…»

Словно угадав его мысли, Лучиан бросил на друга укоризненный взгляд.

— Госпожа Чампеля, пойдемте в дом, — обратился он к женщине и церемонно взял ее под руку.

В прихожей они остановились: отсюда сквозь приоткрытую дверь была видна высокая металлическая кровать. На большой, сверкающей белизной подушке лежал бывший архивариус. Веки его были закрыты. Желтое как воск лицо выражало полнейшее смирение. Бездыханное тело до сложенных на груди рук покрывала белая простыня. На покойнике была ночная рубашка с вышитым воротником. Между сухими, землистого цвета, пальцами кто-то вставил свечку, от пламени которой на застывшем лице играли блики.

— Скончался! Скончался! — снова запричитала вдова, как только сочла, что вошедшие уже осмотрелись.

Лучиан взял ее под руку и слегка подтолкнул в комнату, где накануне беседовал с Чампелей. Вдова поняла, что гости хотят с ней поговорить о деле чрезвычайной важности, и перестала причитать, ограничиваясь лишь прикладыванием платочка к заплаканным глазам.

Лучиан обратился к вдове:

— Как это случилось?

— Во сне, господин офицер, во сне. Я даже не слышала… Вы же видите, моя кровать рядом.

«Рассказывает так, будто речь идет о чужом человеке, — подумал Фрунзэ, наблюдая за вдовой со стороны. — А ведет себя как автомат какой-то… Нажмешь одну кнопку — начинаются причитания, нажмешь другую — сразу все прекращается».

— Всю жизнь, — сообщала вдова, — он поднимался с рассветом, в половине шестого. Потом просыпалась и я. Открою глаза и из-под одеяла смотрю, как он встает с постели и идет, извините меня, по надобности… — Она уже не прикладывала платочек к глазам, вероятно, забыв об этом под впечатлением собственного рассказа. — И сегодня утром я проснулась, открыла глаза, как обычно, и стала ждать, когда Санду встанет с постели. Но он не поднимался. Я подумала, что еще рано, но потом увидела, что солнце уже высоко. «Сандикэ!» — окликнула я его. Никакого ответа. Знаете, ну никакого… Я тронула его за плечо, потрясла, а он даже не отозвался… Я вскочила.

«Хотел бы я увидеть, как ты вскакиваешь!» — подумал Фрунзэ.

— Зашла я с другой стороны кровати. Встряхнула его, позвала — никакого результата. Мой Сандикэ был мертвый… совсем мертвый…

«Сейчас нажмет на кнопку, — подумал Фрунзэ, — и начнет реветь!» И в самом деле, глаза вдовы неожиданно наполнились слезами.

А Лучиан, наблюдая за ней, подумал: «Как это Чампеля мог прожить столько лет около такой примитивной женщины?» Немного поразмыслив, он объяснил столь странное явление философски: «Неисповедимы пути господни!» — а вслух спросил:

— У него было больное сердце?

— Да что вы?! — удивилась вдова абсурдности такого предположения и перестала плакать. — Он был здоров как бык. Его ни один черт не брал! — Испугавшись собственных слов, она торопливо перекрестилась. — Был здоров… думаю… Да какое там «думаю»! Я уверена. У него даже была тут одна, с которой он жил… Любовница…

Признание вдовы Лучиана нисколько не удивило. Было бы даже странно, если бы Чампеля, человек образованный и, вне всякого сомнения, вполне интеллигентный, довольствовался жизнью с женщиной, явно не соответствующей ему по развитию, да к тому же с расстроенной гормональной системой, в чем она, конечно, не виновата.

— Вечером, после того как я ушел, он сказал вам, кто я такой?

— Да… «Этот человек из министерства внутренних дел», — сообщил он мне. Я думала, что вы зашли к нему по поводу увеличения пенсии.

Лучиан сделал над собой усилие, так как затянувшийся разговор с вдовой начинал его раздражать.

— А разве он не сказал, с какой целью я посетил вас?

— Да зачем же он станет говорить мне об этом? Да ни за что на свете! После того как ушли вы, ушел и он…

Лучиан насторожился:

— Куда ушел?

— Я думаю, к любовнице, к той, с которой он жил… Она его, беднягу, просто замучила.

— А почему вы так уверены, что он был у нее?

— Так как же? Перед тем как уйти, он умылся, побрился, переоделся… Он умывается и переодевается, только когда идет к ней… А что ему скажешь? Ничего! Пусть, господь с ним! Если нравится женщина, чего уж там, пусть! — рассудила она кротко.

«Словно присутствую на скетче сомнительного качества», — думал Фрунзэ, досадуя, что нельзя закурить.

— Домой возвратился поздно? — терпеливо продолжал спрашивать Лучиан.

— Около одиннадцати. Я была уже в постели и притворилась, что сплю. Он, не сказав ни слова, что-то поел на кухне, разделся и лег… И вот господь бог позвал его к себе! Как вы думаете, с моей пенсией все быстро устроится? — спросила она, заботясь уже о завтрашнем дне.

— Быстро, — заверил ее Лучиан. — Дети есть?

— Нет, бог не дал!

— А любовницу, о которой вы упоминали, где можно найти? Вы ее знаете?

Вдова испуганно вздрогнула и поспешила заверить:

— Если идет речь о начислении пенсии, то я законная жена! Я прожила с ним больше тридцати лет, господин офицер. Только мне одной известно, сколько я перенесла. Я не хочу, чтобы какая-то… курва отняла у меня пенсию! — И неожиданно эта до того неповоротливая толстуха перевоплотилась в иное существо — ничтожное и сварливое: — Я пойду в суд! Ради справедливости я пойду на все!

Лучиан успокоил ее, заверив, что никакого суда не потребуется и, поскольку она законная супруга умершего, все решится в ее пользу. И безутешная вдова сразу почувствовала себя счастливой.

«Лучиан иногда смахивает на пастора… — думал тем временем Фрунзэ. — Пастор на амвоне… Вероятно, такой же голос был у Иисуса Христа, когда он восклицал: «Дайте детям подойти ко мне!»

— Я скажу вам фамилию и адрес, но чтобы ее тут и духу не было, иначе убью! Она живет на Польской улице, дом сто семьдесят четыре. Зовут ее Лизетта Вранча.

При этом имени Фрунзэ вздрогнул: может, у нее не все дома? Что общего между этой страхолюдиной Чампелей и Лизеттой Вранчей? Он с вызовом посмотрел на друга. Конечно, Лучиан никогда не слышал о Лизетте Вранче…

— У вашего мужа были друзья?

— Друзья? — воскликнула вдова, словно ее спросили: «С какими королями ваш муж поддерживал дружеские отношения?» — Нет, Сандикэ был человеком нелюдимым: ни тебе друзей, ни тебе врагов… Ни один человек не перешагнул порог нашего дома. Поверьте, я никогда не видела столько людей во дворе своего дома, как сегодня. — Тут она, видимо, вспомнила, что рядом лежит бездыханное тело мужа, и снова заплакала.

— Примите наши соболезнования, — пробормотал невнятно Лучиан, видимо, вспомнив хорошее правило: лучше поздно, чем никогда. Он подмигнул Фрунзэ: мол, все в порядке. — Вы разрешите нам пройти в комнату покойного?

— Ради бога! Что за вопрос? Вы же из министерства внутренних дел, а мой муж получал оттуда пенсию…

Лучиан неуверенно направился к умершему. Фрунзэ шел чуть сзади: ему совсем не хотелось разглядывать покойника. Между ними вклинилась вдова, которая сразу начала тихо подвывать. Фрунзэ видел, как под черным платьем вздрагивала ее спина.

Они приблизились к умершему, и Лучиан оторопел: кожа вокруг рта покойного приобрела фиолетовый оттенок. По опыту Лучиан знал, что это нехороший признак. Он оглянулся на Фрунзэ и дал ему знак подойти.

— Видишь? — спросил Лучиан шепотом.

— Ты имеешь в виду цвет кожи вокруг рта?

— Да!

— Не нравится мне и эта слюна в правом углу рта.

— Пошли!

Вместе с вдовой Чампели они вышли в прихожую. Там Лучиан поинтересовался, приходил ли районный врач для констатации смерти.

— Должен вот-вот прийти, — ответила женщина.

По перешептыванию офицеров она, видимо, догадалась, что здесь что-то неладно, и глаза ее снова увлажнились.

— Госпожа Чампеля, — обратился Лучиан подчеркнуто деликатно, рассчитывая на эффект, производимый обычно таким обращением, — я убежден, что вы женщина мужественная, что страдания, перенесенные вами в жизни, не сломили вас…

— О, знали бы вы, сколько я натерпелась! — сокрушалась она, пытаясь выразить свое горе не только словами, но и покачиванием головы, но это ей опять не удалось.

Лучиан попал в точку: женщине нравилось сочувствие.

— Знаю, что вам достался суровый, нелюдимый муж… Да простит ему всевышний!

— Да простит ему бог! — со вздохом повторила она.

— Вот поэтому я убежден, что вы поймете меня… Надо произвести вскрытие…

Госпожа Чампеля испуганно прикрыла рот рукой:

— Ой, вскрытие? Откуда взять денег на это?

Лучиан заверил ее, что ей это ничего не будет стоить, что вскрытие производится за счет государства. Вдова успокоилась. Но как только Лучиан и Фрунзэ вышли, из комнаты послышался плач.

Народу на дворе заметно прибавилось, и офицерам пришлось шагать по живому коридору.

На улице, уже не скрывая своего огорчения, Лучиан обратился к Фрунзэ:

— Нам решительно не везет в деле Пантази — Ангелини. Я остаюсь здесь ждать районного врача.

Фрунзэ не дал ему закончить:

— А ты знаешь, кто любовница Чампели? — Тон вопроса был явно иронический.

— Откуда, к дьяволу, мне это знать? — отмахнулся Лучиан.

— Это еще одна бывшая звезда эстрадного театра, только не «Алхамбры», а «Кэрэбуша».

И хотя неожиданное заявление Фрунзэ кое-что проясняло и требовало к себе самого серьезного отношения, Лучиан все-таки не преминул подтрунить над ним:

— Я всегда завидовал твоему широкому кругозору!

— Э, мне было совсем нелегко этого добиться… Что поделаешь! Там, где преуспеваю я, тебе уже не преуспеть.

— Смех смехом, а ведь… в «спектакле» Ангелини участвуют две бывшие звезды. Ладно, поезжай сейчас же к Лизетте Вранче… Нас интересует, не заходил ли туда Чампеля.

— Не имею ничего против… Приятная миссия!

— Подожди, сначала доложу шефу, — остановил его Лучиан.

Дверца машины была открыта. Лучиан сел около Василиу, который спокойно, с полным пониманием следил за происходящим, и поднял трубку. Полковник Панаит откликнулся сразу. Он выслушал доклад капитана, не прерывая его, и, когда Лучиан замолчал, сказал:

— Вероятно, мы коснулись системы вражеской сигнализации… Враги нас видят, а мы их пока нет… Я согласен с тем, что ты собираешься предпринять. Попытайтесь восстановить маршрут прогулки Чампели накануне. Сейчас одиннадцать… Оставь покойника на попечение доктора, пусть он предупредит прокурора, это его обязанность, а сам возвращайся в управление. За это время я успею поговорить с бывшим репортером Траяном Никоарэ…

— Ясно, товарищ полковник! — Лучиан положил трубку на рычаг и обратился к Василиу: — Переходишь в распоряжение капитана Фрунзэ. Пригляди за ним, как-никак едете к актрисе… Как бы парень не потерял голову!

Лучиан вылез из машины, как будто прислуживая, широко распахнул дверцу.

— Спасибо, — поблагодарил Фрунзэ и сделал вид, что ищет по карманам мелочь.

— Не утруждай себя! — засмеялся Лучиан, вталкивая друга в машину.

Тогда Фрунзэ, чтобы посердить товарища, вынул пачку сигарет и нарочито веселым тоном произнес:

— Как хорошо, что я наконец от тебя избавился! Уж я сумею воспользоваться свободой. Сигареты, актрисы! Какая жизнь ожидает нас, дядя Василиу!.. Поехали! На Польскую улицу…

Лучиан постоял, глядя вслед «Волге», пока машина не исчезла за поворотом.

3

Покуривая, Фрунзэ обдумывал предстоящую встречу с бывшей звездой театра «Кэрэбуш». Он решил, что было бы неплохо сначала заехать в отделение милиции по месту жительства Лизетты Вранчи и поговорить с участковым милиционером. Он наверняка знает актрису и, может быть, сообщит сведения, которые облегчат Фрунзэ его задачу. По телефону он выяснил, к какому отделению относится Польская улица, дом 174, и дал шоферу новый адрес.

В милиции Фрунзэ повезло: начальник отделения оказался на месте. Худощавый майор долго изучал удостоверение личности Фрунзэ, записал все данные о нем к себе в журнал и наконец предложил рассказать, в каком деле необходимо содействие. Внимательно выслушав Фрунзэ, майор сказал:

— Участковым там один старший лейтенант… — И вдруг рассмеялся. — Так же, как и венгерского короля средних веков, его зовут Матей Корвин. Случается!.. — как бы извиняясь, добавил он. — Сейчас он у себя на участке, и, когда придет в отделение, не знаю…

Фрунзэ покинул кабинет начальника отделения недовольный. Потеряно столько драгоценного времени! Приближался обеденный перерыв, а ему не хотелось застать Лизетту Вранчу в неподходящий для беседы момент.

Выходя из отделения, капитан столкнулся с дежурным офицером, молоденьким старшим лейтенантом. Фрунзэ вспомнил, что дежурные офицеры, как и шоферы, знают все, и даже такое, что знать им не обязательно, и решил поговорить с ним.

Старший лейтенант посмотрел на часы, кивнул, давая понять, что ему кое-что известно о Матее Корвине. Потом сказал улыбаясь:

— Сейчас вы наверняка застанете его в ресторане «Сиретул».

— На улице Штефана Великого?

— На углу Штефана Великого и Польской улицы, — уточнил дежурный офицер. — Как раз время его обеда.

— Молодец старший лейтенант! — похвалил его Фрунзэ и что было духу помчался в ресторан.

Ресторан «Сиретул» находился по пути к Лизетте Вранче, и Фрунзэ решил, что, если действовать расторопно, можно успеть поговорить с участковым милиционером и попасть к актрисе.

— Если пробудем там долго, — забеспокоился Василиу, — неплохо было бы и закусить, а?

— Проголодался, старина Василиу? Что же жена не приготовила тебе пакета с едой? — подтрунивал над ним Фрунзэ. — Ай-яй-яй! Тогда зачем же жениться, дядя Василиу?

— Один ноль в вашу пользу! — признал шофер.

И опять Фрунзэ повезло. Как только он вошел в тесный садик ресторана, то сразу же заметил человека в форме милиционера и сказал себе: «Вот он-то и нужен мне». Матей Корвин сидел за столом с какими-то парнями. Они о чем-то говорили, смеялись… Наверное, рассказывали анекдоты. Милиционер почувствовал, что на него смотрят. Оглядевшись, он заметил капитана, который знаком попросил его подойти. Милиционер поднялся из-за стола и, не дав никаких объяснений своим собеседникам, пошел к Фрунзэ, застегивая на ходу френч. Фуражка его осталась лежать на стуле.

— Вы старший лейтенант Корвин? Мне хотелось бы с вами поговорить. Отойдемте куда-нибудь, чтобы не мешать в проходе, — предложил Фрунзэ самым дружелюбным тоном.

— С кем имею честь?

Фрунзэ ответил ему лишь после того, как они вышли на улицу. Он показал милиционеру удостоверение. Матей Корвин стал с интересом его рассматривать.

— Как же вы меня нашли? — удивился он. Его зеленые глаза на мгновение заблестели живым любопытством.

Фрунзэ не стал отвечать на его вопрос и сразу же перешел к делу:

— Меня интересует Лизетта Вранча.

— Актриса?! — старший лейтенант развеселился, словно услышал из уст капитана удачную остроту, и поправил белые редкие волосы, слипшиеся от пота. — Да она, товарищ капитан, чокнутая! Вы когда хотите пойти к ней?

— Сейчас.

— Может, мне пойти с вами? — Вопрос был задан вполголоса.

Фрунзэ вежливо отказался от помощи и попросил лишь кое-какие сведения: с кем живет? была ли замужем?

Участковый оживился еще больше и начал рассказывать, почесывая в затылке:

— Живет она тут рядом… в собственном домике. Ей шестьдесят три года, но никогда столько не дашь. Выглядит отлично, старая ведьма! А живет она не одна. У нее есть экономка, ее бывшая камеристка в театре. Тоже с приветом… Грубят друг другу, ругаются, а иногда и дерутся. — Он хмыкнул, вероятно, что-то припомнив.

— Не замужем?

— Никогда не была… Дом ей подарил в тридцать девятом один помещик. Судя по фотографиям, в молодости она стоила того…

— На какие доходы живет?

— Персональная пенсия. Ежемесячно две тысячи пятьсот лей чистенькими! — Последние слова участковый произнес с какой-то гордостью, будто сам эту пенсию выхлопотал. — Будьте покойны, товарищ капитан, живется ей неплохо. Людей не сторонится. Два года назад была в Швеции, теперь собирается во Францию. Так что дай-то бог нам такую старость.

— Есть у нее какой-нибудь интимный друг? — продолжал расспрашивать Фрунзэ.

— Не знаю, — извиняющимся тоном ответил Матей Корвин. — Друзей у нее хватает… Чаи, партии в покер… Бывшие актеры, актрисы…

Фрунзэ решил, что имеет достаточное представление о Лизетте Вранче и ее доме. Он поблагодарил старшего лейтенанта и хотел было идти, но Матей Корвин его задержал:

— Товарищ капитан, я бы вам дал один совет… — С лица участкового исчезла былая веселость, и Фрунзэ понял, что собеседник приготовился сказать ему о чем-то очень важном. — Будьте внимательны, она здорово чокнутая, товарищ капитан…

— Кусается? — засмеялся Фрунзэ.

— Хуже! Я однажды влип в историю… Вот и хочу вас предупредить. — Он вынул носовой платок и вытер пот сначала на затылке, потом с лица. — У нее идея фикс. До сих пор ей кажется, что она молода и красива, что все мужчины влюбляются в нее и обязательно стремятся ею овладеть.

— Ты смотри какая! — воскликнул Фрунзэ. Он слушал, стараясь не пропустить ни слова.

— Год назад у нее около трех недель гостила родственница из провинции без временной прописки. Я пошел к ней и предупредил, что это нарушение закона о прописке. Она меня знала, потому что я уже бывал у нее. Приняла корректно, ничего не скажешь. Угостила коньяком «Сегарча». Знаете? Из бывших королевских подвалов… И для того чтобы меня ублажить, стала показывать разные фотографии, даже что-то спела… Вы не поверите, танцевала для меня! Со смеху помереть можно… Потом взяла под руку и потянула в укромное местечко…

Фрунзэ со смехом спросил:

— В спальню?

— Да. Якобы показать фотографию сорокалетней давности, на которой она снята почти голой. Верите ли, товарищ капитан, даже сейчас не могу понять, как я споткнулся о медвежью шкуру, потерял равновесие и упал на постель. А она, черт бы ее побрал, упала рядом! И начала кричать, будто я ее изнасиловать хотел… С этим она и пошла к начальнику отделения… Вот какую штуку она со мной выкинула. Это было год назад, ей тогда шестьдесят два стукнуло. Мое счастье, что она заявила о попытке изнасилования… И сразу стало понятно, что у нее не все дома… Не смейтесь, товарищ капитан!

Фрунзэ извинился за то, что проявляет интерес к подробностям, — случай сам по себе был чрезвычайно любопытный, — и спросил:

— А чем кончилось дело с временной пропиской? Признала она, что нарушила закон?

— Так она не настолько сумасшедшая, — уже более спокойно продолжал Матей Корвин. — Заплатила штраф, а когда снова приехала какая-то родственница, подала заявление в милицию немедленно…

— Итак, какой совет вы мне дадите?

— Если собираетесь с ней разговаривать, возьмите с собой кого-нибудь. Ни в коем случае не беседуйте тет-а-тет, только при свидетелях. Мало ли что ей взбредет в голову… И вот еще что, называйте ее мадемуазель Лизеттой.

В ответ Фрунзэ самоуверенно улыбнулся. «Э, со мной такие штучки не пройдут», — можно было прочитать на его лице. Он поблагодарил старшего лейтенанта и поспешно направился к машине, которая ждала его чуть поодаль от входа в ресторан. Он торопливо открыл дверцу и браво скомандовал:

— На Польскую, старина Василиу! Дом сто семьдесят четыре!

Фрунзэ прикурил сигарету и, довольный, развалился на заднем сиденье. В зеркале шофера то появлялась, то исчезала фигура Матея Корвина. «Она здорово чокнутая, товарищ капитан…» — вспомнил Фрунзэ слова своего коллеги из милиции и улыбнулся. Когда же он в последний раз видел Лизетту Вранчу? Вспомнил! Летом сорок пятого года в спектакле под названием «Ревю мира». На афишах было написано огромными буквами: «Соперница Нормы Тейлор из «Алхамбры» Лизетта Вранча». Сколько с тех пор прошло лет? Девятнадцать! С годами имена звезд «Кэрэбуша» и сцены Влэдояну забылись. И вот надо же, теперь ему пришлось встретиться с одной из них.

«Она здорово чокнутая, товарищ капитан…» — вновь припомнились ему слова Матея Корвина. Но и на сцене она бывала часто не в себе. «Господи, она играла, как сумасшедшая, эта Лизетта!» — говорили очарованные ею поклонники. «Как удивительна жизнь! — философствовал Фрунзэ, затягиваясь сигаретой. — Двадцать пять лет назад, когда я начал приобщаться к театру, я несколько раз пытался проникнуть за кулисы «Кэрэбуша», посмотреть на нее, на «озорную Лизетту», а вот теперь — пожалуйста! Мне предстоит даже побеседовать с ней…»

— Подъезжаем, — предупредил шофер.

— К дому не приближайся…

— Ясно! — ответил Василиу, прижимаясь к тротуару.

Фрунзэ вышел из машины и пошел пешком. Улица была обсажена каштанами, и в их прохладной тени дышалось довольно легко. Фрунзэ не спешил, хотя его просто разбирало любопытство.

Артистка жила в старинном доме добротной постройки, с тяжеловесной архитектурой, со стеклянным навесом над парадным входом. Два высоких окна выходили на улицу. Маленькая, из литого чугуна, калитка оказалась открытой, и Фрунзэ беспрепятственно попал во двор. Здесь его внимание привлек старый дуб, который будто специально притулился в нескольких метрах от ступенек, ведущих на застекленную веранду. Во дворе и в доме царила странная тишина, и на всем лежала печать заброшенности и разрушения.

Фрунзэ поднялся по ступенькам и неожиданно заметил, что стекла веранды чистые. Под кнопкой звонка он обнаружил табличку с фамилией актрисы. Позвонил. Через минуту позвонил снова. Ощущение, что дом необитаем, усилилось. Он было решил, что актрисы нет дома, как вдруг, после третьего звонка, из-за двери послышался приятный звонкий голос:

— Эльвира, милочка, это ты? Одну секунду, дорогая моя, одну секунду!

Фрунзэ намеренно кашлянул. Предупрежденная таким образом, хозяйка спросила:

— Кто там?

— Я к мадемуазель Лизетте Вранче.

Но дверь не открылась. Распахнулось лишь высокое узкое оконце, и в нем в стоячих старинных кружевах, какие носили маркизы, появилось знакомое лицо, словно высеченное из мрамора, с изогнутыми дугой бровями над большими, чуть удивленными, проницательными глазами. Фрунзэ сразу узнал ее и нашел, что актриса не очень изменилась и по-прежнему красива. Он с трудом заставил себя вернуться к действительности. Рядом с Лизеттой Вранчей он мысленно представил бескровное, все испещренное морщинами и складками лицо бывшего архивариуса, но, хоть убей, не мог вообразить стоящую перед ним женщину в объятиях Чампели.

— Я — Лизетта Вранча! — Энергичный, не лишенный театральности голос свидетельствовал, что его обладательница все еще молода.

Второй раз за эту неделю Фрунзэ был вынужден играть роль застенчивого мужчины, и, надо признать, играл он прекрасно. На лице его появилась неопределенная улыбка — основной атрибут застенчивости, и он воскликнул с неподдельным удивлением:

— Мадемуазель Лизетта Вранча?! Это вы?! Господи, — заговорил он, заикаясь от волнения, — да кому же еще быть?!

— Что вам от меня нужно?

Пустившись вплавь по волнам внезапно нахлынувшего вдохновения, которое не раз помогало ему удачно выбираться из затруднительных ситуаций, он попытался объяснить свое появление:

— Я был и остаюсь большим поклонником вашего таланта.

Нет, он не лгал, его слова звучали как нельзя более убедительно. Актриса открыла дверь. Проходя на веранду, Фрунзэ продолжал торопливо говорить, словно стараясь преодолеть таким образом свою застенчивость:

— Теперь, как только я вас увидел… Как вам сказать… Я окончательно стушевался… Я вспомнил «Кэрэбуш», грандиозный спектакль «Вокруг земного шара» с вашим участием…

Лизетта Вранча закрыла за ним дверь. Она была одета в длинный нейлоновый голубой халат, с такими же голубыми цветами, и притом просвечивающий, просто неприлично просвечивающий.

— Пожалуйста… пожалуйста в дом! — приглашала она, оглядывая его как будто свысока. Ее лицо обрамляли чуть посеребренные, пышные, затейливо причесанные волосы, похожие на невероятную шляпку.

Фрунзэ шел за ней.

— Вы видели спектакль «Вокруг земного шара»? — спросила она с некоторым недоверием.

— О, мадемуазель Лизетта! Вы же тогда произвели фурор своей песенкой «Я чертенок, вскарабкавшийся на дерево».

Польщенная тем, что он помнит такие подробности, она улыбалась, показывая белые, на зависть, здоровые зубы.

— Когда же вы смогли увидеть этот спектакль? Ведь вы еще так молоды.

Они очутились в комнате с опущенными шторами. «Ей-богу, она привела меня в спальню», — подумал Фрунзэ и вспомнил забавный рассказ старшего лейтенанта. Хозяйка зажгла свет. Стены комнаты сверху донизу и даже потолок были оклеены афишами и фотографиями, которые радовали глаз и повествовали о блестящем прошлом звезды известного эстрадного театра. Фрунзэ громко выразил свое искреннее восхищение. Он разглядывал афиши и не переставал приговаривать:

— Боже! Боже, как красиво!

Многие афиши он видел когда-то на улицах Бухареста. Благодаря одной из таких афиш, на которой было написано: «Великолепие! Сценическая постановка! Люкс!», он в юношеские годы увлекся эстрадой. Ему непременно захотелось увидеть собственными глазами то, что означали слова: «Великолепие! Сценическая постановка! Люкс!» Сейчас Лизетта Вранча предоставила ему возможность вдоволь восхищаться расклеенными по стенам афишами, и он в экстазе продолжал тихо повторять:

— «Эксцентричный Кэрэбуш!», «Кэрэбуш» в раю!»

Через некоторое время она предложила ему сесть. Посреди комнаты стоял низенький турецкий столик, вокруг него лежали подушки и стояли низенькие стулья. Только теперь Фрунзэ обнаружил, что комната обставлена в восточном стиле: коврики, столики из меди, четки, браслеты, украшения и даже кальян…

Лизетта Вранча непринужденно опустилась на подушку — она привыкла сидеть в такой позе, при этом она открыла выше колен ноги, но не спешила запахнуть полы халата. Она взяла со стола длинный мундштук, вынула из пачки «Кэмел» сигарету и вставила ее. Фрунзэ услужливо поднес зажигалку. Закурив, она поблагодарила его и пододвинула ему пачку, приглашая закурить. Фрунзэ не отказался.

— Итак, милостивый государь, вы почитатель моего таланта. — В ее словах отчетливо прозвучал вызов: «В таком случае держитесь, я вам покажу!»

— Да, мадемуазель… Хотя до сих пор я не занимался историей театра… («Что это я несу?» — удивился он самому себе.) Я хотел бы в силу моей огромной любви к эстрадному театру взяться за написание истории этого жанра в Румынии…

Лизетта Вранча пристально посмотрела на него сквозь дым сигареты и насмешливо оборвала:

— Ладно, кончайте с этой сказкой для детей. За версту видно, что вы из госбезопасности.

Это была неожиданная атака, и Фрунзэ потребовалось время, чтобы прийти в себя.

— Не смущайтесь, — обратилась она топом дружеского понимания. — И я, если бы была на вашем месте, поступила точно так же…

Фрунзэ улыбнулся и взволнованно спросил:

— Все-таки, мадемуазель Лизетта, как вы раскрыли меня? Чем я себя выдал? Ведь моя любовь к эстрадному театру не выдумка, я действительно одержим им.

Актриса снова улыбнулась пленительной, несколько церемонной улыбкой, как на старых фотографиях:

— Не беспокойтесь. Вы не похожи на агента госбезопасности. Признаюсь, меня приятно удивило то, что вы помните песенку «Я чертенок, вскарабкавшийся на дерево». Просто-напросто мне позвонил какой-то неизвестный и предупредил, что ко мне придут из госбезопасности. Вот и все объяснение! — И она громко рассмеялась.

У Фрунзэ до боли сжалось сердце. «Матей Корвин! Негодяй! — подумал он. — Только он мог это сделать!» Он овладел собой и тоже рассмеялся:

— Когда вам звонили?

— Не имеет значения! — отмахнулась она, как от какого-нибудь пустяка. — Впрочем, в субботу, через три дня, я отправляюсь в Париж. И каждый раз, когда я уезжаю за границу, ко мне наведываются ваши коллеги. — И она многозначительно улыбнулась: — Небольшие поручения… Теперь я слушаю вас. О чем пойдет речь?

Фрунзэ отметил про себя: она выполняет какие-то небольшие поручения и теперь ожидает, что от нее опять чего-то потребуют. «Ну, я покажу этому свистуну!» Он предъявил удостоверение. Актриса, казалось, пришла в восторг от того, что ей представился случай взглянуть на удостоверение офицера госбезопасности.

— Слушаю вас! — сказала она с готовностью, элегантно держа между пальцами, унизанными кольцами, длинный мундштук.

Фрунзэ ничего не оставалось, как начать задавать вопросы, в ответах на которые он был заинтересован. Он, правда, немного огорчился, что исчез такой элемент игры, как «сценический импульс», который питал его вдохновение.

— Среди ваших поклонников имеется некий Санду Чампеля…

— Почему некий? Прежде всего мои поклонники не могут расцениваться как некие лица. Лучшим примером тому служите вы сами… А мой друг Чампеля — майор запаса, значит, старший офицер, так что речь идет не о каком-то третьестепенном лице… — Актриса отчитывала офицера госбезопасности, стараясь сохранять в голосе дружественный оттенок. — Что же вас интересует в связи с ним?

— Когда он был у вас в последний раз?

— Вчера вечером… Явился без предупреждения. Это меня сильно удивило. Обычно он звонит за сутки. На этот раз он пришел внезапно…

— Примерно в котором часу?

Охваченная неясным предчувствием чего-то недоброго, актриса нахмурилась, продолжая держать мундштук между пальцев.

— С ним что-нибудь случилось? — спросила она, чуть помолчав. На ее мраморном лице появилась неподдельная озабоченность. — Полагаю, было половина одиннадцатого.

— Он чем-либо, мотивировал свой приход?

— Да, хотя я его об этом и не спрашивала. Ему представилась возможность поехать в Бран[7], и он зашел попрощаться… Сначала он нанес визит Пашкану — генералу, наполовину свихнувшемуся. И так как это было по дороге, он рискнул зайти без предупреждения. Правда, он пытался перед этим мне позвонить, но вроде бы телефон был занят или испорчен. Однако уж не случилось ли что-нибудь с ним? Вы мне просто обязаны об этом сказать.

Фрунзэ деликатно погасил сигарету в пепельнице. Ему было неудобно сидеть по-восточному, но, что поделаешь, приходилось терпеть. Он пристально взглянул на свою собеседницу. «Некоторые люди, даже когда стареют, остаются красивыми, — с восхищением думал он. — Что общего могло быть между этой красавицей и страшилищем архивариусом?»

— Мадемуазель Лизетта, ваш друг Чампеля покончил жизнь самоубийством.

Актриса вскочила, посмотрела на Фрунзэ, как на сумасшедшего, в волнении сделала несколько шагов по комнате:

— Шутите?

Фрунзэ тоже поднялся.

— У меня нет привычки шутить такими вещами.

— Извините, но… — продолжала она с возмущением, — то, о чем вы говорите, абсурд! Немыслимо!.. Вечером он был у меня. Попрощался… Боже! — Она внезапно замолчала. Сигарета в мундштуке погасла, и она нервным, но уверенным движением вновь зажгла ее.

— Вам не показалось, что он был чем-нибудь раздражен, взволнован, когда прощался?

— Напротив… — Актриса вновь присела, принудив тем самым и Фрунзэ занять мучительную позу. — Он все время отпускал разные шуточки в адрес генерала Пашкану по поводу его плана вторжения в Англию…

— В Англию?!

— Я же сказала вам, что генерал сумасшедший, — напомнила Лизетта Вранча. — Нет-нет, Санду был спокоен и доволен, что избавится от жены, поедет в горы… И вдруг покончить с собой? Я думаю, тут какая-то ошибка… Не вижу причин, которые толкнули бы его на этот ужасный поступок. Он оставил письмо, какое-нибудь объяснение?

Фрунзэ отрицательно покачал головой и хотел было достать из кармана пачку сигарет, но хозяйка уловила его движение и показала глазами на свою пачку.

— Невероятно! Он пробыл у меня больше часа и ушел в хорошем расположении духа. Нет-нет, я не верю, что он мог покончить с собой… Глупости! Вы, конечно, знаете лучше меня… — И она задумалась. Через некоторое время она с нескрываемой грустью произнесла: — Теперь я понимаю, почему вы пришли ко мне… Его жена сказала вам, что я его любовница. Я бы расхохоталась, если бы речь не шла о смерти преданного мне друга…

— Он любил вас? — спросил Фрунзэ, стараясь скрыть свое смущение.

Актриса снова пристально посмотрела на него сквозь дым сигареты:

— Никто не может заставить меня отвечать на такие вопросы. Но если я это делаю, то только в память Санду… В данном случае объяснение просто необходимо. Его жена определила наши отношения с Санду как любовные. Но меня не шокирует слово «любовница»… В жизни актрисам приходится слышать от жен любовников и более мерзкие слова, но я всегда относилась к ним равнодушно. Тэнасе[8], великий Тэнасе говорил нам: «Девочки, я делаю из вас звезд… звезд «Кэрэбуша», а в остальном думайте о себе сами, думайте, как сделать жизнь красивой… У меня нет денег на ваши туалеты…»

Чампеля — один из тех мужчин, которые были от меня без ума… Перед войной он слыл материально обеспеченным, но понимал, что донельзя уродлив, поэтому у него развился комплекс неполноценности. Он никогда не пытался лезть в душу, не позволял грубостей, не домогался взаимности… Он любил меня по-своему, с безграничной преданностью. Я терпела его в своем окружении больше двадцати пяти лет! И, как бы компенсируя физические недостатки, бог дал ему открытую благородную душу, удивительный характер… — Лизетта Вранча горько улыбнулась: — Мне, молодой человек, нравились красивые мужчины… Я была материально обеспечена, и это позволяло мне выбирать любовников. Заверяю вас, между мною и Санду Чампелей ничего, кроме искренней и бескорыстной дружбы, не было. Он ничего от меня не требовал, ему достаточно было лишь смотреть на меня… «Мне достаточно увидеть вас, и я счастлив, дорогая Лизетта» — так выражал он свои чувства. Еще есть вопросы?

— Вчера вечером у вас, кроме Чампели, кто-нибудь был в гостях?

— У меня не бывает вечера без гостей! Вы помните Силли Василиу? А супругов Семиных?

Фрунзэ заметно оживился при упоминании имен когда-то известных эстрадных артистов.

— Они приходили поиграть в бридж… Я угостила Санду кофе с коньяком… — Она резко поднялась: — Сударь, вы мне нравитесь все больше и больше. Я вижу, вы действительно любите эстрадный театр, однако вы принесли в мой дом черную весть. И потом, я устала. — Она опустила голову и с глубокой горечью произнесла: — Я все-таки старая женщина. Пожалуйста, я вас провожу…

Последние слова обезоружили Фрунзэ. Размышляя об отношениях между Чампелей и актрисой, о характере которых он, впрочем, догадывался и до встречи с Лизеттой Вранчей, Фрунзэ предполагал побыть у актрисы подольше, послушать ее эмоциональные воспоминания и хотя бы таким образом удовлетворить свое давнишнее желание проникнуть за кулисы театра «Кэрэбуш». Но Лизетта Вранча решительно направилась к выходу, давая понять, что визит окончен. Уже у самой двери Фрунзэ сказал:

— Сожалею, что принес вам печальную весть…

— В этом не ваша вина.

— Позвольте мне зайти к вам как-нибудь. Мне бы очень хотелось поговорить о театре, посмотреть фотографии, афиши…

— Пожалуйста, но теперь уже после того, как я вернусь из Франции.

— А когда вы уезжаете?

— В субботу. Может быть, застану похороны?

— Не знаю… А вы хотели бы присутствовать на похоронах?! — Фрунзэ был приятно удивлен.

Ответом была протянутая для поцелуя рука. Фрунзэ с удовольствием прикоснулся к ней губами и не заметил, как оказался около дуба, одинокого скитальца, заблудившегося среди городских зданий.

Он застал Василиу за трапезой. Конечно же, у шофера оказался при себе пакет с несколькими кусочками брынзы, помидорами и огурцами. И сейчас Василиу дожевывал последний кусочек хлеба. Подойдя к нему, Фрунзэ с укоризной сказал:

— Ну, как водится, мне ничего не оставил.

— Закоренелых холостяков я не угощаю тем, что приготовила моя жена, — отрезал Василиу.

— Ну и сердит же ты сегодня, старина Василиу!

— Куда?

— Назад, в «Сиретул». Может, застану еще этого проходимца, Матея Корвина…

Они подъехали к ресторану в тот самый момент, когда участковый уже собирался уходить. Увидев Фрунзэ, он не стал ждать, когда его позовут, и бодро направился к выходу.

— Ну как? — Офицер серьезно посмотрел на капитана.

Фрунзэ сердито сощурил глаза и сказал:

— Послушай, ты зачем ей звонил? Зачем предупредил, что я приду?

Лицо Матея Корвина вытянулось, стало сосредоточенным, потом приняло угрожающее выражение.

— Товарищ капитан! — возмутился участковый. — Вы отдаете себе отчет, в чем меня обвиняете? Или, может быть, думаете, только вы принимали присягу? Вы могли бы сначала спросить меня, звонил ли я этой чокнутой, а не обвинять с ходу… Что касается этой актрисы, то даю честное слово, я ей не звонил. Я что, с ума сошел? Пойдемте к начальнику отделения?

Фрунзэ понял, что допустил ошибку, и довольно серьезную. Он поспешил извиниться и объяснить Матею Корвину, в какую ситуацию попал.

— Она мне ясно сказала: «…Мне позвонил какой-то неизвестный и предупредил, что ко мне придут из госбезопасности».

— Вы спросили, в котором часу ей звонили?

Фрунзэ стало стыдно, что он заподозрил офицера милиции, поверив на слово актрисе, и даже не задал ей необходимых вопросов. Он еще раз попросил извинения у Матея Корвина, признав его упреки справедливыми.

— Вот видите! Вот видите! — восклицал участковый уже более примирительным тоном, но от приглашения подвезти его до отделения милиции отказался.

4

Пока Фрунзэ развлекался чтением афиш, выставленных на обозрение в «салоне», а одновременно и «музее» актрисы Лизетты Вранчи, полковник Панаит вызвал Лучиана, чтобы вместе прослушать беседу с бывшим журналистом Траяном Никоарэ, записанную на магнитофонную ленту.

— Стоит послушать! — весело сказал полковник, вспоминая визит бывшего репортера. — Он типичный представитель газетчиков прошлого, нахал и пройдоха. Его вышвырнешь за дверь, он к тебе в окно влезет. Староват бедняга и выглядит неважно… Человек довольно любознательный, но циник. Я его спрашиваю: «Вы не против, если мы застенографируем нашу беседу?» «Наоборот, — отвечает, — но я бы предпочел, чтобы наш разговор записали на магнитофонную ленту». «Можно, — отвечаю я, — но почему такое предпочтение?» — «Я никогда не слышал свой голос в записи. Говорят, когда слышишь свой голос, записанный на магнитофон, охватывает такое чувство, будто ты от самого себя отделился». Я удовлетворил его желание. Он был очень взволнован… Не стану воспроизводить всю беседу. Я выбрал отдельные места, которые тебя наверняка заинтересуют.

Начальник возился с магнитофоном, а Лучиан задумчиво следил за его движениями. Он все еще не освободился от образа Чампели, лежащего на кровати со скрещенными на груди руками и свечкой между пальцев. Врач подтвердил предположение офицеров об отравлении и приказал провести экспертизу. Капитан Визиру покинул квартиру бывшего архивариуса только тогда, когда появились санитары и забрали покойника.

Панаит занял место за столом. Слева от него, как всегда, сел Лучиан.

— Теперь послушай! — Панаит включил магнитофон.

«П а н а и т. В репортаже, о котором мы говорили, вы обнадеживали читателей, что на следующий день опубликуете новые сведения о любовной драме на Римской улице. Но не выполнили своего обещания. По какой причине?

Н и к о а р э. Господин полковник, вы всколыхнули во мне уйму воспоминаний. Приятных, и неприятных, горьких и радостных… Я прекрасно понимаю, что вы меня вызвали сюда не на приятельскую беседу, и поэтому буду очень краток.

П а н а и т. Пожалуйста. Кофе, коньяк?..

Н и к о а р э. Спасибо. Я действительно обещал читателям сенсационные подробности, но не сдержал слова, и не по своей вине. Видите ли, мы, репортеры уголовной хроники, по натуре люди непоседливые. У нас не было своего места, мы постоянно находились в движении, совали нос всюду, куда надо и куда не надо. У нас были свои щупальца и даже свои информаторы.

П а н а и т. А как это понимать — у нас были свои информаторы?

Н и к о а р э. Очень просто, господин полковник… Коньяк прекрасный. Спасибо… Мы их вербовали из прислуги, камеристок, кельнеров. Не поверите, у меня даже в полиции были свои люди. Не удивляйтесь! За известную мзду мне звонили и предупреждали: «Маэстро, наш хозяин дает сегодня вечером прием». Или: «Господин журналист, приезжайте срочно на такую-то улицу, такой-то номер дома. Совершено преступление!» Так вот все и делалось, и я всегда был в курсе событий. Хозяин газеты был доволен, я — тоже.

П а н а и т. Ясно.

Н и к о а р э. Из этих источников я узнал — сейчас уже не помню, кто мне сообщил об этом по секрету, — что утром двадцать первого февраля на Северный вокзал восточным экспрессом прибывает красавица актриса Норма Тейлор, жена Панайтеску-Слэника. Сообщение было достоверным, и я, даю честное слово, оказался единственным столичным журналистом, который видел Норму Тейлор выходящей из поезда…

П а н а и т. Ее кто-нибудь встречал?

Н и к о а р э. Мне нравится, как вы направляете беседу. У вас чутье. Я сужу по характеру вопросов. Итак, ее никто не встречал. Она прибыла вроде бы инкогнито, но из поезда выходила под руку с элегантным мужчиной. Я сразу понял, что напал на золотую жилу. Я был очень осторожен. Не бросился сразу же к актрисе брать интервью, не позвонил по телефону в редакцию, чтобы сообщить, что Норма Тейлор вернулась в Румынию. Перед вокзалом ее ожидал «форд», за рулем которого сидел известный западный журналист Пьер Хассель. Он уже умер, да простит ему бог его прегрешения! Вот у него был талант…

П а н а и т. Значит, их ждали и они знали об этом?

Н и к о а р э. Да, они уверенно прошли прямо к машине. Но и я, не будь дураком, двинулся за ними следом. Хассель доставил друзей в отель «Атене-Палас». Впрочем, он сам там жил…

П а н а и т. Эти двое попросили дать им раздельные комнаты?

Н и к о а р э. На этот раз вы забегаете вперед, господин полковник.

П а н а и т. Виноват.

Н и к о а р э. Норма Тейлор и ее сопровождающий были в близких отношениях. Во всяком случае, так это выглядело со стороны. Мужчина говорил с Нормой по-румынски, с Хасселем — по-английски, а со служащей в приемной отеля — по-французски. После того как они устроились в двух отдельных номерах, Норма Тейлор заказала такси и с частью багажа отправилась домой, на Римскую улицу, то есть к мужу.

П а н а и т. Через сколько дней после ее приезда произошла драма?

Н и к о а р э. На следующий день.

П а н а и т. Под каким именем зарегистрировался в отеле мужчина, с которым приехала в Румынию Норма Тейлор? Не помните?»

К сожалению, полковник должен был прервать прослушивание ленты. Зазвонил телефон. Подняв трубку, Панаит сразу же узнал голос Фрунзэ.

— Докладывай! Да… да… Понимаю… Генерал Пашкану?! Кажется, я о нем слышал. Запиши номер телефона… Национальный комитет ветеранов. Так! Попроси там, чтобы тебе дали адрес генерала. Свихнулся он или нет, но ты попытайся все-таки установить, заходил ли к нему вчера вечером Санду Чампеля и в каком он был настроении. Да-да, он здесь. Передам. Давай, давай, не тяни волынку.

Полковник снова подошел к столу.

— Фрунзэ передает тебе привет, — сказал он. Потом нажал кнопку магнитофона, немного перекрутил ленту назад, чтобы успеть настроиться на прослушивание и ничего не пропустить.

«Н и к о а р э. На следующий день.

П а н а и т. Под каким именем зарегистрировался в отеле мужчина, с которым приехала в Румынию Норма Тейлор? Не помните?

Н и к о а р э. А как же! Вирджил Обретин, британский подданный.

П а н а и т. Вирджил Обретин? А имя Кодруца Ангелини вам ничего не говорит?

Н и к о а р э. Кодруц Ангелини? Кодруц Ангелини… Где и когда я о нем слышал? Слышать-то я о нем слышал… Бесспорно! Постойте, вроде бы во время войны… Уж не он ли был привлечен к суду по обвинению в шпионаже?

П а н а и т. Так, кажется.

Н и к о а р э. А, вспомнил! О судебном процессе над шпионом мне сообщил писарь из верховного суда. Видите ли, были такие дела, в которые я совал нос, никого ни о чем не спрашивая, но были и такие, на которые необходимо было получить разрешение у хозяина. Ведь в конце концов он платил. «Война! — сказал он мне как-то. — Мы не суем носа в кухню маршала[9] и Эуджена Кристеску[10]». Особенно Кристеску, а это дело относилось как раз к его кухне. И я смирнехонько сидел на своем месте.

П а н а и т. Вернемся к Норме Тейлор.

Н и к о а р э. Так вот, как я вам говорил, из отеля она поехала домой. Я — за ней. Дома ее встретил Панайтеску-Слэник собственной персоной. «Да, Траян, — сказал я себе, — ты напал на серьезное дельце». Я мог бы опубликовать репортаж сразу же, в следующем номере. Но не было смысла спешить, надо было дать материалу отстояться. Он и отстоялся. И еще как!

П а н а и т. Уважаемый господин Никоарэ, нам чрезвычайно необходима ваша помощь… Я внимательно выслушал все, что вы мне здесь рассказали, и очень признателен вам за это, но я хотел бы задать один деликатный вопрос.

Н и к о а р э. Задавайте, господин полковник, задавайте! Для меня не существует деликатных вопросов. Какой же я был бы тогда репортер уголовной хроники?

П а н а и т. Где вы находились в тот час, когда на Римской улице разыгралась драма?

Н и к о а р э. Вы бесподобны, господин полковник! Интуитивно почувствовали, в чем дело. У вас есть нюх. Я находился как раз там, на Римской улице, около виллы Панайтеску-Слэника.

П а н а и т. Значит, вы следили за Нормой Тейлор? Вы знаете, кого она посетила в тот день?

Н и к о а р э. Так оно и есть! Я следил за ней в течение всего дня, шаг за шагом…

П а н а и т. Итак, я просил бы вас рассказать, кого посетила Норма Тейлор.

Н и к о а р э. У кого она была, сказать точно я не могу… И я вам объясню почему. Где она была после полудня, это я знаю. Знаю, на какой улице, знаю, в каком доме, — его до сих пор не снесли. Где-то в парке Доменилор…

П а н а и т. Почему в репортаже вы не упомянули о посещении актрисой дома в парке Доменилор?

Н и к о а р э. Вы все время идете по следу, но торопитесь поставить точки над «и», господин полковник. Две причины не позволили мне придать это гласности. Во-первых, я не узнал, у кого в доме она была и с кем встречалась. Репортаж должен был появиться на следующий день, рано утром, и я просто не успел провести расследование. Я решил заняться этим делом на следующий день. Во-вторых… Разрешите? Очень хороший коньяк. Премного благодарен, господин полковник!.. Во-вторых, на следующий день, к вечеру, в то время, когда я направлялся к дому в парке Доменилор, со мной случилось невероятное. Меня нагнала машина, из которой вышли двое верзил… Меня схватили прямо на улице!

П а н а и т. Это была машина сигуранцы?

Н и к о а р э. Не знаю, я даже не стал ломать голову над этим. Но после вечера я понял одну вещь: когда я следил за Нормой Тейлор, я сам был под наблюдением.

П а н а и т. Значит, эти двое схватили вас прямо на улице? Продолжайте…

Н и к о а р э. Меня запихнули на заднее сиденье, и я почувствовал себя Христом между двух разбойников, а после того, как машина тронулась, мне на глаза надели темные очки. Потом меня долго возили по городу. Наконец машина остановилась, меня завели в какой-то дом. Я оказался в кабинете, на стуле перед огромным письменным столом. В лицо бил слепящий свет — все как в американских боевиках… Кто-то по ту сторону стола обратился примерно так: «Послушай, Никоарэ, почему тебе не живется спокойно? — По голосу можно было предположить, что это мужчина в возрасте. Говорил он со мной так, будто знал меня испокон веку. — И чего ты суешь нос куда не следует?» Потом он сказал, что, если об этом узнает Бумбешть, мой хозяин, он сделает из меня отбивную. Какой смысл продолжать? Я получил кругленькую сумму…

П а н а и т. Там же, на месте?

Н и к о а р э. Да! Возмещение убытков и плата за то, чтобы я молчал, чтобы не писал больше о «любовной драме» и не слонялся вокруг дома в парке Доменилор, а занялся чем-нибудь, если не хочу, чтобы со мной произошел ну совсем неожиданный несчастный случай: наезд машины или что-нибудь в этом роде… Я взял деньги, поблагодарил. Тем все и кончилось… А вышел я оттуда точно так же, как в боевиках. Слепящий свет погас. Я услышал, как мой собеседник удалился. Затем ему на смену явились двое верзил, опять нацепили мне на нос темные очки… и повезли. Я до сих пор не знаю, кто говорил со мной, кто оплатил мое молчание, и, справедливости ради надо сказать, довольно щедро.

П а н а и т. После такого приключения вы ничего не предпринимали, чтобы удовлетворить свою любознательность?

Н и к о а р э. Да нет, кое-что я предпринял, разумеется, потихоньку. Журналист всегда остается журналистом. Он от рождения любопытен. Мне очень хотелось знать, что же случилось с мужчиной, которого Норма Тейлор оставила в отеле.

П а н а и т. С британским подданным Вирджилом Обретином? И вам это удалось?

Н и к о а р э. А как же! На второй или третий день после приезда Вирджил Обретин покинул страну на военном самолете какого-то западного государства.

П а н а и т. А относительно дома в парке Доменилор вы ничего не выясняли?

Н и к о а р э. Ничего. Я дал слово, и за то, чтобы я его сдержал, мне отлично заплатили…

П а н а и т. В своем репортаже вы намекаете читателям, что Панайтеску-Слэник поехал на своей машине за женой. Он в самом деле следил за ней?

Н и к о а р э. Нет. Он поехал совсем в другом направлении…»

Полковник выключил магнитофон и обратился к Лучиану:

— Вот так-то! Что ты из всего этого винегрета понял?

Лучиан не спешил с ответом и не потому, что вопрос был очень сложный. Просто им овладело чувство какой-то непонятной задумчивости. Дело, относящееся, казалось бы, к далекому прошлому, дурно пахло и десятилетия спустя. И чем они вынуждены заниматься? Утром — Чампеля с явными признаками отравления, в обед — чета Панайтеску с их зловещей драмой… А после полудня их ждет, может быть, решающее событие в доме Марии Ангелини. Кто знает, что принесет им Павел Дюган…

В поисках ответа Панаит взял карандаш и стал вертеть его, в то же время боясь сломать ненароком. Лучиан некоторое время следил за действиями полковника, потом, вытерев пот с лица мятым носовым платком, заговорил:

— Конечно, воспоминания журналиста не лишены интереса. Они подтверждают достоверность дневниковых записей Марии Ангелини, что для нас при отсутствии архивных данных очень важно. Отсюда возникает вопрос, который, как я предполагаю, вас волнует: кто тот мужчина, с которым Норма Тейлор приезжала в Румынию?

Панаит утвердительно кивнул, одобряя тем самым выбранный Лучианом путь рассуждений.

— Уж не скрывался ли под именем Вирджила Обретина Кодруц Ангелини? Товарищ полковник… — Капитан неожиданно повысил голос, и это заставило Панаита поднять голову и с напряженным вниманием взглянуть на него. — Товарищ полковник, теперь, после того как Чампеля в качестве источника информации для нас потерян, надо как можно быстрее браться за проблему, решение которой все-таки зависит от нас…

— Это за какую же?

— Эксгумация… — Лучиан замолчал: хотел послушать, что скажет начальник, который в задумчивости играл карандашом.

— Внимание Пантази из Бухареста к семье Ангелини, — заговорил после паузы Панаит, — подозрительная смерть Чампели показывают, что, хотя прошло два десятилетия с момента судебного процесса над Кодруцем Ангелини, интерес к этому делу не иссяк. Надо быть готовыми к новым сюрпризам. Кто-то встревожился… Одну пешку, о ценности которой мы пока не знаем, вывели из игры… Я имею в виду Чампелю. Покончил самоубийством? Или его убрали? И этого пока не знаем… Знаем только, что бывший архивариус скончался после того, как мы попросили его поддержки в деле Ангелини…

— Вечером, после того как я ушел, — перебил его Лучиан, — Чампеля оделся и отправился в город. Зашел к генералу в отставке Пашкану, забежал к Лизетте Вранче… С кем из них он поделился своими новостями?

Полковник почему-то ухмыльнулся, и это очень расстроило Лучиана.

— Ишь какой хитрец! А я уж было подумал, будто ты уходишь от вопросов, которые множатся, как грибы после дождя…

— Через два-три часа мы узнаем результаты судебно-медицинской экспертизы.

— Очень хорошо, но экспертиза не даст нам ответа на вопрос, покончил ли Чампеля жизнь самоубийством или был выведен из игры. Не знаем мы пока, навещал ли он какое-нибудь третье лицо, кроме генерала Пашкану и Лизетты Вранчи.

В дверь постучали. На пороге появился дежурный офицер и попросил у полковника Панаита разрешения обратиться к капитану Визиру. Полковник кивнул.

— Вас просит к телефону гражданка Ангелини… по очень срочному делу. Из вашего кабинета я попросил ее перезвонить сюда.

— Соедини! — приказал полковник.

Офицер ловко повернулся налево кругом и вышел. Панаит показал Лучиану аппарат, по которому предстояло говорить.

— Алло! У телефона капитан Визиру! Целую ручку!

Послышался сдавленный голос старой женщины.

— Господин Визиру! Господин Визиру! — простонала она.

Тяжелею дыхание Марии Ангелини вызвало у Лучиана тревогу, и он поторопился спросить:

— Что-нибудь случилось?

Уловив беспокойство подчиненного, Панаит поднял трубку параллельного аппарата. Голос женщины, как ему показалось, был испуганным.

— Несколько минут назад, — говорила Мария Ангелини, едва переводя дух, — какой-то незнакомец попросил меня к телефону. — Она задохнулась и замолчала.

— Хотите, я к вам приеду? — спросил Лучиан.

— Нет-нет! — возразила она.

— Что вам сказал этот незнакомец?

— Всего несколько слов… О господи, о господи! — запричитала старая дама. — Страшные слова сказал он мне: «Вы предали своего сына Кодруца. Вы не должны были отдавать конверт коммунистическим властям…» — Мария Ангелини зарыдала.

После некоторого молчания Лучиан снова спросил:

— А еще он что-нибудь сказал?

Мария Ангелини сделала над собой усилие и продолжала:

— Еще он сказал: «Кодруц жив… Но теперь, как только коммунисты нападут на его след… он умрет». Вот и все. Я не успела и слова вымолвить, как он повесил трубку.

Встревоженный состоянием женщины, Лучиан заявил:

— Я немедленно еду к вам… на машине и…

Панаит кивнул, одобряя его решение.

— Нет! Не надо, прошу вас! Не стоит…

— Но вам же плохо! — настаивал Лучиан.

— Что правда, то правда, но я не одна… Дома моя дочь. Это все, что я вам хотела сказать. Всего доброго!

Лучиан не успел поблагодарить: в трубке послышался щелчок. Он продолжал стоять, глядя на аппарат. В наступившей тишине вдруг прозвучали слова: «Бедная женщина!» — и он поднял глаза на полковника.

— Павел Дюган! — грустно и тихо проговорил Лучиан. — И последняя наша надежда исчезла.

— А я приготовил ему конверт с письмом от Кодруца Ангелини, — вздохнул Панаит. — Звонок этого негодяя доконает бедную мать…

— Что будем делать?

Полковник уловил в вопросе подчиненного нотки растерянности.

— Марию Ангелини попросил к телефону незнакомец… — начал излагать свои соображения Панаит. — Предположим, что неизвестным был Павел Дюган. Но столь же вероятно, что это не он. Поэтому встречу с Дюганом нельзя сбрасывать со счетов. После полудня пойдешь к Марии Ангелини… Кто знает, может быть, и выплывет откуда-нибудь этот Павел Дюган.

— Значит, за Марией Ангелини кто-то наблюдал. Как решим с эксгумацией?

— Надо найти какое-нибудь законное основание, — сказал Панаит. — Мария Ангелини должна потребовать, чтобы дали ход этому делу. Попытайся с ней поговорить… Впрочем… Ну разроем могилу, а дальше? Найдем в гробу скелет, может быть, даже обнаружим подтверждение, что человека расстреляли. Для того чтобы установить, принадлежит ли скелет Кодруцу Ангелини, нужно время… На исследование уйдет около двух месяцев.

— Нам все равно необходимо знать, что в гробу — труп или камни? — настаивал Лучиан.

— Решено! Посмотрим, с чем вернется Фрунзэ.

5

Как только Фрунзэ вошел в прихожую, в нос ударил отвратительный кошачий запах.

— Это здесь, — говорила женщина, ведя его за собой.

Он оказался в темной комнате, обставленной старинной мебелью, в углу, свернутые в трубку, лежали ковры. В комнате был такой спертый воздух, словно она никогда не проветривалась. Он хотел было выяснить, почему в разгар солнечного дня сюда проникает лишь бледный, едва заметный свет, но не успел, так как от пыли, которая поднималась столбом при малейшем движении, его одолел чих. «Куда, черт возьми, я попал? — возмущенно спрашивал себя Фрунзэ. — И это генеральский дом?»

— Parlez vous français?[11]

Капитан вздрогнул. Кто это его спросил? Уж не та ли женщина, которая открыла дверь и проводила его в этот пыльный склад вещей.

— Нет, мадам.

— Мадемуазель.

— …Мадемуазель? — вопросительно повторил Фрунзэ, сдерживая свое раздражение.

— Пашкану.

— Вы мадемуазель Пашкану? — Он был искренне удивлен ее манерой представляться, всем тем, что видел и слышал. А он-то принял ее за прислугу!

— Прошу вас, садитесь!

Фрунзэ не сразу решился на это, боясь поднять вокруг себя очередной столб пыли, отчего дышать было бы вообще невозможно. Наконец он сел и опять принялся чихать.

— Вы простыли? — спросила мадемуазель Пашкану с таким простодушием, что заставила Фрунзэ невольно улыбнуться.

«Куда я попал? — вопрошал себя Фрунзэ, сердясь все сильнее. — И что это за феномен неряшливости передо мной?»

— Не хотите ли воды?

— Нет-нет, — поспешил он отказаться, вообразив, каков будет стакан.

— Вы у нас не были, не так ли?

Благовоспитанность, с которой она говорила, поразительно контрастировала с черным, широко и неряшливо спадающим вдоль ее лишенного форм тела платьем. На ногах у нее были стоптанные тапочки. Она, казалось, не имела возраста, однако ее небрежно зачесанные волосы были седы.

— Мне хотелось бы поговорить с вашим отцом, — объяснил Фрунзэ цель своего прихода, оглядывая этот склад вещей.

— С господином генералом Пашкану? — уточнила она, словно гость нарушил протокол, а она восстанавливала его.

— Да, с господином генералом…

— В такой час? — удивилась она как-то совсем по-детски.

— А почему бы и нет?

Она присела на краешек стула и смотрела на Фрунзэ со все более возрастающим недоумением. Ну как не знать, что именно в это время генерал уединяется в свой кабинет, чтобы поразмышлять в тишине о проблемах войны и мира!

— Хорошо, сударь, но еще никто не осмеливался беспокоить его в такой час! — Глаза ее округлились. Она, казалось, была поражена дерзостью пришедшего мужчины.

— Скажите, что я пришел от господина Чампели.

— Вы его знаете? — воскликнула она, радуясь, что нашелся общий знакомый. — Какой приятный и симпатичный человек! Вчера вечером он заходил к нам попрощаться…

Последние слова мадемуазель Пашкану заставили Фрунзэ насторожиться.

— Я не знал, что он уезжает… — начал он игру.

— В отпуск, и надолго… Когда об этом узнал господин генерал, он очень огорчился.

— А чему огорчаться?

— Господин Чампеля ничего вам не сказал? — В ее голосе впервые прозвучала неуверенность.

— Нет, кое-что он мне говорил, — грешил против истины Фрунзэ.

Вдруг он заметил в углу черного пухлого кота. Кот лениво потянулся во всю свою огромную длину, потом собрался, как пружина, и проскользнул сквозь приоткрытую дверь в прихожую. Фрунзэ снова почувствовал отвратительный, вызывающий тошноту запах. «Господи, поскорее бы отсюда уйти!»

— Вы хотели поговорить с господином генералом Пашкану? — Теперь она будто даже немного сочувствовала гостю, и это сочувствие ощущалось в голосе. — Господин генерал нездоров… Господин генерал был контужен во время бомбардировки Бухареста американцами… С тех пор я ухаживаю за ним. — Она внезапно замолчала, растроганная только что сказанным. — У него нет никого, кроме меня. Я не знаю, как вы сможете договориться с господином генералом… Приготовить вам кофе? — переключилась она неожиданно. — Господину Чампеле очень нравилось, как я варю кофе. Вчера вечером я ему подала чашечку. Он выпил ее с коньяком… — Казалось, она была чрезвычайно рада, что появился человек, с которым можно перекинуться словом.

— Господин Чампеля и господин генерал понимали друг друга?

— О, они давно знают друг друга и очень хорошо понимают! Господин Чампеля знает, что отец болен, и никогда ему не возражает. И вы ему не противоречьте.

Фрунзэ вскочил со стула, подняв, конечно, вокруг себя клубы пыли, и выпалил:

— Прошу доложить обо мне господину генералу! — Он чихнул раз, потом другой.

Дверь неожиданно раскрылась, на пороге появился генерал, беспокойно огляделся и рявкнул:

— Севастица, интуиция мне подсказывает, что в наш бункер проник чужак! — Он увидел Фрунзэ и замер.

Севастица медленно поднялась и обратилась к отцу с покоряющей добротой в голосе:

— Папа, господин Чампеля прислал к нам своего знакомого.

— А! — воскликнул генерал, словно вспомнив о чем-то. Смерив Фрунзэ взглядом с головы до пят, он пророкотал приятным баритоном: — За мной!

Мадемуазель Пашкану улыбнулась Фрунзэ, подбадривая взглядом: «Смелее! Он воспринимает вас… Вы ему симпатичны…»

Генерал был высок, мертвенно бледен, в старой форме еще времен короля, с полным иконостасом наград на груди. Фрунзэ с трудом овладел собой — так смутило его внезапное появление генерала, потом подошел к двери и перешагнул порог кабинета. Там горел электрический свет, а единственное окно было плотно закрыто портьерой. На стене висела огромная карта Европы, утыканная в зоне Ла-Манша белыми и красными флажками. Генерал уселся за письменный стол, спиной к Фрунзэ, и мрачно спросил его:

— Какое у тебя звание?

— Капитан! — ответил Фрунзэ, рассматривая затылок с тонкими как пух серебристыми волосами.

— Говоришь по-английски?

— Нет!

— По-французски?

— Нет!

Генерал снова зарокотал, даже не взглянув на собеседника:

— Тогда как же ты хочешь высадиться на остров, не зная языка Черчилля? Я же просил Чампелю подбирать мне хороших агентов, с опытом, образованных… — Вдруг он стал жаловаться: — Мне не с кем, капитан, осуществить вторжение! Посмотри на карту… Разработка операции закончена. Войска стоят друг против друга… Приказ, только приказ — и остров полетит ко всем чертям! Капитан!

— Слушаю вас, господин генерал! — изобразил предельное послушание Фрунзэ.

— Немедленно покинь бункер! И смотри, чтобы тебя не заметила контрразведка врага. Ты доберешься до порта Плимут и будешь следить за передвижением королевского флота Британии! Понял? Если мы уничтожим английский флот, островитяне будут у нас в кармане. Понял?

— Понял!

— Знаешь шифр?

— Знаю.

— С богом, капитан!

Фрунзэ понял, что разговор закончен. Он еще раз оглядел кабинет сумасшедшего генерала и вышел. Генерал остался сидеть в кресле, устремив неподвижный взгляд на карту, туда, где разноцветными флажками была обозначена операция по вторжению в Англию.

Мадемуазель Пашкану ждала Фрунзэ, беспокоясь за последствия визита. И потому, увидев «посланника» Чампели, она просияла и проговорила извиняющимся топом:

— Болен, бедняга! Знаете, контузия… У него идея фикс — вторжение в Англию!

Фрунзэ окончательно запарился: рубашка от пота прилипла к спине. Он молча направился к выходу. Ему хотелось как можно быстрее выбраться из душного, пропитанного пылью «бункера» на свежий воздух. В прихожей он чуть было не наступил на кота.

Оказавшись на улице, Фрунзэ с облегчением посмотрел на небо и возрадовался тому, что он живет под этим бесконечно глубоким, лазоревым куполом, а не в мрачном обиталище генерала. Отойдя на несколько шагов, он оглянулся: мадемуазель Пашкану стояла в проеме двери, будто в раме, и крепко держалась за косяк, словно боялась упасть в пропасть. На ее бледном, уставшем от страданий лице застыла признательная улыбка.

«Господи! — подумал Фрунзэ, отправляясь на поиски машины. — Бывает же такое!»

6

Полковник Панаит перестал играть карандашом: то ли устал, то ли это ему наскучило. Он слушал доклад Фрунзэ, спокойно сложив руки на столе, опустив голову и закрыв глаза, но чувствовалось, что он собран и в любой момент готов действовать. Невозмутимо дослушав доклад до конца, он спросил капитана: «Каковы же твои выводы?» — но своей позы не сменил.

— Выводы — это сильно сказано… У меня есть две гипотезы.

— Я сыт по горло гипотезами, — невесело признался Панаит. — Чампеля отравлен. Это подтвердила судебно-медицинская экспертиза. Яд замедленного действия… пять-шесть часов.

Фрунзэ не привык видеть своего начальника столь растерянным, а сейчас казалось, полковник готов признать себя побежденным.

— Приблизительно пять-шесть часов, — уточнил Панаит. — В крови у него нашли алкоголь, правда незначительный процент, кофеин, остатки непереваренной пищи… Покончил жизнь самоубийством или его убрали? Этот вопрос остается открытым. — Он поднял голову и посмотрел на Фрунзэ, стараясь уловить реакцию капитана на свои слова. — Вижу, ты чему-то рад. Чему?

Фрунзэ не стал объяснять причину своего радостного настроения, а ответил на первый вопрос полковника:

— Чампеля покончил жизнь самоубийством. Причину самоубийства следует искать в его прошлом. Однако обратимся к гипотезам, если разрешите.

Панаит заерзал на стуле, устремил взгляд на стакан с карандашами и, к удовольствию Фрунзэ, выбрал розовый, что, по мнению подчиненного, было хорошим признаком.

— Давай! — согласился полковник с легким вздохом.

— Неожиданное появление капитана Визиру с просьбой пролить свет на некоторые стороны дела Ангелини сильно встревожило Чампелю. Вероятно, он был в чем-то замешан. Может, в сорок четвертом году он участвовал в уничтожении некоторых архивных документов? Может, после сорок четвертого года он жил все время в страхе, как бы его не раскрыли? И вдруг реальная опасность. Он понимает, что разоблачения ему не избежать. Чампеля находит подходящий повод отложить беседу. А потом принимает решение убить себя. Но перед тем как покончить с собой, решает проститься с друзьями — генералом Пашкану и Лизеттой Вранчей. А свои неожиданные визиты объясняет внезапным отъездом в отпуск. Он возвращается домой. У генерала Пашкану он пил кофе с коньяком… У Лизетты Вранчи тоже… Алкоголь пробудил у него аппетит, и он решил поесть в последний раз… а заодно и проглотить яд замедленного действия…

Полковник удивленно улыбнулся:

— Красиво рассказываешь!

— Не только красиво, но и логично, — подчеркнул весело Фрунзэ. — Конечно, все это можно свести к шутке… Но почему бы не принять мою версию всерьез?

— Одним махом семерых побивахом…

Неожиданно ожил телефонный аппарат.

— Это Лучиан, — сказал Панаит, взглянув на ручные часы, и поднялся.

В трубке раздался голос:

— Докладывает капитан Визиру!

— Слушаю вас.

— После телефонного звонка Мария Ангелини плохо себя чувствует. Перед домом остановилась машина «скорой помощи»… Но, кажется, она из районной поликлиники…

— Будь внимателен! — предупредил его Панаит. — Пусть кто-нибудь из группы проверит, принадлежит ли эта машина поликлинике и кто из врачей оказывал помощь. А теперь что думаешь предпринять?

— Подожду, пока врач уедет, и тогда попытаюсь поговорить с Ангелини.

— Приближается назначенный час. Ты все еще веришь в появление Павла Дюгана?

— Я люблю надеяться, товарищ полковник…

— Хорошо! Держи меня в курсе!

Панаит возвратился на свое место задумчивым, как-то косо посмотрел на Фрунзэ, словно пытаясь припомнить, откуда он его знает и что ему здесь надо:

— На чем мы остановились?

— На «одним махом семерых побивахом»!

— Значит, исключаешь возможность убийства Чампели?

— Так точно, товарищ полковник! Если я допущу такую возможность, то возникает дилемма: генерал Пашкану или Лизетта Вранча, не так ли? А поскольку, простите мне мою вольность, генерал трехнулся не вчера и не позавчера, а давно… остается Лизетта Вранча. Тогда или эта связь в течение четверти века не имеет отношения к разведке, или, если мы признаем, что Лизетта Вранча его убрала, нам необходимо согласиться, что она его шеф…

— Логично.

— Есть и еще кое-что, о чем я хотел бы напомнить. Как мадемуазель Пашкану, так и Лизетта Вранча сказали, что Чампеля заходил к ним проститься. Если бы Лизетта Вранча была убийцей, она, вероятно, постаралась бы скрыть визит Чампели.

— Логично… логично… — засмеялся полковник. — Но почему ты исключаешь третье лицо, к которому Чампеля мог зайти вечером между этими двумя визитами?

Фрунзэ пожал плечами и без особой внутренней убежденности ответил:

— Я попробовал, приблизительно конечно, восстановить вечерний маршрут Чампели. От вдовы мы знаем, в котором часу он ушел из дома и в котором часу возвратился. И выходит, что у него не было времени зайти к третьему лицу.

Снова послышалось жужжание аппарата, Панаит буквально бросился к нему:

— Да, капитан, слушаю!

— Машина «скорой помощи» уехала, — докладывал Лучиан. — Лейтенант Станку займется ею… Я направляюсь к Марии Ангелини.

— Желаю успеха!

Пересев на другое место, Фрунзэ заговорил более серьезным тоном:

— Не знаю, как он там разберется без меня.

— Посмотрим, как ты разберешься без него. Итак, согласимся с твоей гипотезой. Чампеля пришел домой около двадцати трех часов тридцати минут… Пришел с решимостью покончить с собой… Перекусил кое-что и принял яд, лег в постель около двадцати четырех часов… Согласен?

— Согласен! — сказал Фрунзэ, с любопытством следя за ходом рассуждений начальника.

Полковник достал протокол судебно-медицинской экспертизы:

— Яд замедленного действия. Пять-шесть часов с момента введения в организм. Мы остановимся на среднем показателе — пять с половиной часов. Следовательно, если наш безвременно почивший Чампеля проглотил яд в двенадцать часов ночи, он отдал богу душу утром, в половине шестого… А теперь будь внимателен, слушай, что говорится в документе. — Панаит пододвинул бумагу, чтобы Фрунзэ было лучше видно. — В тринадцать тридцать экспертиза установила, что Чампеля мертв уже почти тринадцать часов… Ну пусть двенадцать с половиной. Если произведем элементарное вычитание, то установим, что Чампеля умер около половины второго ночи. Теперь произведем две операции вычитания, и нам станет ясно, что яд он проглотил что-то около двадцати одного часа тридцати минут… Где он находился в это время?

— Ушел от генерала Пашкану, но еще не пришел к Лизетте Вранче, — ответил удивленно Фрунзэ.

— И тогда?.. — Глаза полковника, сверкавшие стальным блеском, остановились на подчиненном, на лице которого в этот момент отразилась явная растерянность.

— Ну и как быть с версиями?

— Я не знал результатов вскрытия, — защищался Фрунзэ, стойко выдерживая взгляд начальника.

— Видишь, капитан, ты и Лучиан мне потому и нравитесь, что не следуете слепо за ходом моих рассуждений. Так-то вот… У тебя не было под рукой данных. Теперь они есть. Думай! Отдохни, прими душ и думай! Мне хотелось бы, чтобы ты, пока Лучиан напрасно ожидает Павла Дюгана, навестил адвоката Маноле Брашовяну. У тебя есть его адрес? Очень хорошо! Я всю ночь буду работать… Выполняй!

Он протянул Фрунзэ руку, и капитан воспринял его рукопожатие как добрый знак: вероятно, полковник надеялся разгадать тайну Тибериу Пантази, Кодруца Ангелини, Санду Чампели и Павла Дюгана. Вот только бы не появился на горизонте пятый!

Лучиан несколько раз нажал на кнопку. Дверь открыли лишь после третьего или четвертого звонка. Он мельком взглянул на часы: всего двадцать минут осталось до того момента, когда должен был появиться Павел Дюган.

— А, это вы?

Сэфтика Албушою стояла на пороге, раздосадованная тем, что у нее все же не хватило сил не открывать дверь. Теперь решимость, видимо, вернулась к ней. Во всяком случае, Лучиан понял это с первого взгляда.

— Я хотел бы видеть вашу мать, — обратился он к Сэфтике, упорно глядя ей в глаза.

Женщина категорически, даже грубовато заявила:

— Очень сожалею, но пригласить вас в квартиру не могу. Маму только что смотрел врач. У нее что-то с сердцем. Врач рекомендовал абсолютный покой…

— Сударыня… — Лучиан всем своим видом показывал, что невежливо продолжать беседу у двери, и хотел войти в прихожую, но Сэфтика Албушою решительно преградила ему дорогу. Капитана это окончательно обескуражило.

— Я сказала, что нельзя! — От напряжения она покраснела и едва сдерживала гнев. — Врач сказал, — говорила она, отчеканивая каждое слово, — что переживания могут оказаться для нее губительными. Уж не хотите ли вы?.. — Она вдруг поняла, что если не остановится, то может оскорбить гостя, и замолчала.

Павел Дюган мог появиться с минуты на минуту, и Лучиан попытался ее уговорить:

— Сударыня, успокойтесь. Не знаю, говорила ли ваша мама…

— Говорила или не говорила, — отрезала она, — какая разница? Я по горло сыта всей этой историей! Понимаете? Двадцать лет я только и слышу о трагедии своего брата. Довольно! С меня хватит! — Она нервно закусила губу. — Когда маме станет лучше, я позвоню вам, — добавила она и закрыла дверь.

Такой оборот дела расстроил Лучиана. Он отлично понимал, что гнев дочери Марии Ангелини вызван всей этой суетой вокруг смерти или исчезновения брата, а действия их службы пока не привели к какому-нибудь положительному результату. Это заставило ее упорно ограждать мать от ненужных, на ее взгляд, волнений. Теперь не оставалось ничего иного, как уйти и вместе с другими товарищами подстерегать Павла Дюгана.

Лучиан пересек двор, вышел на улицу. Машина ждала его в пятидесяти метрах, у продовольственного магазина. Оттуда была видна вся улица и дом, где жила Мария Ангелини. Лучиан направился к «Волге». Он с грустью думал, что столь хорошо продуманный начальником план выполнить не удастся. Конверт Кодруца Ангелини находился у него, и было бы хорошо, если бы он попал к Павлу Дюгану… Но вот придет ли он?

Прошел час. На город опустились сумерки, а Павел Дюган так и не появился. Капитан Визиру почувствовал, как внутреннее напряжение спало, а скопившееся против Сэфтики Албушою недовольство рассеялось. Стало очевидно, что это Дюган разговаривал днем с Марией Ангелини. Лучиан позвонил начальнику и доложил ситуацию.

— Меня это не удивляет, — ответил полковник Панаит.

— Что прикажете делать?

— Мария Ангелини и все члены ее семьи должны быть под надежной защитой. Будьте внимательны, как бы не случилось непоправимого! Усильте наблюдение в ночное время, а ты немедленно приезжай в управление.

— Понял! — Лучиан подождал, пока полковник Панаит положит трубку, потом по радио связался с начальником группы, которая обеспечивала безопасность семьи Ангелини.

Заявление

Я, нижеподписавшийся Марин Ницэ, пенсионер, проживающий в Бухаресте, по Арсенальной улице, 315, в связи с погребением Кодруца Ангелини заявляю следующее.

Я был агентом столичной сигуранцы, в корпусе детективов, во второй бригаде. В этом качестве я получил в начале июля 1944 года — точно дату не помню — задание отправиться на кладбище Беллу наблюдать за погребением. До тех пор я никогда таких поручений не выполнял. Шеф бригады комиссар Илие Лэзэреску лично вызвал меня к себе в кабинет и уточнил, что я должен делать на кладбище:

1. Строго наблюдать за тем, чтобы кому-нибудь не вздумалось открыть крышку гроба.

2. Спуск гроба в могилу произвести не позже 15.30.

3. Если кто-нибудь из присутствующих захочет сказать речь, воспрепятствовать этому и потребовать у него документы. Если откажется, арестовать и отвезти в сигуранцу.

4. После окончания погребения оставаться еще 3—4 часа неподалеку и наблюдать за могилой.

Заявляю, что я выполнил это поручение без каких-либо осложнений. Никто не попытался открыть гроб. Впрочем, он был прочно забит гвоздями. Спуск гроба в могилу был произведен членами семьи в указанное время. Никто не произносил речей: при погребение присутствовало всего несколько человек.

После похорон, как было приказано, я оставался на месте. Присутствовавшие на погребении ушли. Семья тоже. Примерно в половине шестого появилась женщина в траурном платье с большим букетом красных гвоздик. Я спрятался за могильный памятник, чтобы не быть замеченным. Я видел, как она рассыпала цветы на могиле. Долго стояла у креста и плакала. Не знаю, кто была эта женщина, но, когда она подняла вуаль, я увидел, что она очень красива. Больше по делу Кодруца Ангелини мне добавить нечего. В чем и подписываюсь.

Ницэ Марин.

На вопрос «Не показалось ли вам, что гроб подозрительно легкий?» отвечаю: ничего подозрительного я не заметил.

12 июля 1964 года

Ницэ Марин.

Заявление

Я, нижеподписавшийся Петреску Тудор, пенсионер, в возрасте 82 лет, проживающий в Бухаресте, по улице Брадулуй, 175, в связи с процессом шпиона Ангелини Кодруца заявляю следующее.

Я стар, болен и ничего не помню. Помню одно: я взял на квартире шпиона фотографию актрисы Нормы Тейлор, которую храню до сего времени. Я не помню имени адвоката, который присутствовал вместе с матерью шпиона при конфискации его имущества, как то было определено судебным решением.

11 июля 1964 года

Петреску Тудор.

АДВОКАТ

1

Осенью 1939 года молодой адвокат Маноле Брашовяну, женившись, получил во владение виллу в фешенебельном квартале Котрочень. Там при помощи щедрого тестя, крупного торговца деликатесами, он открыл свою контору и вскоре приобрел значительную известность.

Он начал с судебного процесса, который в свое время наделал много шума: жена видного правительственного чиновника в момент депрессии застрелила любовника, молодого кавалерийского офицера, в то время, когда он выходил из ресторана «Капша». Конечно, разразился громкий скандал, который усиленно подогревался падкими на сенсации газетами «Темпо» и «Крединца». В результате муж, Пан Малтопол, был вынужден подать в отставку и покинул высокий правительственный пост. Однако он не бросил жену, доставившую ему множество хлопот. К удивлению столичной коллегии адвокатов, муж не прибег к услугам знаменитого адвоката Истрате Мическу, не попросил он помощи у журналиста Ионела Теодоряну, а воспользовался услугами никому не известного юриста, молодого адвоката Маноле Брашовяну.

Выбор защитника был неожиданным: Пан Малтопол слыл одним из самых состоятельных высших чиновников страны. Репортеры, неотступно следившие за событиями в зале «потерянных шагов» во Дворце юстиции, сумели обыграть и это дезориентирующее решение мужа обвиняемой.

Фамилия адвоката замелькала на страницах газет, печатались и его фотографии. «Выбрав себе молодого и неизвестного защитника, — писала газета «Универсул», — господин Пан Малтопол хочет тем самым способствовать более строгому наказанию неверной и несдержанной жены». Само собой разумеется, бухарестская публика с нетерпением ждала грандиозного спектакля. Процесс шел четыре дня при открытых дверях. Молодой адвокат блестящей защитительной речью опроверг спекулятивные заявления прессы и добился оправдания обвиняемой. Этот процесс укрепил авторитет Брашовяну и способствовал взлету популярности его конторы на улице Доктора Листера.

Все эти интересные подробности капитан Фрунзэ узнал от пожилого юриста, сотрудника министерства внутренних дел, с которым случайно встретился, спускаясь по лестнице. «Когда Брашовяну окончил факультет, — рассказал ему юрист, — он был бедным, но амбициозным и упорным юношей. Однако довольно быстро разбогател за счет тестя-торговца и клиентов-помещиков…»

В семь вечера капитан Фрунзэ, хорошо отдохнувший за два часа, звонил, как было условлено с адвокатом Маноле Брашовяну, в дверь его дома. Ему открыла элегантно одетая женщина.

— Муж ждет вас, — приветливо улыбнулась она и пригласила войти.

«Это она — дочь торговца деликатесами», — вспомнил Фрунзэ.

Из прихожей женщина провела его в небольшой салон, когда-то предназначавшийся для клиентов.

— Сюда, пожалуйста! — Хозяйка открыла обитую дверь, которая вела в комнату, освещенную настольной лампой. — Мами, пришел товарищ, которого ты ждал…

Мужчина среднего роста, сидевший за массивным дубовым письменным столом, отложил какую-то толстую книгу и вышел навстречу офицеру.

— Китти, дорогая, — обратился он ласково к жене, — будь добра, зажги свет…

Женщина тут же выполнила его просьбу. Пожимая руку адвокату, Фрунзэ, очарованный дружелюбным приемом, без всяких околичностей признался Маноле Брашовяну:

— Не знаю почему, но я вас представлял совсем иным. Мне казалось, что вы высокий могучий брюнет, с густыми черными бровями, с роскошной шевелюрой…

— Ого! — засмеялся адвокат. — Ты слышала, Китти? С такой внешностью, молодой человек, я играл бы на нашей сцене роли первых любовников.

Госпожа Брашовяну едва слышно засмеялась и тихонько покинула мужчин.

Фрунзэ окинул кабинет юриста откровенно любопытным взглядом. Самым примечательным здесь была библиотека — множество старинных книг в кожаных переплетах на латинском, немецком и французском языках. Из-за обилия массивных книжных шкафов кабинет казался совсем маленьким. Даже бегло осмотрев библиотеку, Фрунзэ не мог сдержать восхищения.

Это, разумеется, польстило хозяину дома.

— В эти книги я вложил целое состояние! — признался он с гордостью. — У каждого человека своя страсть. Любовь к книгам по юриспруденции я питал всю жизнь и питаю до сих пор. Только знаете… — Брашовяну взглянул на дверь, за которой исчезла жена, и, понизив голос, продолжал: — Величайшее несчастье нашей семьи в том, что у нас нет детей! Кому останется дом, библиотека? Ведь не возьмем же мы все это с собой на тот свет? — И, перейдя на более веселый тон, добавил: — Но это другой разговор… Ну, рассказывайте, что привело вас ко мне?

Фрунзэ был покорен приятным обращением хозяина, его манерой держаться, которая так контрастировала со строгостью окружающей обстановки. Понравилась ему и подчеркнутая простота в одежде хозяина — на нем была рубашка с короткими рукавами, поношенные штаны, а на ногах стоптанные тапочки. И все-таки в адвокате было что-то очень знакомое. «Своей полнотой и лысиной он напоминает нашего бакалейщика», — вспомнил наконец Фрунзэ.

Они сели по краям чуть продавленного дивана, и довольно большое расстояние, разделявшее их, позволяло им беспрепятственно изучать друг друга.

— Итак, чем могу быть полезен? — начал разговор адвокат.

На столике, справа от дивана, Фрунзэ увидел пепельницу и старинную курительную трубку. Брашовяну взял трубку, поиграл ею и, не зажигая, сунул в рот.

— Я бросил курить и не пью кофе… Знаете, с годами непременно развивается холецистит, поднимается давление и одолевают другие неприятности… Врачи настоятельно советуют мне не курить. — Голос его был приятен, мелодичен и вместе с тем необычайно энергичен.

Фрунзэ протянул адвокату свое удостоверение. Брашовяну с интересом принялся его рассматривать.

— Капитан?! Слушаю вас, товарищ капитан! — произнес он после того, как возвратил документ. Удобно устроившись в своем углу на диване, он положил ногу на ногу и с наслаждением посасывал трубку. — С самого начала мне бы хотелось вас предупредить, что если речь пойдет об одном из моих клиентов, то, вы ведь знаете, согласно нашему уставу, я вам не дам информацию, которая могла бы определить позицию суда в инстанции по отношению к моему клиенту.

— Товарищ адвокат, вы кое-что предугадываете. Но это неплохо, так как этим самым вы облегчаете мою задачу… Разрешите закурить?

— Пожалуйста, — обрадовался Брашовяну. — По этому случаю и я подышу табачком.

— В самом деле, речи идет о вашем клиенте, — начал Фрунзэ после того, как зажег сигарету, — но о клиенте двадцатилетней давности.

— Клиент двадцатилетней давности? — удивился адвокат.

— Но с таким известным именем, которое нелегко забывается… Это Кодруц Ангелини.

— О! — воскликнул Брашовяну радостно. Его белое, с полными розовыми щеками лицо просияло, словно имя клиента напомнило ему что-то очень приятное. — Дело Ангелини… Загадочное дело Ангелини… Моя юридическая молодость… Постойте!.. — Он на некоторое время задумался, а потом зашептал: — Июнь, июль… Конечно! В этом месяце исполняется двадцать лет!

В кабинете вновь появилась госпожа Брашовяну, чтобы поставить на столик перед мужчинами небольшой серебряный поднос.

— Мами, я тебе не стала варить кофе, — произнесла она ласковым голосом, — зато принесла немножко коньячку.

Адвокат бросил лукавый взгляд на офицера и с напускным огорчением кивнул, будто хотел сказать: «Видите, что нас ожидает в преклонном возрасте».

— Прошу, угощайтесь! — обратилась хозяйка на этот раз к обоим мужчинам сразу, после чего так же тихонько, как и в первый раз, вышла из комнаты.

— Кодруц Ангелини… — вздохнул адвокат меланхолично. — Значит, о нем речь. Я к вашим услугам, но сначала попробуйте этот чудесный коньяк…

Фрунзэ пригубил напиток. Адвокат не преувеличивал: такой коньяк капитану пить еще не приходилось. Напрасно он пытался угадать марку — ему это не удалось.

— Что скажете? Чудо, не правда ли? — Адвокат был доволен. — «Мартель», пять звездочек. Подарок одного клиента, который вместо десяти лет получил только восемь! — Он засмеялся, но вдруг вспомнил, с какой целью пришел к нему офицер госбезопасности, и на лице его появилось выражение глубокой грусти. — Дело Ангелини! Еще тогда я считал его темным, таинственным. Вам может показаться, что я преувеличиваю, так как моя юридическая подготовка в то время была еще довольно слабой, — без смущения признался адвокат, хотя, как теперь, так и в прошлом, он слыл высококвалифицированным юристом. Он задумался, рассматривая на свет коньяк в рюмке, потом обронил: — Жду ваших вопросов.

«Черт побери, если бы я знал, с чего и как начать! — заволновался Фрунзэ, сбитый с толку словами «Жду ваших вопросов». — Он ждет, а я…» Наконец он решил не мудрствовать и с неловкой искренностью признался:

— Товарищ адвокат, вы просите, чтобы я задавал вам вопросы, но я не знаю, как начать нашу беседу. В сущности, мне ничего не известно о деле Ангелини.

Брашовяну, естественно, удивился:

— Как, вы ничего не знаете?! Вы же пришли ко мне и назвали имя Кодруца Ангелини!

— Справедливости ради надо сказать, мне лишь известно, что вы были официальным защитником Ангелини, но, поверьте, о судебном процессе я не имею никакого представления. — Фрунзэ поставил пустую рюмку на поднос около чашечки с кофе.

Нет, адвокат смотрел на него не столько с недоверием, сколько с чувством досады. Он не мог поверить до конца, что госбезопасности не известны подробности о судебном процессе над Ангелини, и потому решил, что офицер просто не умеет вести беседу. С недоумением он произнес:

— Почему же вы не познакомились с делом, чтобы составить о нем определенное представление?

— Для того чтобы познакомиться с делом, необходимо прежде всего его иметь. Не так ли?

— У вас же архив. Почему бы вам не обратиться к нему? Деятельность Кодруца Ангелини была тесно связана с секретной службой, с ее архивами, — возразил Брашовяну, на этот раз не скрывая своего недоверия к легковесным объяснениям капитана.

— Вся информация об Ангелини равняется нулю. Фактически мы о нем ничего не знаем.

— Невероятно! — Адвокат нервно перебрасывал трубку из одного угла рта в другой.

— Конечно, если бы мы поменялись ролями, — признался печально Фрунзэ, — я, наверное, реагировал бы точно так же, как и вы… Но, поверьте мне, таково положение вещей…

— Как же случилось, что по прошествии двадцати лет вы вернулись к делу Ангелини?

Фрунзэ нашел этот вопрос вполне резонным.

— Недавно к нам заходила мать Ангелини…

— Она еще жива? — подскочил от удивления и восторга Брашовяну. — О, молодой человек, это необыкновенная женщина! Я никогда больше не встречал таких людей!

Желая, чтобы его аргументация выглядела еще более убедительной, капитан добавил:

— От нее мы узнали, что вы были официальным защитником ее сына.

— Она рассказала вам о том печальном дне, когда мы вместе с представителем военного трибунала вошли в комнату Кодруца Ангелини?

Фрунзэ утвердительно кивнул, нагнулся, взял чашечку кофе и, слушая адвоката, почувствовал, что они наконец встали на путь взаимного доверия.

— Позвольте узнать, чего ждет от вас госпожа Ангелини?

— Ей хочется прояснить обстоятельства этого дела, — с готовностью ответил Фрунзэ и отпил глоток ароматного кофе.

Снова на лице хозяина появилась задумчивая улыбка.

— Значит, подтверждается слух, который возник после судебного процесса. Говорили, что молодой Ангелини оставил семье завещание, в котором просил по прошествии какого-то времени потребовать пересмотра дела. Не помню, при каких обстоятельствах я спросил госпожу Ангелини, как она относится к этим слухам. Она уклонилась от прямого ответа, а я не стал настаивать…

Фрунзэ в этот момент представил себе Лучиана, читающего дневник Марии Ангелини: она как раз упоминала, при каких обстоятельствах произошел этот разговор с Маноле Брашовяну. Вспомнив о дневнике, Фрунзэ взглянул на происходящее более оптимистично и решил аргументировать свой визит следующим образом: дело Ангелини исчезло, та же участь постигла и большинство документов секретной информационной службы, и вот для ведения расследования приходится использовать скромный дневник…

— Поверьте, это истинная правда! Исполнилось двадцать лет, и она пришла просить пересмотра дела. А мы, как я уже сказал, не знаем, чем ей помочь, так как не располагаем никакими документами, связанными с этим процессом. Поэтому и решили обратиться к вам…

— Вернее, к моей памяти, — поправил его адвокат, обрадованный, казалось, целью визита офицера госбезопасности.

— В первую очередь к памяти, — подтвердил Фрунзэ.

— Что ж, товарищ капитан, попытаемся помочь вам преодолеть ваши трудности. — Он поднял рюмку с «Мартелем», призывая Фрунзэ последовать его примеру, что тот и сделал с превеликой радостью.

Адвокат уселся поудобнее в углу дивана, раскинув по сторонам руки, словно боксер на ринге в ожидании гонга.

Фрунзэ решил, что пришел момент вынуть записную книжку и ручку.

— С самого начала дело Ангелини показалось мне полным неясностей, тайны и тумана, — непринужденно повел свой рассказ Маноле Брашовяну. Чувствовалось, что ему не надо напрягать память, чтобы последовательно излагать события. — Это убеждение укрепилось во мне еще сильнее после судебного процесса, когда… — Адвокат встал, подошел к шкафу позади письменного стола и распахнул дверцы. Со своего места Фрунзэ увидел десятки и десятки аккуратно расставленных досье. — Здесь, товарищ капитан, — адвокат указал рукой, в которой держал трубку, на папки, — я храню материалы о судебных процессах, как значительных, так и незначительных, на которых мне приходилось вести защиту. Видите ли, еще в студенческие годы я задумал написать книгу или даже несколько книг, которые обогатят юридическую литературу. Ну, хорошо… — Он закрыл дверцы шкафа и вернулся на свое место. — Ну, хорошо, — повторил он. — Но вот заметки о наиболее важных моментах судебного процесса над Ангелини…

Фрунзэ с волнением воскликнул:

— Уж не хотите ли вы сказать, что они исчезли?..

Брашовяну снисходительно улыбнулся:

— Именно об этом… Мои заметки о суде над Ангелини пропали из архива вскоре после двадцать третьего августа сорок четвертого года. Вместе с досье исчез и студент Мирча Табаку, которого я держал в качестве секретаря. Скрылся, не оставив никаких следов… Конечно, пропажа заметок уже не могла повлиять на мои впечатления о процессе. Нет-нет, но этот факт еще раз подтвердил, что процесс был необычным. Если бы мои заметки сохранились, наша беседа была бы во много раз результативнее… Поэтому я и прошу, задавайте, пожалуйста, вопросы.

— Какое тяжкое обвинение было предъявлено Ангелини и почему судебные инстанции настаивали на вынесении смертного приговора?

— Обвинения во время войны всегда тяжкие. Он был обвинен в шпионаже в пользу противника.

— Какого противника?

Брашовяну вновь оживился:

— Видите, как хорош метод вопросов! Он был обвинен в шпионаже не в интересах какой-то определенной страны, а в интересах Объединенных Наций.

— Как защитнику, вам предоставили возможность познакомиться с доказательствами?

— Да, но в присутствии агента секретной информационной службы. Впрочем, и в течение всего судебного процесса я чувствовал, что нахожусь под неослабным контролем.

— В сущности, что конкретно ему инкриминировали?

Фрунзэ вспомнил о дневнике Марии Ангелини, и его любопытство усилилось: сейчас ему предоставлялась возможность проверить собственную память и искренность адвоката.

— Как высший чиновник секретной информационной службы, он изменил присяге. Он обязан был поддерживать связь с представителем абвера в Румынии…

— Фамилию немецкого офицера называли?

— Нет, он даже не появился на процессе как свидетель обвинения. Не исключено, что он все-таки присутствовал в зале, так как, вопреки сверхсекретности судебного процесса, я видел в зале двух-трех посторонних. Из материалов дела явствовало, что Ангелини довольно часто встречался с представителем немецкой секретной службы как на территории, контролируемой секретной информационной службой, так и на территории, контролируемой абвером. Ему были предъявлены следующие обвинения: он злоупотреблял своим служебным положением, которое позволяло ему посещать немецкие военные объекты, расположенные на территории Румынии, собирал сведения о Лагервальде, расположенном в районе Отопени, отснял на микропленку шифр, используемый немцами для связи с немецкими воздушными базами на Балканах. Все эти сведения будто бы были переданы агенту, который работал на Объединенные Нации.

— Была названа фамилия агента? Присутствовал он на судебном процессе?

Адвокат с симпатией взглянул на Фрунзэ: ему нравилась та страстность и заинтересованность, с которой капитан задавал вопросы.

— Агента Объединенных Наций звали Тибериу Пантази, но он в момент ареста покончил с собой, приняв цианистый калий…

Когда Фрунзэ услышал имя Тибериу Пантази, он замер, отчетливо и болезненно ощутив биение своего сердца.

— Таким образом, — подчеркнул адвокат, сделав вид, что не заметил реакции гостя, — Тибериу Пантази не сел на скамью подсудимых рядом с Ангелини.

— А был ли какой-нибудь свидетель защиты? — задал следующий вопрос Фрунзэ и не узнал собственного голоса — так он изменился от волнения.

Хозяин, видимо, понял состояние гостя и пришел ему на помощь:

— Не хотите еще коньяку?

Не дожидаясь ответа, он поднялся, вышел из комнаты и возвратился с бутылкой «Мартеля». Он разлил коньяк, поднял свою рюмку и дружески произнес:

— Желаю вам удачи! — Маноле Брашовяну дал Фрунзэ время выпить, потом продолжал: — Свидетелей защиты не было, однако… — Взгляд адвоката скользнул в сторону, словно там он мог отыскать нужную мысль. Видно, он нашел ее, но это не доставило ему удовольствия, он вдруг погрустнел: — Однако обвинению все же удалось представить суду свидетеля… единственного свидетеля — любовницу обвиняемого, известную актрису Норму Тейлор. Кажется невероятным, не так ли? — Он взглянул на Фрунзэ, и в глазах у него сквозила печаль. — Эта прекрасная, как богиня, женщина свидетельствовала против любимого человека хладнокровно, безжалостно. Это меня просто возмутило!..

— Что же именно она заявила?

— Обычно они встречались в небольшой квартирке Кодруца Ангелини, — рассказывал явно расстроенный воспоминаниями Маноле Брашовяну. — У нее был ключ, и она могла входить в квартиру днем и ночью. Однажды после репетиции она не пошла домой, а поднялась в квартиру Ангелини. Она была уверена, что он уехал из Бухареста, но неожиданно застала его у себя за необычным делом. Он просматривал микропленку и кого-то ждал. Гость, впрочем, вскоре пришел. Это был Тибериу Пантази.

Фрунзэ выразил удивление:

— Как же Ангелини мог поступить столь неосмотрительно — передавать материалы в присутствии третьего лица?

Маноле Брашовяну объяснял подробно и терпеливо:

— События развивались следующим образом. Этот тип стоял у двери, когда Ангелини попросил Норму Тейлор зайти в ванную комнату. Так вот, оттуда она и услышала их разговор. Сгорая от любопытства, она заглянула в замочную скважину и увидела, как Ангелини передает незнакомцу микропленку… Мне еще на суде эта история показалась надуманной, шитой белыми нитками, но, когда мне рассказали, что Норма Тейлор связана с абвером и что именно благодаря ей удалось нащупать и арестовать Ангелини, я все понял. И вот его осудили на смертную казнь и расстреляли. — Взволнованный воспоминаниями, Маноле Брашовяну взял рюмку коньяку и выпил ее залпом. — Норма Тейлор получила в конце концов по заслугам, — сказал он вдруг со злобным удовлетворением, — ее тоже застрелили… Застрелил собственный муж. Где наш Шекспир? Какой материал для драмы, трагедии и даже комедии!.. — Маноле Брашовяну показал рукой в направлении шкафа, где он хранил досье: — Чего только не найдешь в материалах о судебных процессах!

— Это был трудный процесс?

— Трудный? Как бы не так! Процесс был простой формальностью.

— Как так? — удивился Фрунзэ.

— Обыкновенно… Обвиняемый ничего не предпринял в целях своей защиты, не отверг ни одного обвинения. Казалось, он был совершенно лишен способности сопротивляться. Вы ведь знаете, что сопротивляющийся человек нередко из обвиняемого превращается в обвинителя. Такой человек не признает никаких обвинений, если сдает позиции, то не сразу… Это вроде игры в «полицейские и воры», понимаете? А Ангелини, казалось, с нетерпением ждал вынесения смертного приговора. В ходе судебного процесса мною порой овладевало чувство, будто я присутствую на репетиции какой-то пьесы… Здесь-то, видимо, и начиналась тайна, о которой я говорил… Уж очень все смахивало на инсценировку…

— Процедура суда велась по всем правилам?

— Более чем! — воскликнул адвокат саркастически. — В том, что судебный процесс был инсценирован, меня убедил тот факт, что по его окончании я был приглашен к председателю суда магистрата Бэлтэцяну (он умер, да простит ему господь бог все его прегрешения!), который в присутствии представителя секретной информационной службы потребовал от меня подписку о неразглашении секретов судебного разбирательства. При этом он ссылался на то, что страна находится в состоянии войны…

Все это происходило в июле сорок четвертого года, а через месяц пал Антонеску, а с ним и Эуджен Кристеску, Румыния повернула оружие против гитлеровцев. Потом пришли новые времена… И вот на тебе! Через два десятилетия кто-то вспомнил о Кодруце Ангелини, который после вынесения смертного приговора воскликнул: «Да здравствуют Объединенные Нации!»

Они говорили еще долго, но ничего нового капитану выявить так и не удалось — все сообщаемое адвокатом он уже знал из дневника Марии Ангелини. Беседа длилась больше двух часов, а Маноле Брашовяну не проявлял никаких признаков усталости или недовольства, напротив…

— Надо идти! — сказал Фрунзэ, поднимаясь и пряча ручку и записную книжку в карман.

Он улыбнулся Брашовяну, как давнему приятелю, не скрывая, что ему было приятно беседовать с общительным адвокатом, оставил свой номер телефона, а при расставании попросил разрешения, если потребуется, побеспокоить его еще раз.

— Сколько хотите, товарищ капитан, я к вашим услугам! Доброй ночи!

2

«Ложись спать!» — сказала Лучиану Лия и, отвернувшись, тут же заснула. В тишине спальни слышалось ее легкое ровное дыхание.

Темнота давила. Стараясь уснуть, Лучиан закрыл глаза и некоторое время прислушивался к дыханию жены. Сон не приходил. Примирившись с тем, что уснуть никак не удастся, Лучиан, лежа на спине, смотрел на потолок, как на серый экран, по которому время от времени быстро скользили мрачные тени от проезжавшего по улице транспорта. Потом мысли налетели, закружились, увлекли его, экран исчез, и он заснул.

Закончившееся час назад оперативное совещание, созванное полковником Панаитом, хотя и систематизировало новости дня, но ничего не прояснило в тайне Пантази — Ангелини — Чампели… Напротив, система конспирации врага теперь казалась еще более надежной.

Адвокат Маноле Брашовяну сообщил Фрунзэ поистине сенсационный факт: Тибериу Пантази привлекался по делу Ангелини в период, когда состоял резидентом шпионской сети «Аргус-1» (сеть «Аргус-2» была создана после событий 23 августа 1944 года, точнее, 6 марта 1945 года. — Х. З.) то есть как представитель службы противника. Связь, раскрытая адвокатом, казалась логичной.

«Патриотически настроенный Кодруц Ангелини, член группы «Про патрия», — мысленно рассуждал Лучиан, — выкрадывает с немецкого объекта документы большой важности, которые потом передает на своей квартире некоему Тибериу Пантази. Почему на своей квартире, а не где-нибудь в условленном месте? Потому что его квартира оказалась в тот момент самым надежным местом». До сих пор все факты логически увязывались. Путаница начиналась там, где, как сообщил адвокат Маноле Брашовяну, этот самый Тибериу Пантази, замешанный в деле о шпионаже Ангелини, покончил жизнь самоубийством. Этот факт мог быть расценен как вполне допустимый: для противной стороны резидент представлял настоящее сокровище. Захват его приравнивался к провалу всей шпионской сети. Значит, можно предположить, что ради спасения сети резидент и решился на самоубийство.

«Хорошо, согласен, — продолжал рассуждать Лучиан. — Это судьба одного Тибериу Пантази, времен войны. Но вот после двадцать третьего августа появляется новый Тибериу Пантази. С ним мы имели дело в пятьдесят втором. Конкретное доказательство — дело шпиона-призрака Ричарда Брука. Кто же тогда самоубийца сорок четвертого года? Уж не превратилось ли имя Тибериу Пантази в нарицательное, как бы символическое, которое передают от одного резидента другому? Паспорт швейцарца ведь тоже выдан на имя Тибериу Пантази!»

Да, сообщение Маноле Брашовяну усиливало путаницу, ставило новые вопросы, затрудняло следствие. Может быть, Пантази сорок четвертого года не кончал жизнь самоубийством, как не был расстрелян Ангелини? Но и такое предположение нисколько не проясняло дела. Лучиан попытался сдержать стремительный бег мыслей: «Уф! Какая досада! Ясно, Пантази остался в Румынии… Старый «джентльмен», «мемуарист», спрятался и теперь играет нами, провоцирует. С какой целью? На что он рассчитывает? Зачем ему вздумалось открывать столько фронтов? От чего или от кого он пытается отвести наше внимание?»

Потом Лучиан стал думать об Ангелини, об агенте П-41. Когда он анализировал отдельные элементы дела Тибериу Пантази, образ резидента представал перед глазами таким, каким он знал его в 1952 году или несколько дней назад, но вообразить Кодруца Ангелини ему никак не удавалось. Не сохранилось ни одной фотографии. Иногда он представлял его сильным, умным разведчиком, способным на благородные поступки. Иногда он казался ему вероломным, не имеющим ничего святого, способным мучить мать, предать родину, если у таких людей вообще может быть родина…

«Ангелини — герой или зловещий персонаж какой-то политической «пьесы», поставленной режиссером секретной информационной службы, «пьесы», которая была ориентирована на будущее социально-политическое развитие Румынии? Эксгумация, — думал Лучиан, — сейчас ничего не прояснит. Полковник прав. Если речь идет об инсценировке, то тогда режиссер наверняка поместил в гроб труп. А для того чтобы восстановить образ погибшего, необходимо много времени. Конечно, мы прибегнем к этому методу, если потребуется… Интересно, что и Маноле Брашовяну говорит об ощущении, будто он присутствовал на спектакле. Хм! По какому пути идти?» С этим вопросом он и заснул.

Спал он недолго — всего каких-нибудь три часа. Сквозь сон он услышал телефонный звонок, услышал, как проснулась Лия и недовольно пробурчала: «Лучи… звонит телефон!» — но сам проснуться никак не мог. Наконец он встал с постели и бросился к телефону.

В ночной тишине звонок казался оглушительным. Лучиан узнал голос полковника.

— Я разбудил тебя, капитан? Сожалею…

— Слушаю вас, товарищ полковник! — проговорил Лучиан и зевнул.

— Срочно одевайся… Сейчас четверть четвертого… Я послал за тобой машину. Она отвезет тебя на аэродром Бэняса. Там спросишь майора авиации Антона… Он ожидает тебя с вертолетом… Полетишь в Тимишоару. Понял?

— Понял, товарищ полковник! — Лучиан окончательно проснулся. — Что-нибудь новое?

— Во вторник, утром, милиция нашла на шоссе Тимишоара — Стамора-Моравица труп пожилого мужчины. Фамилию установить не удалось, при нем не оказалось никаких документов. Но после того как мы объявили на Тибериу Пантази розыск и разослали по стране фотографии, его опознали. Понял?

— Пантази?! — воскликнул Лучиан.

— Успокойся, — умерил его пыл Панаит. — Сначала посмотри, потом удивляйся. Шофер привезет тебе необходимые документы. Если в самом деле речь идет о трупе Тибериу Пантази, прими все меры. Возвратишься в Бухарест тем же вертолетом, ясно?

— Слушаюсь!

— Передай Лие мои извинения за беспокойство…

Лия, выглянув из спальни, шепотом спросила:

— Что, Лучи, надо ехать?

Услышав утвердительный ответ мужа, она направилась на кухню.

— Ты куда?

— Приготовить тебе чай, — сказала она.

— Спи, — остановил ее Лучиан, одеваясь.

— Чай тебе не помешает! — И она исчезла.

3

Была уже полночь, когда Фрунзэ, проделав перед зеркалом обычные упражнения с гантелями, растянулся на диване и попытался заснуть. В самом деле, день оказался трудным, изобиловал многими событиями. А может, это апогей в деле Пантази — Ангелини, к которым теперь присоединился и Чампеля?

Фрунзэ повернулся на бок, закрыл глаза и решил заснуть. Через несколько минут резко повернулся на другой бок. Ему никак не удавалось отогнать тревожные мысли. Сон не приходил… На оперативном совещании были подведены итоги дня — разговор с Лизеттой Вранчей, генералом Пашкану и, наконец, беседа с адвокатом Маноле Брашовяну… Результаты неплохие, и все-таки…

«Ах, какое это странное слово! — сокрушался Фрунзэ. — И все-таки что? Разве можно охватить все сразу? Конечно, замечания полковника вполне справедливы. Не следовало пренебрегать этим телефонным звонком Лизетте Вранче. Ведь кто-то же предупредил ее, чтобы она ждала прихода сотрудника госбезопасности…» А что сделал он, услышав о предупреждении? С возмущением подумал о старшем лейтенанте Матее Корвине. Теперь, с запозданием, в голову приходили разного рода вопросы: «Прошу вас, мадемуазель Лизетта, уточните, пожалуйста, примерно в котором часу раздался таинственный звонок?», «Показался ли голос вам знакомым?», «Не пытались ли вы продлить каким-нибудь образом беседу?». Может быть, ответы старой актрисы с самого начала отвели подозрения от Матея Корвина? Но кто, помимо участкового, мог ее предупредить? Сосед Чампели, который знал его сердечную тайну?.. Один из тех, кто стоял в толпе соболезнующих?.. «Завтра опять зайду к Лизетте Вранче и попытаюсь все выяснить», — решил Фрунзэ.

Он повернулся на спину, закрыл глаза, но веки, вместо того чтобы отяжелеть, стали легкими, как два лепестка. «Чампеля был отравлен. — Фрунзэ вспомнил убедительные доводы полковника Панаита. — В этом нет никакого сомнения… Согласно доказательствам полковника, Чампеля заходил еще и к третьему лицу… Но к кому? Откуда мне знать? Ясно, что Чампеля ушел из дому не прогуляться, — рассуждал Фрунзэ. — Просьба помочь прояснить обстоятельства дела Ангелини, с которой обратился к нему Лучиан, не давала ему покоя… Знает кошка, чье мясо съела… Вот Чампеля и отправился к кому-то вышестоящему, чтобы посоветоваться, а этот кто-то заткнул ему рот».

Фрунзэ поднялся на локтях и громким голосом повторил главный сейчас для него вопрос:

— Так кто же заткнул ему рот?

«Генерал? Он болен уже многие годы. Еще со времен Антонеску. «Вторжение в Англию» его окончательно добило. Дочь генерала? Ты смотри, придет же такое в голову! — Он снова лег на спину, закрыл глаза и приказал себе: — Ну, а теперь спать! — однако все его существо взбунтовалось против такого приказа. — Тогда определенно мадемуазель Лизетта Вранча заткнула ему рот! — продолжал он гадать. Он тихо рассмеялся: — С ума сошел! Так можно запросто сойти с ума! Начальник же тебе достаточно убедительно доказал, что того, кто ликвидировал Чампелю, надо искать на маршруте «генерал — актриса». Где-то посередине. И слава богу! Мне бы совсем не хотелось, чтобы Лизетта Вранча приняла участие в таком «спектакле»…»

Он было задремал, но в это время зазвонил телефон. Фрунзэ рванулся к нему столь нетерпеливо, словно ждал именно этого ночного звонка. Одной рукой он зажег свет настольной лампы, другой поднял трубку. Он был уверен, что услышит голос полковника Панаита.

— Товарищ Фрунзэ?

— Да, это я…

— Товарищ капитан, извините меня, но я не мог ждать до утра… — Человек говорил тихо, торопливо и испуганно, словно находился под дулом пистолета. — Это адвокат Брашовяну…

Фрунзэ медленно поднялся и с удивлением произнес:

— Вы?!

— Я… я… — подтвердил адвокат робким голосом. — После вашего ухода кое-что произошло… Я долго и мучительно раздумывал, звать вас или нет, и вот решился… Товарищ капитан, прошу вас, приезжайте немедленно ко мне!

— Настолько серьезно?

— Для меня — да… Думаю, нам небезопасно встречаться днем… Мне страшно! Мне страшно говорить по телефону!

— Хорошо, — согласился Фрунзэ. — Через двадцать минут буду у вас.

— И еще мне хотелось бы просить вас… Ради бога, не сердитесь на меня, так надо… Не входите в парадную дверь, зайдите через черный ход…

Впечатление об адвокате как о человеке спокойном, чрезвычайно сдержанном, которое создалось у Фрунзэ за несколько часов перед этим, рассеялось. Он почувствовал, что на другом конце провода почти обезумевший от страха, растерявшийся и беспомощный человек. Офицер спросил:

— А почему нельзя войти через парадную дверь?

— Я уверен, что она под наблюдением.

— Под чьим?..

— Не могу сказать по телефону… Не сердитесь. Я буду вас ждать у черного хода.

— Хорошо. Ждите.

«Что это с ним стряслось? Что случилось?» Фрунзэ набрал номер полковника Панаита. Конечно, он еще не уехал домой и терпеливо выслушал доклад Фрунзэ.

— Ты решил ехать?

— Я обещал ему, товарищ полковник, — напомнил Фрунзэ.

— Лучше бы ты отдохнул, ведь и завтра день предстоит не из легких. — Панаит вздохнул: — Но если ты обещал, я немедленно высылаю тебе машину… Когда приедешь к Брашовяну, пусть шофер подстрахует тебя, но на расстоянии…

— Ясно!

— Как только освободишься, позвони в управление и доложи. Понял? — И так как Фрунзэ не ответил, полковник накинулся на него: — Чего умолк? Что случилось?

— Да что может случиться, товарищ полковник! Я вот раздумываю, где завтра взять отдохнувшего начальника?..

— Не подлизывайся! — с напускной суровостью бросил Панаит и засмеялся: — Действуй!

— Есть!

Адвокат ожидал Фрунзэ в пижаме, поверх которой накинул легкий шелковый халат. С первого мгновения Фрунзэ почувствовал повышенную нервозность адвоката, а когда они прошли в кабинет, перед офицером предстал изменившийся до неузнаваемости, взъерошенный человек.

— Вас не раздражает свет? — спросил он ни с того ни с сего. — Я опустил на окнах жалюзи, чтобы никто не мог увидеть нас с улицы.

«Бесспорно, стряслось что-то серьезное! — Фрунзэ окончательно убедился в справедливости своих подозрений. — Он напуган до смерти…»

Маноле Брашовяну предложил капитану сесть, но не на диван, где они всего несколько часов назад так спокойно беседовали, а на стул перед массивным письменным столом, Сел и хозяин. Но прежде чем начать говорить, он сжал руками с белыми полными пальцами растерянное лицо. Выждав несколько секунд, он открыл лицо и произнес:

— Прошу вас, извините…

— Оставим извинения, — предложил Фрунзэ тем же дружелюбным тоном, которым они говорили в момент расставания. Ему передалось беспокойство адвоката: только что-то особенное могло привести его в такое состояние. — Лучше расскажите, что случилось.

Адвокат оперся о подлокотники кресла и всем своим видом напоминал сейчас пассажира самолета, приготовившегося к взлету. Несколько секунд он смотрел на Фрунзэ, не видя его, потом опустил взгляд на ящики, находящиеся с правой стороны письменного стола, и произнес:

— Где-то между десятью и десятью с четвертью я был в спальне, лежал в кровати и читал. Вдруг я услышал звонок в дверь. «Кто бы это мог быть в столь поздний час?» — спросила жена. Меня это тоже удивило. Я пошел посмотреть, кто там… У двери я увидел мужчину лет пятидесяти — пятидесяти пяти, хорошо сложенного, я бы даже сказал, атлетического телосложения. «Что вам угодно?» — спросил я. «Поговорить с вами!» — ответил он. «Со мной?! — удивленно переспросил я. — В столь неподходящий час?» — Рассказывая, адвокат все время смотрел на крышку письменного стола, и выражение крайней безнадежности не сходило с его лица. Казалось даже невероятным, что его губы еще двигаются, помогая их обладателю выражать свои мысли. — «Вы адвокат Маноле Брашовяну, не так ли?!» — спросил незнакомец. «С кем имею честь?» — «Сначала пригласите меня в дом, а уж потом я с удовольствием вам отвечу».

Фрунзэ старался поймать взгляд Брашовяну; рассказ захватил его целиком, и он с нетерпением ждал, когда адвокат перейдет к главному. Однако тот говорил раздражающе медленно, с нетерпимо длинными паузами:

— Я пригласил его в кабинет, он сел сюда, где вы сидите теперь… Он протянул мне удостоверение… — Наконец адвокат поднял усталые глаза, решившись посмотреть на Фрунзэ: — Да-да, удостоверение… выданное органами государственной безопасности!

— Наше удостоверение? — переспросил Фрунзэ, желая убедиться, что не ослышался.

Адвокат только кивнул:

— Да, на имя майора Тудорана Константина. Подождите, не спешите делать из этого какие-либо выводы. Я, конечно же, вспомнил о вас и спросил себя: «Почему сначала приходил капитан, а теперь появился майор?» И хотя в этот момент мне было не до шуток, я подумал: «А после того как уйдет майор, появится подполковник?» — Рассказчик попытался улыбнуться, но улыбки не получилось. — Не успел я выразить свое недоумение, как неизвестный отобрал у меня удостоверение и рассмеялся — обидно, высокомерно… Потом он обратился ко мне: «Господин Брашовяну…» Прошу вас, товарищ Фрунзэ, заметить, что до сих пор я был для него «адвокатом Брашовяну». А теперь я предлагаю вам послушать магнитофонную ленту…

— Какую ленту? — не понял Фрунзэ.

— Кассетного магнитофона, — уточнил адвокат.

— Какого магнитофона?

— Я купил его два года назад на черноморском курорте у одного иностранца. Полезная вещь. Я его с успехом использую в адвокатской практике, — объяснил Маноле Брашовяну.

Фрунзэ насторожился, в его голосе исчез прежний дружелюбный тон:

— Уж не записали ли вы и наш предыдущий разговор?

Брашовяну ответил, криво улыбаясь:

— Разве я мог себе это позволить? Уверяю вас… Но если хотите, я отдам вам все свои магнитофонные ленты. Аппарат я держу в этом ящике. — Он наклонился вправо. — А микрофон спрятан в книгах, здесь, на письменном столе.

Фрунзэ проследил за рукой адвоката, который показал, где был спрятан микрофон.

— Если какой-нибудь клиент упорно добивается посещения на дому и разговора с глазу на глаз, тогда я использую магнитофон.

— А разговор с ночным посетителем вы почему записали? — поинтересовался офицер.

— Вы сейчас поймете почему. — Маноле Брашовяну, казалось, преодолел свой страх. Он вынул из ящика кассетный магнитофон — это был портативный японский магнитофон «Националь» — и поставил его на письменный стол, потом перемотал ленту и нажал на кнопку. — Прошу вас, будьте внимательны! — предупредил он Фрунзэ.

Из магнитофона послышался слащавый голос какой-то женщины:

— «Господин адвокат, помогите мне… Больше не могу… Я должна развестись».

— Это клиентка, — объяснил хозяин.

— «Он терроризирует меня… У него есть другая женщина… Я могу доказать, но я не хочу ставить его в неудобное положение… Вы же знаете, какой пост он занимает…

— Сударыня, я сделаю все… — послышался теплый голос адвоката. — Вы выиграете процесс».

Брашовяну поднял указательный палец, предупреждая офицера:

— Начинается наш разговор.

Несколько секунд стояла тишина, потом раздался властный мужской голос:

— «Вы перепугались, господин Брашовяну? (Смех.) Успокойтесь, господин адвокат! Я не из госбезопасности. (Пауза.) Я понимаю ваше недоумение. (Пауза.) Прошу вас извинить меня за эту мистификацию…

— Моя реакция вполне объяснима, — послышался сдавленный голос адвоката. — Пора бы в конце концов узнать: с кем я имею честь?

— Я пришел в связи с судебным процессом Кодруца Ангелини. (Пауза.) Разве это имя вам ничего не говорит? (Пауза.)

— Вы не сказали мне, кто вы… — Голос Маноле Брашовяну зазвучал тверже. — Вы пока только сообщили мне, что удостоверение, которое предъявили, поддельное. Должен же я все-таки знать, с кем разговариваю…

— Удостоверения трудно подделывать, но все-таки можно.

— Не думаю, что вы меня побеспокоили в столь поздний час только для того, чтобы сообщить мне об этом. Прошу вас немедленно покинуть…

— С того момента, как вы узнали, что я не представляю госбезопасность, ваша храбрость возросла…»

Адвокат, сидевший по ту сторону письменного стола, раздраженно пробурчал:

— Какая наглость! Какая наглость!

— «Сударь, кем бы вы ни были, но вы испытываете мое терпение… Не забывайте, что вы в моем доме. Считаю нашу беседу оконченной…»

Маноле Брашовяну успел шепнуть офицеру:

— Я поднялся и стал ждать, что он тоже встанет, но он и не собирался уходить.

— «Не будьте столь нетерпеливы, господин адвокат… Прошу вас, сядьте на место! (Пауза.) Так… Двадцать лет назад вы были официальным защитником Кодруца Ангелини, не так ли? Меня радует, что вы начинаете припоминать. По этому случаю вы соблаговолили по требованию секретной информационной службы дать подписку о неразглашении секретов судебного разбирательства по делу Ангелини… Так это было или я ошибаюсь?

— Нет, вы не ошибаетесь».

Маноле Брашовяну остановил магнитофон и пояснил:

— Вначале я был склонен думать, что после пашей беседы вы решили подвергнуть меня проверке… Глупо, конечно, но такие мысли приходили мне в голову…

Фрунзэ молча посмотрел на него: ему было неудобно сказать, что обстановка, в которой происходит прослушивание, действует на нервы. Несмотря на свое возбужденное состояние, адвокат все же уловил нетерпение собеседника и снова включил аппарат.

— «Хотите, я покажу вам документ, который вы подписали летом сорок четвертого года?

— Если он при вас… почему бы и нет?

— Он у меня в фотокопии. (Пауза.) Пожалуйста! Убедились?

— Убедился… Но я никак не могу понять, что же вас все-таки привело в мой дом в столь поздний час.

— Вы дали подписку о неразглашении секретов… Но вы нарушили свое обязательство, о чем мы были вовремя оповещены. Более того, вы составили описание судебного процесса, Однако благодаря секретарю, который тогда служил у вас, описание оказалось в наших руках.

— Прошу не упускать из виду: я доктор юридических наук и знаю, что представлял собой в правовом отношении подписанный мною документ тогда и что он представляет собой в настоящее время. Я брал обязательство не перед частным лицом или организацией, а перед признанными конституцией государственным учреждением и законом…

— Я не собираюсь вам возражать. В сущности, господин Брашовяну, мы полагаемся на вашу прозорливость и профессиональную сообразительность. Я уполномочен…

— Как вы сказали? Вы уполномочены? Кем же? Разумеется, если мне позволено будет узнать…

— Я уполномочен довести до вашего сведения, что подписанное обязательство сохраняет силу даже по прошествии двадцати лет.

— Предъявленный вами документ автоматически переходит в юрисдикцию нынешнего государства. Таким образом, если у вас есть ко мне какие-либо претензии, прошу вас вызвать меня куда следует и там в соответствии с законом предъявить мне обвинения, которые вы сочтете нужными. Кроме того, вы не ответили мне на вопрос: кто же вас уполномочил? Уже поздно…

— Однако вы опять торопитесь. Я советую вам терпеливо выслушать меня до конца. Что верно, то верно, я не майор госбезопасности. Что касается меня — прошу вас внимательно выслушать, — я принадлежу к старому аппарату секретной информационной службы… Надеюсь, теперь вам ясно?

— К сожалению, нет… В сущности, чего вы от меня хотите?

— Прежде чем ответить на этот вопрос, я открою вам один секрет… Вероятно, это не доставит вам удовольствия, но у меня нет иного выхода… Вы были назначены официальным защитником Ангелини не случайно, а по указанию секретной информационной службы. Повторяю, по указанию секретной информационной службы.

— Любопытно! Если бы не столь поздний час, меня бы очень заинтересовало ваше заявление. Я ведь и не знал, что пользовался таким доверием секретной информационной службы.

— На вас было заведено досье…

— Итак?

— Выслушайте меня до конца, а уж потом, если сочтете нужным, вызовете милицию или госбезопасность. Вы были легионером[12], не так ли? (Пауза.) Надо ли повторять мой вопрос?

— Ну и что из того? Тогда это было модно. Зеленая рубашка, черные брюки, портупея…

— Конечно, для некоторых это было просто модой… Но в январе сорок первого года, после ликвидации мятежа легионеров, вы спрятали здесь, в этом доме, Хорию Симу[13]. А его в это время разыскивали власти… Мы-то знали, что он скрывается у вас. По соображениям высшего порядка мы не стали его арестовывать здесь. Что это вы перестали улыбаться, господин Брашовяну?

— К чему вы клоните?

— После мятежа, когда страсти поутихли, вы публично отреклись от легионерского движения и поклялись в верности маршалу. Как видите, и это мы знаем. И это фигурирует в вашем досье…

— И что же вы все-таки хотите от меня?

— Ничего особенного. Вы не должны разглашать секретов судебного разбирательства по делу Ангелини.

— Так ведь я до сих пор молчал. Я не помню, чтобы когда-нибудь даже заикнулся о деле Ангелини, хотя в качестве официального защитника и выступал только один-единственный раз. К тому же прошло двадцать лет…

— Извините, что я вас перебиваю… Нам стало известно, что госбезопасность заинтересовалась делом Ангелини. Возможно, они придут к вам. И даже очень скоро.

— Хорошо, но существует архив, досье судебного процесса. Зачем им ходить ко мне, когда у них все под рукой?

— Досье судебного процесса исчезло, как исчезли и ваши записки, которые вы когда-то составили о процессе. От вас мы требуем одного — хранить молчание. Этого условия придерживаемся и мы…

— Надо же, в каком положении я очутился через двадцать лет!

— Не драматизируйте, господин Брашовяну. Ей-богу, не стоит. Ваше положение несложное. Прошли годы… Плохо с памятью. Вы помните только, что был судебный процесс по делу о шпионаже, обвиняемого осудили на смертную казнь и расстреляли. Это все, что от вас требуется. Согласны? (Пауза.)

— Мне ничего не остается, как согласиться.

— Да, еще одна деталь: мы наблюдаем за вами. Заверяю вас, господин Брашовяну, вы пользуетесь у нас глубоким уважением, и нам не хотелось бы, чтобы госпожа Брашовяну осталась вдовой… А при определенной ситуации это может произойти…

— Постойте! Вы пришли, разворошили мое политическое прошлое и теперь покидаете меня, так и не сказав, с кем я все-таки имел честь говорить и где я могу вас найти. Разумеется, если у меня возникнет необходимость увидеться с вами…

— Пока я для вас Ионеску или Попеску… Называйте как хотите. А наша встреча от нас не зависит.

— Вы все время говорите «мы», «мы»…

— Да, мы, те, кто составляет группу «Про патрия»! (Пауза.) Вы удивлены, господин адвокат?

— А откуда мне знать, что вы не из госбезопасности? Что вы не пришли меня проверить?

— Успокойтесь, господин Брашовяну. Три лица знали о существовании ваших записок в сорок четвертом году: ваш секретарь, которого давно уже нет в живых, вы и я. Я полагаю, это веский аргумент, не так ли?

— Еще один вопрос: как звали чиновника секретной информационной службы, который брал у меня подписку?

— (Смех.) Значит, я вас не убедил? Пожалуйста: Григоре Петран.

— Сдаюсь… Таких подробностей не могла знать даже госбезопасность…

— Так вот, на этом наш разговор окончен… Прошу извинить меня за беспокойство… Вы хотите что-то сказать?

— Я хотел бы на прощание кое-что уточнить. Если меня будут допрашивать в госбезопасности о Кодруце Ангелини, о многом я, так или иначе, вспомнить не смогу. Я сдержу данное слово… Но я прошу передать вашим друзьям из «Про патрия», чтобы они не надеялись ни сейчас, ни позже вовлечь меня в свою организацию. Если такое предложение последует, я раскрою ваше существование. Мне много лет, и последние годы своей жизни я хотел бы прожить так же, как жил до сих пор, — в довольстве и на свободе, чтобы спокойно писать книги по юриспруденции…

— Ясно. Мы не станем перегибать палку. Спокойной ночи!

— Я прошу вас…»

Магнитофон зашипел, хозяин выключил аппарат. Наступила напряженная тишина. Маноле Брашовяну в замешательстве застыл в кресле. Казалось, теперь он по-настоящему осознал всю сложность своего положения.

Озадаченный только что услышанным и той тишиной, которая навалилась на него, словно каменная плита, Фрунзэ не поднимал глаз на собеседника. Постепенно в его душе возникло необъяснимое чувство неловкости. Этот таинственный визитер, не постеснявшийся заявить о своей принадлежности к подрывной организации, раскрыл эпизод политической карьеры адвоката, который, безусловно, порочил Брашовяну и который он желал забыть раз и навсегда. А чувство неловкости возникло, видимо, потому, что еще совсем недавно они расстались как старые друзья, а вот сейчас стало ясно, по крайней мере для Фрунзэ, что их разделяет слишком многое. Правда, сидящий перед ним человек выполнил свой гражданский долг: он немедленно вызвал Фрунзэ по телефону и рассказал обо всем, но руководил им страх. В сущности, он довольно откровенно высказал свое кредо: «…Последние годы своей жизни я хотел бы прожить так же, как жил до сих пор, — в довольстве и на свободе…» «Нельзя же требовать от каждого, — старался оправдать Брашовяну Фрунзэ, — чтобы он руководствовался высокими идеалами».

— Теперь вы меня понимаете? — нарушил молчание адвокат. — Понимаете, почему я вас потревожил в столь неподходящий час? Вы не сердитесь на меня? — Он смотрел на Фрунзэ усталыми, красными глазами.

— Господин Брашовяну, я благодарю вас за проявленную инициативу… Я уверен, что и мое начальство оценит ее должным образом. Так что ни о чем не беспокойтесь. Особенно о нашем разговоре…

На печальном лице адвоката появилась неопределенная улыбка. Он сказал:

— Лента и магнитофон, если желаете, в вашем распоряжении.

— Благодарю вас. Я хотел обратиться к вам именно с этой просьбой.

Маноле Брашовяну занялся магнитофоном. Следя за его медленными, усталыми движениями, Фрунзэ спросил равнодушным тоном:

— Незнакомец упомянул о некоторых эпизодах из вашего прошлого. Что здесь правда, а что ложь?

Адвокат оставил в покое магнитофон. Стараясь смотреть собеседнику прямо в глаза, он объяснил:

— Все правда. Только он, видимо, не знал, что при вступлении в коллегию адвокатов я не скрыл ничего из своих политических заблуждений… Вы еще очень молоды… А в прежние времена многие адвокаты строили карьеру, используя политическую борьбу. Я, кстати говоря, не застал многочисленных буржуазных партий…

— В какое время у вас жил Хория Сима?

— Я его прятал всего две ночи. Если не ошибаюсь, двадцать шестого и двадцать седьмого января тысяча девятьсот сорок первого года. В ночь на двадцать восьмое за ним приехала немецкая машина и увезла его. С тех пор у меня не было никаких контактов с легионерским движением. Все, о чем я вам рассказываю, после двадцать третьего августа сорок четвертого года я сообщил и народной власти.

Фрунзэ дал понять, что у него нет больше вопросов, и Маноле Брашовяну снова занялся магнитофоном.

— Готово! — сказал наконец довольный адвокат. — Можете забирать. — Он пододвинул магнитофон к офицеру. — На этой же ленте записаны два-три разговора с моими коллегами. Пожалуйста, не сотрите их как-нибудь ненароком…

Фрунзэ принялся с интересом разглядывать магнитофон. Это был красивый, тщательно отделанный аппарат. «У японцев золотые руки!» — подумал капитан. Прежде чем попрощаться, он обратился к адвокату с просьбой:

— Вы сможете описать того типа, который приходил к вам?

— Конечно.

Фрунзэ в поисках ручки пошарил по карманам, вынул записную книжку.

— Начнем с роста, — предложил Маноле Брашовяну, выходя из-за стола. — Он будет с меня — у меня метр семьдесят пять. Моложе меня лет на пять-шесть. Я толстоват… появляется живот… сидячая жизнь. А он сложен атлетически, плечи как у пловца. Лицо скорее круглое, чем овальное, загорелое — видно, ему приходится часто бывать на солнце… на солнце у моря. Шатен, коротко острижен, волосы зачесаны назад. Высокий лоб, нос прямой, губы тонкие. Производит впечатление человека интеллектуального труда. Костюм светло-голубого цвета, в едва заметный рубчик, такого в наших магазинах не найдешь… Современный покрой. На рукавах рубашки большие золотые запонки… Это все, что я заметил.

— Благодарю вас, — сказал Фрунзэ. — Я выйду через черный ход, как вы просили.

Маноле Брашовяну согласно кивнул. Провожая гостя до двери, он добавил:

— Прошу вас, не забывайте об угрозе этого типа. Я не хочу, чтобы они хоть на секунду заподозрили, что я нарушил слово…

— Успокойтесь, господин Брашовяну, мы позаботимся, чтобы с вами ничего не случилось. Благодарю вас. Магнитофон я вам верну, как только мы закончим дело. Доброй ночи или доброго утра, уж, ей-богу, не знаю, что вам пожелать.

Выйдя на улицу, Фрунзэ ощутил прохладное дуновение ветерка.

ТРУДНЫЙ ДЕНЬ

1

Начало светать, когда вертолет, пилотируемый майором авиации Антоном, приземлился на аэродроме Тимишоары. В течение всего полета капитан Визиру боролся со сном и усталостью. Временами он забывался, но быстро пробуждался от шума двигателей, и пробуждение это было довольно мучительным. Из вертолета Лучиан вышел как во сне, с таким ощущением, будто двигатели только притаились и где-то в его черепной коробке все еще продолжают работать. Однако свежий предрассветный ветерок пришел к нему на помощь — взбодрил, освободил мозг от надоедливого воя… Лучиан с завистью посмотрел вслед майору Антону, который пошел отдыхать до получения нового приказа…

Около одного из зданий аэропорта капитана Визиру ждали двое мужчин в гражданском. На расстоянии Лучиан не мог различить их лиц. Однако один из мужчин сделал ему знак рукой, и капитан подошел. Нет, он их не знал. Первый протянул ему руку, отрекомендовался:

— Майор Сакеларие Ион из госбезопасности области. Добро пожаловать!

— Майор Попович, начальник отделения милиции, — представился второй.

— Так! — обрадовался Лучиан. — Значит, будем с вами работать?

Начальник отделения милиции был среднего роста, крепкого сложения. По всему было видно, что он занимается тяжелой атлетикой — накачивает мускулы.

— Нам сказали, — заговорил майор Сакеларие с сильным трансильванским акцентом, — что все надо делать очень быстро, и поэтому я не предлагаю вам отдохнуть.

— Хорошо бы выпить кофе, и покрепче.

Майор Попович весело рассмеялся:

— Кофе — наш эликсир бодрости! Поговорим в милиции, в моем кабинете, а там и кофе найдется.

— Я оставляю вас в хороших руках, товарищ капитан, — заверил не то в шутку, не то всерьез майор Сакеларие. — Нас ждет машина. Поехали!

Через полчаса Лучиан уже сидел в кабинете начальника отделения милиции с большой чашкой в руках и жадными глотками пил кофе.

— Ну как, капитан? — поинтересовался майор. Веселое настроение, как видно, никогда его не покидало.

— Пойдет! — дружелюбно улыбнулся ему Лучиан.

— С чего начнем? Описать происшествие или сами ознакомитесь с досье? Курите?

— Нет, я бросил. Мне бы хотелось сначала посмотреть досье, а потом, если потребуется, я попрошу вас дать объяснения.

— Идет!

Они говорили друг с другом так, как будто были давно знакомы. Майор Попович снял печать с несгораемого шкафа и вынул оттуда досье.

— Вроде пока тонковато, — заметил майор, — зато все ясно и убедительно. Пожалуйста! — И он положил досье рядом с чашкой кофе. — Я устроюсь вон в том кресле и чуточку посплю… Когда понадоблюсь, будите безо всякого, не стесняйтесь…

Лучиан с чувством добродушного удовлетворения глядел, как тот устраивается в единственном имеющемся в кабинете кресле.

— Знаете, я какой? — похвалялся майор, — Истинный феномен природы! Закрою глаза — и тут же засыпаю.

В самом деле, «феномен», к удивлению Лучиана, тут же, на глазах, заснул. И сон его был глубоким.

Капитан открыл досье, и первыми ему на глаза попались показания, написанные рукой, не очень привыкшей к карандашу.

Я, нижеподписавшийся Гиня Драгомир, проживающий в селе Стежэриш, область Тимиш, член сельскохозяйственного производственного кооператива имени 30 декабря[14], заявляю следующее:

Сегодня, 9 июля 1964 года, выйдя на рассвете в поле, что около шоссе, ведущего от Тимишоары к пограничному посту Стамора-Моравица, увидел вдалеке на поле что-то подозрительное. («По всему чувствуется, писать помогал участковый!» — подумал Лучиан.) Когда я подошел, то увидел нейлоновый мешок, а в мешке мертвого мужчину, который лежал лицом вверх. И мешок, и мертвец были заморожены, как это делают с битой птицей, когда везут на продажу. (У Лучиана по спине пробежали мурашки. Он посмотрел на майора — тот спал глубоким сном с выражением детского спокойствия на лице. В первый момент Лучиану захотелось спросить, в самом ли деле труп был заморожен, но он отказался от этой мысли.) Я побежал в село и оповестил об этом участкового милиционера, товарища плутоньер-мажора Войню Марина, который вместе со мной прибыл на место происшествия.

Добавлю, труп я обнаружил, вероятно, часов в шесть утра. В чем и подписываюсь

Драгомир Гиня.

Лучиан нетерпеливо принялся читать второй документ:

Акт

составлен сегодня, 9 июля 1964 года, плутоньер-мажором Войней Марином, участковым милиционером села Стежэриш, область Тимишоара, в присутствии товарища Гини Драгомира, члена сельскохозяйственного производственного кооператива имени 30 декабря.

Утром 9 июля 1964 года, в семь часов пятнадцать минут, товарищ Гиня Драгомир сказал мне, что на поле кооператива, граничащем на юге с национальным шоссе Тимишоара — Стамора-Моравица, будто бы лежит замороженный труп мужчины, помещенный в нейлоновый мешок.

Я в сопровождении вышеназванного Гини Драгомира немедленно отправился на место происшествия, где констатировал, что сведения Драгомира верны. На расстоянии примерно 30 метров от шоссе, с правой стороны, по направлению из Тимишоары, я нашел в нейлоновом мешке замороженный труп мужчины. Мешок был крепко завязан, на нем находилось металлическое кольцо. Я немедленно позвонил по телефону в область и доложил об увиденном.

Плутоньер-мажор Войня Марин.

У Лучиана не хватило терпения читать все документы, подшитые в строгой хронологической последовательности, и он перешел сразу к изучению фотографий, сделанных в процессе расследования.

Фото номер 1. Нейлоновый мешок на расстоянии, узок, на рост человека, словно специально для замены гроба.

Фото номер 2. Мешок вблизи. Из-за непрозрачности нейлона лицо трупа вырисовывается лишь в общих чертах.

Фото номер 3. Верхняя часть мешка. Отчетливо видно, что мешок перевязан специальной нейлоновой веревкой с кольцом.

Фото номер 4. Мешок развязан. Лицо трупа раскрыто.

Лучиан застыл. С фотографии на него устремил неподвижный, перепуганный взгляд Тибериу Пантази. Объектив фотоаппарата захватил ниже подбородка, и Лучиан заметил у воротника рубашки галстук-бабочку, который украшал старого «джентльмена» в тот вечер, когда они увиделись после более чем десятилетнего перерыва. «Прощайте, господин капитан!» — вспомнил Лучиан слова, которыми Пантази заканчивал адресованное ему письмо, и почувствовал, как участились удары его сердца, а по телу побежала горячая волна. «Что же с тобой произошло, старина? — обратился мысленно к Пантази капитан. — Что случилось после того, как мы расстались?» Следом нахлынула грусть, та самая грусть, которую почувствовал Лучиан, слушая исповедь старого, забытого своими шефами шпиона…

Фотография, помеченная номером 5, была сделана в морге. Труп, уже без мешка, лежал на столе лицом вверх. Исследуя фотографию, Лучиан установил, что Тибериу Пантази, перед тем как покинуть квартиру на Василе Лупу, не успел переодеться. Он умер в том же костюме из кремовой чесучи, который был на нем в воскресенье вечером в ресторане.

Фото номер 6. Безжизненное тело шпиона было раздето, а объектив аппарата с поразительной четкостью зафиксировал прямо у сердца пулевое отверстие. «Итак, ты был застрелен! — подумал Лучиан с грустью. — Пуля… Одна-единственная… В сердце!»

Фото номер 7. Труп со спины. Никакого выходного отверстия. Пуля, принесшая смерть, осталась в теле.

Затем следовала целая серия других изображений, которыми Лучиан уже более не интересовался.

Судебно-медицинская экспертиза подтверждала насильственную смерть. Была найдена и пуля калибра 6,35 миллиметра. Судебные медики установили также, что убийство произошло двадцать четыре часа назад и смерть наступила мгновенно.

Лучиан прочел опись найденных при Тибериу Пантази вещей:

«1. Кожаное портмоне с тремя банкнотами по сто лей.

2. Фотография молодой женщины.

3. Связка из четырех ключей.

4. Клочок белой бумаги, на котором записаны два номера телефона: 1-65-38 и 1-23-47.

5. Расческа».

«Это все, что было найдено у Тибериу Пантази? — с удивлением подумал Лучиан. — Никакого документа, удостоверяющего личность, хотя у него было два паспорта! Никакого чемодана, хотя из дому он вышел с ним… Вместо этого два номера телефона, записанных в спешке на клочке бумаги. Хм! 1-23-47. Да это же телефон Марии Ангелини! — вспомнил Лучиан и посмотрел на майора Поповича, который продолжал спать крепким сном все в том же положении. — Придется разбудить…»

Это оказалось делом нетрудным. Майор Попович пробудился так же быстро, как и заснул.

— Готово! — Он посмотрел на часы: — Скоро начинается служба. — Потом придвинул стул и сел. — Жду вопросов! Или хотите, я еще сварю кофе?

Лучиан поблагодарил его улыбкой.

— Фотография, присланная вами, — сказал начальник отделения милиции, — очень помогла нам в расследовании. При убитом, как вы, конечно, заметили, не нашли никакого удостоверяющего личность документа, поэтому опознание произвели на основании вашей фотографии. Он, не так ли? Тибериу Пантази, тот самый, кого вы искали?

— Да, это он!

— Кто он такой?

Лучиан не колеблясь сказал:

— Он был потрясающим шпионом.

— Вот это да! — искренне удивился майор. — Для меня это особый случай.

— Это почему же? — изумился в свою очередь капитан Визиру.

— Его застрелили в упор, прямо в сердце… Потом преступники засунули его в нейлоновый мешок и спрятали в рефрижератор для перевозки мяса. Они повесили мешок за кольцо и заморозили его. Причем действовали они необычайно быстро… Вас это интересует?

— А как же? Хоть я и прочел дело…

— По-моему мнению, убили его далеко от Тимишоары, может, даже в Бухаресте. Потом в рефрижераторе перевезли труп в нашу область. За пятнадцать километров до границы преступники решили от него избавиться и выбросили. Следы колес на шоссе свидетельствуют, что там останавливался огромный грузовик. Это заставило нас расширить расследование до пограничного пункта. Представляете, в тот час, когда крестьянин Гиня нашел нейлоновый мешок, транзитный рефрижератор, принадлежащий иностранной фирме, покинул нашу страну и катил уже в направлении Италии. Ищи ветра в поле!

— Вы думаете, что этот рефрижератор причастен к преступлению?

— Расследование проводилось очень тщательно. Оно установило, что маршрут рефрижератора проходил через Бухарест, куда он и прибыл в воскресенье, — уверенно продолжал майор. — Столицу он покинул в ночь на понедельник. Два шофера прибыли в Тимишоару в понедельник вечером, заночевали в отеле «Чентрал», откуда выехали около пяти…

— Ясно, — произнес капитан.

— То, что жертвой преступников оказался бывший шпион, объясняет цель их рискованного путешествия из-за границы. Чем я еще могу быть полезен?

— Мне пора возвращаться! — вздохнул Лучиан. — Дело я возьму с собой.

— Не забудьте захватить сумку с вещами убитого, — напомнил майор. Он поднялся и направился было к несгораемому шкафу.

— Пусть судебно-медицинская служба области отправит труп в Бухарест согласно предусмотренным правилам. От вас можно позвонить в Бухарест?

— А как же? Телефон у стены, второй, — объяснил майор. Он вынул из несгораемого шкафа целлофановый пакет с вещами и, пока Лучиан набирал номер полковника Панаита, открыл его.

— Покажите фотографию женщины, — попросил Лучиан.

Полковник Панаит ответил сразу.

— Это ты, Лучиан? — обрадовался он. — С началом дня, друже!

Капитан Визиру доложил полковнику, что майор из милиции Тимишоары не ошибся — это в самом деле труп Тибериу Пантази. Он в общих чертах пересказал материал следственного досье. Когда капитан закончил доклад, он услышал в трубке печальный вздох полковника:

— Стало быть, мы нашли Тибериу Пантази… Когда думаешь возвратиться?

— Через полчаса вылетаю, и было бы неплохо… — Слова застряли у него в горле: взгляд его упал на фотографию, которую протягивал майор, — на ней была изображена Тереза Козма.

— Ты почему замолчал? — поинтересовался полковник Панаит.

Лучиан сглотнул слюну:

— Товарищ полковник, было бы неплохо, если бы Фрунзэ поинтересовался, кому принадлежит номер телефона 1-65-38. Пантази записал его рядом с номером Марии Ангелини.

— Хорошо, я передам ему.

— И еще… — неуверенно продолжал Лучиан.

— Да говори же наконец! Что ты все время заикаешься? — раздраженно произнес полковник.

— В портмоне Тибериу Пантази нашли фотокарточку Терезы Козмы.

— Вот тебе на! — воскликнул полковник. — Теперь и ты бредишь этой барышней Терезой? Хорошо, посмотрим… Есть еще что-нибудь? Если нет, до свидания. Счастливого пути! С аэродрома приезжай прямо в управление.

— Есть! — Лучиан медленно, словно контролируя каждый свой жест, положил трубку на рычаг. И на этот раз реакция начальника на имя Терезы Козмы оказалась неожиданной.

— Ну, перейдем к составлению протокола? — спросил майор Попович, возвращая Лучиана из заоблачных высот на землю.

— Да. Форму передачи документов необходимо соблюсти, — согласился Лучиан, не отрывая пристального взгляда от фотографии: Тереза Козма смотрела на него в упор хитроватыми, чуть презрительными глазами, — Ах, да! Позвоните, пожалуйста, на аэродром… Через полчаса я буду там. Пусть готовятся к вылету…

— Будет исполнено, капитан! — с улыбкой ответил майор Попович.

Еще не было восьми часов, когда капитан Фрунзэ явился в кабинет полковника Панаита для доклада. Он остановился в шаге от письменного стола начальника, по-уставному вытянулся:

— Разрешите, товарищ полковник?

Панаит не сразу поднял глаза от дела, которое читал, но, когда посмотрел на офицера, Фрунзэ понял, как устал шеф.

— Товарищ полковник, задание, которое вы мне дали, я выполнил, — начал доклад Фрунзэ. — Я проверил… — Голос его невольно дрогнул от волнения. — Номер телефона 1-65-38 принадлежит актрисе Лизетте Вранче.

— Ого! — воскликнул Панаит и даже поднялся из-за стола. — Вот это сюрприз! — Он прошелся по комнате: три шага до двери, три шага обратно. — Пантази, Ангелини, Чампеля и теперь Лизетта Вранча!

Фрунзэ очень хотелось назвать еще имя Терезы Козмы, но так как два часа назад он присутствовал при телефонном разговоре начальника с Лучианом и хорошо запомнил резкие слова полковника: «Теперь и ты бредишь этой барышней Терезой?», то предпочел промолчать.

— Товарищ полковник, — осмелился заметить Фрунзэ, — я хотел бы вам напомнить одно обстоятельство, которое после того, как у Тибериу Пантази найден этот номер телефона, приобретает особый смысл.

Панаит остановился перед капитаном. Он был выше, солиднее своего подчиненного.

— Слушаю тебя!

— Завтра суббота — день, когда Лизетта Вранча должна улететь в Париж…

Усталые глаза полковника сузились, словно он на что-то рассердился.

— Я хотел бы напомнить вам еще одно обстоятельство, — нарушил затянувшееся молчание Фрунзэ.

Панаит подошел к столу, однако не сел.

— Загадки с телефоном, с незнакомцем, который ее предупредил о визите офицера госбезопасности… — проговорил полковник, давая понять, что и он думает о том же.

— Точно, товарищ полковник!

— У тебя есть какое-нибудь предложение?

— Да. Нанести неожиданный визит. Прикинуться, будто я по-прежнему интересуюсь ее артистической деятельностью, Попытаться выяснить ее связь с Пантази. И еще…

— Займемся ею вплотную, — угадал полковник мысль Фрунзэ. — Завтра ведь она уезжает.

— До завтра у нас есть время выяснить один немаловажный вопрос. Она, между прочим, утверждала, что накануне отъезда за границу к ней должны прийти рабочие.

— Проверим, так это или нет.

— Точно!

— Согласен, — оживился Панаит. — Я немедленно приму необходимые меры. Хотя… — Глаза его вновь сузились.

— Хотя сам по себе найденный у убитого номер телефона и не является уликой, — понял ход мысли начальника Фрунзэ.

— Вроде бы так…

— Однако это дает нам право включить ее в круг подозреваемых, — завершил свои рассуждения Фрунзэ, которые, в сущности, совпадали с мнением начальника.

— М-да! — пробормотал Панаит. — Но зачем же наносить ей неожиданный визит? Я не хочу, чтобы ты вызвал у нее хоть малейшее подозрение. Позвони ей прямо отсюда и вежливо попроси ее принять тебя.

— Чем мотивировать?

— Очень просто… Попроси ее о небольшом одолжении… Допустим, привезти тебе из Парижа лекарство или еще что-нибудь… Это уж твое дело… И кстати, постарайся узнать, кто приходил к ней перед прошлыми ее поездками. Давай звони!

Фрунзэ подошел к телефону и набрал номер. Через некоторое время ему ответил женский голос. Нет, это не был голос актрисы.

— Мадемуазель Лизетту Вранчу.

— Кто ее спрашивает?

— Капитан Фрунзэ.

— Господин капитан, мадемуазель Вранча уехала в аэропорт… Думаю, в настоящий момент она уже в самолете…

Фрунзэ не сумел скрыть своего удивления:

— Как? Разве она вылетает в Париж сегодня, а не завтра?

— Сегодня, господин капитан, сегодня!

Фрунзэ бросил трубку и, озадаченно глядя на полковника, тихо проговорил:

— Надула… Обвела вокруг пальца… Умышленно запутала… Сказала, что отправляется в субботу, а сама… — Он посмотрел на часы. Было четверть девятого. — Рейс на Париж в девять тридцать… Это я точно знаю. Что будем делать, товарищ полковник?

— Бери Василиу — и пулей в аэропорт Бэняса, — проговорил Панаит так спокойно, что Фрунзэ тоже немного поостыл. — Там ты будто бы случайно встретишься с ней. Обрадуешься, что ее видишь… что можешь с ней проститься… Понимаешь? А я пока доложу генералу о сложившейся ситуации. Подключу капитана Вишояну… Действуй!

— Ясно! Действую!

В машине Фрунзэ продолжал некоторое время думать о Лизетте Вранче, о ее коварстве, но потом усталость, а может быть, и жара сморили его, и он задремал. В коротком сне он увидел ожидающую его в аэропорту Марчелу Вишояну в аккуратной форме стюардессы. Заметив его, она бросилась к нему и обняла. На душе сразу стало тепло от незнакомого сладостного чувства. Он услышал ее шепот: «Милый, как я истосковалась по тебе!» Счастье переполнило его. «И я тоже!» — ответил он, одурманенный неожиданной радостью…

— Вы что-то сказали? — спросил Василиу, скосив глаза в сторону капитана.

Фрунзэ открыл глаза, и сон оборвался, словно кинопленка просматриваемого фильма. Капитан огляделся, все еще не понимая, в чем дело. Вдалеке он увидел мост Бэняса и окончательно пробудился.

— Вы что-то сказали? — снова спросил шофер.

— Да, — вздохнул Фрунзэ. — Люблю, когда снятся хорошие сны…

— Если есть время, почему бы и не посмотреть хороший сон? — отозвался Василиу со свойственной ему практичностью. — А то ведь спим, как солдаты, без снов…

Продолжая думать о своем необычном сне, Фрунзэ размышлял: «Вот так всегда: человек строит воздушные замки, где ждет его прекрасная властительница. Иллюзии… Самый дешевый строительный материал и всегда под рукой. А когда замок готов, кто-нибудь появляется и спрашивает тебя: «Вы что-то сказали?» — и замок тут же исчезает как мираж».

Они приближались к аэропорту, и он снова стал думать о Лизетте Вранче. Он не мог ее представить иначе, как сидящей на подушках за маленьким, восточного стиля, столиком, с дымящейся сигаретой, устремившей на него свой пленительный взгляд.

«Волга» на большой скорости резко свернула направо. Фрунзэ сильно прижало к борту, и машина затормозила прямо перед главным входом.

— И десяти минут не прошло! — горделиво воскликнул Василиу. — Новый персональный рекорд!

Фрунзэ поздравил его с победой, поспешно выбрался из машины и большими шагами направился к входу. Когда он прошел через вращающуюся дверь, к нему подошел какой-то незнакомый человек и по-военному представился:

— Капитан Вишояну! Мне звонили… Я получил приказ вам помочь.

— Очень хорошо! Поспешим.

Фрунзэ было достаточно нескольких секунд, чтобы сделать приятное для себя наблюдение: «Глаза у капитана, как у Марчелы». И он спросил капитана Вишояну:

— Сколько осталось до вылета?

— Время еще есть… Еще есть время… — успокаивал его Вишояну.

Они шли в ногу, направляясь к контрольно-пропускному пункту. По ту сторону находились пассажиры, ожидавшие посадки в самолет. И тут Фрунзэ увидел Лизетту Вранчу. Она сидела в глубоком кресле, положив нога на ногу, и с отсутствующим видом курила сигарету в мундштуке.

— Идите немного сзади, — попросил Фрунзэ капитана.

— Если я не буду вас сопровождать, пограничник вас не пропустит.

Фрунзэ дружески подмигнул, как бы признавая, что он прав.

Капитан добавил:

— Если хотите, я пройду вперед…

Фрунзэ сбавил шаг. Майор пограничных войск поприветствовал Вишояну как старого знакомого. Капитан шепотом что-то ему объяснил. Фрунзэ заметил, что взгляд майора остановился на нем, приглашая подойти.

— Ваше удостоверение, — обратился он к Фрунзэ.

— Я буду его сопровождать, — сказал Вишояну с настойчивостью, которая явно не понравилась майору.

— Конечно, я могу пропустить его под вашу ответственность, но я все-таки обязан проверить удостоверение.

Во время этого короткого диалога Фрунзэ потерял из поля зрения Лизетту Вранчу. Вскоре он опять увидел ее, но она уже заметила Фрунзэ у контрольно-пропускного пункта и застыла, не в силах скрыть удивление и страх. Фрунзэ ласково улыбнулся ей, она ответила на его улыбку, однако продолжала сидеть не двигаясь.

— Пожалуйста, проходите, — сказал майор, прикладывая по привычке руку к козырьку фуражки.

Фрунзэ спрятал в карман удостоверение и подал знак Вишояну следовать за ним.

Все произошло молниеносно. Он увидел, как Лизетта Вранча падает с кресла. Послышались глухой звук и крики. Фрунзэ подскочил одним прыжком и склонился над актрисой.

— Ей плохо! — сказала какая-то женщина.

— Доктора! Доктора! — кричали вокруг.

Фрунзэ попытался было поднять Лизетту Вранчу, но по одеревенелости тела понял, что произошло самое плохое. Инстинктивно он посмотрел на уголок рта и заметил на губах мелкие, сверкающие осколки стекла.

— Посторонитесь! — услышал Фрунзэ голос капитана Вишояну. — Надо вынести ее на воздух! Ей трудно дышать!

Фрунзэ повернулся к нему и крикнул с едва сдерживаемым отчаянием:

— Доктора! Немедленно носилки! Надо унести ее отсюда!

Капитан бросился выполнять распоряжение. Фрунзэ продолжал поддерживать рукой голову актрисы. Он попросил у столпившихся рядом людей газету. Какой-то мужчина протянул ему «Спорт». Он взял газету и, сложив ее веером, стал помахивать у лица умершей. Этим он надеялся отвлечь внимание окружающих от судорожно перекошенного, постепенно покрывающегося мертвенной белизной лица Лизетты Вранчи.

К счастью, санитары пришли довольно скоро. Под наблюдением пожилой женщины-врача они осторожно подняли тело. Какая-то пассажирка положила к ногам актрисы сумочку. Фрунзэ встретился с растерянным взглядом Вишояну и сказал:

— Выясни, какой у нее багаж! Я буду в медпункте.

— Понятно.

Когда прошли мимо майора пограничных войск, Фрунзэ облегченно вздохнул и направился вслед за врачом и носилками в медпункт.

— Она мертва, — спокойно произнес один из санитаров после того, как актрису переложили на узкую кушетку, покрытую белой простыней.

— Прекратите болтовню! — возмутилась врач.

— А что я такого сказал? — защищался санитар. — По всему видно, что она отдала концы.

Выдворяя санитаров из медпункта, врач заметила Фрунзэ и накинулась на него:

— А вы кто такой? Что вам здесь надо?

Не отрывая глаз от белого, словно высеченного из мрамора лица старой актрисы, Фрунзэ медленно протянул удостоверение. Врач бросила на него беглый взгляд.

— Вы ее сопровождали? — поинтересовалась она, но не стала дожидаться ответа. Засунув руки в карманы белого халата, она подошла к кушетке, на которой лежала умершая: — Она мертва уже несколько минут… Какая красивая была женщина!.. Не помню, но я где-то ее видела. — Врач посмотрела через плечо на офицера госбезопасности. — Уж не Лизетта ли Вранча она, бывшая актриса из «Кэрэбуша»?

Резко зазвонил телефон. Врач, вздохнув, пошла ответить. Озабоченный случившимся, звонил начальник аэропорта. Он интересовался здоровьем пассажирки. Со своего места Фрунзэ услышал задаваемые металлическим голосом вопросы. Врач сказала, что в медпункте находится офицер госбезопасности. «Какой случай?! Так сразу и умерла?!» — удивлялся начальник аэропорта, как будто все еще надеясь на чудо. Потом, подумав, добавил: «Хорошо, что все это произошло на земле, а не в самолете».

Врач вернулась к актрисе. Еще раз внимательно осмотрела ее и, не удостоив Фрунзэ взглядом, обратилась к нему:

— Она умерла неестественной смертью… если это вас интересует… — Подавленная случившимся, врач едва слышно проговорила: — Не знаю, что предпринять… — Она пожала плечами и повернулась к офицеру, надеясь получить от него совет.

Фрунзэ показалось, что она вот-вот разрыдается, и он стал ее успокаивать.

— Надо пригласить представителя прокуратуры. С ним приедет и представитель судебной медицины. И в течение получаса умершую отсюда заберут…

Появился капитан Вишояну. Он был возбужден, щеки его горели — ему еще ни разу не приходилось видеть подобное. Он доложил Фрунзэ, что два чемодана и саквояж, то есть все, что Лизетта Вранча вписала в таможенную декларацию, найдено и перенесено к нему в кабинет.

— Пассажиров провели к самолету, — сообщил он. — Люди успокоились.

Фрунзэ заметил, что присутствие Вишояну успокаивающе подействовало на врача. Ему все время хотелось поймать взгляд капитана, и если это удавалось, то перед глазами Фрунзэ вставала Марчела — так они были похожи. Наконец он сказал:

— Мне необходимо позвонить.

— Можете позвонить отсюда. Если нужно, я могу выйти… — поспешила ему на помощь врач. Она посмотрела на капитана Вишояну, словно хотела спросить: «Я правильно поступаю?»

— Это городской телефон? — поинтересовался Фрунзэ.

— Да, — ответила она, направляясь к двери.

— Нет, нет, прошу вас! — остановил ее Фрунзэ.

Он доложил полковнику Панаиту о сложившейся ситуации.

— Цианистый калий? — уточнил Панаит.

— Вне всякого сомнения. Мгновенная смерть.

— Багаж в порядке?

— Да, багаж в надежном месте. — Фрунзэ отчетливо представил себе полковника, нервно играющего черным карандашом.

— Оставайся на месте и жди представителя прокуратуры. После того как составят протокол, забери багаж и все остальные ее вещи.

Вспомнив вдруг о мундштуке актрисы, Фрунзэ нахмурился: его среди вещей не оказалось. «Уж не затерялся ли где-нибудь? Надо бы посмотреть там, где упала Лизетта Вранча», — подумал он.

— Понял? — спросил полковник Панаит, заканчивая разговор.

— Понял.

— Одежду, разные мелочи, все, абсолютно все осмотри самым тщательным образом, — уточнил задание полковник.

— Понял!

Положив трубку на рычаг, Фрунзэ на несколько минут задумался, не отрывая глаз от актрисы. Она и мертвой была красива. На ней была голубая легкая кофточка и множество разных украшений — на шее, на руках, на пальцах… Остановив взгляд на сумочке, Фрунзэ, опять вспомнив о мундштуке, спросил капитана Вишояну, не видел ли он его.

— Мундштук упал около кресла, в котором она сидела, и я поднял его, — сообщил брат стюардессы.

Молодец! Какой симпатичный парень! Фрунзэ проникся к Вишояну таким доверием, что чуть было не спросил: «Кстати, а как поживает Марчела?» — но вместо этого лишь устало улыбнулся:

— Нам остается одно — ждать представителя прокуратуры и судебно-медицинского эксперта… Вы курите, доктор?

Врач только кивнула.

3

Одолеваемый тревожными мыслями, полковник Панаит опустил голову на стол. В висках стучали маленькие молоточки, и стук этот походил на приглушенное тиканье необычного будильника, вмонтированного внутри его организма.

Нет, он не отгонял наседавшие на него мысли. Да это было бы просто невозможно. Он пытался только привести их в порядок. За последние сутки какие-то невидимые «артиллеристы» «били» и продолжают «бить» со всех направлений настоящими и холостыми «снарядами». Какие же из «снарядов» настоящие? А какие холостые? Но как бы там ни было, отвлекающий «огонь» явно усиливался. Не успевали они проверить одно направление, как «снаряды» летели с другого.

После обнаружения трупа Пантази-Датку стало ясно, что по логике фактов необходимо вернуться к началу.

Итак, в воскресенье, поздним вечером, Пантази пригласил капитана Визиру, чтобы предложить госбезопасности сделку — свою память в обмен на заграничный паспорт. «Если я хорошо помню, — рассуждал далее полковник Панаит, как будто просматривая первые кадры фильма, насыщенного самой разнообразной информацией, — Пантази упомянул о том, что он нащупал своего преемника или преемника своего преемника, резидента шпионской сети «Аргус-2». Факт поистине сенсационный».

Но убежавший из Румынии, как они думали, Тибериу Пантази был найден убитым. «Что же из этого следует? — спрашивал себя полковник. — Выходит, что Тибериу Пантази не вводил нас в заблуждение, когда говорил о важности для нас своих мемуаров. Его записки существуют… или существовали. Убийство Тибериу Пантази нам точно указывает на то, что и за ним следили. Возможно, бывшие хозяева обнаружили интерес старика к сети, которой он когда-то руководил. Именно этим и объясняется их вмешательство на самом, казалось бы, последнем этапе… Вероятно, его увидели сидящим за столиком с Лучианом, а может быть, даже и подслушали их беседу. Это и послужило поводом для немедленной расправы. Но кто они, убийцы старого шпиона?»

Полковник Панаит поднял голову, отрешенно оглядел кабинет, снова опустил голову на руки и мысленно перешел к другой серии фактов. За несколько недель до убийства бывшего резидента сети «Аргус-2» три иностранца въехали в страну. Перех Вильгельм, Вагнер Удо и… Тибериу Пантази. Первые двое поселились в отеле «Лидо». Местожительство третьего, самого опасного из них, не было установлено. Обстоятельства, при которых Пантази покинул временное место жительства на улице Пахаря, потом постоянную квартиру на улице Василе Лупу, где оставил прощальное письмо, адресованное капитану Визиру, свидетельствуют, что гости нагрянули к старику неожиданно… Ему показали билет на самолет и паспорт другого Пантази и заставили его написать Лучиану письмо, чтобы окончательно сбить нас с толку. «Наверняка, — рассуждал полковник Панаит, — бывший резидент полностью доверился своим бывшим хозяевам. Он покинул свое место жительства убежденный, что уезжает из Румынии… а потом его убили. Утром того же дня пассажирский самолет вылетел рейсом в Париж. Среди пассажиров был и некий Тибериу Пантази. Идентичность почерка прощального письма старика Пантази Лучиану и почерка таможенной декларации, заполненной при выезде из страны человеком по имени Тибериу Пантази, несомненна. Таким образом, ввели нас в заблуждение они безукоризненно. Они оставили после себя труп и по крайней мере два главных вопроса: удалось ли трем иностранным агентам овладеть сведениями, известными бывшему резиденту шпионской сети «Аргус-2», и по чьему приказу действовали эти три агента и кто резидент, которого они обезопасили с помощью убийства Тибериу Пантази?»

Полковник тяжело поднялся и стал задумчиво расхаживать по кабинету в поисках следующего логического звена.

«От Тибериу Пантази мы перешли к Марии Ангелини, — нашел мысль полковник, — от нее дальше, к раскрытию дела Кодруца Ангелини со всей путаницей и заблуждениями прошлого. Какая связь существовала между старым шпионом и Кодруцем Ангелини? Трагическая развязка наступила в тот момент, когда розыски подходили к концу. Пантази, несомненно, была известна тайна процесса Ангелини. Но если верить заявлению адвоката Маноле Брашовяну, то Тибериу Пантази уже в ходе судебного процесса покончил жизнь самоубийством… И только потому, что являлся связующим звеном между Кодруцем Ангелини и Объединенными Нациями. Ох! — тяжело вздохнул полковник Панаит. — Отсюда начинается вся путаница… Что это — фарс или настоящая драма? Был Ангелини расстрелян или здравствует и поныне? Кто он — герой или предатель? Его официальный защитник, то есть человек, державший в руках папку с материалами процесса, представлял Ангелини как жертву фарса… Его старая мать поверила, будто агент П-41 «воскрес» из мертвых, хотя сама участвовала в его погребении… Журналист Траян Никоарэ сообщает о существовании некоего мужчины, который вышел из поезда под руку с Нормой Тейлор. Если сопоставить все это с тем, что Мария Ангелини узнала из письма воскресшего сына о его женитьбе на женщине, с которой он, впрочем, прожил уже многие годы, можем сделать вывод, что Вирджил Обретин не кто иной, как Кодруц Ангелини. Гипотетически — да… Однако остается другой вопрос: почему с момента трагической гибели Нормы Тейлор до сегодняшнего дня никто не пытался овладеть письмом Кодруца? Почему потребовалось два десятилетия со времени суда над Кодруцем Ангелини, чтобы возник интерес к его завещанию?»

Панаит остановился посреди комнаты, устремив взгляд на открытое окно. Снаружи подул ветерок, и занавеска заколыхалась.

«Очевидно, кто-то боится завещания Кодруца Ангелини, — восстановил прерванную цепочку своих размышлений Панаит, — и этот страх подсказывает мне и другую гипотезу: Кодруц Ангелини был осужден и расстрелян. Но кто боится и почему? Следуя этой гипотезе, я тем самым признаю существование в прошлом группы «Про патрия». И вдруг адвокат Маноле Брашовяну, который оказал нам большую помощь, заявляет, что был категорически предупрежден представителем той же самой группы, которая существует и в настоящее время. Какие же цели преследовала эта группа в прошлом? Пока на этот вопрос трудно ответить. Что представляет собой она в настоящее время? И на этот вопрос нет ответа… Однако ясно одно — эта группа не занимается никакой деятельностью против социалистического строя. И тогда…»

Откровенно недовольный своей неспособностью найти хоть какой-нибудь обнадеживающий ответ, полковник снова сел за письменный стол, выбрал из стоящего на столе стакана карандаш зеленого цвета, внимательно посмотрел на остро заточенный конец, потом взял лист бумаги и начал рисовать какие-то кружки и загогулинки, пока не успокоился. После этого он занялся Чампелей.

«Самоубийство Лизетты Вранчи в аэропорту, — начал спокойно размышлять Панаит, — доказывает, что между ней и Чампелей существовала связь, и только эта связь может объяснить, кто ликвидировал бывшего архивариуса секретной информационной службы. Стремясь ввести нас в заблуждение, актриса солгала Фрунзэ по меньшей мере три раза.

Первая ложь: Чампеля пришел к ней около половины одиннадцатого… На самом же деле он был у нее около половины десятого. Вторая ложь: телефонный звонок какого-то незнакомого человека, который предупредил ее, что к ней зайдет офицер госбезопасности. На самом же деле Лизетта Вранча, отравившая своего друга ядом замедленного действия, ожидала прихода офицера госбезопасности… Офицера госбезопасности, а не милиции, так как Чампеля сообщил ей о Лучиане и его просьбе. Возможно, что дело Кодруца Ангелини встревожило Чампелю, который в свою очередь вызвал беспокойство у Лизетты Вранчи, его связной. Перепугавшись, вероятно, что бывший архивариус решит быть откровенным на следующий день в министерстве внутренних дел, она его ликвидировала.

Третья ложь: она сказала Фрунзэ, что отправляется в Париж в субботу, в то время как билет у нее был на пятницу. Неожиданное появление Фрунзэ в аэропорту заставило ее принять роковое решение. Таким образом, она предъявила свою визитную карточку — профессиональная шпионка. Конечно, ответы на вопросы: «На кого работала Лизетта Вранча?», «Какова ее роль в столь трудно распутываемом деле Кодруца Ангелини?» — еще последуют. И еще одна маленькая ложь: никто из госбезопасности никогда не давал актрисе поручений, а она ведь похвалялась этим перед Фрунзэ».

Полковнику вдруг стало жарко. Он вспотел. Вспомнив о вентиляторе, он поднялся и включил его. Некоторое время он стоял так, чтобы ветерок обдувал его вспотевшее лицо, потом вернулся к письменному столу, но в кресло не сел, а медленно и методично принялся осматривать лежащие на столе предметы. Когда ему попалась на глаза папка с документами, он горько вздохнул: «Нас ожидают тяжелые и кропотливые поиски. Если бы нам удалось заполучить записки Тибериу Пантази, наша задача была бы значительно легче! — подумал он. — Фрунзэ в морге. С чем он оттуда вернется? — Полковник взглянул на часы: — Через двадцать минут вертолет Лучиана приземлится в Бухаресте. Посмотрим, что он привезет из Тимишоары… В сущности, кто как не он взвалил на наши плечи всю эту историю с Тибериу Пантази?..»

Полковник мягко улыбнулся, представив, как Лучиан, получив приглашение незнакомца, не стал увиливать от встречи…

4

Капитан Визиру позвонил полковнику Панаиту прямо из аэропорта и доложил, что полет прошел нормально и они благополучно приземлились.

— Ты ел что-нибудь? — спросил начальник.

— Да-да, — заверил его Лучиан, — поел, и довольно плотно.

— Тогда я приготовлю тебе крепкий кофе.

— Хорошо бы, товарищ полковник! Большое спасибо!

К приходу Лучиана кофе был готов. Он пришелся очень кстати — взбодрил, снял усталость.

Доклад Лучиана был лаконичным. Полковник в свою очередь сообщил ему обо всем, что произошло после его отлета в Тимишоару, — о ночном разговоре Фрунзэ с адвокатом Маноле Брашовяну, о неожиданной смерти в аэропорту Лизетты Вранчи.

— Сейчас Фрунзэ в первом отделе, присутствует при проверке багажа актрисы, — заключил Панаит, взглянув на ручные часы. — Думаю, дело уже идет к концу.

Они молча посмотрели друг другу в глаза, снедаемые одной и той же мыслью. Немного помолчав, полковник Панаит признался:

— Знаешь, а я ведь не верил в существование записок Пантази. Я представлял дело так, что это капкан, расставленный иностранной шпионской службой, а Пантази — ее приманка. Теперь-то я верю в искренность его предложений, но что в том пользы? Его записки сейчас где-нибудь далеко…

— Несомненно, это крупное дело и провернул в Бухаресте «господин Пантази из Лозанны»… Об этом он и похвалялся в самолете, — напомнил Лучиан, и полковник уловил в голосе капитана нотки сожаления.

На столе лежали немногочисленные вещи, найденные у Тибериу Пантази. Лучиан снова окинул их взглядом: черное, сильно потертое портмоне, из которого исчезли все документы («Из этого портмоне, — подумал Лучиан, — Тибериу Пантази вынимал в воскресенье визитную карточку, напечатанную на машинке»), связка ключей, расческа, три банкноты по сто лей и фотография Терезы Козмы размером в игральную карту. (Барышня Тереза смотрела с фотографии привычным для нее снисходительно-презрительным взглядом.) Лучиану вспомнилось замечание начальника, сделанное по телефону: «Теперь и ты бредишь этой барышней Терезой?!» Полковник и на сей раз оказался равнодушным к этому конкретному документу, может быть самому загадочному из всех.

— Здорово сработано! — признал Лучиан. — Все было высчитано до минуты. Вероятно, Тибериу Пантази забрал с собой свои тетради с записками. А после того как его ликвидировали, чемодан, бесспорно, обшарили и нашли их. Хитроумный замысел: прощальное письмо, стремительный отъезд бывшего резидента и выезд из страны неизвестного под именем Тибериу Пантази.

— Надо немедленно выяснить, где проживал этот швейцарец, — сказал Панаит и тут же с горечью добавил: — Если бы это было единственное, что нам надо выяснить!

«А, что будет, то будет, — решился Лучиан. — Даже если он сделает из меня отбивную, я все равно вернусь к фотографии Терезы Козмы». Но не успел он вымолвить и слова, как полковник Панаит неожиданно сказал:

— Я все время смотрю на связку ключей и пытаюсь угадать, что мог открывать вот этот странный ключ. Для ключей типа «яале» он нестандартен: обрезан, укорочен… У меня перебывало много ключей этого типа, но такого встречать не приходилось… Что ты думаешь по этому поводу?

Лучиан с тоской взглянул на фотографию соседки Тибериу Пантази, взял связку ключей и стал их рассматривать.

— Интересно! — заметил и капитан. — Этот от комнаты, этот от шифоньера. А этот?.. И я никогда не видел такого ключа…

Полковник был настолько одержим желанием разгадать тайну странного ключа, что немедленно вызвал дежурного офицера и приказал ему срочно найти слесаря.

— Это единственный человек, который сможет дать исчерпывающий ответ, — сказал Панаит, довольный, что по крайней мере одна из проблем наконец будет решена.

— Может быть, от шкатулки? — попытался угадать Лучиан.

— Не думаю. У шкатулок обычно не такие ключи… Что это так долго возится Фрунзэ? — неожиданно вспомнил полковник.

— Но ведь она была актрисой… Вероятно, взяла с собой уйму барахла…

Вдруг полковник Панаит вспомнил о чем-то. Он нахмурился, закрыл большими ладонями вспотевшее лицо, а когда отнял их, произнес:

— Знаешь, Лучиан, мне не дает покоя одно сообщение Маноле Брашовяну.

— Вы имеете в виду группу «Про патрия»?

— Да! Когда я услышал о ней, мне это показалось невероятным. Если бы группа вела хоть какую-то враждебную нашему строю деятельность, мы непременно засекли бы ее. Не так ли? А если эта группа, как дал нам понять адвокат Маноле Брашовяну, является той же группой, о которой упоминает Кодруц Ангелини в завещании, тогда и сущность ее все та же — реакционная…

— Почему вначале сам факт существования этой организации показался вам невероятным, а теперь вы склонны обратить на нее серьезное внимание? — спросил Лучиан заинтересованно.

— Видишь ли, Лизетта Вранча опять вышла на сцену и, не дожидаясь окончания «спектакля», приняла цианистый калий. Что заставило ее пойти на такой крайний шаг? Не входили ли она и Чампеля в эту группу?

Послышался стук — это явился слесарь. Он неуверенно просунул голову в дверь.

— Входи, дядя Марин! — подбодрил его Панаит.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — Он остановился у двери, видимо, демонстрируя таким образом свою скромность.

— Давай проходи, не строй из себя красну девицу! Проходи!

Слесарь подошел к полковнику.

— Дядя Марин, посмотри-ка на этот ключик!

Лучиан снял со связки ключ и передал слесарю. Тот взял его за кончик и посмотрел на свет.

— Я побился об заклад с капитаном, что даже ты не знаешь, от чего этот ключ.

— Укороченный «яале», — определил слесарь.

— Точно! — согласился полковник, удовлетворенный ответом мастера.

— На что поспорили?

— На недельный отпуск, — схитрил Панаит, довольный выдумкой.

Слесарь, продолжая рассматривать на свет ключ, спросил:

— Значит, товарищ капитан верит в то, что я знаю толк в ключах? Понятно!

— Да я тоже верю, — возразил Панаит. — Но по поводу этого ключа он проявил большую убежденность, чем я…

— Товарищ полковник, разрешите доложить? — Слесарь аккуратно положил ключ на стол, встал по стойке «смирно» и выпалил: — Вы проиграли пари. Такими ключами жители нашего города открывают абонируемые ящики на Главном почтамте.

Полковник Панаит сразу же стал серьезным. Он поднялся из-за стола и спросил:

— Ты уверен?

— Как в том, что я вижу вас, а вы меня! — твердо заявил слесарь.

— Дядя Марин, — взволнованно пожал ему руку полковник, — благодарю тебя!

— Если я окажусь не прав, можете сократить мой отпуск: мне еще за прошлый год положен и до сих пор не использован.

Все трое рассмеялись. Слесарь хотел было уйти.

— Слушай! — удержал его полковник Панаит. — Знаешь, о чем я хотел тебя попросить? Сходи с капитаном прямо сейчас по одному делу… Догадываешься куда? — Он остановился перед слесарем в ожидании ответа.

— Как не догадаться, товарищ полковник! На Главный почтамт.

Панаит посмотрел на Лучиана. Тот сидел, опершись левой рукой о спинку стула. Он встал, как только начальник принялся объяснять, в чем состоит его задача:

— Я хочу сегодня же знать, проиграл пари или нет… Поэтому поезжай сейчас в отдел почтовых ящиков на Главный почтамт. Проверь, есть там ящик на имя Тибериу Пантази или, может быть, на имя Датку… Если есть, запиши номер. У тебя есть ключ, открой и посмотри… — Полковник Панаит замолчал и внимательно посмотрел на капитана.

Лучиан по этому взгляду угадал мысль полковника:

— Думаете, Тибериу Пантази спрятал там свои записки?

— А почему бы и нет? Ведь ящик был абонирован с какой-то целью. Может быть, нам удастся ее разгадать, — с оптимизмом заявил полковник.

— А что, если кроме паспортов на имя Датку и Пантази у него было еще одно удостоверение? Почему…

Полковник не дал ему закончить:

— Понимаю! — Он отошел на несколько шагов от них и возвратился, поймав взгляд сонных глаз слесаря. — А ты что думаешь на этот счет?

— Если все так, как докладывает товарищ капитан, — ответил слесарь, — то из этого положения есть выход… Ключик тот, — слесарь показал на связку ключей, лежащую на столе, — подходит только к одному-единственному замку. Им нельзя открыть другие ящики. Тогда нам останется попробовать все ящики один за другим… А сколько их там? Сотня? Пятьсот? Тысяча? Но подойдет он лишь к одному.

Полковник снова взглянул на капитана и понял, что Лучиан одобряет его решение.

— Поезжайте. Если нет в списках ни Пантази, ни Датку, воспользуйтесь методом, предложенным дядей Марином. Поинтересуйтесь сначала правилами абонирования ящиков. Мне не хотелось бы получить от начальства нагоняй. Понял? Жду с нетерпением доклада о том, что я проиграл пари… — И полковник Панаит проводил обоих до двери.

Задача оказалась намного легче, чем ожидал Лучиан. Служащий, отвечающий за отдел абонированных ящиков, после того как проверил удостоверения личности у сотрудника госбезопасности, посмотрел в регистрационную книгу, составленную по алфавиту. На букву «Д» не нашлось никакого Датку Тудора. Что же касается буквы «П», то там фигурировал Пантази Тибериу, проживающий в Бухаресте, по улице Василе Лупу. Заявление на абонирование ящика было подано 5 июня 1964 года, разрешение получено 9 июня. 10 июня Пантази Тибериу уплатил необходимую сумму и получил ящик номер 105.

— Ящики, — объяснил им служащий, — находятся на первом этаже.

Пока они спускались туда, Лучиан крепко сжал руку дяди Марина:

— Имей в виду, мой отпуск в твоих руках. Если ключ не подойдет, мы погорели!

Слесарь засмеялся и с незнакомым Лучиану простодушием спросил:

— Вы в самом деле надеетесь получить отпуск? У меня уже было столько разрешений на внеочередной отпуск, что, если все эти отпуска собрать, можно было бы гулять полгода… А что касается ключа, когда мы показали его служащему почтамта, вы же сразу убедились в моей правоте.

— Только вот какая будет польза от того, что Тибериу Пантази фигурировал в реестре? — засомневался Лучиан.

Они пошли прямо к ящику номер 105. Почетная задача вставить ключ в замок и открыть ящик, естественно, была возложена на слесаря. Ключ подошел, что вызвало у него любимое восклицание:

— Voilà!

Но ящик оказался пустым, и радость их улетучилась так же мгновенно, как пух одуванчика весной.

— Эге! — начал рассуждать дядя Марин. — Было бы лучше, если бы…

Крайне огорченный, Лучиан направился к телефонной кабине, чтобы доложить полковнику Панаиту о результатах осмотра почтового ящика. Ему ответил дежурный офицер:

— Полковник в лаборатории!

— И Фрунзэ там?

— Да!

Не выходя из кабины, Лучиан позвонил в лабораторию и попросил к телефону полковника Панаита.

— Докладывай! — Голос начальника, как показалось Визиру, звучал немного приглушенно. Может быть, причиной тому послужило какое-то волнение?

— Мы оба проиграли пари, — начал капитан. Затем он рассказал подробно о выполнении задания, а в заключение с горечью подчеркнул:

— Почтовый ящик оказался пустым! Понимаете? Пустым!

— Не велика беда, — пытался успокоить Лучиана полковник. Но в голосе его по-прежнему сквозило волнение. — Приезжай побыстрее сюда, в лабораторию.

Лучиан постоял в задумчивости несколько секунд у телефона. Редко случалось, чтобы голос начальника так менялся. «Они что-то раскрыли, — предположил Лучиан, — и это вывело полковника из обычного состояния». Он вышел из кабины, взял под руку слесаря и потянул его к выходу.

— Поторопимся! — сказал Лучиан.

— Почему? — поинтересовался слесарь, словно не понимая, в чем дело. — Уже получили отпуск?

В лаборатории Лучиана встретил Фрунзэ. Он был в хорошем настроении. Отвел друга в сторону и сообщил, что начальник сейчас находится у генерала.

— И ты знаешь почему? — Фрунзэ сиял от радости, прямо-таки неприличной в столь напряженной ситуации, возникшей полтора часа назад, когда Лучиан отправлялся на почтамт. — В мундштуке актрисы Лизетты Вранчи найдена микропленка. В ручном браслете — другая. В зажигалке — третья. И так далее! А все микропленки, сведенные воедино… знаешь, что это такое? — Фрунзэ не дал Лучиану времени сообразить. — Записки Тибериу Пантази! Понимаешь? — Он счастливо рассмеялся.

Изображая недовольство, Лучиан заметил:

— Что ж, женщины тебе всегда приносили счастье!

«КЕНТАВР» ВОЗРОЖДАЕТСЯ

1

— Ну как, отдохнули? — Полковник озорно посмотрел на своих сотрудников.

Как Лучиан, так и Фрунзэ заверили своего начальника, что сон пошел им на пользу, что чувствуют они себя прекрасно и силы их восстановлены.

— И так как сегодня суббота, — заявил Лучиан, — мы готовимся провести ее достойно.

Полковник погрозил Лучиану оранжевым карандашом, что, по мнению Фрунзэ, свидетельствовало о его хорошем настроении:

— Шутить изволите, капитан? Имейте в виду, отдыха не будет ни для кого. Чтобы окончательно поставить точку в этом деле, мне хотелось бы обратить ваше внимание на деликатность предстоящей задачи. Мы должны выйти победителями, и потому работать придется с точностью профессиональных хирургов…

Из группы, которой командует полковник Ифтоде, нам сообщили, что сегодня вечером, около семнадцати тридцати, машина марки «таунус», голубого цвета, с иностранным номером, отправится от отеля «Лидо» в направлении озера Снагов и наверняка остановится у ресторана на берегу озера. За рулем будет сидеть иностранец, имя которого вам удалось узнать совсем неожиданно.

— Джон Бертран! — воскликнул Фрунзэ, — Из триста четвертого номера?

Полковник утвердительно кивнул:

— Браво, капитан, у тебя хорошая память!

— Конечно, в сопровождении Эвелин Стайрон из триста пятого номера! — ликовал Фрунзэ.

Панаит в течение нескольких секунд с укоризной глядел на своего сотрудника, пытаясь умерить его пыл.

— А вот этого мы еще не знаем! — сказал он. — Вернемся к голубому «таунусу». По-моему, мы должны действовать так…

Солнце медленно уходило за горизонт, словно и оно разомлело от жары. Дали, приготовившиеся его поглотить, стали оранжевыми, затем калено-желтыми. Джон Бертран с восхищением наблюдал за заходом солнца с террасы ресторана «Снагов». Справа от него сидела молодая женщина Эвелин Стайрон. Она настороженно следила за ним насмешливыми глазами. Романтические и поэтические чувства «старика Джона» она находила старомодными, и это ее забавляло. «Красиво здесь, — думала она, — ничего не скажешь, но впадать в экстаз не резон! Вот закат на море — это совсем другое!» Со скучающей миной она взяла со стола бокал охлажденного шампанского и поднесла к губам. Наслаждаясь ароматом вина, она отпила глоток.

Прозаический жест спутницы вывел Бертрана из состояния блаженства. Он посмотрел на Эвелин, нисколько не рассердившись, с тем пониманием и мудростью, которые свойственны его возрасту. Старик заговорил шепотом, словно собирался поведать ей свои самые потаенные мысли:

— Меня волнует не столько сам закат, сколько сумерки. Посмотрите, дорогая, эти тени, которые бесшумно отделяются от неба и лениво, мягко вытягиваются над лесом и зеркалом озера…

Он говорил по-английски, и его безукоризненное произношение вызывало особое уважение собеседницы. Однако Эвелин все-таки не смогла удержаться, чтобы не заметить иронически:

— Уж не писали ли вы, дорогой Джон, в молодости стихи?

Бертран повеселел. Ответил не сразу. Сначала поднял бокал шампанского и выпил залпом. Он знал, что скоро придется сесть за руль «таунуса», но отказать себе в удовольствии не смог. Поставив бокал, он обратился к спутнице:

— Действительно, в молодости я писал стихи. Но публиковал их только в лицейском журнале… — Воспоминание о далеком детстве его развеселило. — Знаю, дорогая моя, что вы думаете в данный момент обо мне. Что я смешон… Не так ли?

Эвелин не стала его щадить:

— Как раз об этом я и подумала!

— Ах, какое странное ваше поколение! — воскликнул Бертран с досадой.

— Оставьте мое поколение в покое. — Она открыла сумочку и вынула оттуда пудреницу. — Без моего поколения вам никак не обойтись, — добавила она, разглядывая себя в зеркальце.

Бертран отозвался примирительно:

— Что правда, то правда! — Он посмотрел на часы. — Жаль, что я должен вас покинуть. — Он бросил томный взгляд в сторону озера и прошептал: — Как приятно в такой час совершить прогулку на лодке!

Бертран внимательно осмотрелся вокруг. Накрытые столики ожидали клиентов, а на небольшом возвышении, метрах в двадцати от их столика, появились музыканты. Они медленными, усталыми движениями вынимали из футляров инструменты.

— Я пойду, — объявил Бертран. — Вы запомнили, что вам надо делать?

Эвелин кивнула. Ее спутник сделал знак официанту, и тот немедленно принес на тарелке счет. Бертран расплатился.

— Спасибо! — поблагодарил официант щедрого англичанина, который оставил на чай банкноту в десять лей.

— Будьте внимательны, — шепотом наставлял Бертран свою спутницу. — Если увидите, что кто-нибудь из зала пойдет за мной, поднимайтесь и вы…

Эвелин и на этот раз не удержалась от насмешливого тона:

— Неужто все старики брюзгливы, как вы?

— В пятьдесят восемь мужчина считается еще молодым! — Ответ сопровождался улыбкой превосходства на его лице, которая, однако, свидетельствовала, что человек трезво оценивает свои физические и интеллектуальные возможности. — Я пошел…

— О’кей, Джон! — напутствовала она.

Бертран направился к двери, которая вела в туалет. Как только он скрылся из виду, Эвелин внимательно и вместе с тем очень сдержанно осмотрела соседние столики. Никто из немногочисленных посетителей, находившихся в этот час на террасе ресторана, не пошел вслед за ее спутником. Она посмотрела на часы: ровно через десять минут ей надлежало покинуть ресторан.

Выйдя из ресторана, Джон Бертран остановился, очень внимательно оглядел полукруглую площадку, отведенную под стоянку автомобилей. Справа пристроились восемь легковых машин. «На две больше, чем было в момент нашего приезда», — подсчитал Бертран. Слева, там, где стоял «таунус», он насчитал семь машин. «Столько же, сколько было, когда мы приехали!» — подытожил он. Осмотрев заросли кустарника, зеленой стеной поднимавшиеся позади машин, он не заметил ничего подозрительного. Спустился по лестнице и пошел по направлению к своей машине.

Он не остановился перед «таунусом», а подошел к «Фиату-1100», который стоял рядом. Привычным жестом взялся за ручку дверцы. Она оказалась незапертой и даже слегка приоткрытой. С той же уверенностью Джон Бертран сел в машину и привычно устроился за рулем. Некоторое время он внимательно осматривался через переднее стекло. Успокоенный удивительной тишиной, царящей вокруг, он поднял крышку вещевого ящика на передней панели и вынул оттуда металлическую трубочку размером с футляр из-под губной помады, которую тут же спрятал в правый карман пиджака. Снова осмотрелся через переднее стекло. И на этот раз он не заметил ничего, что бы могло его встревожить. Тогда он вынул из верхнего кармана костюма точно такую же трубочку и вложил ее в вещевой ящик «фиата», после чего спокойно открыл дверцу и покинул машину.

От «таунуса» его отделяли всего несколько шагов, но он не успел их сделать, как из-за кустов, что были позади машин, появился автоинспектор в сопровождении двух гражданских лиц. Приложив руку к козырьку фуражки, милиционер вежливо обратился к иностранцу:

— Прошу вас, предъявите водительские права.

Бертран застыл у дверцы «фиата». И не из-за автоинспектора. Его встревожили двое сопровождавших инспектора мужчин. Но он не потерял самообладания и сказал по-английски:

— Я не говорю по-румынски.

Автоинспектор снова приложил руку к козырьку фуражки и простодушно повторил:

— Прошу ваши водительские права…

— Я — иностранный турист, — пытался объясниться Бертран по-английски.

Чтобы ликвидировать возникшее недоразумение, один из гражданских обратился к Бертрану по-английски:

— Сэр, у вас просят водительские права.

Бертран молчал. Другой гражданский, невысокого роста брюнет, весело включился в разговор:

— Какого черта! Он теперь и английского не знает? — Он сделал шаг вперед, остановился прямо перед иностранцем и, буравя его горящим взглядом, представился: — Капитан госбезопасности Визиру Лучиан. Зная, что ваш родной язык румынский, а не английский, я хотел бы вас спросить напрямик: какая машина ваша?

Джон Бертран понял всю безвыходность своего положения. Он взглянул в направлении ресторана, откуда должна была появиться Эвелин Стайрон.

— Вы слышали вопрос? — настаивал Лучиан.

— Да, — заговорил наконец Бертран на отличнейшее румынском языке, — Моя машина «таунус», вот эта.

— Как же вы попали в «фиат», который вам не принадлежит? Что вам там было нужно?

Вдруг Бертран насторожился — он увидел Эвелин, Молодая женщина, сойдя по ступенькам лестницы, спокойно шла к «таунусу». «Что это с ней? — лихорадочно подумал Бертран. — Разве она не видит, что я не один? Что я попал в западню? Что мне не выпутаться?..»

Почувствовав волнение Бертрана, Лучиан, к его величайшему удивлению, воскликнул:

— А вот и госпожа Стайрон! Мы и ее ждем с нетерпением. Теперь можем поднимать якорь. А? Господин Бертран, не хотите ли пошарить по своим карманам? Предупреждаю вас…

— Но в кармане у меня ключ от машины, — сказал Бертран, побледнев.

— Не только ключ от машины, — улыбнулся в ответ Лучиан обезоруживающей улыбкой. — Прошу обратить внимание, как прекрасно говорит по-румынски англичанин!

— А мой «таунус»? — воскликнул Бертран.

— Не беспокойтесь… До Бухареста вы поедете в нашей машине, так как нам необходимо уточнить, что вы взяли из этого «фиата», который принадлежит румыну… «Таунус» будет следовать за нами… Госпожа Стайрон!

Молодая женщина сделала большие глаза и, удивленно глядя на Джона, спросила его по-английски:

— Что случилось, Джон? Что хотят от нас эти джентльмены?

Лучиан, улыбаясь, сказал стоявшему рядом переводчику:

— Не стоит переводить. В дорогу!

Автоинспектор автоматически вскинул руку.

Совсем стемнело, когда адвокат Маноле Брашовяну, устав от прогулки по лесу и по берегу озера Снагов, решил возвратиться на стоянку машин перед рестораном. Он шел заложив руки за спину. Временами останавливался, прислушиваясь к шорохам, к звукам оркестра, начавшего играть на террасе ресторана. Вскоре он подошел к ресторану. Ему захотелось пить. Он отчетливо почувствовал во рту горьковатый вкус шипящего пива и подумал, что оно было бы сейчас как нельзя кстати, но тут же вспомнил о том, что на машине, и, убоявшись автоинспекции, отказался от этой мысли.

При свете неоновых ламп Брашовяну увидел свою машину. Потом отметил про себя, что «таунуса» на стоянке уже нет, и облегченно вздохнул. Он ускорил шаг, но вдруг услышал чей-то голос, остановился и повернул голову.

— Господин адвокат! Господин адвокат! — К нему бежал мужчина, и Маноле Брашовяну сразу узнал его.

— Вы, товарищ капитан? — воскликнул адвокат. — Здесь, в такой час?

Искренне радуясь встрече, Фрунзэ остановился:

— Так я же тоже человек! Решил прогуляться, воспользовавшись автостопом!

— Похвально, похвально, — проговорил Брашовяну, играя ключом от машины.

— Вы на машине? — заинтересовался Фрунзэ.

— Да! Вон мой «фиат», — ответил адвокат с понятной для владельца автомашины гордостью.

— Не подвезете меня?

— Что за вопрос?

— Но я не один, с приятелем…

Маноле Брашовяну громко рассмеялся:

— А почему не с подругой? Не разрешается?

— Да нет… — прикинулся простачком Фрунзэ и подозвал своего приятеля — старшего лейтенанта Попа, который вынырнул откуда-то из темноты. — Я решил проблему возвращения, — сообщил ему Фрунзэ. — Господин адвокат берет нас в свою машину… Познакомьтесь!

Поп отрекомендовался, пожимая адвокату руку.

— Пошли! Обратный путь покажется менее долгим, — засмеялся Маноле Брашовяну.

Втроем они подошли к «фиату». Фрунзэ начал рассказывать анекдот, но в то же время внимательно следил, что будет делать Маноле Брашовяну с ключом от машины, которым он все время поигрывал. Через минуту его любопытство было удовлетворено. Адвокат открыл дверцу машины, не пользуясь ключом.

— Вы оставили машину незапертой? — удивился Фрунзэ.

— Испорчен замок, — объяснил адвокат ровным, спокойным голосом. — Ничего… Кто ее здесь украдет? А дома я ее держу в гараже…

Фрунзэ устроился рядом с Брашовяну, а Поп на заднем сиденье.

— Как хорошо, что я вас нашел! — еще раз, порадовался встрече Фрунзэ.

Адвокат выжал газ, и машина медленно тронулась, но через каких-нибудь пятьдесят метров скорость резко возросла. Следя за движениями Маноле Брашовяну, Фрунзэ неожиданно сказал:

— Знаете, господин адвокат, я весь вечер искал вас…

— Меня?! — удивился Брашовяну.

— Да, это в связи с магнитофонными записями… Мой начальник хочет срочно с вами поговорить… Его особенно интересует история с незнакомцем…

— С представителем группы «Про патрия»? — поинтересовался Брашовяну.

— Точно… Дорогу я вам покажу!

2

В управлении была комната, которая благодаря своеобразной меблировке и уюту выпадала из общего стиля этого холодного и сурового учреждения. Полковник Панаит считал, что она более всего подходит для допроса адвоката Маноле Брашовяну. Ковер, диван, торшер, занавески на окнах, буфет, несколько репродукций с картин Тоницэ и, наконец, столик посередине комнаты, окруженный четырьмя плюшевыми креслами, — все это должно было создать у адвоката впечатление, что представители власти принимают его как гостя.

Прежде чем опуститься в кресло, полковник Панаит еще раз оглядел комнату. «Не хватает цветов!» — отметил он про себя, в основном довольный обстановкой, в которой должен был состояться допрос Маноле Брашовяну. Его серые, совершенно не усталые, несмотря на поздний час, глаза остановились на столике, покрытом вышитой салфеткой.

— Капитан Визиру, по-моему, можно начинать. — Полковник положил на стол толстую папку, которую до сих пор держал в руках. — Я сяду вот сюда. Адвоката посадим напротив, чтобы он все время был у меня на глазах. А вы — один справа, другой слева… По выбору, — улыбнулся он. — Приглашай!

Лучиан вышел. До начала беседы оставалось несколько минут. Полковник опустился в мягкое кресло, устроился поудобнее и закрыл глаза, словно собирался чуточку подремать, но тут же открыл их, чтобы еще раз осмотреть все вокруг. Он подумал: «После Ричарда Брука, этого шпиона-призрака, мне кажется, не попадался такой матерый шпион, как Маноле Брашовяну… Редчайший экземплярчик. Сдастся он или нет?»

Дверь открылась. Маноле Брашовяну в сопровождении Лучиана и Фрунзэ направился прямо к полковнику Панаиту, поднявшемуся ему навстречу. Согласно схеме допроса, Фрунзэ представил его. Задержанный первое время должен был чувствовать себя не арестованным, а приглашенным.

— Прошу вас, садитесь! — Полковник Панаит указал на кресло.

Адвокат словно бы не ощущал никакой настороженности, не придал особого значения неожиданной встрече в Снагове с капитаном Фрунзэ, их беседе по дороге в Бухарест.

Устремив на Маноле Брашовяну проницательный взгляд, полковник Панаит, прежде чем начать беседу, медленно положил ладонь на папку с документами, словно желая этим показать гостю цель ночного разговора. Он и заговорил, не снимая руки с папки:

— Господин Брашовяну, мы знаем, кто вы, какое место занимаете в сети «Кентавр». — Голос полковника был спокойным, благожелательным. — Поэтому мы решили обратиться к вам не как к рядовому агенту, пусть даже самому ценному, а как к одному из руководителей, как… к резиденту.

Адвокат расстегнул пиджак и поудобнее устроился в кресле, аккуратно положив, по обыкновению, нога на ногу так, чтобы не смять брюк. Лицо его выражало доброжелательность, но уже чувствовалось, что он не в восторге от чрезмерного внимания, с которым принят здесь.

— Рюмочку «Мартеля»? — вдруг спросил его Панаит. — Может быть, кофе?

Маноле Брашовяну с признательностью посмотрел на Фрунзэ, словно хотел сказать: «Я восхищен тем, что вы не забыли доложить о предпочитаемом мною коньяке».

— Нет, благодарю, — отказался гость.

— Вы, господин Брашовяну, человек достаточно сведущий в такого рода делах, — продолжал полковник Панаит свое прерванное вступление, — чтобы не понимать, что в сложившейся ситуации у вас два выхода. Выбор зависит исключительно от вас…

Полковник Панаит замолчал. Он закончил вводную часть и теперь ожидал, какова же будет реакция собеседника.

— Я высоко ценю вашу искренность, — заговорил адвокат. В уютной тишине комнаты голос его звучал спокойно и даже мелодично. — Благодарю вас. Но прежде чем сделать выбор, я хотел бы убедиться в безвыходности моего положения. Мне нужны доказательства моей вины.

«Он меня понял, — с удовлетворением подумал полковник Панаит. — Что же, пойдем ему навстречу…» И полковник спросил:

— Доказательства? Вы какие предпочитаете — из прошлого или из настоящего?

По вспотевшему лицу адвоката скользнула кривая улыбка. Не отрывая взгляда от Фрунзэ, который сохранял полное безразличие, он ответил:

— Все сведения о моем прошлом я сообщил вам в ночь с четверга на пятницу…

Панаит решил, что пора атаковать.

— Безусловно, мы вам очень благодарны за вашу отзывчивость, — иронизировал полковник, доставляя тем самым огромное удовольствие Фрунзэ. — И раз уж вы заговорили о великодушии, с которым вы все это нам сообщили, я хотел бы вас спросить: кого вы использовали в качестве партнера в том скетче, который записали на магнитофонную ленту?

В глазах Маноле Брашовяну на мгновение вспыхнула озабоченность. Панаит не настаивал на ответе, а вернулся к предыдущему вопросу:

— Итак, что вы предпочитаете: доказательства из прошлого или из настоящего?

— Из настоящего, — решил адвокат. Настороженность в его глазах потухла. Он слегка склонил голову направо, показывая всем своим видом готовность выслушать с интересом все, что ему собираются рассказать.

— Я ожидал, что вы отдадите предпочтение настоящему, — признался Маноле Брашовяну полковник.

Адвокат не смог скрыть своего удивления:

— Это почему же?

Полковник улыбнулся. (Позже Фрунзэ признался автору этих строк, что он никогда раньше не видел своего начальника таким улыбчивым.)

— Поскольку вас больше устраивают доказательства вашей вины в настоящем, значит, вы считаете, что она не особенно тяжка, — уточнил он. (Нет, слова полковника не содержали скрытой угрозы или какого-нибудь предупреждения. Полковник Панаит стремился сохранить как можно дольше атмосферу сердечности.)

Восхищаясь тем, как полковник Панаит ведет допрос, Лучиан подумал: «Начальник своего не упустит. Он во что бы то ни стало хочет вывести адвоката на нужный нам путь. Поэтому и выбрал столь замысловатую тактику. Как в поговорке: «Можно с чертом в кумовья, лишь бы пекло проскочить».

— Значит, начнем с доказательств из настоящего? Пусть будет по-вашему.

Подстраиваясь под беспечный тон разговора, Маноле Брашовяну сказал:

— Только из настоящего, прошу вас!

Оба капитана взглянули на полковника. «Ему недостает карандашей», — заметил про себя Фрунзэ. Лучиан в свою очередь задался вопросом: «Любопытно, с чего начнет полковник?» Он увидел, как Панаит достает из папки стопку фотографий. «Ага, — подумал Лучиан, — демонстрация улик начнется с конца».

— Так! — сказал полковник Панаит по привычке и принялся показывать гостю фотографии. — Вот ваше прибытие в Снагов… Вы выходите из машины… Вы один в лесу… — Голос полковника звучал приветливо, даже трогательно, словно он вместе с другом юности перелистывал семейный альбом и давал ему полагающиеся объяснения. — Теперь перейдем к другим фотографиям. Прибытие «таунуса» в Снагов… Вот он поставлен около вашего «фиата». Вот господин Джон Бертран и госпожа Эвелин Стайрон выходят из «таунуса»… Здесь они в ресторане, за столиком.

Маноле Брашовяну смотрел на фотографии с некоторого расстояния и лишь изредка выбирал какую-нибудь из них, рассматривал ее, словно желая оценить качество исполнения.

— Если вас это интересует, фотографии сделаны одним молодым человеком, начинающим фотографом-любителем… как будто мимоходом заметил полковник, но адвокат оставался совершенно невозмутимым и ничем не выдавал своего волнения. — Прошу вас теперь быть повнимательнее, — обратился к адвокату полковник Панаит. — Господин Джон Бертран выходит один из ресторана… Вот он открывает, заметьте, без ключа, дверцу вашего «фиата». Вот он в машине… Выходит из машины… — Судя по тому, как Маноле Брашовяну зевнул и затем извинился, можно было заключить, что ему скучно и фотографии его не особенно взволновали.

— Господин адвокат, вы знакомы с Джоном Бертраном, с этим джентльменом?

— Нет, — твердо заверил его адвокат.

— Как вы объясните его интерес к вашему «фиату»?

— Я удивлен! И даже потрясен!

— Как вы объясните тот факт, что господин Бертран проник в машину без всяких затруднений, найдя дверцу открытой?

— Замок испорчен… Я уже говорил и не вижу в этом ничего особенного, — объяснил адвокат.

— В результате технического осмотра машины, сделанного в вашем присутствии, было установлено, что замок в полном порядке.

— Я не механик… Мне так показалось… Видно, что-то заело…

— И все-таки зачем иностранцу понадобилось забираться в вашу машину? — продолжал полковник Панаит применять свою тактику. — Фотография в этом смысле весьма красноречива. Иностранец очень легко проник в ваш «фиат», будто проделывал такую операцию не впервые… Что он искал в вашей машине?

С невозмутимым спокойствием Маноле Брашовяну ответил:

— Не знаю… Осмотрю машину и, если чего-нибудь будет недоставать, скажу вам.

— Не стоит беспокоиться, — посоветовал Панаит и снова дружески улыбнулся. — Извлеченный из вашего «фиата» предмет Джон Бертран уже передал нам.

— Неужели? Это, вероятно, какая-нибудь запчасть? — попытался отшутиться адвокат.

— Нет, — возразил полковник Панаит все еще доброжелательным тоном. — Давайте подумаем. Господин Бертран — иностранец. Неужели он приехал в Румынию, чтобы добывать запчасть, да еще с помощью воровства? Причем запчасть от «фиата» для «таунуса»! Он взял из ящика вашего «фиата» гильзу с микропленкой — доклад Кентавра Флавиусу… А вам положил другую гильзу, с заданием…

Маноле Брашовяну стал вдруг очень серьезным. Он откинулся в кресле и произнес:

— Вы имеете в виду гильзу, найденную в моей машине?

— Да, причем в вашем присутствии.

— Не понимаю! Или, вернее, начинаю что-то понимать…

— Надеюсь, что начинаете понимать… — перебил его полковник Панаит. — Вы стали жертвой провокации. Не так ли?

— Вы прекрасно меня поняли.

— Итак, вы продолжаете утверждать, что не знаете господина Бертрана, связного от Флавиуса, вашего хозяина?..

Адвокат, однако, нисколько не утратил прежнего хладнокровия, во всяком случае, полковник не уловил никаких признаков беспокойства.

— Нет, я его не знаю! — категорическим тоном заявил адвокат.

— Хорошо, — согласился полковник. — Я вам прочту отрывки из двух показаний. — Он быстро нашел в папке документы, на которые хотел сослаться. — Сначала вот это. Рассказывает сотрудница Джона Бертрана, госпожа Эвелин Стайрон: «В субботу утром, тринадцатого июля тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года, господин Бертран вызвал к телефону адвоката Брашовяну. Звонил он ему из автомата…» А теперь вот что письменно заявил Джон Бертран: «Признаю, что в субботу утром, тринадцатого июля тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года, я позвонил адвокату Маноле Брашовяну». Когда от арестованного потребовали изложить слово в слово содержание телефонного разговора, он написал: «Дом адвоката Брашовяну?» — спросил я. «Да!» — ответили мне. «У телефона адвокат Брашовяну?» — «Он самый». — «Господин адвокат, у меня крупная неприятность. Меня зовут Костикэ Трокан. До недавних пор я был материально ответственным лицом в «Феррометалле». Мне хотелось бы к вам зайти». — «Когда?» — «Сегодня вечером, в половине седьмого». — «Сегодня не могу! Не настаивайте. Суббота… Я уезжаю из города на машине». — «Как же быть?» — «Сегодня не получится. После шести дней работы я ведь имею право посидеть в «Снагове» на берегу озера?..»

Полковник перестал читать и поднял глаза на Брашовяну. Он выждал некоторое время и возобновил допрос:

— Джон Бертран сообщил нам и пароль… Капитан Визиру, в котором часу появился «таунус» у ресторана «Снагов»?

— В шесть часов тридцать минут владелец «таунуса» был уже в ресторане.

— Спасибо, капитан! Ну как, господин Брашовяну, продолжим игру? В начале беседы мы говорили о том, что в сложившейся ситуации у вас два выхода. Заверяем вас, мы располагаем достаточным количеством улик, для того чтобы просить у прокурора ордер на арест, а потом, сами понимаете, судебное разбирательство и соответствующее наказание…

Даже предупреждая адвоката о серьезных последствиях, полковник Панаит не отказался от доброжелательного, мягкого тона.

Отчетливо сознавая, что офицеры госбезопасности намерены прекратить игру, Маноле Брашовяну поинтересовался:

— Вы имеете в виду путь смягчающих вину обстоятельств?

— Да, путь чистосердечного признания.

Маноле Брашовяну раздумывал. Панаит вспомнил, что адвокат — единственный человек, который может в какой-то мере пролить свет на дело Кодруца Ангелини, но не торопил его. Взгляд Брашовяну долго скользил по лицам присутствующих, и наконец он заговорил:

— Вернемся к уликам. Их недостаточно…

— Прежде всего это микропленка, которую взял Бертран в вашей машине. Другая улика — микропленка, оставленная им в вашем «фиате».

— Вы меня смешите, — сказал Маноле Брашовяну усмехаясь. — Уж не считаете ли вы меня простаком? Вы ведь сами утверждаете, что микропленку нашли не у меня. Разве это называется взять с поличным?

Панаит решительно сдвинул брови к переносице. Лучиан и Фрунзэ поняли, что «прелюдия», то есть психологическая подготовка гостя, окончена. И не обманулись.

— Господин Брашовяну, летние ночи коротки, и у нас мало времени на пустые разговоры. Поэтому я посоветовал бы вам хорошо все взвесить. Я сейчас прочту вам выдержку из показаний Джона Бертрана. — Полковник полистал дело, вынул несколько исписанных листков и скрепил их. — «После провала сети «Венус», — пишет господин Бертран, настоящее имя которого Валентин Саву, — Центр решил организовать новую сеть. Эта задача была поручена старому агенту, находившемуся в консервации еще со времен войны. Его псевдоним Кристиан. В начале октября шестьдесят третьего года по приказу Центра я совершил путешествие в Румынию. Мне было поручено войти в контакт с Кристианом и поставить его в известность о том, что период консервации окончен и он назначен резидентом сети «Кентавр». При выполнении этого задания я узнал, что под псевдонимом Кристиан скрывается известный бухарестский адвокат Маноле Брашовяну. Я прибыл в Бухарест с паспортом на имя Пьера Ватрэна. Я передал Кристиану письмо от Центра, предупредив его о том, что к нему явится курьер. Я встретился с Маноле Брашовяну в коллегии адвокатов, в которой он состоял. Меня он принял как обыкновенного клиента. Мы спокойно обсудили ситуацию, создавшуюся в результате провала сети «Венус», потом некоторые вопросы организации «Кентавра» и в связи с этим кое-какие технические проблемы. Наконец, я передал ему чудом уцелевших после провала сети «Венус» двух агентов. К моей радости, Кристиан согласился на все условия, предложенные Центром». — Полковник прекратил чтение. От напряжения у него покраснели глаза. — Что вы думаете на этот счет?

— Пока у меня не сложилось никакого определенного мнения, — ответил адвокат вполне искренне.

— Тогда я продолжу чтение показаний Валентина Саву, — решил полковник. — «Признаю, что в субботу утром, тринадцатого июля текущего года, я, согласно предварительной договоренности, позвонил Кристиану, то есть Маноле Брашовяну…» Я пропускаю несколько абзацев, — заметил полковник и продолжал: — «Кристиан оставил машину открытой, в ящичке машины я нашел гильзу, взял ее и оставил там другую. На этот раз я знал, что через три дня покидаю Румынию, поэтому Кристиан подготовил доклад в Центр. В свою очередь в оставленной мною гильзе я передал ему не особенно веселое сообщение…» — Панаит поднял глаза от документа и, посмотрев на адвоката, спросил: — Кто такая Сильвия?

— Не знаю… Никогда не слышал о ней! — защищался адвокат. — К тому же гильзу, на которую ссылается этот человек, взял все же не я, а ваши люди…

— Значит, вы не знаете, кто такая Сильвия? — И впервые в голосе полковника Панаита появились угрожающие нотки. — Я понимаю вас. Вы хотите узнать как можно больше об уликах и взвесить их тяжесть. Вы же юрист, и юрист первоклассный…

— Вы же сами поставили меня перед альтернативой. Я должен выбрать один из двух путей, не так ли? Если против меня только то, о чем вы сказали, то за свою деятельность я получу не более года, максимум два…

Полковник улыбнулся с некоторым облегчением: он почувствовал, что адвокат прижат к стенке и склоняется к признанию своей вины.

— Сообщение Валентина Саву короткое: «Внимание! Из аэропорта передали, что Сильвия была вынуждена покончить жизнь самоубийством за пять минут до посадки в самолет. Овидиу».

Панаит вынул из папки фотографию Сильвии и подал ее адвокату. Маноле Брашовяну стал с грустью рассматривать ее, дотом тихо проговорил:

— Лизетта Вранча! Красивая женщина!

— Была, — дополнил Панаит.

— Заверяю вас, я лично ее не знал. — Брашовяну положил фотографию актрисы на столик рядом с другими.

«Он испытывает наше терпение. Кроме всего прочего, он еще и циник», — подумал Фрунзэ и взглянул на Лучиана, пытаясь взглядом передать ему свое настроение. Но Лучиан, видимо, думал о чем-то ином, поэтому никак не отреагировал на взгляд своего друга.

— А что, если выпить все же рюмочку «Мартеля»? — предложил неожиданно полковник.

И на этот раз Маноле Брашовяну отказался.

— Как хотите! — Голос полковника стал властным и приобрел металлические нотки. — Господин Брашовяну, в любой истории должен быть пролог и эпилог. Я хотел бы как можно быстрее добраться до эпилога. Поэтому я опускаю множество промежуточных звеньев, чтобы прояснить суть «пьесы». Довожу до вашего сведения, что записки Тибериу Пантази, вашего предшественника в созданной Центром шпионской сети, в наших руках. Микропленку мы нашли у Сильвии. Она проявлена и теперь находится здесь. — Панаит ударил правой ладонью по папке. — Вам старый шпион посвятил целую главу…

Лучиан и Фрунзэ ожидали, что адвокат изменится в лице, сникнет, признает себя окончательно побежденным. Однако Маноле Брашовяну реагировал совсем иначе: по его лицу скользнула улыбка, словно он чему-то приятно удивился. Почувствовав, что у него на лбу выступил пот, он вынул носовой платок и, вытирая пот со лба, упрямо потребовал:

— Доказательства моей вины!

— С удовольствием, — согласился полковник Панаит. Он склонился и стал искать среди документов мемуары Пантази. Наконец он нашел их. Это были увеличенные копии, сделанные с микропленки, найденной у Лизетты Вранчи.

Приготовившись слушать, адвокат сменил позу. Носовой платок он все еще держал в руках.

— Я прочту фрагмент, в котором Тибериу Пантази делится воспоминаниями о процессе над Кодруцем Ангелини. Вот что пишет бывший резидент «Аргуса-2»: «Узнав о судебном процессе, возбужденном против Кодруца Ангелини, бывшего сотрудника секретной информационной службы, я телеграммой поставил об этом в известность Фабиана. Через несколько дней Фабиан потребовал: «Проверьте, не получал ли официальный защитник Кодруца Ангелини, адвокат Маноле Брашовяну, будучи студентом, стипендию Отто Гагеля». — Полковник Панаит прервался и сказал: — По всему видно, Тибериу Пантази надеялся опубликовать свои мемуары. — Затем он продолжил чтение: — «Мне хотелось бы коротко объяснить, кто такой был Отто Гагель и каково значение стипендии, предоставляемой им. В годы между двумя мировыми войнами на столичном рынке господствовали два крупных фабриканта — Отто Гагель и Иосиф Хердан. Один из них сас[15], другой еврей. Оба родились в Румынии. Разумеется, между ними шла беспощадная конкурентная борьба. Этим воспользовались бывший префект столицы Габриэл Маринеску и шеф секретной информационной службы Морузоф. Одним словом, оба фабриканта вносили значительные суммы в пользу той и другой организации.

Более тонкий и интеллигентный Морузоф убедил Отто Гагеля создать в университете стипендиальный фонд для некоторых студентов. Само собой разумеется, в выборе студентов секретной информационной службе негласно была отведена решающая роль. Вначале студенты-стипендиаты не понимали подлинного смысла этого филантропического акта. В общем-то, бедные студенты были счастливы, а подающие надежды довольны широкой перспективой, открывающейся перед ними. Секретная информационная служба внимательно следила за их становлением, настойчиво выискивала в них необходимые ей черты, а затем и уязвимые стороны их жизни. Без преувеличения можно сказать, что стипендиаты представляли собой своеобразный питомник, придуманный асом по сбору информации Морузофом.

Возвращаясь к первоначальной теме, я должен заявить, что летом сорок четвертого года мне было нетрудно дать ответ на запрос Фабиана. Помню, что уже через несколько дней я послал ему телеграмму следующего содержания: «Аргус — Фабиану. Из источника Бебе. Официальный защитник Кодруца Ангелини, в прошлом студент юридического факультета, получал стипендию Отто Гагеля в тысяча девятьсот тридцать шестом году. Позже по предложению секретной информационной службы он примкнул к легионерскому движению. В его рядах он не преуспел. После седьмого сентября сорокового года секретная информационная служба использовала его однажды: она попросила Маноле Брашовяну спрятать на две ночи в своем доме Хорию Симу, С тех пор адвоката держали в консервации».

Упоминая об этом моменте, необходимо добавить, что Фабиан подтвердил получение доклада и категорически запретил мне контактировать с Маноле Брашовяну. Приказ был ясен, и я подчинился ему. Собирая информацию о судебном процессе над Кодруцем Ангелини, я все время сталкивался, не желая того, с именем официального защитника человека, осужденного на смертную казнь за шпионаж».

Полковник Панаит положил документ, который он только что читал, обратно в папку:

— Каково ваше мнение относительно последней улики? Она вас удовлетворяет? — Пристальный взгляд полковника Панаита остановился на пухлом, вспотевшем лице адвоката.

Маноле Брашовяну, подавленный, только развел руками и откровенно заявил:

— Господин полковник, вы выиграли партию. Ваша взяла. Я в вашем распоряжении! — Он посмотрел сначала на Фрунзэ, потом на Лучиана, словно хотел сказать: «Не забывайте, вы присутствовали на ожесточенном поединке!» Маноле Брашовяну встретил вновь усталый взгляд полковника и добавил: — Вы, кажется, предлагали «Мартель»… Я бы выпил рюмочку…

— Надо ли понимать, что вы выбрали второй путь? — уточнил полковник Панаит.

Брашовяну ответил:

— Конечно… Путь смягчающих вину обстоятельств…

3

Стенограмма № 1

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. Я не любитель алкоголя, но немного коньяка не помешает… Я к вашим услугам.

П о л к о в н и к  П а н а и т. Мне хотелось бы начать с ваших студенческих лет. Вы получали стипендию Отто Гагеля. С какого курса?

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. Со второго. Я происхожу из бедной семьи, но мне очень хотелось учиться. Мои родители выбивались из сил, чтобы помочь мне выйти в люди. И я их не разочаровал: я был первым учеником в лицее вплоть до его окончания. Редчайший случай в лицее Михая Храброго[16]. Мною овладела невероятная амбиция. Я поклялся, что сын голодранца Брашовяну добьется своего… Только я один знаю, сколько трудностей мне пришлось преодолеть и через какие унижения пройти… Особенно на первом курсе. Днем я учился, ночью за несколько монет мыл посуду в ресторане «Чина». Но не деньги были важны, а то, что я мог три раза поесть. Эта работенка меня кое-как поддерживала.

Когда мне дали стипендию Отто Гагеля, я считал себя счастливейшим человеком. В тридцать шестом году я узнал, кому обязан своим благоденствием, но нисколько не смутился. Напротив, как будущий адвокат, желающий сделать карьеру, я понимал, что покровительство секретной информационной службы не следует игнорировать. Вот почему, когда господин адвокат Матилиаде пригласил меня на рюмку коньяку и потребовал от имени секретной информационной службы поддержать ее некоторые мероприятия, я согласился вступить в легионерское движение. Я считал вполне естественным, что те, кто в студенческие годы избавил меня от нужды, теперь требуют от меня услуг.

К а п и т а н  Ф р у н з э. Господин адвокат, мне вы говорили, что стали легионером в сороковом году под влиянием моды. Теперь вы говорите о тридцать шестом годе. Где правда?

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. Уточняю, я присоединился к легионерам не по политическим или философским убеждениям. Я никогда не принимал нездоровую, неполноценную идеологию «зеленых рубашек». Я пошел к ним исключительно по настойчивому требованию своих благодетелей.

К а п и т а н  В и з и р у. В таком случае вы считаете, что в беседу с капитаном Фрунзэ в ночь с четверга на пятницу, записанную на ваш магнитофон, следует внести поправки?

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. Конечно. И не только в ночную беседу, но и в нашу предыдущую беседу.

П о л к о в н и к  П а н а и т. Мы еще вернемся к этому. Пока продолжим разговор о годах вашей молодости. Итак, секретная информационная служба приказала вам вступить в легионерское движение. С какой целью?

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. Попытаться без особого шума и крикливых речей пробиться к верхушке руководства. И как бы вам ни показалось странным, эта тактика помогла мне продвинуться к намеченной господином Матилиаде цели.

Я окончил факультет с блеском. Ничего не скажешь, моя адвокатская деятельность началась под счастливой звездой. Потом мне повезло с женитьбой: я сделал хорошую партию. Мой тесть, крупный коммерсант Базил Никулеску, оказал мне большую материальную помощь. На полученные от него деньги я открыл контору.

П о л к о в н и к  П а н а и т. Встречи с Матилиаде были регулярными?

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. Вначале — нет, но после убийства Армана Кэлинеску[17] они стали регулярными. В целом моя деятельность его удовлетворяла.

П о л к о в н и к  П а н а и т. Что именно он от вас требовал?

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. Сведений о планах «зеленого» движения. После прихода легионеров к власти моя деятельность стала более активной. Но господин Матилиаде рекомендовал мне поубавить политический пыл, не появляться на трибунах, не бить себя кулаком в грудь на собраниях, одним словом, не рваться в лидеры движения. Я послушался.

Незадолго до выступления легионеров он потребовал, чтобы я лег в госпиталь. Таким образом, я не участвовал в подготовке январских событий сорок первого года (позднее этот период стали называть подготовкой к мятежу против Антонеску). Из госпиталя я вышел как раз в кровавые дни легионерского восстания. Матилиаде позвонил мне в госпиталь и сказал, что располагает информацией, будто бы Хория Сима хочет спрятаться у меня. «Что делать?» — спросил я его. «Выходите из госпиталя, поезжайте домой и спрячьте его, — приказал он. — Не волнуйтесь… В этом плане вы получаете наше согласие».

Позже я понял, что на самом деле мой дом был подготовлен для Хории Симы секретной информационной службой. И действительно, этот «яростный борец» пробыл у меня всего две ночи. После его ухода господин Матилиаде впервые потребовал, чтобы я составил письменное донесение о беседах, которые мы вели с Хорией Симой в течение того времени, пока он у меня прятался. Потом он посоветовал мне публично отречься от легионерского движения, что я и сделал.

П о л к о в н и к  П а н а и т. В период между январем сорок первого года и июнем — июлем сорок четвертого какие задания вы получали от секретной информационной службы?

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. Я больше не получал заданий, что, однако, не означало разрыва моих связей с господином Матилиаде. Он, как и раньше, регулярно заходил ко мне… Или приглашал меня к себе домой. Жил он на Лондонской улице. Мне нравился этот человек. Конечно, он преследовал определенную цель, а для достижения этой цели хотел знать настроения в коллегии адвокатов, некоторых моих клиентов, представлявших элиту Бухареста, мое мнение о ходе войны.

Как-то, на одной из таких встреч, он спросил меня: «Вы англофил?» Я ему тогда ответил: «Скорее я германофил». Он удовлетворенно рассмеялся… Он был лет на пятнадцать старше меня.

В середине или в конце июня сорок первого года господин Матилиаде явился ко мне в сопровождении сотрудника секретной информационной службы. Мне помнится, что Матилиаде представил его примерно так: «Господин адвокат, перед вами один из виднейших руководителей секретной информационной службы господин Мирча Рахэу… Мне кажется, он хочет о чем-то вас попросить. Я желаю вам плодотворного сотрудничества!» Он пожал мне руку и удалился. С тех пор мы долгое время не виделись.

Господин Рахэу подключил меня к делу Кодруца Ангелини. Он сообщил мне заранее, что, по его мнению, я буду утвержден военным трибуналом в качестве официального защитника Ангелини. Меня ввели в курс дела, причем обратили внимание на строго секретный характер судебного процесса. В конце концов мне поставили задачу: добиться доверия обвиняемого, заставить его раскрыться, узнать имена некоторых его друзей, а также и сотрудничавших с ним людей, неизвестных секретной информационной службе. У Рахэу было серьезное подозрение, что Ангелини создал подрывную группу. Такая группа — «Про патрия» существовала на самом деле.

П о л к о в н и к  П а н а и т. В обвинительном заключении говорилось о деятельности «Про патрия»?

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. Нет. Существовали подозрения, но улик не было. Рахэу их настойчиво искал, но так и не смог представить военному трибуналу необходимые документы.

К а п и т а н  Ф р у н з э. В разговоре с вами, записанном на магнитофонную ленту, которую вы мне передали в ночь с четверга на пятницу, «таинственный визитер» выдавал себя за члена группы «Про патрия», которая и в настоящее время ведет какую-то деятельность. Что здесь правда?

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. Повторяю: весь записанный на магнитофонную ленту разговор был отрежиссирован мною сразу же после того, как вы ушли. Цель очевидна: добиться доверия с вашей стороны. Я вам признался лишь кое в чем, касавшемся лично меня, о чем вы, интересуясь мною, узнали бы и из других источников. Я хотел создать препятствия на пути расследования. В качестве «таинственного визитера» при воспроизведении написанного мною диалога выступил один из моих ближайших сотрудников Петре Вэдува. У нас будет случай поговорить и о нем…

К а п и т а н  В и з и р у. В первой беседе с капитаном Фрунзэ вы говорили о Тибериу Пантази, которому Кодруц Ангелини будто бы передавал результаты своей разведывательной деятельности против гитлеровцев и который покончил с собой в момент ареста. Как расценивать это ваше заявление?

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. В тысяча девятьсот сорок четвертом году Тибериу Пантази был мне совершенно незнаком. Три-четыре месяца назад Центр по неизвестным мне каналам узнал о подстерегающей меня опасности и предупредил. Трагикомичность положения состояла в том, что мне угрожала не госбезопасность, а бывший резидент Центра. Откуда он взялся? Что это за человек? Что именно побудило его искать сеть «Кентавр»? Признаюсь, до сего времени это мне неизвестно… Центр представил его мне не как провокатора — это было бы смешно, — а как человека, которого я должен остерегаться и которым займется сам Центр… Так я узнал о Тибериу Пантази и о решении Центра вывезти его из страны. Впрочем, Тибериу Пантази убрали в понедельник. Зная это, я и решил ввести Тибериу Пантази в оборот, с тем чтобы окончательно спутать вам карты… Вот правда.

П о л к о в н и к  П а н а и т. Сейчас самое время ответить на вопрос: какие сведения из всего того, что вы рассказали о судебном процессе над Кодруцем Ангелини, следует считать достоверными?

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. Я их перечислю по порядку. Во-первых, строго секретный характер судебного процесса. Доказательством тому является работа суда, включая и исполнение приговора под наблюдением Мирчи Рахэу как представителя секретной информационной службы.

Во-вторых, обвинение, вынесенное Кодруцу Ангелини, неоспоримо. Впрочем, он сам признал, что вел шпионскую деятельность против немцев. Но на вопрос суда: «В пользу кого?» — он ответил: «В пользу Румынии!» Все присутствовавшие в зале посчитали, что Кодруц Ангелини, отвечая так, не хотел вмешивать какую-то секретную службу Объединенных Наций. На самом деле все обстояло совсем не так. Единственным человеком, который знал это, был Мирча Рахэу. Ему, бесспорно, было известно, что Кодруц Ангелини действовал исключительно в интересах своей страны. Это его больше всего и беспокоило. Если бы, например, Кодруц Ангелини отправлял информацию за границу, Рахэу обнаружил бы это непременно. Тогда он не стал бы как безумный метаться в поисках организации, о существовании которой он смог узнать гораздо позже, а именно о «Про патрия».

В-третьих, обвинение должны были представлять на процессе два свидетеля — Норма Тейлор и какой-то профессор Флорин Буркэ. Однако последний так и не появился. Он был допрошен в секретной информационной службе и незадолго до процесса, как мне сообщил Мирча Рахэу, вышел из игры. Я не стал его спрашивать почему. Так что на судебном процессе обвинение опиралось на показания единственного свидетеля — Нормы Тейлор и на то, что Кодруц Ангелини сам признал себя виновным. После оглашения приговора он воскликнул: «Да здравствует Румыния! Да здравствуют Объединенные Нации!»

В-четвертых, необходимо также принять во внимание, что уничтожение всех документов в связи с судебным процессом над Кодруцем Ангелини носило организованный характер.

П о л к о в н и к  П а н а и т. Вы смогли что-нибудь узнать от самого Кодруца Ангелини?

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. Нет. Абсолютно ничего. Он замкнулся, как в скорлупе. Вероятно, его предупредили о моих связях с секретной информационной службой. Мне не приходилось видеть мужчин столь сильных духом, обладавших таким чувством собственного достоинства, как он.

П о л к о в н и к  П а н а и т. Что вы знаете о завещании Кодруца Ангелини?

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. Ничего более того, о чем я уже заявил. Мне был неизвестен этот документ до тех пор, пока в последнее время не началась эта морока с Пантази.

П о л к о в н и к  П а н а и т. Когда вас впервые инструктировали относительно будущей шпионской деятельности, которой вам предстояло заняться?

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. Осенью сорок шестого года я совершил путешествие в Швейцарию. Я ездил «лечиться». Разумеется, это был предлог. В Женеве я пробыл всего два дня. На третий день появился господин Матилиаде. Мы не виделись с тех пор, как я перешел в подчинение господина Мирчи Рахэу. Встреча не была случайной. Он меня ждал. На специальном самолете переправил на какой-то остров, неподалеку от Канн… Там, в замке, я познакомился с Фабианом, представителем Центра, занимающимся Румынией.

Фабиан надеялся, что выборы девятнадцатого ноября принесут победу «историческим» партиям[18]. «Ориентация Румынии на коммунистическую революцию должна быть пресечена любой ценой. Для западного мира Румыния представляет собой ключ к равновесию на Балканах — так считал Фабиан. — Если царанисты и либералы, — говорил он, — не смогут одержать победу на выборах, мы будем вынуждены искать внутри страны иные пути для пресечения развития революции…»

Я, разумеется, излагаю лишь в общих чертах политическую платформу Фабиана, представление о которой я получил из моих бесед с ним. И я не стану вас уверять, что не разделял его взглядов на будущее страны.

На этом средиземноморском острове меня инструктировали более месяца. С самого начала Фабиан обратил мое внимание на то, что специальная подготовка имеет в виду перспективу развития событий, что до поры до времени я буду находиться в полнейшей консервации. Никто меня не будет беспокоить без особой надобности.

П о л к о в н и к  П а н а и т. И вас не беспокоили до шестьдесят третьего года?

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. Нет, уверяю вас…

П о л к о в н и к  П а н а и т. Никогда?

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. Когда я заявляю, что меня не беспокоили, я имею в виду, что Центр не требовал от меня никакой шпионской работы.

П о л к о в н и к  П а н а и т. Что же вы усвоили из техники шпионажа?

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. Фабиан сообщил, что за период консервации в технике ведения шпионажа могут произойти существенные изменения. После окончания инструктажа мы расстались, договорившись о следующем: каждый год, в ноябре, я буду получать по почте информацию от Центра о новшествах в технике экономического, политического и военного шпионажа.

П о л к о в н и к  П а н а и т. Вам не показалось рискованным получать по почте такого рода инструкции?

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. По почте не в обычном смысле этого слова. Центр выработал метод отправки корреспонденции столь же хитроумный, сколь и простой. «Отправка» корреспонденции начиналась с предупреждения. Меня три раза вызывают по телефону — два раза кладут трубку, а на третий раз спрашивают: «Это железная дорога? Справочное бюро?» Я должен ответить: «Ошибка! Это юридическая библиотека!» Это означало, что на следующий день в шестнадцать часов мне следует поискать в почтовом ящике конверт от Фабиана.

П о л к о в н и к  П а н а и т. А он, значит, прибегал к услугам курьера?

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. Да. Из года в год я получал инструкции по технике шпионажа. Само собой, у меня был приказ уничтожать их после прочтения. Тогда же, при расставании, мне сообщили пароль, по которому я должен был выйти из консервации. Паролю также предшествовали три звонка. Два раза должны были положить трубку, на третий раз меня спрашивали: «Господин адвокат Брашовяну?» «Да», — отвечал я. «Вас интересует книга «Римское право» на латинском языке?» — «Нет, только на французском!» Это означало, что в ближайшие дни ко мне зайдет «клиент», который, оставшись со мной наедине, обратится ко мне следующим образом: «Господин адвокат, разрешите представиться, Фабиан Гроссман. Я пришел просить у вас поддержки в процессе о наследовании». «Не сердитесь, — должен был ответить я, — я не веду процессов по наследованию». С этим паролем после семнадцати лет консервации Валентин Саву, он же Джон Бертран, ввел меня в действие, назначив резидентом сети «Кентавр», которой суждено было возродиться на пепелище «Венуса».

П о л к о в н и к  П а н а и т. Теперь я покажу вам фотографии. Ответьте, знаете ли вы запечатленного на них мужчину?

А д в о к а т  Б р а ш о в я н у. Да, я его знаю. Это Фабиан, представитель Центра, ведущего разведку в Румынии.

П о л к о в н и к  П а н а и т. Благодарю вас… Мы примем во внимание вашу искренность и ваше желание нам помочь.

4

Из дневника Тибериу Пантази

«Как и следовало ожидать, после памятных событий 23 августа 1944 года в сети «Аргус-2» произошли перестановки. Из противника Фабиан за ночь превратился в союзника. Союз этот был внешний, временный. Революционное движение румынского пролетариата, руководимого коммунистами, захватило нас всех врасплох своею мощью. Разумеется, часть кадров секретной информационной службы не только не присоединилась к революции, но и стала предпринимать конкретные шаги к тому, чтобы воспрепятствовать ей…

В руководстве службы был наш агент по кличке Граф. Под этой кличкой действовал очень ловкий и интеллигентный майор К. Л. Вскоре после 23 августа мы договорились встретиться без всяких конспиративных ограничений…

Граф удовлетворил мое любопытство в связи с судебным процессом Кодруца Ангелини. Он рассказал мне довольно печальную и волнующую историю, которая делает честь тем, кто погиб, и служит укором некоторым, кто живет сейчас. Он рассказал мне о зловещей, можно сказать, кровавой роли, которую сыграл Мирча Рахэу, как выразился Граф, в трагедии Кодруца Ангелини.

Кодруц Ангелини являлся заметной личностью в секретной информационной службе: офицер, имевший свою точку зрения относительно будущего страны. Он учился в Кембридже на деньги службы. Мой патрон Фабиан немедленно заметил его, попытался войти с ним в контакт, но Ангелини категорически отказался. Более того, даже заявил: «Я принял предложение работать в секретной информационной службе, чтобы служить своей родине, а не иностранным государствам». Возвратившись в Румынию, Кодруц Ангелини будто бы доложил своему шефу о давлении, которое на него оказывал Фабиан. «Плохо сделал, что не согласился!» — упрекнул его Морузоф. При этих словах Кодруц Ангелини тут же положил прошение об отставке. Разумеется, она не была принята…

Кодруц Ангелини, эта «белая ворона», как назвал его Граф, в отделе С-4 занимался отбором информации, исходящей из высших кругов режима Антонеску. Однажды ему на глаза попалось сообщение поистине сенсационное. Агент, окопавшийся в королевском дворце, сигнализировал о том, что представитель Коммунистической партии Румынии находится в прямой связи с окружением короля Михая.

Через некоторое время офицер абвера потребовал встречи. Он сообщил, что руководство абвера в Румынии озабочено сведениями о деятельности коммунистов. Кодруц Ангелини успокоил его, пообещав изучить этот вопрос. Он сдержал слово и выяснил, в чем дело. И вот Ангелини, офицер, который отверг предложение стать двойным агентом, добровольно начинает двойную, очень опасную игру, за которую ему, впрочем, пришлось поплатиться жизнью. Я был профессиональным шпионом, и притом неплохим шпионом — доказательством тому служит скопленный мной капитал в швейцарском банке, но я вынужден признаться: у меня никогда не хватило бы храбрости броситься в подобную авантюру. Вне всякого сомнения, Кодруц Ангелини сделал это по убеждению… Ведь он начал двойную игру в интересах своей страны. Видимо, здесь и следует искать разгадку его парадоксального, на редкость опасного решения…

Граф рассказал мне, как Кодруц Ангелини, изучая информацию, получаемую им, постепенно воссоздал план военно-политической акции, которую готовили коммунисты, чтобы свергнуть режим Антонеску, вывести Румынию из войны против Объединенных Наций и повернуть оружие против гитлеровской Германии. Его особая заслуга состоит в том, что, понимая всю меру опасности, которая нависла над конспираторами, он принял решение поддержать план коммунистов настолько, насколько это позволяло его положение. Он считал свое решение глубоко патриотичным и не противоречащим его мировоззрению и чувствам.

Обсуждая это с некоторыми сотрудниками, он и заложил основы организации, которую назвал «Про патрия». Она ставила своей целью маскировку политической и военной подготовки к свержению режима Антонеску. Для того чтобы ввести в заблуждение абвер, Ангелини начал проводить мероприятия по дезинформации немецких агентов. Блестяще образованный, необычайно смелый, Кодруц Ангелини и три члена группы сфабриковали «токсическую информацию» о признаках безобидных политических переговоров между партиями оппозиции, замалчивая их настоящие цели.

Бюллетени, составленные им, — а он знал, что они попадут в абвер, — преувеличивали роль оппозиционных партий и прочность режима Антонеску. Дымовая завеса, поставленная в донесениях Кодруца Ангелини, прекрасно скрывала военные приготовления, которые велись в целях выхода Румынии из войны против Объединенных Наций. Когда я слушал Графа, мне вспомнилось, что многие такого рода документы дезориентировали и меня, когда я руководил разведывательной сетью «Аргус-2»…

Но Кодруц Ангелини этим не ограничился. Он хотел оказать участникам будущего восстания и более действенную помощь. И вот в одном из донесений он прочитал, что некий профессор математики Флорин Буркэ начал проявлять интерес к военным объектам в Бухаресте и в прилегающих к нему районах. Этим профессором случайно оказался бывший коллега Ангелини по лицею Михая Храброго. Ангелини не стал долго раздумывать, он нашел Буркэ, пригласил к себе и признался во всем.

«Я знаю, вы — член коммунистической партии, — сказал Кодруц Ангелини, — догадываюсь, зачем интересуетесь военными объектами. Я не коммунист, но хочу вам помочь… Я могу дать вам полную информацию о немецких военных объектах. Но требую, чтобы никто, кроме вас, не знал об источнике информации. Поэтому у меня одно условие — связь будем держать только через вас». Так началось сотрудничество Кодруца Ангелини с теми, кто готовил военный переворот 23 августа 1944 года…

Но и шпионы, маленькие и большие, асы и рядовые разведки, всегда имеют ахиллесову пяту. Кодруц Ангелини не составлял в этом плане исключения. Граф считал, что у него такой пятой была связь с Нормой Тейлор. Организатор группы «Про патрия» знал лишь одно — что Норма работала на немцев. Он ее страстно любил. С ней он не говорил о служебных делах, да и она не пыталась ничего у него выуживать. Казалось, их любовь была идеальной. Это длилось до тех пор, пока однажды Норма не встретила в квартире Кодруца Флорина Буркэ. Она сообщила об этом немцам, а абвер подстроил Ангелини западню.

Немцы потребовали показательного суда над Кодруцем Ангелини. Мирче Рахэу, этому нацисту, было поручено вести следствие, а потом на него была возложена вся ответственность за организацию судебного процесса…

Рахэу попытался узнать от Кодруца Ангелини, кто был тот человек, которого Норма Тейлор видела в его квартире. Разумеется, Ангелини не проронил ни слова. И тогда, опираясь на показания Нормы Тейлор, Мирча Рахэу подстроил западню Флорину Буркэ на квартире Ангелини. Обеспокоенный молчанием друга, профессор решил навестить его. Конечно, он был арестован тут же, на месте. Мирча Рахэу допрашивал его, не безуспешно. Коммуниста пытали, но он никого не назвал. Однако он не смог перенести пыток Мирчи Рахэу, желавшего во что бы то ни стало узнать, на какую иностранную державу работали он и Кодруц Ангелини. Профессор умер незадолго до судебного процесса. Чтобы замести следы, тело Буркэ было подброшено ночью в развалины пострадавшего от американской бомбардировки дома…

Кодруц Ангелини допустил одну неосторожность: он оставил семье завещание, которое нужно было обнародовать, согласно желанию осужденного, лишь по прошествии двадцати лет после его смерти. Но Мирча Рахэу вскрыл конверт, Так он узнал наконец о существовании группы «Про патрия». Он сделал все, чтобы напасть на ее след. При загадочных обстоятельствах погибли три высших офицера секретной информационной службы всего за несколько дней до 23 августа 1944 года. По словам Графа, гибель Кодруца Ангелини и Флорина Буркэ, а также убийство трех офицеров было делом рук Мирчи Рахэу, которому помогал шеф отдела С-4 Эуджен Кристеску.

У меня нет никаких оснований не верить Графу. Все это он рассказал с огромной печалью и глубоким уважением к памяти Кодруца Ангелини. Лишь после 23 августа 1944 года, когда страна пошла новым курсом, Мирча Рахэу понял, к каким последствиям может привести завещание Кодруца Ангелини. И хотя его положение в руководстве секретной информационной службы продолжало оставаться достаточно прочным, им овладел страх. Часто на митингах, в прессе стали говорить о чистке государственного аппарата, о разоблачении виновников преступной войны. Охваченный страхом, Рахэу сделал несколько попыток завладеть завещанием, но мать Кодруца Ангелини не поддавалась уговорам.

Читатель этого дневника, вероятно, задастся вопросом: откуда я знаю об этих деталях? Я хотел бы напомнить, что, будучи резидентом разведывательной сети «Аргус-2», продолжал принимать донесения даже из недавно созданных источников внутри секретной информационной службы. В один прекрасный день мне сообщили (восстанавливаю по памяти): «Среди нас ходит слух, будто Кодруц Ангелини жив, что судебный процесс был не более чем инсценировкой, предпринятой по настойчивому требованию Фабиана, с тем чтобы поручить Ангелини очень важное задание. На одном из рабочих заседаний я обратился к Мирче Рахэу с вопросом, есть ли основания верить этому слуху. Ответ последнего был очень неопределенным: «Не знаю. Не слышал. Но в нашем деле все возможно». Этот уклончивый ответ способствовал укреплению слуха. «Каково же истинное положение? — спрашивал меня автор донесения. — Пресечем слух или позволим ему расползаться?» Если бы здесь не был замешан Фабиан, меня бы это просто развлекло, но при таком раскладе я предпочел быть более сдержанным.

Я довольно легко установил, что распространение слуха — дело Мирчи Рахэу, который придумал новую стратегию, лишь бы завладеть завещанием. У него в подчинении был один из лучших мастеров Румынии по подделыванию документов, некий Мирон Фрунтеналтэ. Мирча Рахэу заставил его написать несколько строк Марии Ангелини будто бы от сына. Говорят, тот блестяще скопировал почерк Кодруца Ангелини. Как бы там ни было, безутешная мать поверила в подлинность письма.

План Мирча Рахэу задумал поистине дьявольский. Поддельные письма Фрунтеналтэ доходили до Марии Ангелини через одного западного журналиста, и по мере получения писем мать начала думать, что ее сын живет в эмиграции на Западе. Психологическая подготовка длилась довольно долго и достигла апогея с появлением Нормы Тейлор в качестве невесты. На это очень рассчитывал Мирча Рахэу. Норма и должна была заполучить завещание. Но человек предполагает, а господь бог располагает.

Норма Тейлор приехала в Бухарест со своим новым любовником Вирджилом Обретином, профессиональным шпионом, с которым ей предстояло составить пару для работы под эгидой Центра на Среднем Востоке. Рогоносцу Панайтеску-Слэнику, мужу, который годами переносил все капризы красавицы жены, это почему-то не понравилось. Несколькими пулями из пистолета он превратил в прах все, что с таким трудом было создано Центром, после чего пустил себе пулю в лоб. Мирча Рахэу больше не надеялся заполучить завещание Кодруца Ангелини, хотя это уже стало для него навязчивой идеей. Он вовремя сбежал из Румынии. Некоторое время его голос можно было слышать на определенной волне, так как он работал там диктором…»

5

Стенограмма № 2

П о л к о в н и к  П а н а и т. Господин Саву, сколько раз вы приезжали к нам в страну за последние десять лет?

В а л е н т и н  С а в у. Восемь раз. Но только один раз в год, и каждый раз с новыми документами.

П о л к о в н и к  П а н а и т. В прошлом году, например, с какой целью вы приезжали?

В а л е н т и н  С а в у. Я уже говорил.

П о л к о в н и к  П а н а и т. Скажите еще раз.

В а л е н т и н  С а в у. С заданием от Центра ввести в дело, как указано в моем письменном показании, Кристиана, он же адвокат Брашовяну.

П о л к о в н и к  П а н а и т. После провала сети «Венус» уцелели какие-нибудь агенты?

В а л е н т и н  С а в у. От старой сети чудом уцелел Клаудиу Роня, по кличке Велогонщик. Это мужчина лет пятидесяти, инспектор жилищного управления Бухарестского муниципалитета. Фактически, если придерживаться точной хронологии, в прошлом году, осенью, перед тем как посетить Кристиана, я наладил связь с ним.

П о л к о в н и к  П а н а и т. Чем это было вызвано? Вы не боялись попасться на приманку?

В а л е н т и н  С а в у. Волков бояться — в лес не ходить, не так ли? Риск — принадлежность нашей профессии. Было необходимо восстановить с ним связь по двум причинам…

П о л к о в н и к  П а н а и т. По каким именно?

В а л е н т и н  С а в у. От него вели нити к Сильвии, то есть к Лизетте Вранче. Ее вербовка в сеть «Венус» оказалась делом простым. В пятьдесят восьмом году Лизетта Вранча посетила Париж, чтобы повидаться с родственниками. Там она встретилась со своим старым знакомым Нестором Луйканом, членом «Общества ссыльных», который вывел ее на Фабиана. Ее деятельность началась с выполнения несложных заданий: мелкие поручения, передачи, прощупывание почвы… Актрисе ее новая роль понравилась. Ей казалось, что она снова на сцене, снова играет. Со временем ее связали с Велогонщиком.

П о л к о в н и к  П а н а и т. Получаемая от нее информация имела большое значение для Центра?

В а л е н т и н  С а в у. Сильвию менее всего использовали для сбора информации. Нас интересовал ее дом, которым мы неоднократно пользовались. Это была идеальная явка. Вранча дважды давала приют нашим курьерам, посланным в Румынию. Среди них был, как вы его называете, и господин Пантази из Лозанны, который проводил операцию по ликвидации настоящего Тибериу Пантази, бывшего резидента разведывательной сети «Аргус-2».

П о л к о в н и к  П а н а и т. Что знал адвокат Брашовяну об операции по ликвидации Тибериу Пантази?

В а л е н т и н  С а в у. Ничего. Просто обратили его внимание на опасность со стороны Тибериу Пантази: старик отыскал резидента, следил за ним, однако заверили, что в самое короткое время эта проблема будет решена. Когда я появился в Румынии, то сообщил резиденту, что прибыл с целью прикрыть деятельность тройки…

П о л к о в н и к  П а н а и т. Где они жили?

В а л е н т и н  С а в у. Двое в отеле «Лидо», третий, подставной Тибериу Пантази, у актрисы Лизетты Вранчи. Этот Тибериу Пантази хорошо знал румынский язык, у него был бухарестский паспорт. Вообще, он фантастически удачно и умно вышел из положения.

П о л к о в н и к  П а н а и т. Какой еще интерес представляла Лизетта Вранча?

В а л е н т и н  С а в у. Она была притягательной личностью. Вокруг нее всегда собиралось множество людей, которые порой снабжали нас ценной информацией. Среди ее старых поклонников было несколько знаменитостей. От нее мы узнали о поездках за границу известного физика Цирулеску из Института атомной физики. Ее посещал известный поэт Винченциу Пелерину, который читал свои стихи и одновременно рассказывал о некоторых событиях в мире литераторов. Безусловно, такие люди представляли для нас определенный интерес.

Однако более всего нас интересовал, конечно, Санду Чампеля, бывший архивариус секретной информационной службы, пенсионер, с которым Тибериу Пантази в годы войны имел контакт. Фигура странная. Он был своим человеком в доме актрисы, любил ее, как школьник. Даже краснел в ее присутствии… И что уж совсем странно, робкая и преданная любовь бывшего архивариуса льстила Лизетте Вранче. Она свято верила в его преданность и в последнее время рассказала ему кое-что о своей деятельности.

Я посоветовал Сильвии обратить пристальное внимание на Чампелю. И это было правильно. От Велогонщика мы узнали кое-что о сегодняшних делах Тибериу Пантази. Чампеля случайно увидел его на улице, хотел с ним заговорить, но старик Пантази предпочел не узнать его. Это заставило задуматься и даже кое-что заподозрить. Чампеля рассказал об этой встрече Сильвии, а она сообщила Велогонщику. Ни тот ни другой не знали, что собой представляет Тибериу Пантази. Телеграмма, полученная из Центра, запрашивала: «Все еще жив старый резидент Тибериу Пантази, который двадцать лет назад имел контакты с Фабианом? Можно ли его использовать?» Так мы вышли на Тибериу Пантази, постарались узнать, чем он занимается. И тут выяснилось, что он стал часто появляться около дома Маноле Брашовяну. Повеяло большой опасностью для будущих планов Центра.

П о л к о в н и к  П а н а и т. Вы знали о существовании записок Тибериу Пантази?

В а л е н т и н  С а в у. Нет. Я знал только об одном — он интересуется домом Маноле Брашовяну.

К а п и т а н  В и з и р у. А почему о нем позабыли?

В а л е н т и н  С а в у. Кто-то узнал шифр от сейфа Тибериу Пантази и выкрал его капиталы. Практически его незачем было переправлять через границу. Хорошо или плохо, но здесь у него была пенсия, которая обеспечивала ему спокойную старость.

П о л к о в н и к  П а н а и т. Кто ликвидировал Чампелю?

В а л е н т и н  С а в у. Лизетта Вранча по приказу Велогонщика.

П о л к о в н и к  П а н а и т. Для чего?

В а л е н т и н  С а в у. К Чампеле заходил офицер госбезопасности. Чампеля был взволнован не столько этим посещением, сколько просьбой помочь разобраться в деле Кодруца Ангелини. Он прекрасно знал, какую роль сыграл Рахэу в уничтожении документов, среди которых было и дело Кодруца Ангелини. Человеку надо было с кем-нибудь поделиться, посоветоваться. Он открылся своей старой приятельнице, не зная, что утром в понедельник записки Тибериу Пантази были спрятаны у Лизетты Вранчи в доме. Она уже знала о Кодруце Ангелини, о виновниках его смерти и в душе злорадствовала по поводу несчастий Нормы Тейлор, своей давней соперницы на эстраде.

Чампеля, может быть, и остался бы в живых, но старый архивариус, подогреваемый своей подружкой, уж очень много наговорил. Он признался ей, что хочет рассказать все начистоту. Сильвия поняла, что ей грозит опасность, так как Чампеля знал многое и о ней. Из другой комнаты она позвонила Велогонщику. Незадолго до этого они по моему указанию пересняли записки Тибериу Пантази на микропленку и были знакомы с их содержанием. Велогонщик разделял беспокойство Сильвии и потребовал от нее, так как она все равно через несколько дней уезжала из Румынии, прибегнуть к крайней мере.

П о л к о в н и к  П а н а и т. Яд замедленного действия?

В а л е н т и н  С а в у. Да.

П о л к о в н и к  П а н а и т. Где вы нашли записки? Какова их судьба после пересъемки?

В а л е н т и н  С а в у. Пантази из Лозанны нашел их в чемодане, который захватил с собой старик. Мне он сообщил, как обрадовался тот, что наконец его вывезут из Румынии. Это случилось в то время, когда он начал переговоры с госбезопасностью относительно своих записок.

К а п и т а н  В и з и р у. Кому пришла идея с прощальным письмом, адресованным Визиру?

В а л е н т и н  С а в у. У Лже-Пантази удивительная голова… Он сразу понял, что в условиях, о которых рассказал Пантази, такого рода письмо ввело бы органы госбезопасности в заблуждение. А они уже были встревожены поведением бывшего резидента…

П о л к о в н и к  П а н а и т (Лучиану и Фрунзэ). У вас есть вопросы?

К а п и т а н  Ф р у н з э. Кто такая Эвелин Стайрон?

В а л е н т и н  С а в у. Я ждал этого вопроса. Эвелин Стайрон — бывшая стюардесса румынского Аэрофлота на западных линиях. На нее вышли в Париже люди Центра.

К а п и т а н  Ф р у н з э. Кто она на самом деле?

В а л е н т и н  С а в у. Тереза Козма. Когда она согласилась работать на Центр, ей порекомендовали пока ничем не проявлять своей активности и ждать. Я встретил ее в прошлом году, в день моего отъезда из Румынии (я приезжал для организации сети «Кентавр»). Я понял, что она как раз тот человек, в котором я очень нуждаюсь. Воспитанная, говорит по-французски, по-английски. Я предупредил ее, что в следующий свой приезд в Румынию привезу паспорт на имя Эвелин Стайрон и она должна будет прожить со мной месяц в отеле «Лидо» как иностранка…

К а п и т а н  Ф р у н з э. Вы дали ей какое-нибудь задание?

В а л е н т и н  С а в у. Как я уже заявлял, из-за осторожности я беседовал с ней всего за несколько часов до отъезда. Она ничего не знала о целях моего визита. И в настоящем моем путешествии я ограничил ее роль, насколько это было возможно. Мне хотелось изучить ее, посмотреть, как она себя ведет. Я подверг ее небольшому экзамену. Ночью в понедельник… Господин капитан, сожалею… Я знал… Но когда мне передали, что в чемодане Тибериу Пантази нашли его записки, я испугался. Я решил, что для безопасности вновь создаваемого «Кентавра» обязан осмотреть квартиру Пантази, проверить, не осталось ли там чего-нибудь компрометирующего, что может помешать будущей деятельности сети. Речь шла и о безопасности нового резидента Маноле Брашовяну.

В сопровождении Эвелин Стайрон я проник в квартиру Пантази. Я предполагал, что она окажется пустой… или под наблюдением одного агента. К тому же Эвелин меня заверила, что прекрасно владеет дзюдо, каратэ и что в случае необходимости… Я убедился, что она не обманула меня. Очень сожалею, что вы оказались ее жертвой.

К а п и т а н  Ф р у н з э. Вы знали, где она живет?

В а л е н т и н  С а в у. Нет, на этой стадии работы нас не интересовало ее местожительство. У меня был телефон и пароль.

За окном сгущались воскресные сумерки. Уличный шум становился все тише, а три офицера никак не могли расстаться. Им еще многое хотелось сказать друг другу.

— Знаете, товарищ полковник, в этом деле все-таки много неясного, — не унимался Фрунзэ.

— Знаю. — Полковник улыбнулся: — Кто такой Павел Дюган? Кто подослал его к Марии Ангелини за завещанием? К сожалению, Тибериу Пантази не успел закончить свои записки. Он не написал ничего и о человеке, который помог ему представиться Марии Ангелини в качестве офицера госбезопасности… Ну ладно, после ареста Маноле Брашовяну мы в более спокойной обстановке будем искать ответы на все эти вопросы. Чуть было не забыл! У тебя ведь есть еще один вопрос: почему фотография Терезы Козмы оказалась у Тибериу Пантази? Не так ли?

Фрунзэ кивнул, поднял глаза на начальника и с отчаянием в голосе выпалил:

— Товарищ полковник, вы признаете самокритику?

— Признаю! — И весело добавил: — Особенно когда речь идет о моих подчиненных.

— Товарищ полковник, — вкрадчиво проговорил Фрунзэ, — почему вы не хотите подойти к этому вопросу самокритично? Для меня вы пример…

— Что нужно от меня этому холостяку? — Полковник Панаит прикинулся непонимающим, а взглядом приглашал Лучиана в сообщники.

Лучиан кашлянул:

— Речь идет о Терезе Козме и о вашем отношении к донесениям, представленным о ней капитаном Фрунзэ.

— А! О Терезе Козме?! — Панаит хлопнул себя ладонью по лбу. — Чуть было не забыл… — Полковник вызвал дежурного офицера и приказал пригласить в кабинет Терезу Козму.

— Она здесь? — удивленно спросил Фрунзэ.

— Конечно, — серьезно сказал полковник. — Я знал, что ты потребуешь самокритики, и приготовился к этому.

В кабинете появилась Тереза Козма. Она была такой же, какой ее впервые увидели и Фрунзэ и Лучиан. На плече у нее висела дамская сумочка вишневого цвета. Удивленно вскинув длинные густые ресницы, она смотрела на офицеров.

Нахмурив брови, полковник Панаит обратился к своим сотрудникам:

— Позвольте представить старшего лейтенанта Терезу Козму из группы полковника Ифтоде…

Девушка прыснула.

— Мы знакомы, товарищ полковник, — сказала она. — Мы старые знакомые, Особенно с капитаном Фрунзэ…

Фрунзэ потребовалось время, чтобы прийти в себя. А Лучиан тут же расхохотался.

— Товарищ старший лейтенант, — заговорил снова Панаит, — капитан Фрунзэ требует, чтобы я был самокритичным… У вас на этот счет какое будет мнение?

— Вы имеете в виду случай в отеле «Лидо»?

Полковник весело кивнул.

— Капитан Фрунзэ, — объяснила Тереза, — чуть было не испортил все, что я создавала с такой тщательностью. Я увидела, что он пошел за мной и узнал меня… Может быть, из-за… но оставим случай с каратэ. Он поинтересовался мною у администратора отеля. Позже он позвонил мне. Обратился по-румынски, я ему ответила по-английски. Я немедленно доложила в группу о сложившейся ситуации. Были приняты соответствующие меры.

Полковник поднял удовлетворенно руку:

— Стоп! Вот так, товарищ Фрунзэ. Я жду, что завтра, на рабочем совещании в восемь утра, вы самокритично скажете о необходимости соблюдать дисциплину при выполнении задания. А сейчас чтоб ноги вашей тут не было! Воскресенье… Ах, как я проводил когда-то воскресные дни! А ну топайте отсюда! Да дайте же наконец пройти товарищу Козме, как-никак она из другой группы… Знаю, что сожалеете. Особенно капитан Фрунзэ…

В один из сентябрьских дней Мария Ангелини в сопровождении всей семьи пришла на могилу сына. И первым, что бросилось в глаза старой женщине, был огромный венок из красных гвоздик. На ленте было написано:

«Патриоту Кодруцу Ангелини, борцу, ставившему выше всего интересы родины и преданно любившему ее. Группа работников государственной безопасности».

Примечания

1

6 марта 1945 года в Румынии к власти пришло первое демократическое правительство во главе с Петру Гроза. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

День всенародного восстания против фашистской диктатуры Антонеску.

3

Вот! (франц.)

4

Лучия Стурдза Буландра — известная румынская актриса. Ее именем назван один из ведущих драматических театров Румынии.

5

Караджале Йон Лука (1825—1919) — румынский писатель-сатирик. В своих комедиях и фарсах, а также в многочисленных фельетонах и памфлетах обличал господствующие классы.

6

Добрый вечер (рум.). — Здесь игра слов.

7

Замок-музей в Трансильвании.

8

Известный румынский эстрадный артист.

9

Имеется в виду маршал Антонеску.

10

Кристеску Эуджен — генерал, глава тайной полиции (сигуранцы) фашистской Румынии.

11

Говорите вы по-французски? (франц.)

12

Румынский фашист.

13

Хория Сима — главарь румынских фашистов.

14

30 декабря 1947 года была провозглашена Румынская Народная Республика.

15

Сасы — румынские граждане немецкого происхождения, проживающие в Трансильвании.

16

Михай Храбрый (1558—1601), князь Валахии (1593—1601), успешно воевавший против турок за национальную независимость Румынии.

17

Кэлинеску Арман — премьер-министр румынского правительства, был зверски убит румынскими фашистами в 1939 году за профранцузские и проанглийские настроения.

18

Национал-либеральная и национал-царанистская партии, желая подчеркнуть свою роль в стране, именовали себя «историческими».

Content

Последний шаг

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

«ПРОЩАЙТЕ, ГОСПОДИН КАПИТАН!»

ПАНТАЗИ + ПАНТАЗИ = 2 ПАНТАЗИ

ПОСЛАНИЕ С ТОГО СВЕТА

ДНЕВНИК МАРИИ АНГЕЛИНИ

БЫВШИЙ АРХИВАРИУС ЧАМПЕЛЯ

«МЕРТВЫЙ… СОВСЕМ МЕРТВЫЙ…»

АДВОКАТ

ТРУДНЫЙ ДЕНЬ

«КЕНТАВР» ВОЗРОЖДАЕТСЯ

Примечания