П. КУШУ

ЗАГАДКА ИИСУСА

От редакции „Атеиста”

В письме Гете к Гердеру от 4-го сентября 1788 года мы находим следующие строки: «Из-за мифа об Иисусе мир может пребывать в застое еще 10 тысяч лет, и никто не будет мыслить как следует, ибо столько энергии, столько знаний, столько ума и остроумия приходится тратить на защиту этого мифа». Много энергии, много усилий, ума и красноречия было потрачено богословами и проповедниками разных эпох для того, чтобы утвердить в человеческих головах миф об Иисусе. Без всякого преувеличения можно сказать, что во всей идеологии христианства миф об Иисусе является одновременно и самым важным и самым уязвимым пунктом, что вся история христианства с первых его шагов была борьбой за миф об Иисусе. Без Иисуса нет христа, т. е. без исторического, реально существовавшего назаретского плотника Иисуса нет лучезарного, благодатного и гарантирующего своим верным блаженство бога-христа. Самой сердцевиной исторического христианства, краеугольным камнем той религиозной системы, которая в течение двух тысяч тег пытается тянуть назад человечество Запада, является вера в спасительный и искупительный подвиг богочеловека, добровольно пролившего свою кровь на голгофском кресте за 70 лет до разрушения иерусалимского храма. Все свои претензии на власть, на право «вязать и решать» христианская церковь строит на непосредственной преемственности, которая будто бы существует между ней и самим Иисусом через апостолов и его учеников. Вот почему церковникам, независимо от масти и толка, дозарезу необходим исторический Иисус. Вот почему они с пеной у рта, с неистовой яростью набрасываются на всякого, кто смеет усомниться в историчности Иисуса. Вот почему они в тысячах проповедей, в бесчисленных богословских фолиантах и духовно-назидательных руководствах настойчиво подчеркивают человеческие стороны в своем спасителе, расписывая, обсасывая и раздувая те скупые и тощие намеки, которые имеются на этот счет в евангелиях. Неудивительно также, что противники и критики христианства, к какой бы эпохе, к какому бы социальному и идейному лагерю они не принадлежали, устремлялись именно на этот самый уязвимый пункт в цитадели христианства. Еще в первом веке, когда, если выразиться словами блаж. Иеронима, «кровь Иисуса не успела еще высохнуть в Иудее», находились люди, которые сомневались в реальном существовании Иисуса. Именно для их посрамления был сочинен рассказ о неверии Фомы, вставленный в четвертое евангелие (XX, 24). В своем полемическом диалоге с иудеем Трифоном отец церкви Юстин (ок. 150 г.) вкладывает в уста своему противнику такие слова: «Вы доверяетесь пустой басне и сами выдумываете себе своего христа. Если он где-нибудь и родился, если он где-либо и пребывает, то он все же совершенно неизвестен». А языческий философ Цельс (род. около 120 по р.х.). в такие годы, когда еще должны были быть в живых люди, знавшие будто бы непосредственных спутников Иисуса, упрекал христиан: «Вы. кормите нас баснями и не умеете даже придать им правдоподобие, хотя некоторые ив вас, подобно пьяным, налагающим на себя руки, трижды, четырежды, а то и больше, переработали тексты Ваших евангелий для того, чтобы отвести раздающиеся по вашему адресу возражения». Уже в первые века своего существования христианской церкви приходилось прибегать It самым грубым фальсификациям и-подделкам, к потокам елейных слов, и шарлатанских аргументов для того, чтобы подпереть миф об Иисусе.

Легко понять, почему и в атеистической пропаганде вопрос об историчности Иисуca занимает очень видное место. Проблема эта имеет для нас двоякой значение, и чисто научное и практическое. Вопрос о существовании… Иисуса из Назарета это, прежде всего, часть более общего и очень важного исторического вопроса об истоках христианства. Вопрос о том, кто стоял у колыбели христианства, это не просто интригующий, дразнящий любопытство, третьестепенный, «вульгарный», как думают некоторые оторвавшиеся от живой общественной действительности, историки, вопрос, на разрешение которого, де, не стоит тратить много времени и сил. Христианский миф об Иисусе это своего рода дымовая завеса, которою церковь окутала подлинную историческую правду о своем происхождений. Для того, чтобы установить эту правду, для того чтобы выяснить, какие интересы руководили людьми, две тысячи лет тому назад выступившими с проповедью распятого и воскресшего бога, откуда они черпали веру в своего спасителя, в какой реальной социально-исторической обстановке небольшие отколовшиеся от иудейства секты могли вырасти в мировую религию, совершенно необходимо рассеять туман, окутывающий личность мнимого основателя христианства, галилеянина Иисуса. Может ли для научного выяснения истоков и социальной подоплеки христианства быть безразлично, как возникло христианство, — как крохотная галилейская или иерусалимская секта, основанная претендовавшим на роль мессии проповедником из захолустного Назарета, или как широкое социально — религиозное движение, зародившееся в иудейской диаспоре (рассеянии) и затем в силу определенных причин экономического, социального и культурного порядка, завоевавшее весь греко-римский мир? Может ли историку или всякому культурному человеку, желающему понять прошлое, чтобы сознательно действовать в настоящем, быть безразлично, является ли церковный или евангельский Иисус мистически разукрашенным портретом реального человека или только продуктом «святой лжи», самой настоящей смесью благочестия и шарлатанства? Можно ли пройти мимо того факта, что вся та система идей, которой церковь дурманит головы людей целых две тысячи лет основана на «басне» (по словам папы Бонифация VIII), очень прибыльной для командующих классов и духовенства, но очень роняющей честь человеческого ума и здравого смысла?

Проблема историчности Иисуса является первоклассной научной общеисторической и историко-религиозной проблемой.

Вот почему она вызывает и должна вызывать пристальное внимание со стороны воинствующих атеистов, изучающих религию для того, чтобы успешнее бороться с ней. Миф об Иисусе не чета какому-нибудь мифу об основателе Рима (Ромуле) или египетской цивилизации (Озирисе), это не мертвый музейный объект, интересный сейчас лишь для любителей и специалистов-мифологов, миф об Иисусе это, к сожалению, еще очень живая и живучая «идея — сила», очень действенное, одурманивающее средство. Со страниц богословов и их вольных или невольных подпевал, с кафедр церковных и сектантских проповедников, из-за строк самой кровавой и реакционной книги на земле, из-за строк библии, с которой до сих пор не может потягаться в смысле распространенности никакая другая книга, с бесчисленных полотен и гравюр первоклассных художников — мифический образ Иисуса продолжает гипнотизировать людей, пленяя иногда даже таких, казалось бы, непримиримых противников церкви, как Анри Барбюс (см. его книгу «Иисус против Христа»). Бороться с гипнозом мифа об Иисусе, разрушать его вредное обаяние, развенчивать его, как некий идеал человеческого поведения — можно, лишь досконально изучив природу этого мифа, его Происхождение, его подлинный смысл.

В вопросе об историчности Иисуса наше положение, положение воинствующих атеистов, бесконечно выгоднее положения церковников. Им исторический Иисус абсолютно необходим. За отсутствием реального человека Иисуса они его выдумали и затем шли на самые сногсшибательные трюки, чтобы выдумку эту сохранить, придав ей некоторое, чисто внешнее, вероподобие. Подлоги, подделки, подчистки, вставки, словесные увертки и передержки, всяческие шантажи — вот аппарат, на котором держался и держится миф об Иисусе. Прочность этого мифа, правда, не спасает церкви, ибо крот истории подкапывает самую социальную базу церкви — капитализм и пережитки феодального строя, но крушение мифа об Иисусе это уже несомненно идейный крах церкви, ибо этим весь догмат об искуплении лишается своих конкретных, земных очертаний и попадает в сферу отвлеченного умозрения и утонченнейшей мистики, куда миллионов верующих, самую религию воспринимающих конкретно и материалистически, церковникам не увлечь.

Если распятый и воскресший мессия Иисус станет осознаваться массами, как мифическая личность, то церковники потеряют самое сильное свое средство воздействия на паству, которая в большей своей части гораздо ближе по взгляду на вещи к «неверному Фоме», чем к стоящему на грани религиозного помешательства «духовидцу Павлу». Вот почему церковники будут «до последней капли крови» настаивать на историчности Иисуса, вот почему они в этом вопросе наперед вынуждены насиловать и искажать истину, если она говорит против историчности Иисуса. Совершенно иное положение у нас. Мы — «антихристы», но ничего не имеем против существования Иисуса, мы не заинтересованы в том, чтобы ради торжества атеизма «во что бы то ни стало» и «несмотря ни на что» отрицать историчность Иисуса. Если бы историческая наука установила факт существования странствующего проповедника, который был казнен за то, что выдавал себя за «царя иудейского», то мы постарались бы изучить классовый облик этого мессии, его побудительные мотивы, общественную среду, в которой он действовал и т. д., т. е. подошли бы к нему так же, как мы подходим к проповеди и деятельности религиозных деятелей Магомета, Лютера, графа Льва Толстого, Ани Безант или какого-нибудь другого религиозного «реформатора» и сектоучителя. Научно установленная и исторически освещенная «жизнь Иисуса» послужила бы в наших руках таким же могучим орудием атеистической пропаганды, как научно установленная историчность Иисуса. Мы, воинствующие атеисты, не боимся научной истины, какой бы она ни была. Научная истина всегда работает на нас, а не против нас. Только мы, носители научно обоснованного атеистического мировоззрения, и в состоянии добиться неискаженной истины в сложном вопросе об историчности Иисуса.

Проблема существования Иисуса может быть сформулирована в виде двух, тесно связанных между собой вопросов: 1) Скрывается ли и в какой мере за каноническим, т. е. освященным, одобренным церковью, «ликом» богочеловека, спасителя и сына божьего Иисуса Христа реальная личность некоего странствующего проповедника Иисуса из Назарета, как это утверждает церковное предание, нашедшее себе выражение в евангелии? 2) В какой связи стоит гипотеза историчности Иисуса с объяснением происхождения христианства, насколько необходимо предположение о существовании Иисуса для понимания условий зарождения христианства и корней его идеологии? За те 250 лет, в течение которых в 3. Европе более или менее научно разрабатывается проблема христа, на поставленные выше вопросы исследователями давались ответы, поддающиеся очень четкой группировке.

Впервые более или менее строгий критический подход к евангелиям, до сих пор остающимся главным источником по изучению начатков христианства, обнаруживается у английских деистов в конце XVII и в начале XVIII вв. Деизм — учение, отрицавшее личного бога, представлявшее божество каким-то недоступным человеческому постижению началом, наиболее надежным и достоверным выражением которого являются законы природы, управляющие вселенной. Английские деисты и рационалисты, а также их последователи, французские вольнодумцы XVIII-ro века, пытавшиеся построить религию без откровения, так называемую «естественную» религию, согласную с разумом («рацио»), со здравым смыслом, не могли примириться с нелепостями, с чудесами, которыми начинена евангельская история. Самый образ христа в его догматическом облике казался им бессмыслицей. «Что это за бог, ядовито спрашивал великий энциклопедист Дидро, который заставил людей убить бога, чтобы они признали бога?».

Однако, лишь очень немногие из них, (как Боллингброк в Англии) Доходили до полного отрицания историчности Иисуса. Большинство же пыталось отбросить или рационалистически «объяснить» чудеса, после чего у них оставался весьма туманный образ некоего равви Иешу из Назарета, который, мол, еще на закате античного мира проповедывал «разумную религию», очень похожую на деизм XVIII-ro века. В своем стремлении примирить евангелие со здравым смыслом некоторые рационалисты доходили до курьеза. Немецкий профессор богословия Генрих Паулус (1701–1851), например, «разъяснил» все евангельские чудеса! исцеления Иисуса, мол, были основаны на магнетизме или на снадобьях, известных только Иисусу, воскресение Лазаря да и самого Иисуса было на самом деле пробуждением мнимоумерших, хождение по водам было лишь галлюцинацией учеников и т. д. и т. д. Ни у кого из рационалистов не возникало сомнения в том, что историческая подоплека в евангельских рассказах все же существует. Критика рационалистов носила наивный характер, она сбивалась на очень соблазнительный для простого здравого смысла эвгемеризм (по имени древне-греческого ученого Эвгемера, который в мифических героях и богах видел искаженные фантазией и легендой образы живших когда-то замечательных людей). Ни углубленного анализа текстов, ни сопоставления евангельского материала с мифологией современного ранним христианам культурного мира, ни исторической проверки евангельской хронологии и топографии мы у деистов и рационалистов не находим. У деистов и рационалистов было достаточно здравого смысла для того, чтобы отвергнуть непорочное зачатие, изгнание бесов и прочую мистико-магическую бутафорию, но у них не было еще тех филологических и исторических знаний, тех приемов сравнительной мифологии, той аналитической изощренности в проверке исторического материала, которые позволили бы им распознать настоящую природу евангельского Иисуса. Если употребить здесь название, данное в XX веке тем исследователям, которые за евангельским Иисусом Христом видят исторического Иешу (Иезу — по-немецки), то деистов и вольнодумце^ XVIII века можно назвать наивными иезуанистами, предшественниками либеральных богословов XIX и XX века.

В 1794 году французский математик и астроном, ученик знаменитого ученого-атеиста Лаланда, Шарль Франсуа Дюпюи (1742–1809), опубликовал свой труд «Происхождение всех культов или всеобщая религия». Вслед за этим в 1793 г. он напечатал извлечение из своего большого труда под заголовком «Догматы и религиозные обычаи всех времен и народов, а также связанное с этим господство жречества и суеверия в их возникновении и развитии». В этих трудах, а также в ряде мелких сочинений Дюпюи заложил основы научной критики новозаветных источников и мифологической школы в христологии (в изучении проблемы христа). Применив в анализе образа Иисуса христа, данного в евангелиях и Апокалипсисе, сравнительно-мифологический метод, Дюпюи пришел к выводу, что евангельский Иисус так же насквозь мифичен, как другие античные и восточные боги, как египетские Аммон, Гор и Серапис, как греческие Аполлон, Пан и Плутон, как малоазиатские спасители Адонис и Аттис. Скрывается ли за образом Иисуса христа какая-нибудь историческая личность? Дюпюи дает на это категорически отрицательный ответ. Почему мы должны думать, что в основе церковного мифа о Христе лежит биография живого человека? Только потому, что так нам рисуют дело евангелия (других свидетельств мы не имеем)? Но какая цена свидетельству евангелий? «Ведь если верить авторам новозаветных писаний, то обо всем, что они рассказывают, они говорят не понаслышке, а в качестве очевидцев. Что. же они видели? Совершенно абсурдные, невероятные вещи, которые каждый знающий жизнь природа принужден признать невозможными. Но ведь это писали простые люди, скажут мне. Да, я знаю, что легенда об Иисусе довольно-таки наивна. Однако, такие люди, которые настолько простодушны, что верят всякому абсурду и выдают за виденное то, чего они никак видеть не могли, не могут служить для нас достоверными свидетелями».

В объяснении религиозных мифов Дюпюи стоял на натуралистической точке зрения. Боги и гении родились из обожествления людьми явлений природы. Особенно важную роль в мифотворчестве играли, по мнению Дюпюи, небесные светила, солнце, луна и звезда. Эту свою натуралистическую (натура по-латыни — природа) и астралистическую («аструм» по-латыни — светило, звезда) точку зрения Дюпюи последовательно проводит и в объяснении мифа о христе. Иисус Христос для него такой же герой солнечного мифа, как Гор, Дибнис, Аполлон и другие боги языческого пантеона. Вся евангельская биография Иисуса развертывается не на земле, а на небе, все события его «жизни» вычитаны благочестивой фантазией из звездной карты небосвода, они так же лишены всякой реальной земной подоплеки, как эпизоды из мифической биографии Геркулеса, Асклепия, Загрея и т. д.

У рационалистов XVIII века, с одной стороны, и Дюпюи, с другой, наметились уже в основном принципы двух главных течений в христологии, иезуанистического и мифологического, получивших свое полное развитие в XIX–XX веках. За это время исследователи перерыли горы документов и источников в погоне за нехристианскими свидетельствами об Иисусе, подвергли тончайшему анализу каждое слово в новозаветных писаниях, отточили до предела аргументацию за и против историчности Иисуса, так что всякий непредубежденный человек в состоянии ныне сделать свой выбор без особых колебаний.

В настоящее время очень многое в аргументации обоих течений подведено к общему знаменателю. Самые горячие иезуанисты не станут в наши дни после работ Артура Древса, Джона Робертсона, Бенджамена Смита, голландских радикальных богословов (Ван Эйсинга и др.) утверждать, что евангелия представляют собой историографические сочинения, биографию иудейского равви, обоготворенного после крестной смерти. Все мало-мальски добросовестные критики новозаветных текстов единодушно признают, что евангелия с самого начала по самому своему назначению являются литургической, богослужебной литературой, призванной «благовествовать» о боге Иисусе христе. После Штрауса и Бруно Бауэра совершенно немыслимо пройти мимо зияющих противоречий в евангельских повествованиях или не заметить догматического и мифического характера большинства эпизодов из евангельской биографии Иисуса. Нет теперь также особых разногласий между иезуанистами и мифологами по поводу отсутствия нехристианских исторических свидетельств об Иисусе.

Правда, в 1926 году иезуанисты попытались было уцепиться за воскрешенного Эйслером «славянского Иосифа», т.-е. за древнеславянский перевод «Иудейской войны» Иосифа Флавия, найденный еще в 1906 году дерптским богословом Берендсом, где имеется большая интерполяция (вставка) об Иисусе. Однако, полемика, происходившая по этому поводу во французской печати между иезуанистами и мифологами (в ней приняли участие Гогель, Кушу и др.) показала, что и эта последняя ставка бита. Вся древняя история молчит об Иисусе. Единственным, очень мутным, тенденциозным и насквозь пропитанным ритуальной легендой источником являются писания нового завета. И вот спор между иезуанистами и мифологами идет, главным образом, по следующей линии: можно ли выделить, вышелушить путем научно-критической проверки новозаветных текстов какие-нибудь детали, которые в состоянии были бы служить канвой для образа исторического Иисуса? Иезуанисты в подавляющем большинстве дают положительный ответ на это. Однако, среди них нетрудно различить три направления, существенно различающихся между собой.

Первое направление, являющееся но существу продолжением школы рационалистов XVII века, пытается отбросить из евангельского повествования все, что явно противоречит здравому смыслу, а из того, что осталось, построить «жизнь Иисуса». Так как остается то очень немного, то каждому из иезуанистов для получения живого образа приходится немало добавлять от себя в меру своего темперамента и исторического чутья. Одни иезуанисты урезывают евангельский рассказ меньше, другие больше (немецкий богослов Шмидель, например, счел возможным сохранить лишь девять текстов — «девять столпов Шмиделя» — производящих, мол, впечатление своеобразных, невыдуманных, не навязанаых извне сообщений), однако, у всех у них сконструированная таким путем «жизнь Иисуса» оказывается лишь новым евангелием, а не научной реставрацией исторических фактов. Из всей огромной иезуанистской литературы этого направления достаточно, указать три ярких примера. Мы разумеем знаменитую «Жизнь Иисуса» Ренана (1863), две работы Анри Барбюса «Иисус» и «Иисус против хряста» (1926), работу Эмиля Людвига «Сын человеческий» (1927). Все они оперируют «очищенными» евангельскими текстами, однако, у всех у них Иисус представляет выражение заветных мыслей и симпатий автора, а не портрет основоположника христианства. У Ренана Иисус обаятельный, мужественный религиозный реформатор, борец против мертвой догмы и удушающего ритуализма, у Барбюса это пламенный атеист и революционер, у Людвига это героический носитель идей иудейского национализма и патриотизма. К ним, как и ко всем йезуанистам этого направления, великолепно подходят слова Каутского: «За недостатком всякой исторической определенности имя Иисуса превратилось в пустой сосуд, в который каждый вливает свое духовное содержание. Так, один делает из Иисуса современного спинозиста, другой социалиста, тогда как официальное университетское богословие изображает его, как религиозного представителя тенденций великопрусского государственного богословия». Не мешает отметить, что упрек этот относится и к самому Каутскому, который в своем «Происхождении христианства» превращает Иисуса в духовного вождя иерусалимского люмпен-пролетариата. В нашей русской литературе также имеются образцы подобного иезуанизма: достаточно назвать неудачную работу Н. М. Никольского «Иисус и первые христианские общины» и драмы О. М. Чевкина «Иешу Ганоцри» и «Проконсул Вифинии», где Иисус фигурирует в качестве галилейского революционера и вождя палестинской бедноты.

Второе направление среди иезуанистов занимает в отношении историчности Иисуса позицию, которая может быть выражена словами самого видного представителя этого направления, французского исследователя Луази: «Я отказываюсь понимать буквально тексты евангелия, которые все имеют символический смысл, кроме одного, что Иисус был распят при Понтии Пилате». Сокрушительные результаты критического анализа евангельских текстов заставили некоторых иезуанистов признать полную несостоятельность подхода к новозаветным писаниям, как к историческому свидетельству. Из всей «жизни» Иисуса они считают возможным сохранить лишь факт распятия, ибо обо всем остальном можно лишь строить более или менее правдоподобные догадки.

Наконец, самое молодое направление среди иезуанистов, представленное левыми немецкими богословами, вынуждено было отказаться и от факта распятия. Оно встало на позицию полного агностицизма. Нехристианских свидетельств об Иисусе мы не имеем. Евангелия в качестве исторического свидетельства совершенно не выдерживают критики. «Они могут только показать нам, как церковь верила в Иисуса в ту эпоху, когда в своих писаниях она свидетельствовала о своей вере». Уловить из евангелий, что представляет собой Иисус совершенно невозможно. Из евангелий нельзя узнать ничего, кроме того, что Иисус существовал. Самые левые идут еще дальше: из евангелий нельзя узнать даже, существовал ли Иисус. Представители этого направления стали уделять главнее внимание не вопросу об историческом Иисусе, а верованиям раннехристианских общин, как они отразились в новозаветной литературе. Наибольший интерес в их глазах приобрел именно фантастический элемент евангелий, как самое яркое выражение чаяний первоначальной церкви.

В противоположность иезуанистам, представители мифологической школы считают всякую попытку «вычитать» из евангелий биографию исторического Иисуса наперед обреченной на неудачу. Так как в новом завете нет ни одной строчки, которая не являлась бы свидетельством о боге Иисусе христе, так как в мировой литературе нет никаких непосредственных следов существования галилеянина Иисуса, так как все детали евангельской биографии Иисусa легко сводятся к историзованным мифам и обрядам, так как самое имя «Иисус» («Иегошуа» — «Ягве спасает», «Ягве помогает») служило в древней иудее магическим, культовым именем, так как, наконец, вся история религии полным — полна аналогий спасителю-христу ранних христиан, то нет никаких оснований сомневаться в том, что Иисуса, как исторической личности не существовало. Отдельные представители мифологической школы по-разному объясняют процесс историзации мифа об Иисусе (одни вслед за Дюпюи дают ему астралистическое объяснение, другие подчеркивают влияние ветхозаветных внушений, третьи устанавливают эллинистическое влияние), но в одном вопросе все согласны: Иисус из Назарета это личность апостериорная, т. е. сочиненная, сфантазированная в интересах церкви после того, как возник и стал утверждаться культ бога христа.

Если присмотреться внимательнее к аргументации современных иезуанистов разного толка, то окажется, что их позиция, в конечном счете, обусловливается двояко. Одни их них, признавая мифичность большинства рассказов нового завета, все же не могут примириться с мыслью, что все содержание евангелий является вымыслом, который подсказан благочестием или корыстью. Анри Барбюсс, например, по собственному признанию, «не может избавиться от впечатления», что в действительности «кто-то прошел — мало известный еврейский пророк, который проповедовал и был распят». Другие, признавая большую или меньшую недостоверность евангелий, самым непререкаемым свидетельством в пользу исторического Иисуса, считают самое существование христианства. Их исходная точка зрения отчетливо выражена была в свое время Гарнаком: «Немыслимо понять начало движения, подобного возникновению христианской религии, если не представить себе основателя его в качестве исторической личности — больше того, пришлось бы сочинить такового, если бы предание случайно нам ничего о нем не рассказало».

Для этой группы иезуанистов исторический Иисус нужен, как «спичка», от которой зажегся «пожар» или «факел» христианства.

Луази, например, довольно прозрачно говорит о шатком положении иезуанистов: «Если Иисус не был осужден на смерть, как царь иудейский, т. е. как мессия, на основании его собственного признания, то можно с полным правом утверждать, что его не существовало». Значит, Луази в итоге своей многолетней работы над критикой новозаветных текстов считает возможным сохранить лишь факт распятия мессии и то потому, что иначе, по его убеждению, невозможно объяснить самое появление христианства. Что касается первой группы иезуанистов, то Мифологи совершенно резонно отводят ссылки на «впечатление», производимое новозаветной литературой: это настолько субъективный момент, что если он не выдерживает критики фактов, то на нем строить научные гипотезы не приходится. На соображение же второй группы иезуанистов, кажущееся, на первый взгляд, очень убедительным, исчерпывающий и убийственный ответ дает предлагаемая русскому читателю «Загадка Иисуса».

Автор ее, Поль Кушу, является главой французской мифологической школы. Под его редакцией в крупном парижском издательстве Ридера вышло уже несколько десятков монографий по истории и социологии религии. По своей идеологии он буржуазный атеист, принадлежащий к радикальным слоям французской интеллигенции (он был врачом и другом А. Франса). Настоящая работа опубликована им в 1924 г. Она предполагает у читателя некоторое знакомство с вопросом о существовании хрйста.

Кушу не задерживается на анализе и вскрытии противоречий и нелепостей в новозаветной литературе. Это уже давно преодоленный этап в христологии. «Чудеса евангелий не представляли бы собой никакого затруднения; будь они во сто раз более многочисленными, я бы не стал нимало сомневаться в историческом существовании Иисуса». Кушу заостряет всю проблему Иисуса на другом, более существенном, моменте.

В первых главах своей работы Кушу дает обзор исторических свидетельств об Иисусе. Рассмотрев все упоминания и намеки о христе и христианах у нехристианских авторов и в талмуде, Кушу, в согласии с большинством других исследователей, приходит к выводу, что ни греки, ни римляне, ни иудеи, современные ранним христианам, ничего не знают об историческом Иисусе. Иисус, осознаваемый, как историческая личность, фигурирует лишь в небольших христианских писаниях, так называемых евангелиях, из которых четыре были введены в канон, т.-е. одобрены для литургического (богослужебного) чтения. Наиболее древним из них является евангелие Марка. Внимательный разбор этого сочинения показывает, что оно не является историческим документом, что это — вольный сказочный комментарий, в повествовательной форме популяризующей основные элементы христианской веры. Оно сродни иудейскому «мидрашу», который является образной сказкой, призванной иллюстрировать какую-нибудь религиозную или моральную истину. Оно в смысле исторической достоверности не выше легенд об Ионе, Руфи, Юдифи, Эсфири. Остальные евангелия являются либо перепевом, либо богословской обработкой Маркова евангелия (евангелие от Иоанна). Апокрифические евангелия либо известны нам в небольших осколках, либо представляют бесвкусное нагромождение небылиц. В результате получается совершенно недвусмысленный вывод: положительных следов исторического Иисуса не имеется нигде. Исторический Иисус это только возможность, гипотеза, требующая тщательного обсуждения. И вот здесь-то, перед исследователем выплывает загадка: каким образом можно было из человека, самое существование которого сомнительно, сотворить великого бога Запада?

Кушу посвящает отдельную главу попыткам Ренана и Альфреда Луази, наиболее ярких французских иезуанистов, использовать евангелия в качестве исторического источника и показывает несостоятельность этих попыток. В свете беспристрастного анализа историчность Иисуса остается лишь гипотезой. Необходима ли она для объяснения христианства, помогает ли она, по крайней мере, этому объяснению?

Наиболее древними из дошедших до нас документов христианства, как это твердо установлено критикой, являются послания Павла. Они лет на двадцать древнее самого раннего евангелия. Но анализ посланий Павла показывает, что Иисус Христос для него «образ бога (Ягве) невидимого, рожденный прежде всякой твари, ибо им создано все, что на небесах и что на земле, видимое и невидимое». Павел на разные лады обосновывает эту идею. Если принять гипотезу историчности Иисуса, то получается, что Павел обоготворил живого человека и поставил его на один уровень с Ягве. Это — такое невероятное и непонятное чудо, перед которым все остальные чудеса нового завета выглядят невинными пустяками. Конечно, история знает случаи обоготворения людей, но она не знает ни одного случая подобного рода у иудеев, каковыми являлись первые христиане. «Ассоциировать с Ягве человека, кто бы он ни был, было величайшем святотатством. Иудеи почитали императоров, но они готовы были скорее идти на смерть, чем заикнуться о том, что император был богом». Когда сирийский легат попытался было заставить иудеев признать богом императора Калигулу, то иудеи, по словам Филона, оказали непримиримое сопротивление: «Дело шло не о чем-то незначительном, а о чем-то самом важном: сделать из человека, из рожденного и бренного существа, образ несотверенного и вечного бога. Иудеи считали, что это было бы верхом бесчестия и профанации». Можно ли, в таком случае, допустить, чтобы Павел, первый христианин, чей голос дошел до нас из густого тумана, окутывающего истоки христианства, иудей и сын иудея, бывший ученик фарисеев, стал самым тесным образом ассоциировать с Ягве и считать богом человека? Обсуждение этого положения приводит Кушу к категорическому утверждению: если смотреть в корень, то существование христианства не только не доказывает существования Иисуса, а исключает его. Павел совершенно не знает исторического Иисуса, евангельский яге Иисус это не обожествленный человек, а очеловеченный, исторнзованный бог. «Загадка Иисуса» удовлетворительно разрешается, если в нем видеть героя историзованной религиозной мистерии. Иисус этот объект не всеобщей истории, а истории религий, психиатрии и социологии, как и всякий другой бог. Даже если бы авторы евангелий более складно проделали историзацию Иисуса, даже если бы они придали ему правдоподобие и убедительность героев Шекспира или Гете, это все же ни на волос не повысило бы исторической достоверности их сообщений.

Всю вторую часть работы Кушу посвящает выяснению другого важного вопроса: из чего сложился образ спасителя Иисуса у Павла и в евангелиях. Здесь Кушу не только подытоживает выводы работавших до него исследователей, но и вносит целый ряд новых, очень тонких и остроумных соображений.

«Загадка Иисуса», написанная мастерским и впечатляющим языком, несомненно послужит полезным дополнением к той серии книг по вопросу о христе, которая существует на русском языке[1]. Она, конечно, как и вое, что выходит из под пера буржуазных, хотя бы и самых добросовестных, ученых, не свободна от недостатков. Чего стоят хотя бы те почтительные реверансы и патетические славословия, в которых рассыпается Кушу по адресу «самого великого и возвышенного из богов» — Иисуса! Буржуазный атеист, пытающийся встать «над схваткой» классов, Кушу забывает или делает вид, что забывает, о разгроме античной культуры, учиненном благовестниками Иисуса, о крестовых походах, об инквизиции и тайной исповеди, о роли церкви в мировой бойне, о других бесчисленных проявлениях зверства, мракобесия, осененных крестом и распятием. Прекраснодушный интеллигент, предпочитающий в объяснении общественной жизни «возвышающий обман» «тьме низких истин», Кушу готов рисовать раннее христианство, как некий сплошной взрыв «веры, надежды, любви». А между тем, для всякого социологически грамотного человека не может не быть ясным наперед, что христианство даже в первые века своего существования выполняло тот же «социальный заказ», что и в течение остальных полутора тысячелетий: оно служило в руках господствующих классов средством против классовой борьбы,’ оно подводило базу убеждения под классовое принуждение богатых и власть имущих. Никто иной, как английский богослов Эдвин Хэтч, в результате изучения социального строя раннехристианских общин, вынужден был признать, что христианские догматы и обычаи, в частности, обычай благотворения, «являлись охранительными силами, останавливавшими разложение. Эти силы предупреждали распад социальной машины, притом такой распад, который сопровождался бы ужасными и разрушительными потрясениями. Ранние епископы и диаконы направляли эти силы и были органами их. Они перекидывали противоестественный мост через зияющую пропасть между классами». Подобных «затмений», невольных или сознательных, однако, немного в книге Кушу. Подготовленному антирелигиознику не трудно будет внести в нее надлежащие коррективы. Освобожденная от эстетского прекраснодушия и словесных побрякушек книга Кушу займет не последнее место в арсенале атеистической пропаганды.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I. Монастырь в Японии

В 1912 г. в Японии мне пришлось отвечать на трудный вопрос.

Это было в Шакадо, в красивом монастыре близ прозрачной и узкой горной речонки. В этот монастырь совершают паломничество местные мальчики и девочки в тринадцатый день третьего месяца, чтобы испросить мудрости у Будды.

Настоятель монастыря, монах с большой бритой головой, несколько неуклюжий в своем длинном желтом одеянии, погрузил в мои глаза свой глубокий и блестящий взор и повел меня к тому, что служило гордостью его храма, к древней деревянной статуе, которая тысячу лет тому назад была прислана в Японию из Индии в знак религиозного единомыслия. Статуя эта была якобы вырезана, когда Будда отправился на небо проповедовать своей матери, а плачущие ученики ожидали его возвращения. Царь Утен дал для этой статуи сандалового дерева, а ученик Мокурен на память вырезал образ Будды. Когда Будда низошел на землю после девятидесятидневного отсутствия, статуя пошла к нему навстречу и затем, поднимаясь по лестнице вместе с Буддой, вошла в святилище, где собрались радостные ученики.

Наши мысли одновременно погрузились в глубокое прошлое. Затем, присев на корточки около чашек с чаем, мы развернули на светлых циновках чудесные свитки, на которых Кано Монотобу воспроизвел в XV веке всю легенду о Будде. Я задумался над загадкой Будды. Кто он, этот Будда? Человек, который существовал в давно минувшие времена, или мифическая личность, в которую вдохнули жизнь вера и искусство? Прекрасная книга Сенара заставляет склоняться ко второму предположению[2].

Прошло около часа. Мой спутник положил свитки в легкие коробки, где они хранились. О подкупающей приветливостью монах сказал мне: «Останьтесь у нас на неделю или на две. У нас хватит времени, чтобы посмотреть все не спеша». Я обещал сделать это когда-нибудь. Когда я поднялся, чтобы идти, он как бы стал всматриваться поверх моей головы в те далекие чуждые страны, из которых я пришел. Он поколебался мгновение и как бы в обмен на вое мои вопросы задал только один: «Окажите мне, кто такой Иисус?».

Так как в этом уединенном месте мы были только вдвоем, так как мы оба были отягощены прошлым двух человеческих рас, незнающих друг друга, то мы вместе задумались над двумя невидимыми владыками, которые управляют этими двумя расами. Я вдруг, единым мысленным взором охватил бескрайнюю ширь Запада, мирские владения Иисуса и то место, которое там занимает идея об Иисусе. И в силу контраста я особенно сильно почувствовал, как мало известно об Иисусе в историческом отношении. Внезапно предо мной открылась великая проблема.

Я ответил: «Чувства людей по отношению к Иисусу, весьма противоречивы. Для верующих Иисус является «дева» (светлым духом), который умер и воскрес для спасения человечества. Для неверующих это мало известный иудей, которого римляне казнили за то, что он выдавал себя за царя и возвещал конец мира. Каждый настаивает на своем мнении. В вопросе об Иисусе легко верить и очень трудно знать».

«Как и в отношении Будды», заметил он вполголоса тоном просвещенного и глубокомысленного человека, который поднялся выше общепринятых верований.

Я ушел со словами: «Я постараюсь узнать все, что только можно знать об Иисусе. Когда я снова явлюсь к вам, вы мне еще расскажете про Будду, а я вам буду говорить об Иисусе».

Я пишу для вас, далекий отшельник, а также и для тебя, кто бы ты ни был, мой читатель, если только ты способен и согласен непредубежденно, — бесстрастно, бескорыстно, серьезно, мужественно и добросовестно разобрать великую проблему.

Ты должен приступить к ней, лишь испытав и проверив себя самого. Я бы хотел, чтобы всякий исследователь религии приносил, как это делал недавно каждый будущий врач в Монпелье, своего рода клятву Гиппократа:

«Клянусь, что какова бы ни была моя вера ^каково бы-ни было мое неверие, я не буду считаться с ними в моем исследовании.

Клянусь быть бескорыстным, не преследовать в моей работе целей полемики или пропаганды.

Клянусь быть добросовестным и лойяльным, не опускать ничего из того, что я увижу, ничего к этому не прибавлять, ничего не искажать, ничего не преувеличивать.

Клянусь быть почтительным, не говорить с зубоскальством или насмешкой ни о каком веровании прошлого или настоящего.

Клянусь быть мужественным и неустрашимо отстаивать свое мнение против всякой вооруженной догмы, которая отказалась бы терпеть это мнение.

И я клянусь отказаться от моего мнения немедля при появлении веского аргумента, который будет найден мною самим или будет мне указан».

II. Владыка Запада

Что такое Иисус? Это одновременно и безмерность и почти неуловимая точка. Это гигантская величина, если иметь в виду то место, которое он занимает в сознании людей, это — неуловимая точка, если рассматривать его, как историческую реальность.

В сознании людей, в идеальном мире, существующем под черепной крышкой, Иисус совершенно безмерен. Его пропорции не поддаются никакому сравнению, его величие едва постижимо.

Если принять в расчет сознание миллионов, сотен миллионов, миллиардов людей — христиан, действовавших и страдавших, живших сначала на побережье Средиземного моря, а затем и по всей Европе, усеивающих в наши дни Европу и Америку, проникающих в Африку, Азию и Австралию, если попытаться выяснить, что является общим для всех этих людей, столь различных по обычаям, по расе, по языку, по верованиям, дробящихся на такое множество народов и сект, то окажется, что их всех объединяет, главным образом, определенное представление о смерти Иисуса.

В этих гигантских человеческих муравейниках, которые копошились на черной земле для того, чтобы снова вернуться в нее, лишь очень немного маленьких муравьев, которые принесли с собой заметный вклад идей и знаний в общую сокровищницу. Однако, не найдется ни одного крохотного муравья, который не знал бы, что Иисус умер за него, подарив ему возможность выбора между вечным блаженством и вечным страданием. Это унаследованное от прошлого знание сильнее всего давит на судьбу каждого отдельного существа, при чем оно может и не замечать, какое огромное количество существ испытывают на себе такое же давление этой идеи: муравьи, живущие на горе, не различают размеров горы.

Если бы все эти бесчисленные головы, сохранив все остальные свои знания, не знали того, что касается Иисуса, то история приняла бы совершенно иной облик и половина планеты имела бы нынче совершенно иной вид.

При возвращении моем из Японии по Сибирской железной дороге я наблюдал в окно вагона, что каждый раз, когда в безмерных степях показывалось небольшое человеческое поселение, то оно неизменно отмечалось луковкой церкви. Мне думалось: церковь эта стоит здесь для того, чтобы в ней могли собраться затерянные в этой глуши мужчины, женщины и дети и вместе вспомнить и мистически пережить смерть Иисуса. К этой церкви немного дальше примыкает другая, ко второй третья и так до самого края Сибири и дальше, до отдаленнейших пунктов Запада.

Всюду, по всей планете, являющейся доменом Иисуса, жмутся одна к другой церкви разного вида и разных размеров, большие и малые, красивые и обыденные, древние и новые. Нет такой убогой деревушки, у которой не было бы своей церкви. В каждом селений есть дом господа, который выше и больше остальных домов. Это загон, где невидимый пастырь собирает для утешений частицу своего гигантского стада. Очень часто церковь представляет собою единственное, что остается от прошлого. Очень часто лишь обветшалые своды церкви и ее стершиеся украшения образуют собою единственную связь между поколениями, которые сменяют одно другое, почти не зная друг друга. Церковь продолжает стоять. Она как бы свидетельствует, что в одном существенном пункте исчезнувшие поколения чувствовали и думали одинаково. Громким голосом провозглашает она, что в течение многих веков общей великой задачей людей являлось обеспечить себе искупление, данное смертью Иисуса.

Кладбищенские кресты монотонно, неизменно твердят о том лее. Эти кресты являются проводниками бесчисленных голосов. Каждый мертвец принимает на свой счет то, что церковь обещает для всех. Один за другим они отвечают: аминь. Каждый покойник водружает над своей могилой символ распятого Иисуса, как напоминание о договоре, о завете, обещавшем бессмертие. Кто он был, этот покойник? Мудрец или дурак, власть имущий или простой смертный, не все ли равно? Над его разложившимися останками воздвигли этот символ, воплощающий самую сердцевину христианской веры, являющийся выражением того, что считается наиболее существенным. Только этот символ и остается от жалкого человеческого существования.

История Запада со времен римского владычества развертывается и располагается вокруг одного центрального факта, который сам по себе является чисто воображаемым, вокруг коллективного представления об Иисусе и его искупительной смерти. Все остальное вышло из этого факта или приспособилось к нему. Все, что делалось на Западе в течение пятнадцати веков, делалось в гигантской тени распятия.

Иисус является преемником Цезаря в господстве над миром. Его образ занял место головы Цезаря на золотых монетах Византии. От его имени Карлу Великому был поднесен шар, увенчанный крестом, Иисус раздает все короны. Из Рима и Византии Иисус в качестве единодержавного владыки переходит к средним векам и к современным народам. Всякая власть исходит от него и к нему возвращается. Он становится таким, каким его видел пророк Апокалипсиса: альфой и омегой, началом и концом, тем, у кого изо рта выходит стальной меч, тем, кто держит ключи смерти и геенны, тем, кто открывает так, что никто не может закрыть, кто закрывает так, что никто не может открыть.

Во имя Иисуса люди любят и ненавидят друг друга, во имя Иисуса люди истребляют друг друга и помогают друг другу, во имя Иисуса люди идут на крайние жертвы, совершают подвиги великодушия и ужасные злодейства. Иисусом люди на разные лады вдохновляются, укрепляются, утешаются и подвигаются на всякие дела. Иисус был тем миражем, к которому стремились безумные полчища крестоносцев. Иисус был тем мистическим возлюбленным, которого призывали смиренные процессии девственниц в недрах монастырей.

Для Иисуса были сооружены и созданы Святая София, Шартрский собор, «Сумма» святого Фомы, этические и метафизические системы. Было время, когда всякий ум, не посвящавший себя целиком Иисусу, оказывался под подозрением. От Иисуса зависела участь науки, красоты, разума, Иисус — это внутренняя сила, которой еще не исчерпали века, это — хмельное вино, которое еще не потеряло своей опьяняющей силы, это — верховный закон, перед которым все склонялось. Иисус заставлял всему верить, все переносить, на все надеяться, на все дерзать. Иисус — это великая авантюра человечества.

И ныне еще Иисус пронизывает собой самые внутренние ткани западного общества. Души человеческие отдаются ему еще до их рождения. Дитя, едва только оно появляется на свет, крестится его именем. Этим самым человек вводится в некое духовное здание, в некое святилище. Он найдет здесь свое место. Он может стоять здесь где ему угодно, он может оказаться потрясенным до глубины или совершенно равнодушным, но выбраться отсюда он уже не сможет. Если он не чувствует опьянения, он почувствует на себе принуждение. Даже если он сделается врагом Ийсуса, то все же он не сможет еще отделаться от Иисуса.

Да что говорить? В сердце людей Иисус бесконечно велик. Он не укладывается ни в какие обычные мерки истории. Сотни томов не хватило бы для того, чтобы его описать. Нет в истории еще такого переворота, какой был вызван представлением об Иисусе. В тот исторический момент, когда возникло это представление, и решилось, чтб на детые тысялетия станет главной мечтой западного человечества. '

III. Плиний, Тацит, Светоний

В свете голых фактов Иисус бесконечно мал. Положительной истории не удается его уловить.

Оставим Иисуса веры. Забудем о веренице христианских столетий, обо всем, чем Иисус сделался в сердцах верующих. Оставим в стороне его сверкающий образ, его блестящие иконы. Поищем оригинала, попытаемся добраться до того, чем он был в действительности среди реальностей своей эпохи и своей страны.

Здесь уже дело идет о совершенно точном и ограниченном исследовании. Всякий добросовестный и умелый историк, независимо от того, верующий он или неверующий, в состоянии проделать это изыскание обычными методами исторического исследования. Достаточно подойти к этому изысканию свободно, проделать его непринужденно, имея в виду лишь самое изыскание независимо от тех последствий, к которым оно может привести. Оно не является ни длинным, ни сложным. Оно заключается в проверке и правильном взвешивании небольшого количества данных, которые имеют либо ненадежный, либо негативный характер.

Был такой человек, который мог бы сообщить некоторые сведения об Иисусе. Он этого не сделал. Это — иудей Флавий Иосиф, многословный автор, хорошо осведомленный о своих соплеменниках, которым он с одинаковой ловкостью изменил в качестве воина и служил в качестве писателя, единственный дошедший до нас историк, рассказывающий довольно подробно о том, что произошло в Иудее в первую половину 1-го века. Иосиф ничего не говорил об Иисусе. Уже в древние времена факт этот показался обидным и сожалительным, и христианские руки добавили к тексту Иосифа то, что хотелось прочесть у Иосифа верующим переписчикам[3].

У них была полная возможность это сделать. Когда после крушения иудейской нации, иудеи замкнули себя своей древней еврейской торой и мишной, они оставили в полном пренебрежении всю еврейскую литературу на греческом языке-. Именно христиане сохранили нам целый ряд произведений этого рода: благодаря им дошли до нас такие сочинения, как красивый волшебный роман Товита, написанный по-гречески каким-то александрийским иудеем во времена Аполлония Родосского[4], или «Премудрость Соломона», которая, желая примирить Моисея и Платона, портит одного другим.

Христиане сохранили также те злободневные сочинения, которые назывались апокалипсисами, т.-е. откровения о последних днях, которые считались тогда близкими, памфлеты, образцом которых служила книга Даниила, такие сочинения, как «Завещание двенадцати патриархов», две книги Еноха, две апокалипса Баруха, четвертая книга Ездры. Дело не обошлось без добавления к ним христианских вставок и дополнений. Иногда дополнения являлись более значительными, чем основная часть. «Вознесение Исайи» является длинным добавлением к иудейскому агиографическому отрывку. Великое «Откровение Иоанна» построено на различимых еще осколках иудейской апокалипсы из времен Нерона[5]. Флавий Иосиф также не мог остаться нетронутым в руках этих христианских переписчиков.

В двух своих сочинениях он мог или должен был говорить об Иисусе. Прежде всего, во второй книге «Иудейской войны», которая в 44-х главах описывает наиболее заметные события, имевшие место в Иудее со времени смерти Ирода Великого (за четыре года до нашей эры) до мятежа против Рима (66 г.), в особенности, те столкновения, которые происходили в то время между иудея-, ми и римлянами под властью прокураторов.

История Иисуса в том ее виде, в каком ее обычно преподносят, должна была бы занимать значительное место в ряду этих событий. В нашем распоряжении имеется греческий текст сочинения Иосифа, которое, если верить автору[6], было скопировано собственноручно императором Титом и опубликовано по императорскому указу. В этом тексте нет никакого упоминания об Иисусе. Существовал, однако, христианский вариант, ныне потерянный и известный теперь, лишь по древнему переводу на старо-славянский язык. В восьми местах. этой рукописи были вставлены длинные отрывки об Иисусе[7]. Они любопытны и заслуживают того, чтобы их исследователи наряду с апокрифическими[8] евангелиями. Они носят на себе печать христианского богословия и не имеют ничего общего с рассказом Иосифа.

В XVIII, XIX и XX книгах своей «Древней истории иудеев» Иосиф опять возвращается к истории Иудеи в период от Тиверия до Нерона. И здесь снова можно ждать сообщения об Иисусе. На этот раз нас ждет даже чрезмерное удовлетворение. Ибо здесь до нас дошел лишь один христианский список. В 3-й главе XVIII книги рассказывается о бедствиях, которые пришлось претерпеть иудеям при Тиверии. И вот тут-то в рассказ о жестокостях, совершенных прокуратором Понтием Пилатом над иудеями Палестины, и об изгнании иудеев из Рима по приказу Тиверия вдвинута без всякой связи с контекстом неуклюжая интерполяция.

Вот какой вид она имеет. Автор кончает рассказ о жестокой расправе в связи с мятежом Иерусалима.

«…Застигнутые без оружия хорошо снаряженными воинами многие погибли на месте, другие убежали израненные. Так кончился мятеж.

И явился в это время Иисус человек мудрый, если только должно называть его человеком. Он совершил чудесные дела, учитель людей, которые с открытым сердцем приняли истину, я он увлек многих иудеев, а также многих из греческого народа. Это он был мессия (христос). Когда по наущению тех, которые были первыми среди нас, Пилат приговорил его ко кресту, те, которые полюбили его первыми, не прекратили (любить его). Он явился им на третий день воскресшим. И божественные пророки предсказали это и десять тысяч других чудес о нем. Ныне еще существует секта христиан, называемых по нем.

В эти лее времена другой ужасный удар поразил иудеев…»

Никогда ни одно сообщение не было сшито более белыми нитками. Естественное течение рассказа идет от иерусалимского мятежа к другому ужасному удару, поразившему иудеев, а именно к высылке в Сардинию четырех тысяч римских иудеев. И вот это течение резко прерывается сообщением об Иисусе, которое совершенно не вяжется с остальным текстом.

В отрывке об Иисусе сквозит самая пламенная христианская вера, в нем проглядывает самая типичная христианская фразеология[9]. Этот Иисус, который не является собственно человеком который является мессией в христианском смысле, который воскрес на третий день по писанию, этот Иисус есть Иисус веры. И эти люди, которые всей душой ищут правды, которые, полюбив Иисуса первыми, любили его до конца, это ведь христиане, какими они рисовались самим себе. Есл'и бы эти строки писались Флавием Иосифом, то он бы должен был быть сам христианином и публично исповедовать христианство. Все его сочинение и все его дела должны были бы быть совершенно иными. Интерполяция здесь буквально режет глаза.

Она цитировалась в IV веке Евсевием Кессарийским[10]. Никакой христианский апологет до него, повидимому, не читал ее и не слышал о ней[11]. Ориген[12] в III веке замечает[13], что Иосиф хотя он и не верит в Иисуса, как в мессию, иногда приближается к истине. Ориген говорит так по поводу другой интерполяции, которой мы не находим в наших экземплярах. Очевидно, Ориген в своем экземпляре не имел той интерполяции, где Иосиф совершенно отчетливо признает, что «этот Иисус был мессия», в противоречие с самим собой, ибо в другом месте он говорит, что мессией является Веспасиан[14].

В наших экземплярах мы находим еще косвенное упоминание об «Иисусе, так называемом мессии», в 9-ой главе XX книги: Ханан… созвал заседание синедриона и заставил явиться пред ним брата Иисуса, так называемого мессии, по имени Иаков, и нескольких других». В этом косвенном упоминании снова выдает себя христианская вставка. Выражение «Иисус, так называемый мессия», — это то самое выражение, которое употреблено в евангелии от Матфея в конце мнимой родословной христа[15]. В результате неуклюжей вставки получилось, что Иосиф употребляет указанное выражение, нигде не упомянув того человека, к которому, он прилагает это поразительное прозвище. Выражение «брат Иисуса» является не чем иным, как священным званием «брата господня», под которым со времен Павла[16] этот Иаков известен среди христиан. Автор вставки хотел, очевидно, показать христианским читателям тождество осужденного Хананом иудея с евангельским Иаковом, употребив прозвище, под которым он был им знаком.

Флавий Иосиф ничего не сказал об Иисусе. У нас пропала лучшая возможность осведомиться об Иисусе. Конечно, из этого молчания Иосифа не следует делать слишком уже категорические заключения, конечно, Иисус мог существовать и без того, чтобы Иосиф что-либо написал о нем. Все же главный исторический источник наш хранит немое молчание об Иисусе.

Конкурент Иосифа в области военной и исторической, родившийся в той стране, где, якобы, главным образом, проявил себя Иисус до Иерусалима, а именно Юст из Тивериады, также написал сочинение «Иудейская война» и «Летопись иудейских царей» от Моисея до Агриппы II. Оба сочинения утеряны. Фотий читал еще второе сочинение в IX веке и поразился тому, что ничего не нашел в нем об Иисусе[17].

Первым не-христианским автором, который упоминает об Иисусе, является Плиний Младший (111 или 112-й год). Прибыв в провинцию Вифинию и Понт в качестве легата пропретора, он нашел ее зараженной христианством. Он пишет по поводу христиан императору Траяну. В своем послании[18] он говорит:

«Тех, которые отрицали, что они христиане… если они в моем присутствии призывали богов, поклонялись твоему изображению…. и проклинали мессию… я счел своим долгом отослать… (те, которые не были больше христианами) все почтили твое изображение и прокляли мессию. Но они утверждали, что вся их ошибка или их заблуждение заключались лишь в том, что они собирались по своему обычаю в определенный день до утренней зари и пели по очереди песнопение (carmen) в честь мессии, как бога (Christo quasi deo)…».

Плиний ясно чувствовал, что характеризует христиан и делает их опасными. Они рассматривают мессию, который был лишь личностью из иудейской мифологии, как бога греческих мистерий. И этот новый бог, родившийся от древнего ревнивого иудейского  бога, непримирим с богами империи и божественным императором. Лишь одному ему возносят они свое ночное псалмопение. Всякому другому богу они отказывают в воскурениях и вине.

Плиния поразил удивительный и грозный рост культа мессии. Плиний является свидетелем Иисуса-бога, но не Иисуса, как исторической личности.

Имя мессии (христа) фигурирует еще два раза в латинской литературе, у двух друзей Плиния Младшего, у Тацита и Светония.

В «Анналах» Тацита, в этой истории первых цезарей, в этом чрезмерно блестящем, слишком драматичном, насквозь искусственном литературном произведении, есть одна строчка о нем. В связи с пожаром Рима при Нероне в 44-й главе XV книги мы читаем:

«Нерон изловил виновных, которых он приговорил к изысканным мучениям. Это были те, которые, будучи ненавидимы за свое бесчестие, назывались в простонародьи христианами. Родоначальник этого имени, мессия (христос), был осужден на казнь в правление Тиверия прокуратором Понтием Пилатом».

В этих немногих словах Тацита имеются два пункта. Эти бесчестные и ненавистные люди в простонародьи назывались хрестинами, словом, которое, как будто, происходит от греческого «хрестос» и означает «превосходные». Казнь является для них достойной участью, ибо их вождь, христос (Тацит здесь выправляет этимологию), был казненным когда-то преступником.

Откуда появился этот намек о казни мессии? Было бы очень рискованно думать, что для этой оброненной мимоходом фразы Тацит опирается на какой-нибудь архивный источник, тот самый Тацит, который не имеет обыкновения обращаться к оригинальным документам[19]. Нет также никаких оснований думать, что в архиве императоров (commentarii principis) существовал когда-либо доклад прокуратора Понтия Пилата о казни христа. Кроме того, от Тацита мы знаем, что эти архивы императоров являлись секретными и что даже самому сенату император запретил доступ к этим архивам[20].

Следует ли предположить, что Тацит основывается в данном случае на словах какого-нибудь более древнего римского историка, хотя бы Плиния Старшего или Антония Юлиана, которые в своих сочинениях об иудеях и о войне с иудеями могли в перечне событий, относящихся к правлению Понтия Пилата, сообщить о таком факте, который был пропущен Иосифом и Юстом из Тивериады?

Оносительно утерянной истории Плиния Старшего существует подозрение, что она была главным источником Тацита, а Плиний Старший как будто побывал в Иудее. Он напоминает Титу об их былом боевом товариществе[21], и если известная надпись Арада относится к нему[22], то он во время войны с иудеями должен был быть «antepitropos», что Моммсеном переводится, как помощник главнокомандующего. Антоний Юлиан был одним из тех высших военачальников, которые участвовали' в военном совете под председательством Тита перед приступом храма, и он как будто писал об иудеях с воинственной ненавистью[23]. Мог ли один или другой из этих двух образованных солдат упомянуть о смерти мессии, как о факте, имевшем место лет за сорок до взятия Иерусалима? Мы этого не знаем. Ни один из христианских апологетов не проронил об этом ни слова.

Да и нет надобности в таком предположении. В ту. эпоху, когда Тацит писал «Анналы» (115–117 г.г.), в Риме вокруг Тацита было много отлично организованных христиан, как можно судить по посланию Климента Римского к коринфянам, написанному за 20 лет до этого и по «Пастырю» Ермы. Евангельская легенда в том ее виде, в каком мы ее читаем в синоптических евангелиях, к тому времени была уже зафиксирована. Имя казненного мессии в. то время являлось уже неразрывно связанным с именем Понтия Пилата. Как ни мало мог знать Тацит о христианах, но уж этого он не мог не знать.

Таким образом, весьма вероятно, что Тацит просто отражает общераспространенные в его эпоху верования христиан, когда он дает объяснение их имени в фразе, где как это с ним происходит часто, он больше заботится о стилистическом эффекте, чем об исторической точности. Было бы очень смело утверждать, что Тацит приводит независимое свидетельство об Иисусе[24].

«Жизнь цезарей» Светония, опубликованная ок. 121 года, содержит любопытное сообщение. Оно имеется в 25-ой главе «Жизни божественного Клавдия»:

«Так как иудеи по наущению Хреста непрестанно волновались (производили беспорядки), то он изгнал их из Рима».

Эта небольшая фраза фигурирует в сухом перечне действий Клавдия, который вероятно был заимствован честным грамматиком у Сервилйя Нониана[25] ики у какого-либо другого анналиста (летописца).

Кто такой этот Хрест? Весьма возможно, что это был неведомый агитатор. Имя Хреста было общераспространенным среди рабов и вольноотпущенников: оно фигурирует более 80-ти раз в латинских надписях Рима[26].

Возможно, однако, также, что это банальное имя было подставлено на место имени христа в силу созвучия этих имен, которые по гречески произносятся одинаково, и что дело идет здесь о мессии (христе).

Начатки христианской общины в Риме окутаны глубочайшей тьмой. Из послания Павла к римлянам, написанного ок. 55 года, мы видим, что в начале царствования Нерона, община эта была уже многочисленной и крепкой. Она должна была образоваться среди римских евреев в царствование Клавдия, она должна была зародиться среди пламенных споров о мессии, в которых одни утверждали, что мессия уже явился, а другие это отрицали. Могло ли случиться так, что споры эти доходили до постоянных столкновений и драк и что имперская полиция валила в кучу всех спорщиков, отмечая в своих донесениях, что волнения обязаны своим происхождением некоему человеку по имени Хрест? «Деяния апостолов» свидетельствуют, что один иудей Аквила, строитель палаток, и его жена Присцилла, изгнанные из Рима эдиктом Клавдия, занялись своим ремеслом в Коринфе. Но этот иудейский ремесленник является как раз христианином, т.-е. сторонником явившегося уже мессии. Он и мог быть одним из тех, кто производил беспорядки «по наущению Хреста». (Jmpnlsore chresto). 15^16

Если только слово Хрест у Светония является ошской, и если донесение полиции, на котором могло покоиться сообщение Светония, действительно существовало, то это ошибочное донесение и должно быть признано наиболее древним из известных нам документов о христианстве. Оно является более древним, чем самое древнее послание Павла, которое было написано из Коринфа, из той самой мастерской Аквилы, где обосновался Павел, изгнанный из Македонии. Во всяком случае, это донесение относится не к историческому Иисусу, а к представлению о мессии в головах, к идее, которая начала уже потрясать Рим и империю.

Мимоходом Плиний Младший наткнулся на уже утвердившийся культ мессии, Тацит на наиболее повторявшуюся, на наиболее ходовую деталь легенды о нем, Светоний — на след первых беспорядков, возникших вокруг его образа. Вот все, что мы можем узнать у греческих и латинских писателей об Иисусе.

Можно было бы ожидать, что у евреев, в «море» их Талмуда, среди нагромождения раввинистических писаний мы натолкнемся на особое предание об Иисусе. Однако, его там нет. Там встречаются лишь очень немногие намеки на Иисуса, при чем среди них нет ни одного, который являлся бы прямым и непосредственным[27].

Иисус Талмуда является не кем иным, как евангельским Иисусом, приобретшим деформированный, гротескный и одиозный облик. Это — тривиальная карикатура, неуклюже сработанная из чужого рисунка. Некоторые ревностные раввины перевернули на изнанку все то, что христиане говорили об Иисусе, и придали этому обратный смысл. Их наивные сарказмы и легковерные измышления обрушиваются, главным образом, на девственное Зачатие, на чудеса и Казнь Иисуса.

Иисус родился от святого духа? Как бы не так! Его мать, завивальщица волос, родила его от некоего Пандиры[28]. Он не сын бога, он — «бен-Пандира» (т.-е. сын Пандиры). Или, если вам это больше нравится, то мать его была царского происхождения, но она распутничала с плотником. Иисус был чудотворцем? Нет! Он был волшебником, который принес с собой из Египта (реминисценция из Матфея) тайны колдовства. Он смущал фарисеев? Нет, он смеялся над словами мудрых! Он был несправедливо осужден? Нет, он был осужден совершенно правильно высшим судом Лидды, как отступник и соблазнитель. Его хорошо расслышали и рассмотрели, ибо над самым его лицом довесили светильник и за его спиной спрятали свидетелей. Перед его казнью в течение сорока дней глашатай призывал охотников свидетельствовать в его пользу, однако, таковых не нашлось ни одного. Он восседает одесную бога? Нет, он исключен из будущей жизнен!

Вследствие невероятной небрежности раввинов в отношении всякой хронологии, это вывернутое наизнанку евангелие колеблется между I-ым веком до нашей эры и I-ым веком после так наз. р. х.

Все это могло появиться в Талмуде не раньше III века. Более древние раввины остерегались более детально знакомиться с легендой об Иисусе. В начале диалога, который, якобы, происходил между Юстином[29] и раввином Трифоном в крытой галлерее, в Ефесе, Трифон просто говорит: «Вы следуете пустой болтовне, пустым слухам: вы сами себе создали своего мессию»[30]. В ответ на это Юстин пытается ему доказать существование мессии и Иисуса. Он, однако, отнюдь не опирается на свидетельство истории или даже евангелия, он просто ссылается на свидетельство псалмопевцев и пророков, на ветхий завет.

Иудеи не больше римлян или греков знали об историческом Иисусе. Они никогда не называли его его еврейским именем «Иегошуя», как они это сделали бы в отношении кого-либо из своих. Они называют его всегда его греческим именем Иешу (Иисус). Это свидетельствует о том, что они знали его лишь из христианских, книг, составленных на греческом языке.

IV. М а р к

Нам, значит, приходится черпать все наши знания об Иисусе из христианских источников. Нельзя сказать, чтобы для установления твердых фактов это было благоприятным положением.

Христиане никогда не становились на точку зрения критического Историка. Они и не в состоянии это сделать. Для них представление о начатках веры является частью самой веры. Они осознают и представляют себе в Иисусе лишь воплотившегося бога, который явился на землю принести спасение людям. Никогда христиане не представляли себе Иисуса, как простое человеческое существо. К их видению Иисуса всегда примешивалось богословие в такой степени, что позволительно задать себе вопрос, не состоит ли целиком их представление об Иисусе из богословских элементов. Луази правильно сказал: «То, что обычно называют евангельской историей, является гораздо меньше историей Иисуса, чем поэмой об искуплении через Христа»[31]. Историк должен быть постоянно на чеку, чтобы не превратить в свидетельство истории того, что является свидетельством веры.

Можно было бы, по крайней мере, надеяться, что мы натолкнемся не на бедность, а на чрезмерное богатство свидетельств. Однако, при близком рассмотрении этих свидетельств оказывается немного, а при еще более близком. их оказывается совсем мало.

Если Иисус, рассматриваемый, как бог, послужил вдохновителем целого океана литературы, который в огромной мере превосходит «море» Талмуда, то Иисус, осознаваемый, как историческая личность, служит объектом лишь небольшого количества писаний, получивших название евангелий, из которых христиане удержали лишь четыре для литургического (богослужебного) чтения. Они не относятся к первому веку христианства. Самые древние из них на целых двадцать лет, по крайней мере, моложе посланий Павла, в которых Иисус отнюдь не фигурирует в качестве исторической личности.

Одно из четырех евангелий является главным источником для двух других: обычно предполагают, что евангелия от Матфея и Луки в главной части своего рассказа зависят от евангелия, носящего имя Марка. По отношению к последнему первые два являются вторичными, производными. Что касается последнего евангелия, носящего имя Иоанна, то оно является наиболее богословским из всех, его богословский характер столь очевиден, что, самый снисходительный историк оказывается озадаченным, имея о ним дело. Таким образом, загадка Иисуса сводится для критиков к вопросу: является ли евангелие от Марка историческим документом?

Для того, чтобы ответить на этот вопрос, следует определить сначала, за что это сочинение себя выдает.

Оно не выдает себя ни за историю, ни за летопись, ни за рассказ, ни за биографию. Оно озаглавлено, как евангелие, как благая весть. Автор в заголовке ставит: «Начало евангелия Иисуса христа, сына божия», т. е. благой вести об Иисусе христе, сыне божием. Сейчас же, без всяких переходов, не называя никакого исторического источника, автор открывает свою библию или вернее свой небольшой сборник библейских цитат и берет текст из Малахии, приписанный им по ошибке Исайе. Это отнюдь не соответствует манере обычного историка. Какое-либо объяснение отсутствует. Предполагается, что читатель знает смысл выражения «евангелие» (благая весть), которое уже давно должно было быть в ходу в христианских собраниях (церквах).

Это — мистическое слово, употребляющееся для обозначения мистической вещи и при том вещи специфически христианской. Выражение это происходит из греческой библии. Оно извлечено из некоторых пророческих отрывков, истолкованных в новом и вольном смысле.

У Исайи немного выше знаменитой LIII главы о страданиях слуги господня, немного выше того текста, над которым больше всего размышляли христиане, имеются следующие поэтические слова: «Как прекрасны на горах ноги тех, которые приносят благую весть о радостях»[32].

Кто такие эти добрые благовестники? Мы, отвечает Павел, мы, которые возвращаем христа (мессию) Иисуса[33]. А о чем гласит благая весть? Как раз о том, что следует в LIII главе Исайи: об искупительных страданиях, о смерти и воскресении слуги господня. В слове благая весть (или евангелие) нет ничего, что позволило бы предполагать исторический рассказ.

Понимаемая, так благая весть, названная также тайной[34], повсюду у Павла фигурирует на первом плане. Она не является ни историческим воспоминанием, ни философским учением, а откровением бога. Она познается лишь мистическими путями. Она есть «та благая весть, которую бог обещал прежде через своих пророков, в святых писаниях о сыне своем»[35]. Спрятанная прежде от мира, иносказательно выраженная в писаниях она потом оказалась открытой полностью в специальной апокалипсисе (откровении).

В первых восьми главах своего послания к римлянам Павел, излагает, как он понимает и провозглашает благую весть. Со свойственным ему горячим лиризмом он говорит о гневе божием, о спасении через Иисуса, о мире с богом, о смерти во грехе, о смерти для закона, о жизни в духе. Однако, в одном точном и сухом отрывке 15-ой главы первого послания к коринфянам[36] он кратко выражает, как эту благую весть понимают все. Это — краткое изложение первоначальной благой вести. Она очень проста: она состоит из двух вещей, из нового истолкования писания, показывающего, что мессия умер за наши грехи, был погребен и воскрес на третий день, из казенного перечня лиц, которым явился воскресший мессия. Эта благая весть имеет два источника: богодухновенные писания и подлинные видения. Этими то двумя путями дух божий и открывает, мол, людям благую весть.

После Павла новое слово «евангелист» входит в христианский жаргон. Евангелист это специализировавшийся пророк, который изощряется в возвещении благой вести, т. е. страшного учении, касающегося Иисуса. Он делает это в силу духовного дара. В послании к эфесянам евангелисты поставлены в списке вдохновенных после апостолов и пророков[37].

«Деяния апостолов» рисуют нам Филиппа — евангелиста (благовестника), окруженного четырьмя дочерьми-пророчицами[38]. Мы читаем о том, как он, применяя свой духовный дар, объясняет великому евнуху Кандакии, вельможе царицы эфиопской, знаменитую 53 главу Исаии, представляющую собой сводку основных принципов, конспект христианства. Но ведь из книги Деяний мы знаем, что это ангел повелел ему встать на дорогу, идущую из Иерусалима в Газу, как раз по пути колесницы евнуха, что после успешного истолкования Филиппом указанной главы из Исаии, дух святой «восхитил» Филиппа и унес его в Азот[39], так что у нас есть все основания подозревать, что все это происходило в экстатическом видении. Легенда эта, повидимому, была остатком маленькой апокалипсы, в которой был использован текст Исаии: «И да не говорит евнух: вот я сухое дерево»[40], а также текст LXYII псалма: «Ефиопия первая прострет руки свои к богу»[41]. Одаренный одинаково и для мистического истолкования и для экстатических видений Филипп является, конечно, законченным евангелистом.

Марк тоже евангелист. Он преподносит благую весть, как это ему и полагается, — на основе дозволенного истолкования и общепризнанных видений.

Но только тексты у него подразумеваются, а видения претворены в «исторические» эпизоды. Он подмешивает сюда простые анекдоты, из которых некоторые кажутся весьма правдоподобными, и рассказ о смерти Иисуса, который кажется почти приемлемым. Этот недоделанный труд прямо ставит в тупик. Это — благая веешь, которая обрядилась в историографию. Это апокалипсиса, которая кажется пропитанной реальными воспоминаниями. Что здесь исторический материал? Что здесь видение, символ или легенда, вышитые на канве общеизвестного текста? Критика все здесь перевертывает. Эта маленькая книга, которая имеет совершенно невинный вид, является самой сложной, какую только можно придумать.

Все сочинение делится на две части, из которых одна и другая начинаются одинаково — сценой видения[42]. О неба слышится глас, который в одном слове выражает смысл тех сцен, которые должны последовать. Это обычный прием апокалипсис, где небо и земля соприкасаются между собой и где небесные голоса называют по имени сверхъестественных существ, фигурирующих в, рассказе.

В начале первой части Иисус погружается Иоанном Крестителем в воды Иордана.

«И когда выходил из воды, тотчас увидел Иоанн разверзающиеся небеса и духа, как голубя, сходящего на него. И глас был с небес: ты, сын мой возлюбленный, в котором мое благословение»[43]. Таким образом, мы предупреждены, что персонаж, который будет действовать пред нашими глазами, является таинственным рабом господним, которого воспевает Исаия. Эта маленькая апокалиптическая сцена является отзвуком и первой драматизацией хорошо известных строк:

«Вот отрок мой, избранный мой, к которому благоволит душа моя.

Положу дух мой на него и возвестит народам суд.

Не возопиет и не возвысит голоса своего и не даст услышать его на улицах.

Трости надломленной не переломит и льна курящегося не угасит.

Будет производить суд по истине.

Не ослабеет и не изнеможет,

доколе на земле не утвердит суда, к на закон его будут уповать народы[44].

— Дух господень на мне.

Ибо он помазал меня благовествовать нищим

и послал меня исцеляшь сокрушенных сердцем,

проповедывать пленным освобождение,

слепым прозрение, отпустить измученных на свободу,

проповедывать лето господне благоприятное»[45].

Но ведь этот сын возлюбленный является идеальным существом, жившим в воображении пророков, а не исторической личностью!

Если сюжет: был дан священными текстами, то самая картина рисовалась христианским воображением. Дух божий — голубь, ибо, в таком виде он по представлению верующих парил над первозданной водою[46]. Помазание сына изображено в виде крещения, ибо в крещении христианин приобщается к духу. Иоанн Креститель фигурирует здесь во исполнение текста Малахии, который требует, чтобы Илия явился в качестве предтечи[47], и потому, что именно Илия должен помазать мессию[48]. Но ведь Иоанн Креститель и есть Илия, снова[49] явившийся в своей одежде из верблюжьего волоса со своим кожаным поясом. Текст Малахии, цитированный Марком в первых же строках, служит эпиграфом и основой для рассказа о крещении Иисуса. Здесь нет ничего, что не было бы иллюстрированным богословием.

Следующие сцены покажут нам, что в состоянии делать возлюбленный сын, осененный духом. Эти главы развернут пред нами все, что возвещается в гимне Исайи, из которого первый стих произносится голосом с неба. Перед тем, как сделаться победоносным судьей народов, мессия, сын божий, пребудет кротким, смиренным, скрытым, «не возопиет и не возвысит голоса, не переломит надломленной трости и не угасит курящегося льна». Мы увидим его действующим под сурдинку, in petto, заставляя молчать шумливых демонов, которые будут узнавать его. Он не будет говорить на городских улицах, он будет выступать лишь в пустынных местах. Язычники будут уповать на него. В течение «лежа благоприятного» он будет возвещать благую весть бедным, он будет призывать пленных на свободу, будет исцелять слепых, освобождать замученных. Для всего этого первоисточником служит Исаия.

Эту тему, несколько причудливую, навязанную писанием, евангелист в состояний был развить, лишь пользуясь ресурсами апокалиптического видения. Он мог бы быть «восхищенным» до крайних высот, на которых парит и автор Откровения, или мог бы пропеть удачную сюиту из мистических поэм вроде тех, которые составляют четвертое евангелие. Однако, ему не хватало полета. Его гений не был ни возвышенным ни лирическим, он был скорее плоским и прозаичным. Его ангелы не умели летать. Этот простак, несколько растерявшийся, столкнувшись со слишком высоким для него жанром, вывернулся из положения не без ловкости. Он ввел в благую весть не историю в точном смысле слова, а истории, те рассказы, которые передавались из уст в уста, якобы, с первых времен христианства. В этом заключается своеобразие и интерес его несовершенной поэмы.

Согласно эфесскому преданию, которое восходит к началу второго века, Марк был толмачом Петра, (который, несомненно, не говорил по-арамейски). Он будто бы записал гораздо позже, полагаясь на память, но не опуская ничего и не придумывая, все, что он слышал от Петра о пророчествах и чудесах мессии[50]. Это очень правдоподобно, если только не заподозрить, что высказывания Петра были выправлены под влиянием Павла-. Ибо, если в евангелии Марка Петр и галилейские апостолы всюду и выдвигаются на сцену, то это неизменно делается для того, чтобы они играли роль каких-то совершенно глупых и тупых людей, представляющих полный контраст идеальному образу мессии. В конце-концов, может быть, и в самом деле, Петр, которого мы не знаем, мог представлять себе вещи столь странно и поражающе, как об этом говорится в евангелии.

Но вот. дело в том, что нас не может не поразить странное сходство между некоторыми фактами, которые рассказываются о самом Петре в книге «Деяний», и некоторыми фактами, которые рассказываются об Иисусе в евангелии Марка.

В Лидде «Петр нашел одного человека именем Енея, который восемь лет уже лежал в постели в расслаблении. Петр сказал ему: «Еней, исцеляет тебя Иисус мессия (христос); встань с постели твоей. И он тотчас встал. И видели его все, живущие в. Лидде и Оароне, которые и обратились к господу» [51].

В Капернауме «пришли к Иисусу с расслабленным, которого несли четверо. И, не имея возможности приблизиться к нему за многолюдством, раскрыли кровлю дома, где он находился, и прокопавши ее, опустим постель, на которой лежал расслабленный. Иисус… говорит расслабленному: «Тебе говорю: встань, возьми постель твою и иди в дом твой. Он тотчас встал и, взяв постель, вышел перед всеми, так что все изумлялись и прославляли бога, говоря: никогда ничего такого мы не видали»[52].

Весьма возможно что здесь фигурируют одна и та же постель с одним и тем же расслабленным. А вот и еще более знаменательный пример.

Чудо Петра: «В Иоппии находилась одна ученица, именем Тавифа, что значит: серна; она была исполнена добрых дел и творила много милостыни. Случилось в те дни, что она занемогла и умерла; ее омыли и положили в горницу. А как Лида была близ Иоппии, то ученики, услышавшие, что Петр находится там, послали к нему двух человек просить, чтобы он не замедлил прийти к ним. Петр встав пошёл с ними; и когда он прибыл, ввели его в горницу и все вдовицы со слезами предстали пред ним, показывая рубашки и платья, какие делала Серна, живя с ними. Петр выслал всех вон и, преклонив колено, помолился и, обратившись к телу, сказал: Тавифа! встань. И она открыла глаза свои и, увидевши Петра, села. Он, подав ей руку, поднял ее и, призвав святых и вдовиц, поставил ее пред ними живой. Это сделалось известным по всей Иоппии и многие уверовали в господа»[53].

Картина красивая. Мы так и видим собравшихся вдовиц, прославляющих покойницу, произносящих «mirologia», как это делают еще в Греции.

Чудо Иисуса: «Иисус был у моря. И вот, приходит один из начальников синагоги, по имени Иаир, и, увидев его, падает к ногам его и умоляет его, говоря: дочь моя при смерти; приди и возложи на нее руки, чтобы она выздоровела и осталась жива. Иисус пошел с ним… Он приходит в дом начальника синагоги и видит смятение и плачущих и вопиющих громко. И войдя, говорит им: что смущаетесь; и плачете? Девица не умерла, но спит. И смеялись над ним. Но он, выслав всех, берет с собою отца и мать девицы и бывших с ним и входит туда, где девица лежала. И, взяв девицу за руку, говорят ей: Талифа-Кум, что значите девица, тебе говорю, встань. И девица тотчас встала и начала ходить (ей было двенадцать лет). Видевшие пришли в великое изумление… И сказал, чтобы дали ей есть»[54].

Тавифа-кум, Талифа-кум: получается впечатление, что должны были когда-то существовать две параллельных версии об одном и том же чудесном факте, о котором много говорили христиане[55]. Первоначально этот факт относится к Петру. И уж впоследствии Тавифа была искажена в Талифу.

То обстоятельство, что одни и те же факты приписаны летописцем Петру, а евангелистами Иисусу, является весьма естественным, если принять во внимание различие их точек зрения. Для летописца — агиографа чудотворцем, исцелившим расслабленного и воскресшим покойницу, является, по-видимому, Петр. Однако, Петр сказал расслабленному: Иисус Христос тебя исцелил. А для евангелиста, который видит вещи в плане сверхъестественном, который имеет своей задачей описать чудеса, совершенные мессией, сыном божьим, именно Иисус сказал: встань — расслабленному и молодой девице, именно он был в состоянии поднять их с ложа.

Для того, чтобы вставить в евангелие воспоминания Петра, Марк должен был их транспонировать, сделать перенос. Возможно, что сам Петр уже сделал эту перестановку. Должно было говорить в духе. Должно было говорить «Иисус» там, где глаза и уши говорили «Петр». Это Иисус, проявил свое действие и свои силы. Ибо Петр, вероятно, выдавал сам себя неспособным самостоятельно совершить какое-либо чудо, считая себя, как и других апостолов, лишь «олухом без благодати».

Еще задолго до Марка, в посланиях Павла, Иисус является духом, который подвигает чудотворцев и пророков, который говорит и действует в них и во всех тех, в ком он живет; Способность исцеления, совершения чудес является проявлением духов, совсем как пророчество, мудрость и знание, как распознание духов, как способность говорить на непонятных языках[56]. Различны бывают виды вдохновения, но источник вдохновения, вдохновитель — един.

Павел тщательно различает случай, когда он говорит словами господа, т. е., когда он возвещает в экстазе внушенное ему прорицание, которое является подлинным прорицанием Иисуса, и тот случай, когда говорит он, Павел, а не господь[57]. Нельзя ничего понять в первых христианских источниках, если не почувствовать, как следует, какой близкой и живой личностью во всех христианских собраниях (церквах) был Иисус — дух. Во времена Павла проявления Иисуса были многочисленными и частыми. Во времена Марка они сделались уже редкими, а проявления первых веков, о которых рассказывалось перед новыми аудиториями, претворились в легенды.

Таким образом, верно, что первая часть благой вести Марка могла иметь в качестве источника что-либо от реальных воспоминаний. Однако, нет никакой уверенности, что первоначально эти воспоминания относились к реальному человеку Иисусу, а не к Иисусу — духу.

Начало второй части носит уже характер настоящей апокалипсы.

«Иисус берет Петра, Иакова и Иоанна и возводит их на гору высокую, особо их одних. И преобразился пред ними, и одежды его сделались блистающими, весьма белыми, как снег, как на земле белильщик не может выбелить. И явился им Илия с Моисеем; и беседовали с Иисусом. Петр сказал Иисусу: рабби, хорошо нам здесь быть; сделаем три кущи, тебе одну, Моисею одну и одну Илии. Ибо не знал, что сказать, потому что они были в страхе. И явилось облако, осеняющее их, и из облака исшел глас, глаголющий: сей есть сын мой возлюбленный, его слушайте. И внезапно посмотревши вокруг, никого более с собою не видели, кроме одного Иисуса»[58].

Здесь пред нами прекрасная картина мистического видения с резкими переходами от блеска к тени, от ощущения сильнейшего восторга к безмерному ужасу. Это видение вдохновляет всю вторую главу «благой вести», наиболее христианскую, в специфическом смысле, ту именно, которую Павел назвал речью о кресте. Она относится к существу, воспринятому в экстазе.

Мессия, сын божий, не является просто с Моисеем и Илией, чтобы жить среди верующих, как этого желает неразумный Петр. Писания и глас божий провозглашают и еще что-то, что надо принять, как бы это ни было жестко. Моисей и Илия появляются лишь на мгновение и испаряются. А мессия должен умереть за наши грехи. Он сам учил, что он должен «пострадать много, быть отверженным старейшинами, первосвященниками и книжниками, быть убитым и в третий день воскреснуть»[59]. Глас небесный повелевает его слушать и напоминает еще раз, что он является таинственным возлюбленным, о котором пророчествовал Исаия.

Страдания, смерть и воскресение мессии основаны, главным образом, на 53 главе Исаии и 21 псалме. Захария, псалмы 15, 40, 41, 117 прибавили несколько важных черт. Эти экстатические тексты, вероятно, произносились во время богослужебного поминания смерти мессии при «трапезе господней». Они глубоко переживались, они служили предметом созерцания и видения для всех христианских пророков.

Они видели мессию восклицающим в Иерусалиме: «Скажите дщери сионовой: вот царь твой грядет к тебе кроткий, сидя на ослице и молодом осле, сыне подъяремной»[60]. Они слышали клики: «Осанна, сыну Давидову! Благословен грядущий во имя господне»[61]. Храм был очищен, как сказано было: «И не будет более ни одного торговца в доме господа Саваофа в тот день»[62].

Но уже «камень был отвергнут строителем»[63]. Преданный одним из своих мессия может сказать: «Идущий со мною хлеб поднял на меня пяту свою»[64]. Все покидают его в тот момент, когда его ждет удар: «поражу пастыря и рассеются овцы»[65]. Он стенает: «Душа моя скорбит смертельно»[66].

Вот он такой, каким его рисует Исаия: «Муж скорбей, презираемый всеми, которого не ставили ни во что… Изъязвленный за грехи наши и мучимый за беззакония наши, он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст своих»[67]. Смерть его имеет таинственную связь со смертью пасхального агнца, ибо «как овца, он был ведь на заклание»[68]. Он был сопричтен к преступникам[69]. Ценой его смерти освобождают злодеев[70].

А вот и его казнь, которую описывает псалом 21. Он восклицает: «Боже мой! Боже мой! Для чего ты оставил меня?»[71]. Его одежды делят, о них бросают жребий[72]. Он столбован или вернее распят, ибо он «пронзен»[73]. «Плоть его пронзена гвоздями»[74], «Ему пронзили руки и ноги»[75]. Все видящие его смеются над ним и качают головой[76].

Когда он умер, ему дают гроб богатого[77]. Его оплакивают: «Воззрят на того, которого пронзили, и будут рыдать о нем, как о возлюбленном, и скорбеть, как скорбят о первенце[78]. И после трех дней по пророчеству Ионы[79] он воскресает, ибо «ты не оставишь души моей в аде и не дашь святому твоему видеть тление»[80].

Марку во второй части своего сочинения оставалось только претворить в трогательный рассказ материал, данный писаниями, столь богатый священным ужасом, драматическими образами, эмоциями й рыданиями. Он очень мало нуждается в подтверждении и дополнениях. Фантастического истолкования священных текстов вполне достаточно.

Однако, для того, чтобы согласовать две части своего евангелия, Марк должен был низвести на землю всю драму спасения, которая у Павла витала где-то вне времени, в небесных видениях, в каких-то безграничных мистических сферах, не носящих следов ни времени, ни места. Точно так же, как он сублимировал[81] в рамках благой вести воспоминания Петра, он теперь наделяет свою благую весть определенными данными места и времени. Таким образом, была создана какая-то неопределенная историческая среда, которая одинаково вмещает и анекдот и богословие.

Второй псалом говорил о том, что цари земли восстали против мессии. Кто эти цари? Марк выводит их из поэтического тумана и без колебания называет их: тетрарх Ирод, который повелел убить Иоанна Крестителя, и Понтий Пилат, жестокости которого в отношении иудеев приобрели легендарный характер. Здесь есть нововведение. У Павла смерть мессии была богословской драмой, все действующие лица которой носили сверхъестественный характер. Господ славы был распят «князьями века сего», т. е. сатаной и его ангелами[82].

Под исторической маскировкой вторая часть Маркова евангелия сохраняет общие черты образа мессии, четко набросанные псалмами и пророчествами. Она кажется даже слаженной на манер ритуальных молитвословий. В четком делении рассказа о страстях на отдельные дни, от вечера до вечера, чувствуется влияние развитого богослужения подлинной страстной недели[83].

К священным текстам древних пророков евангелист присоединяет, как нечто вполне законное, несколько видений новых пророков. Агония в Гефсимании, о которой никем не могло быть сообщено, была, по-видимому, продуктом интуитивного видения, основанного на тексте: «душа моя скорбит смертельно». Установление трапезы господней, которое у Павла является видением, дарованным самим господом[84], у Марка фигурирует в повествовательном виде.

Очень мало места остается для исторических отзвуков. Однако, процесс Стефана в синедрионе был, повидимому, трансформирован в процесс Иисуса пред этими же судьями. В глазах верующего сам Иисус подвергся преследованию и осуждению в лице Стефана.

Против Стефана были выставлены лжесвидетели: «Мы слышали, как он говорил, что Иисус-Назорей разрушит это место» (храм)[85]).

Лжесвидетели дают показания и против Иисуса: «Мы слышали, как он говорил: «Я разрушу храм сей рукотворный»[86].

Стефан, «будучи исполнен духа святого, воззрев на небо, увидел славу божию Иисуса, стоящего одесную бога, и сказал: вот я вижу небеса отверстые и сына человеческого, стоящего одесную бога. Но они, закричавши громким голосом, затыкали уши свои и единодушно устремились на него»[87].

Иисус менее естественно «сказал первосвященникам: Я (мессия, сын божий). И вы увидите сына человеческого сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных. Тогда первосвященник, разодрав одежды свои, сказал: На что нам еще свидетели?… Они же все признали его повинным смерти»[88].

Другой евангелист вложит в уста Иисуса на кресте две фразы, о которых сообщалось в связи со смертью Стефана: «Господи, прими дух мой. — Господи не вмени им греха сего»[89]. Стефан был первым, который понес в теле своем, как говорит Павел, «мертвость господа Иисуса»[90]. Смерть Стефана была великим трагическим событием первых христианских времен. Именно эта смерть и наделила своими чертами мистическую смерть Иисуса. Быть может, на процессе Стефана Петр и отрекся от Иисуса. Ибо после осуждения Стефана мы видим эллинских христиан насильственно рассеянными, тогда как Петр и апостолы спокойно остаются в Иерусалиме[91].

Резюмируем: евангелие от Марка не является историческим документом. Это вольный сказочный комментарий к библейским текстам и духовным воспоминаниям, на которых основывалась христианская вера. Оно преподносит их в связной и привлекательной форме, использовав традиционные вольности иудейской легенды, благочестивой и гораздой, на выдумки «хаггады». Если оно и привлекает немного исторического материала, то оно делает это косвенно и на втором плане, изменяя и преображая этот материал.

Иудеи изощрились в «мидраше», который является образным объяснением, чистейшей, правда, остроумной сказкой, призванной популяризовать, сделать доступной ту или иную моральную истину. Для них рассказ является одним из тысячи ликов идеи. Здесь и кроется основное недоразумение, возникающее между их и нашим пониманием. Наш тяжеловесный западный разум принимает всерьез какую-нибудь историю лишь в том случае, если он верит, что она произошла в самом материальном смысле слова. Нам хочется, чтобы ядром легенды был факт, тогда как для иудея этим ядром является идея. Руфь, Иона, Эсфирь, Юдифь, являются «мидрашим» столь свежего цвета и трезвого тона, что мы позволяем себе вдаться в обман. Точно так яге и евангелие Марка является «мидраш» на тему христианской мистерии.

Целью этого евангелия является не установление исторических дат и моментов, а изложение мистерии сына божия, умершего за нас. Это евангелие показывает, как излагалась указанная мистерия в Риме во времена Домициана, точно так же, как «Откровение» показывает манеру эфесян в ту же эпоху. Два этих сочинения, столь разные по виду, имеют по существу один и тот же объект и одинаковый метод. Они касаются сверхъестественного — существа, которым они внушены.

Автор «Откровения» является гордым аристократом, могучим поэтом, пламенным духовидцем: у него чрезвычайно сильный полет. Автор евангелия является обыденным катехистом (учителем веры), дюжинным писателем без стиля, без парения, очень ограниченным, но умеющим рассказывать кругло и волнующе; общительным и умеющим захватить читателя. Оба они в мену своих средств рисуют, как они его видят, господа Иисуса, при чем один это делает молниевидными мазками, как пророк-энтузиаст, другой мелкими и многочисленными деталями и штрихами, как усердный рассказчик. Ни от того, ни от другого не следует требовать будничной и банальной исторической информации.

Остальные евангелия не могут нас долго задержать. Они похожи на Марка, которого они продолжают, чью благую весть они перерабатывают и подкрашивают.

Матфей и Лука в повествовательной части примыкают к Марку, при чем каждый выправляет его в меру своего литературного темперамент. То произвольное обращение, которое мы обнаруживаем у них в отношении материальных фактов, отлично свидетельствует, что в «благой вести» считаются не с фактами, а с религиозной истиной. Под мнимыми фактами у Матфея наивно просвечивают священные тексты, исполнением которых, согласно Матфею, и порождением которых в действительности эти мнимые факты являются. Как одним ученым было сказано[92], в ветхом завете пророчества сделаны подстать к событиям, в новом же завете, напротив, события сфабрикованы по образу пророчеств.

Матфей и Лука прибавляют к Марку, каждый на свой манер, легенду о рождении мессии. Они используют сборники пророчеств и притч, которыми пренебрег Марк. Многие из этих «речений господних» имеют очень высокую религиозную и поэтическую ценность. Однако, в отношении некоторых из них ясно видно, а в отношении всех легко угадывается, что это — оракулы Иисуса, произнесенные «в духе», христианскими пророками.

Четвертое евангелие показывает, как в Эфесе сумели обработать грубое римское сочинение. Оно имеет все качества, которых недостает Марку, блеск, стиль, поэзию и размах. Оно является шедевром того жанра, зачатком которого был Марк. Его богословская глубина почти равна богословской глубине послания Павла. Однако, богословие занимает здесь слишком много места для того, чтобы стоило проверять с точки зрения исторической все изменения, которые оно внесло в рамки и содержание Маркова евангелия.

Евангелие Петра представлено лишь одним отрывком, вся оригинальность которого заключается в совершенно фантастическом видении воскресения Иисуса[93].

Иудео-христианские евангелия и евангелие египтян известны лишь в ненадежных осколках[94] Евангелия детства являются лишь безвкусными и запоздалыми маленькими романами[95].

Мы перелистали историческое «дело» Иисуса. Оно не содержит ни одного клочка, ни одной детали, которые удовлетворяли бы требованиям самой снисходительной исторической критики. Все проверив, все хорошенько взвесив, серьезный и холодный историк должен вынести отрицательный приговор.

Иисус неизвестен, как историческая личность. Он мог жить, раз миллиарды людей могли жить, не оставив никакого заметного следа в своей жизни. Это — простая возможность, которая в качестве таковой и должна обсуждаться.

Недостаточно сказать вместе с некоторыми критиками: мы не знаем ничего о нем, кроме того, что он существовал. Следует смело сказать: мы не знаем даже, существовал ли он. В историческом исследовании идти вперед позволяет лишь суровая точность. Но такого источника, который, выдержав серьезную критику, положительно доказал бы существование Иисуса, у нас не имеется.

И вот пред нами загадка. Можно ли было из человека, самое существование которого сомнительно, сотворить великого бога Запада?

V. Эрнест Ренан, Альфред Луази

Доказано ли положительное существование Иисуса существованием христианства?

Многие историки так думают. Они допускают, что евангелия, отнюдь не являясь хорошими историческими источниками, все же могут быть использованы и что, в конце концов, они изображают вещи так, как они в общих чертах происходили. Они находят, что начало христианского движения может быть объяснено лить деятельностью человека во плоти и крови, который после своей смерти был перенесен в сферу божественного. Это и есть то мнение, которое популяризовал и поверхностно обосновал Ренан. Я полагаю, однако, что если присмотреться к существу вопроса, то оно оказывается несостоятельным.

Два момента подлежат нашему рассмотрению: каким образом можно при неудовлетворительном или, вернее сказать, при сбивающем с толку состоянии источников восстановить образ Иисуса в историческом плане, согласуется ли восстановленный образ Иисуса с первыми достоверными источниками христианства.

Осторожный ученый Эрнест Ренан заявлял, что с величайшим трудом можно набрать единственную страничку истории о реальной личности, которая носила имя Иисуса[96]. Однако, в маронитской[97] хижине в Газире, близ священного Библоса, Ренан, поддавшись искушениям демона искусства и путешествия, без труда написал об Иисусе больше четырехсот восхитительных страниц.

Главной ошибкой этого питомца Святого-Сульпиция[98] является то, что он недостаточно принимал в расчет богословский элемент в евангелиях. Он не хочет видеть, что евангелия имеют глубоко дотринальный, учительный характер и что они тесно зависят от богословской поэмы Павла. Ему угодно рассматривать их, как простые наивные легенды вроде некоторых легенд о святых или вроде тех рассказов, которые могли бы составить трое или четверо старых солдат империи, если бы они вздумали каждый от себя написать биографию Наполеона по своим воспоминаниям.

«Один из них поставил бы, вероятно, Ваграм раньше Маренго, другой, не колеблясь, написал бы, что Наполеон прогнал из Тюильри правительство Робеспьера, третий опустил бы наиболее важные военные экспедиции Наполеона. И тем не менее, одно обстоятельство уж наверное с большой достоверностью вытекало бы из этих наивных рассказов, а именно характер героя, впечатление, которое он производил на окружающих»[99].

ИисуС, таким образом, превращается в героя совершенно нового рассказа, в героя последнего евангелия, где элементы первых евангелий переработаны и перекомпанованы по верховному произволу художника.

Жизнь Магомета подала Ренану идею о постепенном и интересном развитии в умонастроениях Иисуса[100]. И другие образцы еще, кроме Магомета, позировали Ренану, когда евангельская модель ускользала от него. Святой Франциск Ассизский ссудил большим количеством своих черт тонкого и жизнерадостного моралиста в первой части книги Ренана. Франциск Ассизский внес с собой в книгу атмосферу своей кроткой Омбри, превратившейся в туманную Галилею[101]. Ламенне[102] послужил образцом для мрачного гиганта конца книги Ренана[103].

Под своим белым бурнусом Иисус Ренана оказывается человеком удивительно полно находящимся в курсе моральных и политических проблем 19-го в. Иисус Ренана часто посещал сен-симонистов и Мишле, Кине, Пьера Леру, Жорж Занд, Альфреда де-Мюссе и т. д. Он свой человек в парижских кругах 1863 г. Именно поэтому Иисус Ренана так пришелся по вкусу, но именно поэтому он так безнадежно слаб.

Герой «Жизни Иисуса», конечно, демократ, гуманист, человек 48 года, но свободный от нездорового влияния политической злобы дня, основатель «великого учения о трансцендентном небрежении»[104]. Изящный пантеист, гегельянец, законченный идеалист. Враг священников, апостол чистого культа и религии, освобожденной от всяких внешних форм. Обаятельный, изысканный, окруженный женским обществом, полный какого-то высшего безразличия, но любитель тонких отношений. Когда после долгого ожидания автор «Жизни Иисуса» вдруг раскрыл свою картину, общее мнение было единодушным: «Да ведь это сам Ренан!»

Потерпевшая блестяще фиаско «Жизнь Иисуса» должна была навсегда обескуражить тех, которые вздумали бы возместить собственным гением недостаток сведений.

Со времени Ренана стало видно, что следует отказаться от составления жизнеописания Иисуса. Все критики согласны в том, что для такого предприятия не хватает материала[105]. Над евангельскими текстами была проделана колоссальная работа в смысле методического анализа. В общем сохранялась основная точка зрения Ренана и 19-го века, согласно которой евангелия, представляя собой подкрашенную, дополненную, приспособленную благочестивую легенду, в конечном счете все же относятся к реальной личности. Тем не менее, была выдвинута и обоснована самыми разнообразными соображениями и идея, что Иисус является насквозь сверхъестественным или мифическим существом. Главными защитниками этой идеи были Альберт Кальтгоф и Артур Древе в Германии, Джон Робертсон в Англии, Бенджамен Смит в Америке[106].

Нынешнее состояние евангельской критики отлично иллюстрируется, как мне представляется, трудами Альфреда Луази и Шарля Гиньебера во Франции, Эдуарда Мейера и Р. Бултьмана в Германии[107], Винцента Генри Стентона[108] в Англии, Бенджамена Бэкона в Америке[109]. Эти труды, выполненные одинаковым методом, приходят к сходным заключениям. Среди мастеров современной критики позволительно взять в качестве образца Альфреда Луази, который никому не уступает в авторитетности, даваемой знанием и точностью.

Обладая темпераментом апологета, уравновешенным скромной и гордой покорностью фактам, удивительно самоуверенным умом, как говорят, перпендикулярным, будучи тонким и разумным, испытанным и чутким, неизменно идущим вперед исследователем, Луази является прямо образцом интеллигентности. Вкус у него дополняет знание. Его диалектика является клинком, на который нельзя достаточно надивиться. Я обязан ему почти всем, что я знаю, и я бы выразил ему свою благодарность, если бы я не боялся, что я буду отвергнут им и отброшен в кучу «мифологов», к которым он питает ужас и которые одни выводят его из его почти всегда безоблачного благодушия.

Альфред Луази напоминает шее пробирера, который никогда не перестает подвергать испытанию свои монеты, уточнять свои весы и шлифовать свой пробирный камень. В течение 30 лет все тексты евангелия подвергаются им все новой и новой проверке. Много кусков, которые первоначально казались удовлетворительными в смысле достоверности, впоследствии были отвергнуты.

О 1903 года четвертое евангелие в целом было объявлено лишенным всякой исторической ценности: работа над евангелием была закончена и дополнена в 1921 году[110]. Не будучи чистой аллегорией, все четвертое евангелие является символическим. Оно не что иное, как мистическое видение: сквозь рассказы и речи пред читателем развертывается явление логоса, света и жизни.

«Автор знал всегда только литургического христа, являвшегося объектом христианского культа… От этих осколков божественной биографии не рождается ни малейшего впечатления реальности[111].

В синоптических евангелиях связность текста кажется Луази вое более и более посредственной, исторический элемент вое более и более слабым, а принципиальное различие между ними и четвертым евангелием все менее и менее сильным.

Вот как он сам резюмирует, достаточно оттеняя основные моменты, результаты своей последней проверки текстов.

«Непосредственная критика евангельской легенды показывает нам, как была построена наивная, противоречивая, ребячески смелая в своих измышлениях эпопея, какой являются наши четыре евангелия. В основе их лежит несколько достаточно жидких и смутных воспоминаний, вплетенных в предания, приспособленных к стилю ветхого завета. И затем чудеса… о которых, если и можно что-либо сказать, так это только то, что они во вкусе эпохи и что они вероятно похожи на те чудеса, которые могли приписываться Иисусу при ого жизни, или вернее, что в большинстве эти чудеса, если не все, понимались, как конкретные символы духовного подвига, совершонного Иисусом. Много эпизодов здесь придумано для придания большей выпуклости рассказу и особенно «во исполнение пророчеств» или в интересах апологетического порядка. Все содержание евангелий в целом более или менее подогнано к ритуальному поминовению и ознаменованию мессианической эпифании[112] и спасения, осуществленного смертью христа»[113].

Первейшей задачей историка должно явиться извлечение «нескольких достаточно жидких и смутных воспоминаний» из той громадной и противоречивой, внутренне не связанной груды, гибкую представляют собой конкретные символы, приспособления к писанию, апологетические или литературные измышления, ритуальные мифы. Это равносильно тому, чтобы искать проблесков руды в гигантском горном массиве или тому, чтобы допытаться достать несколько зерен пшена из огромной кучи перемешанных зерен разного сорта. Кто не почувствует себя обескураженным, подобно бедной Психее? Здесь совершенно необходима была бы помощь муравьев и при том таких, которые были бы несколько сродни феям.

Последуем на мгновение за Луази в его попытках осуществить работу Психеи. Посмотрим, например, как он чувствует себя перед первой частью Марка[114]. Любопытно проследить точно тот момент, когда Луази берет на себя ответственность со всей своей сознательностью критика и историка заявить: это вот история!

Имеет ли крещение Иисуса историческое значение?

«Этот эпизод очень трудно оценить со всей точностью. Наиболее ясным является, что христиане считали, будто Иисус в качестве зачинателя христианского таинства первый получил духовное крещение, то истинное крещение, которое его верные получают после него: это — миф об установлении крещения. Ясно также, что Иоанн представляет секту, родственную христианской секте, более древнюю, чем христианская, и послужившую' для нее в некотором отношении образцом. Иоанна предусмотрительна заставили провозгласить превосходство христианского крещения и трансцендентную миссию Иисуса: это — апологетический и полемический миф».

Искушение? Несомненный миф.

Призвание четырех рыбаков и пребывание в Капернауме?

«В этом можно видеть рудимент исторического воспоминания, относящегося к началу деятельности Иисуса в Галилее. Однако, призвание учеников кажется здесь уже изображенным, как верховный акт христа-спасителя, который избирает своих друзей, указывает миссию своим помощникам».

Исцеление прокаженного? Это — нелокализованное символическое чудо.

«Рассказ как будто символически означал то, что ясно выражено в следующем рассказе, а именно силу очищения, оправдания, которая принадлежит сыну человеческому, Христу таинства. Это, значит, является мистическим дублированием первого дня в Капернауме».

История расслабленного? «Здесь вставлено просто дополнение относительно способности сына человеческого и его силы отпускать грехи, что придает чуду исцеления, задуманному сначала, как плод веры, мистический смысл, который' как будто свойственен чуду исцеления прокаженного».

Опоры между Иисусом и фарисеями?

«Они представляют собою отзвук полемики, имевшей место между зарождающимся христианством и юдаизмом».

Эпизод, где близкие Иисуса считают его безумным?

«Факт этот мог не иметь места в той обстановке, о которой здесь говорится и которая, впрочем, здесь недостаточно ясно указана, но рассказ, тем не менее, производит впечатление достоверности в отношении его общего смысла».

Избрание двенадцати?

«Этот рассказ переносит в жизнь Иисуса то, что могло иметь место в качестве установления первой общины. Во всяком случае, это измышление связано с какой-то реальностью: Иисус набрал учеников которые были подобно ему великими экзорцистами (заклинателями и изгонятелями бесов). Христианство родилось в атмосфере, густо насыщенной спиритизмом».

Иисус, утишающий бурю? Здесь власть христа над стихиен «рисует его в его спасительной для будущего христианства роли». Одержимый из Геразы? Этот рассказ, изображающий власть Иисуса над демонами, «имеет подробности, которые могли символизировать будущее обращение язычников». Кровоточащая и дочь Иаира? Здесь рисуется «роль спасителя, который через веру дарует людям милость и бессмертие».

Иисус, не признаваемый пророком в родной стране?

«Хотя этот анекдот и мог символизировать иудейское неверие, объясняя его в некоторой мере местной пословицей, все же то, что говорится здесь об Иисусе, о его матери, о братьях и сестрах производит некоторое впечатление древности и реальности».

Первое умножение хлебов?

«Мы находимся здесь в самой гуще мифологии. Это первый миф об установлении христианской вечери (евхаристии)».

Изгнание бесов, совершенное на расстоянии в отношении молодой язычницы?

«Этот миф означает, что народы должны были быть спасены Иисусом без всякого посещения с его стороны, как это имело место с иудеями».

Исцеление глухонемого? Помещенное на языческую территорию «оно пробуждает идею о спасении язычников и его символизирует». Второе умножение хлебов? «Оно символизирует посвящение язычников в христианское таинство».

Исцеление слепого из Вифсаиды? В своем контексте «этот рассказ может лишь символизировать постепенное воспитание первых учеников, их приверженность к вере и начало иудео-христианской общины, подобно тому как исцеление глухонемого символизирует обращение язычников и начало эллино-христианской церкви».

Петр, заявляющий: ты — мессия (христос)? «Можно было бы задаться вопросом, не является ли это заявление перенесением назад той веры, которую, ученики приобрели лишь после смерти Иисуса? Однако, если Иисус существовал, то его ученики могли после его смерти верить, в то, что он воскрес и жив, лишь в том случае, если они при его жизни верили в его мессианическую миссию, хотя эта вера должна была обнаруживаться крайне сдержанно».

Остановимся здесь и спросим: что яге, в конце концов, устойчивого имеется, как итог, во всей легенде об Иисусе? Луази отвечает:

«Ничто в евангельских рассказах не имеет убедительности факта, кроме распятия Иисуса. по приговору Понтия Пилата за мессианистическую агитацию»[115].

В этом пункте Луази всегда давал совершенно категорический утвердительный ответ. В своей автобиографии, являющейся шедевром интимной литературы, искренней и драматической историей одной совести, Луази говорит следующие слова, датированные 1894 годом:

«Я не понимал буквально ни одного символического текста, кроме того, что Иисус был распят при Понтии Пилате»[116].

В 1907 году он писал:

«Если Иисус не был осужден на смерть, как «царь иудейский», т.-е. как мессия, на основании его собственного признания, то можно с полным основанием утверждать, что он не существовал»[117].

В 1910 году он повторил:

«Если этот факт мог бы быть поставлен под сомнение, то не было бы больше никаких мотивов для утверждения, что Иисус существовал»[118].

Таким образом, Иисус держится в истории лишь на факте осуждения. Он держится на тоненькой ниточке.

Означает ли это, что Луази считает историческим рассказ о страстях? Совсем нет. Почти все эпизоды и детали цикла страстей «не представляют собою цепи воспоминаний, а являются измышлениями, основанными на библейских текстах»[119]… можно было бы почти сказать, что рассказ о страстях построен на основе ХХI-го псалма…[120]. Факты описаны здесь в зависимости от их мистической ценности, а не их исторического развития[121]… В сообщении о процессе Иисуса нет ничего достоверного, если не считать отзвука претензий Иисуса на мессианическое царство»[122].

Луази считает рассказ о страстях в большой его части мифологическим.

«Евангелия не рассказывают о смерти Иисуса… они выражают и излагают миф о спасении, осуществленном смертью Иисуса, увековеченный некоторым образом в христианском таинстве причастия, интенсивно переживаемый ежегодно во время пасхального праздника. Никакого сомнения нет в том, что христианский миф родственен другим мифам о спасении. Не случайным является то обстоятельство, что воскресение христа на третий день после его смерти совпадает с ритуалом праздников Адониса. Анекдот о Варавве, о погребении Иосифом Аримафейским, обнаружение пустого гроба, все это апологетические измышления. Деталь о двух разбойниках, распятых с Иисусом, тоже могла принадлежать к этой категории. Решительно ничего не говорит против того, что измышление этих деталей могло быть облегчено или внушено тем или иным путем окружающими мифологиями»[123].

Но голый факт распятия Иисуса по приговору Понтия Пилата, этот факт остается для Луази непоколебимым. Несмотря на ХХI-ый псалом, который влагается в самые уста Иисуса на кресте и который дает мистическому воображению достаточно материала для рассказа о распятии, несмотря на совершенно отчетливое заявление Павла, что Иисус был распят небесными властями (Пилат, во всяком Случае, не принадлежит к этой категории), Луази продолжает считать бесспорным распятие Иисуса по приговору Пилата.

Твердо уверенный в этом историческом факте, он не боится обрезать ясной сталью своей критики почти все остальное.

Я воображаю себе дровосека, сидящего верхом на толстой ветке и рубящего ее со стороны ствола. При каждом новом ударе, при каждой новой отлетающей щепке ему кричат: берегись, ветвь сломается и ты упадешь! Он отвечает с очень тонкой улыбкой: не бойтесь, сколько бы ни осталось от этой ветки, я смогу на ней удержаться.

Сидя верхом на приговоре Пилата, вынесенном за мессианистическую агитацию, Луази спасает в евангелиях исключительно то, что может быть увязано с деятельностью и учением мессианического агитатора. Именно этот критерий и служит ему для установления того, что производит «впечатление древности и реальности». Все остальное отбрасывается. Он извлекает, таким образом, из евангельских текстов очень тоненького, очень жидкого Иисуса, который, однако, держится, который понятен, свободен от внутренних противоречий и исторически возможен.

Если попытаться вставить Иисуса Луази в рамки положительной истории, то получается приблизительно следующее:

В течение тяжелого периода, который тянулся со времени низложения Архелая до иудейского восстания (6—66 г.г.), в Иудее происходили небольшие преждевременные восстания, бывшие предвестниками бури. В иудейском воображении изгнание римлян было связано с концом света, т. е. с пришествием бога и его мессии. Флавий Иосиф сообщает нам о, трех агитаторах, выступления которых носили более или менее мессианический характер.

В 6-ом году нашей эры Иуда Галилеянин попытался воспротивиться переписи, объявленной легатом Сулышцием Квиринием и организовал шайку зелотов, которые не признавали другого господина, кроме бога[124].

Около 44–46 г.г. пророк Февда во главе народной толпы направился к Иордану и Иерусалиму, заявляя, что по его велению воды Иордана потекут в другую сторону. Прокуратор Куспий Фад приказал своей коннице рассеять толпу. Голова пророка была принесена в Иерусалим[125].

Около 52–58 г.г. один египетский иудей повел толпу в Елеонской горе, обещая, что стены Иерусалима упадут по его приказанию. Прокуратор Феликс выступил со своим гарнизоном—400 фанатиков были убиты, 200 взяты в плен, а сам египтянин исчез[126].

К этим трем следует присоединить четвертого, опущенного Иосифом, установленного Луази. Около 26—З6 г.г., один галилейский крестьянин, сельский ремесленник, по имени Иисус, «начал возвещать пришествие бога. Через некоторое, довольно короткое время своей проповеди в Галилее, где он набрал лишь нескольких сторонников, он явился в Иерусалим на праздник пасхи и достиг лишь того, что прокуратор Понтий Пилат приговорил его к казни на кресте, как народного возмутителя»[127].

Вот все, что о нем известно. Все остальное придумано пламенной верой его учеников.

Этот Иисус имеет по сравнению с Иисусом Ренана то большое преимущество, что он не является произвольно изображенной личностью, своего рода фигурой Ари Шеффера, витающей где-то вне времени и пространства. Он подлинный иудей своей эпохи. Он» действительно, правдоподобен в полном смысле слова. Он' входит в ряд достаточно известных плохо кончивших агитаторов. Его скромная и мало выдающаяся попытка освещает, наряду с другими, более впечатляющими попытками мятежа, происхождение великого восстания. Он принадлежит к категории наивных, увлеченных химерами иудеев. Он присоединяет свое имя к длинному мартирологу своего народа.

Если присмотреться к существу вещей, то становится ясно, что этот Иисус просто правдоподобен. Это много. Если бы Иисус существовал, то именно так его можно было бы представлять себе исторически. Но это не все. На чем покоится, в конечном счете, его реальное существование?

Никак нельзя сказать, чтобы оно было основано на текстах. Евангельские тексты не представляются историческим источником. Если бы евангелия претендовали на роль исторических документов, то они должны были бы быть отвергнуты. Образ Иисуса, набросанный по образу Февды и египтянина, не вытекает прямо из них. Он, вернее, им навязывается. Именно потому, что образ Иисуса существует уже в сознании исследователей, именно поэтому они там и сям подбирают себе те или иные тексты и преувеличивают их ценность, тогда как при непредубежденном подходе их пришлось бы истолковывать также, как и прочие тексты, от которых они не отличаются ничем по своей природе.

В свете законченного анализа исторический Иисус оказывается извлеченным при помощи индукции. Он плохо или, вернее, совершенно неразличим в том густом тумане, в котором он теряется. Он находится на грани видимости, или, вернее, по ту сторону видимости. Однако, его предполагают, его угадывают, где-то в недрах сумрака. Его декретируют, его постулируют, как нечто необходимое, ибо необходимо же, чтобы существовал какой-то толчок для христианского движения.

Что с того, что он вне поля зрения? Он мог оставить очень мало следов. Ницше же сказал про неге: «Основатель религии может быть незначительной личностью. Спичкой in больше ничего». Луази подхватывает эти слова и замечает, говоря о гнусных «мифологах»: «У нас есть более важные дела, чем опровергание мифологов. Если они сделаются слишком навязчивыми, мы у них просто опросим: где спичка?»[128].

Это последний вопрос. Надо посмотреть, удовлетворительно ли объясняет набросанный пунктиром исторический Иисус наиболее древние тексты, облегчает ли он или затрудняет понимание великого христианского пожара.

VI. Павел

Первыми свидетелями христианства являются послания Павла. Они сразу резко выделяются из всех христианских памятников, отделенные от других значительным промежутком времени. Евангелия моложе их лет на 20, на 30, на 50. Они являются наиболее далеко выдающимся мысом, где мы можем обосноваться для того, чтобы попытаться прощупать радужный туман, скрывающий первые времена веры.

В 51–52 годах, когда Клавдий был императором в 26-ой раз, перед тем, как сделаться через три года позже, после смерти, «величайшим из богов»[129], брат Сенеки, Юний Анней Галлион, был годовым проконсулом Ахайи[130]. Его колониальная резиденция, гордость Юлиев, колония Лаус-Юлия-Коринф, была новым городом, построенным на обломках знаменитого Коринфа и служила торжищем, пришедшим на смену Делосу, для больших меновых оборотов между Востоком и Западом.

Столь оживленный рынок нуждался наряду со складами во многих легких постройках, в переносных бараках, которые быстро строились левантинцами или евреями. Среди этих последних находилась пара, состоявшая из Аквилы и Присциллы, изгнанная из Рима в результате беспорядков, связанных с «Хрестом». Аквила и, в особенности, Присцилла были ревнителями нового пути, т.-е. нового учения уже явившегося мессии. Они приютили у себя киликийского иудея, великого пропагандиста этого же учения, который недавно был изгнан из Македонии подобно тому, как они были изгнаны из Рима. У них же он нашел работу[131].

Иудей этот, Саул-Павел, т. е. Саул маленький, был ужасным маленьким человечком, сгустком пламени в хилом теле, робким смельчаком, гордым злюкой, неутомимым калекой, мозгляком, исполненным божественной силы, босяком, которому суждено было покорить мир. Сатана мучил его и искушал, Иисус подкреплял его. Он был больше приспособлен к тому, чтобы поражать, волновать и воспламенять аудиторию, чем к тому, чтобы делать палатки или сооружать навесы.

По истечении некоторого времени к нему присоединились два других христианина Сильван (Силуан) и Тимофей. Они принесли с собой новости о фессалоникийской общине, основанной Павлом и ими во время опасного путешествия, совершенного за счет общины в Филиппах, к которой принадлежала щедрая и ревностная торговка багряницей[132]. Они принесли с собой так же денег из доброй Македонии[133].

Павел смог на некоторое время расстаться с молотом и веревками и «повиноваться побуждению духа»[134]. Полный благородной радости, счастливый, особенно, тем, что не зря пришлось им перенести нужду и опасности, он обратился «в духе» к фессалоникийцам, которые верили в бога и мессию. Он написал для нит послание, которое, как и другие его послания, было пастырским излиянием, нарочито составленной и ритмованной инструкцией, написанной так, как если бы он, непосредственно находясь пред ними, произносил ее.

Это послание, которое Павел продиктовал, мерно читая по библейской манере с легким припевом, до нас дошло. Оно несколько старше того года, когда Галлион сделался проконсулом Ахайи (51–52). Это наиболее древний документ, где фигурируют имя Иисуса.

Покинув Коринф, Павел отправил несколько посланий такого же рода к святым этого города, среди которых его влияние оспаривалось другими пропагандистами. Из Азии он писал также своим любезным филиппийцам[135], колоссянам, которых он не знал, и галатам, которые угрожали отколоться от него.

Наконец, возвратившись в Коринф, около 54–55 г.г., он обратился с тщательно изготовленным образцом своего благовестил к римлянам, которые, не зная его еще, уже его видели.

Послания Павла являются первыми памятниками христианства. От их рассмотрения зависит ответ на вопрос: является ли Иисус обожествленным иудейским мятежником малого калибра? Имеет ли христианская мистерия своим источником какую-то определенную сумму фактов?

В обращении послания к фессалоникийцам произнесено имя Иисуса, при чем стоит оно на-ряду с именем бога:

«Павел и Силуан и Тимофей церкви фессалоникской в боге-отце и господе Иисусе христе».

На мистическом языке Павла «быть во Иисусе» или «во Христе» или в господе означает практически то же самое, что быть в боге. Фессалоникийцы суть «в боге Иисусе». Филиппийцы «суть в Иисусе»[136]. Смысл здесь один и тот же. Иисус является наиболее точным проявлением бога.

Это тесное родство между богом и Иисусом обнаруживается несколько дальше курьезным грамматическим оборотом:

«Сам же он, бог и отец наш и господь наш Иисус Христос да управит путь наш к вам»[137].

Местоимение «он» и глагол «управить» поставлены в единственном числе, хотя они относятся одновременно к богу и Иисусу. Синтаксис выдает здесь подоплеку мысли. Да, конечно, Иисус отличен от бога: здесь совершенно необходимо различение. Но если говорить быстро и без передышки, то Иисус оказывается самим богом. Иисус и бог не образуют множественного числа.

Не подлежащая произнесению тетраграмма у 70 толковников, переводится обыкновенно — «господь» (кириос). Павел, не рискуя впасть в кощунство, называет Иисуса господом. Он открывает свою греческую библию, читает там какой-нибудь текст, где говорится о Ягве, и считает совершенно естественным приложение его к Иисусу.

Мы очень скоро наталкиваемся на пример подобного рода. Захария (XIV, 5) предсказывает: «И придет господь бог мой и все святые с ним». Павел возвещает фессалоникийцам «пришествие нашего господа Иисуса со всеми его святыми»[138]. Захария говорит — Ягве, Павел говорит — Иисус и считает это тождественным.

Вот чему учит нас относительно Иисуса самый древний документ, где нам говорится о нем. Мы оказываемся на бесконечной дистанции от Иисуса Луази.

В других своих посланиях Павел на тот же манер, приспособляет писание. Он читает у Иоиля «Всякий, кто призовет имя господне, спасется». У Иоиля речь идет о Ягве. В цитате у Павла речь идет об Иисусе[139].

Он открывает Исаию (45, 23):

«Я бог… предо мною преклонится всякое колено, и мною будет клясться всякий язык». Он переводит: «Дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних, и всякий язык исповедал, что господь Иисус Христос»[140].

Кто же такой Иисус, что перед ним преклоняются все колена, как пред Ягве? Колоссянам Павел говорит: Иисус есть «образ бога невидимого, рожденный прежде всякой твари, ибо им создано все, что на небесах и что на земле, видимое и невидимое»[141].

Нам не приходится здесь излагать богословия Павла. Того немногого, что мы знаем, достаточно. О полной очевидностью ясно, что Иисус является видимой эманацией Ягве. Он есть «сын» бога в том смысле, в каком можно было бы сказать — видимый блеск солнца есть «сын» трансцендентного солнца, недоступного для чувств. Каждый раз, когда бог проявляет себя видимо, как в течение шести дней творения, это проявление совершается именно Иисусом.

Если вернуться теперь к галилейскому крестьянину, к иерусалимскому мятежнику, то как не поразиться тому огромному этапу, который должен был бы быть пройденным, до посланий Павла для того, чтобы этот крестьянин и мало известный мятежник был претворен в, божество? Мы всюду натыкаемся на совершенно невероятные вещи.

Конечно, бывали случаи, когда люди обоготворялись. Когда Павел был в Эфесе, туда явился «великий бог» — бедный Клавдий, который заботами и стараниями Агриппины был превращен в бога для послушных провинций, к изумлению Сенеки и тех, кто знали его вблизи. Клавдий был таким же божественным, какими были преемники Александра и сам Александр в подражание персидским царям и фараонам. Он был новейшим наследником первобытных царей, жрецов и богов.

Божественные люди циркулировали по Азии иногда с большим ущербом для карманов. Для добрых душ Аполлоний Тианский был богом, каким должен был быть позже Александр из Абонотиха, который заставил говорить змею[142], Арестей из Проконнеза, который исчезал на глазах и показывался одновременно в нескольких местах, Гермотим из Клазомены, душа которого улетела из тела, Клеомен из Астипалеи, который, забравшись в ящик или сундук, исчезал[143]. В некоторых районах империи обожествление частного человека было вполне допустимой вещью.

Но у одного народа, по крайней мере, подобная вещь была совершенно невозможна, а именно у иудеев. Они поклонялись Ягве, единственному богу, богу трансцендентному (потустороннему), невыразимому, изображения которого нельзя было рисовать, имени которого нельзя было произносить, который был отделен «пропастями пропастей» от всякой твари. Ассоциировать с Ягве человека, кто бы он ни был, было кощунством, величайшим святотатством. Иудеи почитали императора, но они готовы были скорее идти на смерть, чем хотя бы заикнуться о том, что император был богом. Они так же пошли бы на смерть, если бы пришлось назвать богом самого Моисея.

И вот первый христианин, чей голос мы услышали, еврей и сын еврея, стал бы ассоциировать самым тесным образом человека с Ягве! Вот чудо, которого я никак принять не могу. Чудеса евангелий не представляли бы собой никакого затруднения. Будь они в сто риз более многочисленными, я бы не стал нимало сомневаться в историческом существовании Иисуса. Непреодолимым препятствием является именно культ Иисуса, христианская религия. Если смотреть в корень, то существование христианства не только не Доказывает существования Иисуса, а исключает его.

Как можно обосновать на библии превращение человека в бога? Как можно настаивать на том, что киликийский иудей, фарисей но воспитанию, мог, говоря о галилейском иудее, своем современнике, употреблять, не поперхнувшись, священные тексты, где назван Ягве? Для того, чтобы это утверждать, надо было бы ничего не знать об иудеях или все забыть.

Разве про ремесленника, подобного себе, мог бы Павел сказать: «Каждый, кто призовет его имя, спасется» или «всякое колено преклонится пред ним», если писание говорит это про бога? Мог ли этот строитель бараков приписать другому бродячему плотнику шестидневное творение, создание света и вод, солнца и луны, животных и человека, тронов, господств, начальств, властей, ангелов и сатаны? Мог ли он спутать или смешать человека с Ягве?

Достаточно бесполезно предполагать вместе с В. Буссэ[144] о «революциях веры», которые могли сделать возможным подобное явление. Мало пользы также в обсуждении того, что естественнее: объявил ли себя Иисус мессией при жизни или в него поверили, как в мессию, лишь после его смерти. Все человеческие лестницы слишком коротки для того, чтобы добраться до Ягве в его неприступном убежище.

Не приходится также обсуждать мнимые речи Петра, риторические измышления, которыми позднейший редактор изузорил книгу Деяний[145]. Именно послания Павла имеют решающее значение в нашем вопросе. А вопрос пред нами стоит следующий: каким образом мог бы человек быть поставлен в равное положение с Ягве или превращен в нечто равнозначное ему?

Критики много потрудились над тем, чтобы сделать Иисуса, правдоподобным для нас исторически. Но они не задумывались над тем, что, чем более правдоподобным они делали Иисуса, тем более неправдоподобным они делали Павла. Дело обстоит так, что следует произвести выбор между Павлом и их Иисусом. Но Павла мы отчетливо улавливаем, а их Иисус является, в конечном счете, гипотезой.

Мнимо-исторический Иисус, вообразивший, что он является царем, одержимый галилейский мужик, наивный авантюрист, который бросив свой рубанок, отправился в Иерусалим для того, чтобы овладеть им именем бога, немощный протестант, безоружный мятежник, невытанцовавшийся мессия должен быть оставлен у порога истории. Документы его не в порядке. На его личных удостоверениях, которые носят божественный характер, слово «человек» является фальшивкой. От него приходится отказаться без всяких колебаний, ибо он ни к чему послужить не может. Его плечи являются слишком хрупкими для того, чтобы выдержать здание христианства.

Чувству, конечно, нечего делать в историческом вопросе. Если бы христианство было совершенно явным обоготворением человека, то следовало бы его принять как таковое, какой бы обескураживающей ни показалась подобная аберрация религиозного чувства. Но факты говорят против этого. Христианство не является обоготворением человека. Именно христианство, напротив, делает столь чуждыми нашему сознанию те апофеозы, которые казались естественными в древности.

Религиозное новшество, которое Павел пропагандировал «от Иерусалима и окрестностей до Иллирика», отнюдь не является культом человека. Его бы в этом случае не очень слушали бы. Обожествленный покойник, как бы велик он ни был, не может сильно заинтересовать тех, которые не являются его современниками. Оторванный от своей родной общины он быстро теряет свой национальный облик и свой престиж.

То учение, которое проповедовал пламенный карлик в Филиппах в комнате за лавкой у доброй Лидии, у Язона в Фессалониках, у Юста в Коринфе, в «схоле» Тирана в Эфесе, было строгим монотеизмом Израиля. Но проповедывал он его на столь неслыханный манер и так зажигательно в «господе йисусе». Он знал новое творение Ягве, подвиг всеобщего спасения, и новый лик Ягве, благостный, скорбный и человечный. Этот новый лик, а называли его Иисусом, был Ягве, «который спасает», «тот, который спасает»[146].

Никогда Павел не ссылается на историю. Для него существование Иисуса является вещью, которая была не сообщена, а открыта. Оно является не фактом истории, а выводом из истолкования библии, подтвержденным чудесами. Порукой этого существования являются святые писания и внутренний опыт, буква и дух. Ни в чем другом больше нет нужды. Оно имеет достаточно свидетелей — Давида, Исайю, Даниила. Но бог не удовлетворился тем, что заставил говорить пророков. Он показал этого сына и его лучезарную славу нескольким лицам, которых называют по имени и к которым принадлежит Павел, этот немощный калека и «олух». И как можно сомневаться в этих видениях при виде того потока чудес и благодати, который во всех собраниях свидетельствует о его присутствии и его силе?

По всей видимости, Павел отличался от других проповедников Иисуса, лишь блестящей полнотой своего пророческого дара и глубиной мистического гения. Относительно двух основ веры, относительно общего описания Иисуса по священному писанию и каталога видений, первые апостолы и Павел были совершенно согласны. Вполне уместно думать, что первоначально Иисус был тем, каким мы его видим в наиболее древних текстах: дубликатам древнего бога Израиля, божественным сыном Ягве.

У истоков христианства мы наталкиваемся на богословское измышление. Господь (Кириос) ветхой библии раздвоился на бога творца и на господа Христа. Представление об Иисусе было почерпнуто не из какого-нибудь исторического факта, а из нового истолкования древнего слова господня. Толчком послужило мистическое и новаторское истолкование библии. Видения, чудеса, новые оракулы духа явились подтверждением. Вот тот пункт, на котором пребывает Павел. Легенда, имеющая исторический облик, появилась лишь после него.

Именно от Павла следует требовать наиболее надежной информации о начатках веры. Христианство существовало в скрытом состоянии с того момента, как в одном и том же образе и под одним и тем же именем соединили самого Ягве в некоторых его аспектах, мессию пророков, раба господня Исайи, гонимого праведника Псалтири и когда, таким образом, получилось сложное представление об умершем и воскресшем сыне божием, который должен был судить мир. Но на свет божий выплыло и по-настоящему жить начало христианство лишь тогда, когда эта сверкающая личность, родившаяся из недр писания, явилась кому-то. Этим человеком, этим первым, кто увидел Иисуса, был некто, кого Павел назвал по имени[147]. Это был Кифа Петр. Хронология христианства начинается с видения Петра. Если нужна спичка, то вот она пред вами.

Видение Петра имело место у двенадцати человек, затем у пятисот, затем у иерусалимского сановника Иакова, затем у всех тех, которые были названы «послами» мессии, наконец, у самого Павла. Христианская вера имела правильное развитие. История христианства освобождается от тумана и становится ясной, стоит только хорошо заметить этот первостепенный факт: Иисус является не постепенно обожествлявшимся человеком, а постепенно очеловечивавшимся богом.

Легко отличить очеловеченного бога от обожествленного покойника: культ Иисуса не имеет в себе ничего погребального.

Человеческая история Иисуса не носит характера первоначальности. Петр и Павел видели бога. Но только после Павла этого бога обрядили в человеческую маску, его наделили видимостью гражданского состояния и неуклюже вдвинули в историю. Иисусу не приходилось превращаться в бога. Ему лишь оставалось продолжать быть богом под тощим человеческим одеянием, в которое его обрядили.

Он не является основателем религии, а новым богом. Он не является зачинателем веры, разве если только вместе с верующими видеть в нем зачинателя веры в глубине сердец. Он является не провозвестником культа, а объектом этого самого культа. Он не проповедник, а сам проповедуемый бог. Он не Магомет, а Аллах.

VII. Ииcyc

Своим именем и своим культом Иисус принадлежит к истории, но он не является исторической личностью. У него нет места среди поколений людей. Он не человек, который жил и которого унесла смерть. Он великая мечта людей.

Смерть ей изведал лишь в мистерии. Жизнь его, которая не принадлежит к категории видимых вещей, не имеет себе места среди положительных фактов.

Единственная его реальность духовного порядка. Всякая иная — мираж. Он собьет с пути тех, которые захотят проследовать за ним на берега Галилейского озера или на развалины скорбного Иерусалима. Они не найдут там никого, кроме его верных. Иисус уже с самого начала пребывает в другом месте. Его нельзя найти нигде, кроме как в сердцах.

Его не приходится искать у легендарных истоков религии: он— сама религия. Вся история христианства — вот его история. Но у него нет биографии.

Историческая проблема источников христианства подчинена, литературной проблеме. Эта проблема разрешится по мере того, как будет проделана более строгая критика и более точная классификация небольших сочинений, которые дошли до нас от первых времен христианства.

В первом христианском веке приходится различать четыре периода, то темных, то освещенных.

Двадцать или тридцать лет, которые предшествуют посланиям Павла, т. е. с появления христианства до пятидесятого года, погружены в мрак или, что еще хуже, озарены фальшивым светом. От этого периода не сохранилось ни одного документа, именно к этому периоду, естественно, отнесены измышления апологетики и мифы веры.

Для того, чтобы нарисовать картину этого периода в самых общих чертах, мы располагаем редкими, но солидными данными, доставленными нам посланиями Павла и теми остатками первоначального рассказа Деяний, которые можно обнаружить под переработками красноречивого апологета, а также теми немногими воспоминаниями, переставленными, искаженными, завуалированными, которые мы можем найти в евангелии от Марка.

Вера в Иисуса рождается в Палестине, вероятно, в Галилее среди потока видений, исцелений, чудес и пророчеств, во время своего мистического «revival»[148], с которым связано имя Кифы Петра.

Вера эта утверждается в Иерусалиме под покровительством видного человека, по имени Иакова. Она обретает пламенных сторонников в синагогах, говорящих на греческом языке, и в своей крайней форме вступает в столкновение с иудейской инквизицией, Синедрионом, который приговаривает Стефана к смерти.

Задушенная в Иерусалиме новая вера заносится агитаторами и проповедниками в Антиохию и Рим. Из Антиохии пророки-чудотворцы начинают ее распространять по берегам. Малой Азии. Трое из них добираются в Македонию и Грецию.

Мы не знаем еще толком, что собой в этот период представляет Иисус. Тем не менее, он уже сконституировался в основных текстах и в основном учении о духе.

Историю этого архаического периода приходится набрасывать с величайшей и утонченнейшей осторожностью. Она всегда будет в большой своей части непоправимо ненадежной. Заря христианства — серая и очень туманная заря.

Второй период, напротив, является наилучше освещенным. Ото период посланий Павла от 50 до 55 годов.

Поток света выхватывает из тьмы 5 или 6 недавно образованных общин: в Фессалониках, в Коринфе, в Филиппах, в Колоссах, в Галате, в Риме была зажжена вера в Иисуса. Проработанные как следует послания Павла дают массу ценных и прямых сведений о жизни этих «собраний святых» (церквей).

И мы видим, чем для них является Иисус. Мистерия Иисуса не изложена ex professo, в качестве официального символа веры, гениальным христианским пророком. Но она просвечивает во всех его мерных и пламенных стихах. Это — возвышенная богословская и мистическая поэма, созревшая в размышлении над библией и в. экстазе, поэма о спасении, прилаженная к ритуалу спасения.

Иисус, являющийся ипостасью Ягве, совершает акт невероятного смирения, оставляет божественную форму и, ставши человеком, подвергает себя казни, которую в своих грезах видели Давид и Исаия и которую осуществляют небесные власти, не признавшие его. Однако, дело сатаны, бога века сего, проиграно. Эта высшая искупительная жертва вырывает у сатаны власть над миром. Иисус воскресает с триумфом и вырывает людей из лап греха, смерти, закона.

В мире все перевернулось. Начинается новый век. Верой в Иисуса человек приобщается к Иисусу и отождествляется с ним. В страшных обрядах, в крестильном погружении, в принятии чаши на «трапезе господней», а также во всяких страданиях, переносимых во имя Иисуса, верующие умирают с Иисусом, чтобы скоро воскреснуть с ним в преображении тел.

Божественная история мессии является для каждого гарантией спасения. Она не рассказана спокойно и обстоятельно. Она сообщена с содроганием всего существа, как самая потрясающая тайна. Она пронизана священным ужасом, пропитана восторгом и молитвенным настроением, волнением и страхом, мольбой и утешением. Она вырывается у трепещущего пророка в пламенных строках, а не в спокойном рассказе.

После посланий Павла снова тянутся 20 темных лет от 55, приблизительно, года до 80 г.г.

Христианские общины растут и множатся во мраке. Рим, Азия, Сирия усеяны этими общинами. Однако, это интенсивное развитие скрыто от нас.

Во время этого периода, в 70 году произошло величайшее событие: разгром иудеев и разрушение Иерусалима. Оно нашло свой отзвук в молодом христианском богословии. Эта катастрофа в христианстве претворилась в ободрение. Решительно, иудеи отвергнуты Ягве. Старый бог отвращается от Израиля и теперь уж нет спасения, как только в царстве его сына Иисуса.

От этого периода остались только осколки писаний, вставленные и сохраненные в более поздних сочинениях. Именно в этот период были составлена и средактирована бывшим помощником Павла легенда о первых временах христианства и рассказ о миссиях Павла. Приходится, как только можно, восстановливать их среди красноречивой болтовни в книге Деяний.

В этот период также были составлены сборники главных «речений господних», т.-е. сентенций, афоризмов, откровений или притч, внушенных святым духом какому-нибудь христианскому пророку и единодушно приписанных другими пророками Иисусу. Это послужит материалом для будущих евангелистов.

Таким образом, бесшумно возникает антология самых древних чудес и самых прекрасных оракулов, внушенных и совершенных духом среди братьев. К небесной истории Иисуса — сына божия присоединяется, не переплетаясь еще с нею, земное сообщение о словах и делах Иисуса-духа.

Четвертый период, который тянется от 80 приблизительно до. НО или 120 гг., это период евангелий.

Риму, Антиохии, Эфесу принадлежит руководящая роль в христианском движении. Для того, чтобы пролить свет на жизнь «церквей» во время этого периода, мы можем воспользоваться посланием Климента Римского к коринфянам, ложноименными посланиями нового завета (мнимыми посланиями Павла, Петра, Иакова, Иуды, Иоанна), посланиями Иисуса-духа, которыми начинаются Апокалипсис и так называемое «Дидахе», представляющее собой конспект катехизиса и ритуала.

В плане исторических фактов в это время возникает конфликт между имперскими властями и «собраниями святых». К вере, надежде, к любви христианин должен теперь присоединить осторожность и мужество. «Свидетельство» об Иисусе очень часто превращается в мученичество.

В плане верований совершается коренная перемена. Мистерия Иисуса отливается в форму рассказа. Она переходит из лирического состояния в повествовательное. Она распространяется, вернее, вульгаризуется, в форме, которая, вероятно, очень поразила бы автора Послания к римлянам. Приходится, ведь, отвечать на запросы и потребности таких смешанных и. широких аудиторий, которым уже несколько не по плечу высокая поэзия и глубокая мистика Павла.

В каком-нибудь простонародном уголке Рима возникает благочестивое попурри, своего рода христианская похлебка, в которой всего понемногу и все перемешано: мистическая история Иисуса — с преданиями, превратившимися в аллегории, библейские тексты, претворившиеся в видения, с морализованным Апокалипсисом, чудеса, превратившиеся в символы, с оракулами и избранными притчами, приобретшими совершенно иной смысл. Это и есть благая весть (евангелие) от Марка. «Неисповедимая эпопея» Павла превращается в искусственную легенду об истории, которая якобы разыгралась в Палестине за 40 лет до падения Иерусалима. Мистериальный раб господень превращается в жертву Понтия Пилата и иудеев, в героический и трогательный образец христианских мучеников. Иисус материализуется довольно тяжеловесно.

Смелое измышление народных проповедников продолжало идти своим путем. Новая манера излагать и представлять христианскую мистерию нравилась большему количеству людей, чем старая. Евангелие Марка несомненно имело успех. Оно было расширено в Риме, по-видимому, в евангелии Луки, в Сирии в евангелии Матфея, глубоко переработано в Азии и поднято на уровень богословия Павла в евангелии Иоанна.

Наблюдается, однако, что евангельская легенда мало дала себя знать в современной литературе. Пророк крупного масштаба, как автор Апокалипсиса, придерживается Иисуса писаний и видений, мистического Иисуса. Ни он, ни Климент Римский, ни авторы ложноименных посланий (если не считать единичного упоминания Понтия Пилата в первом послании к Тимофею), ни авторы «Дидахе» не используют евангельских рассказов. Евангельские речения образуют еще часть общего фонда устные поучений и заповедей раннего христианства[149]. Приходится спуститься почти до Юстина, т.-е. до середины 2-го века для того, чтобы встретить цитаты из «евангелий», как из авторитетного источника, который признан «воспоминаниями апостолов»[150]. Именно в это время вера в исторического Иисуса во плоти и крови становится богословским положением, поддерживаемым в фальшивых посланиях Игнатия Антиохийского[151] со страстью богословского апологета, а не со спокойствием историка, опирающегося на документы.

Следует принимать евангелия за то, чем они являются, за вспомогательные и производные сочинения. Если бы из них изъять богословское учение Павла, они потеряли бы всякое глубокое значение. Если бы верующим наперед не была известна искупительная жертва сына божьего, то история, рассказанная Марком, не далеко повела бы. Она недостаточно увязана внутренне, чтобы как следует трогать и волновать. Люди не стали бы многого ждать от самопожертвования, смысл и мотивы которого не ясны. Ее могли бы поставить, в крайнем случае, на один уровень с преданностью маккавейских мучеников. Без Павла Марк не имеет большого интереса.

Евангелия имеют ценность лишь в качестве вторичной обработки христианской мистерии. Они свидетельствуют о свободе, предоставленной массовым проповедникам и учителям. Они являются лишь орнаментами, вышитыми на канве веры: они никогда не создали бы самой веры. Христианский культ никогда не смог бы базироваться на их несколько нелепых анекдотах. Именно этот культ, напротив, и является опорой этой новой сказочной флоры, он же сам основывается на той первоначальной и полной силы богословской доктрине, которую он выразил в обрядах задолго до того, как евангелия перевели ее на язык легенд.

И тем не менее, приходится сказать, что Иисус евангелий чудесно дополняет Иисуса Павла.

Иисус у Павла является подлинным человеком, так же как и подлинным богом, совершенным посредником, через которого люди общаются с божеством. Однако, его человечество оставалось как бы виртуальным, почти в состоянии доктринальной формы. Иисус принял тело человеческое и родился от женщины лишь для того, чтобы быть распятым небесными «начальствами». Для непоколебимости веры этого было вполне достаточно. Но как же жаждали узнать верующие несколько более подробно об этом чудесном превращении!

Евангелия заполняют оставленный пустым кадр. Из небесного человека Павла они делают личность, которая имеет индивидуальные черты, возраст, походку, дикцию и характер. Человеческая сторона Иисуса, необходимая богословски, нарисована здесь не очень ясно, но не без сладости. Это удачное дополнение к возвышенной сухости в божественной стороне Иисуса.

Опасность для веры заключалась в том, что гуманизация (очеловечение) Иисуса могла зайти слишком далеко. Уже Лука направляется по такому пути, который, в конце концов, приводит к Ренану. Однако, Иоанн устанавливает искусно равновесие между человеком и богом.

После четвертого евангелия Иисус имеет все органы для своей сверхъестественной жизни. Комбинированное усилие иудеев с сильным воображением греков — мистиков дало современному миру бога. Он пойдет гораздо дальше и гораздо выше, чем все прежние боги, этот человеко-бог, который пребывает близко к сокрушенным сердцам, этот единственно непререкаемый и достойный любви предмет в страшном потоке, в пугающей смене вещей.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I. Что такое Иисус?

Царство Иисуса это безмерный святой город. Толпы коленопреклоненных людей всех рас, племен, народов и языков молятся, читают свои символы веры, поют свои гимны и вкушают бога. Фимиам сердец подымается под всеми сводами, скрываясь где-то в невидимых высотах. Радостные и печальные звуки больших и малых колоколов сливаются в вышине. Храмы всех веков и форм грудятся один к другому. От катакомбы переходишь к собору, от голой кельи св. Бернара к оперному залу иезуитов. Каждый народ, каждое поколение строили здесь свои храмы на свой вкус и манер. Где-нибудь на окраине города в этот момент воздвигается какая-нибудь индийская пагода или японское «тории».

В центре города находится крохотное сооружение, вокруг которого выросло все остальное. Это первое святилище, где поклонялись господу Иисусу. Оно имеет странную форму. Оно мало походит на гигантские памятники, которые возникли из него. Оно напоминает, скорее, ангинные храмы, современные ему, разрушенные пролетевшими веками. Оно имеет своего рода портик, открытый для всякого приходящего и закрытую целлу. Это святилище крохотных размеров прилепилось на паперти Иерусалимского храма или, вернее, к запретному «телестерию», где совершались античные посвящения.

Вот к этому-то храму я и пришел, побуждаемый высоким желанием, которое не омрачено и не искажено никакой корыстью. Почтительный профан, я желаю услышать, что возвещается в телестерии, посмотреть, что скрывается в закрытой целле. Что находится там — саван (плащаница) исчезнувшего трупа, как меня уверяют, тень тени, человеческая реликвия, преображенная в гигантский идол? Я нисколько не верю тому, что говорят искусники и ловкачи вокруг перистиля. Я fee могу представить себе, чтобы на каком-то ребяческом пустяке мог быть построен безмерный город, возраст которого занимает целую треть всей исторической эпохи человечества и стены которого вмещают целую треть населения нашей планеты.

После двух лет я хочу снова попытаться проникнуть в загадку Иисуса. Мне придется подвергнуть просмотру и проверке те же источники и документы. Мне не избежать некоторых повторений. Туманную вещь можно рассмотреть хорошо, лишь взглянуть на нее несколько раз. Здесь приходится применять не приемы ораторского искусства и его красивых градаций, а научное исследование, с его постоянными возвращениями к одному и тому же предмету.

Загадка Иисуса выливается в мистерию, в таинство. В это богатое и полное оттенков слово я хочу вложить возможно более широкий смысл. Верующий говорит э «таинстве» воплощения для того, чтобы обозначить истину, познанную лишь откровением. Паскаль в «Мистерии (тайне) Иисуса» ведет беседу с личностью, воспринятой им в тайниках своего существа. Элевзинскио мистерии (таинства) обозначали совокупность обрядов и формул, которые обеспечивали блаженное бессмертие. История Иисуса есть откровение, данное сердцу, жизнь существа, которое может быть воспринято только сердцем, совокупность действенных актов и живых слов, которые обеспечивают спасение. Это — мистерия, таинство по преимуществу.

Проблема Иисуса не является обыкновенной исторической трудностью. Это одна из тех высоких проблем, в которых себя испытывает, себя проявляет и себя судит дух целой эпохи. Иисус по-разному представлялся мистическому и рационалистическому сознанию 17-го века, философской школе Энциклопедии, романтическому вкусу Ренана, испытавшему на себе влияние исторического материализма Луази. Ныне прогресс социологического метода открывает новые горизонты и точки зрения. Я уверен, что в 1940 году Иисус уже целиком перейдет из плана материальных фактов в план коллективных умственных представлений.

На взгляд историка все, что касается Иисуса, будет принадлежать к истории идей, а не к истории фактов. Однако, все их значение в целом может быть уловлено только социологом. Французская социологическая школа установила, что священные представления являются весьма определенными и устойчивыми фактами, объектами точного описания и науки, т. е. реальными вещами. История Иисуса является коллективным представлением, имеющим священную природу. О этой точки зрения она должно служить объектом точного исследования и одной из величайших вещей во всеобщей истории.

Концепции этого порядка соприкасаются с реальностью символической и глубокой стороной. Они выражают некоторые темные отношения между вселенной и человечеством, выразить которые рациональные концепции бессильны. Но было бы наивным думать, что они необходимо связаны с каким нибудь реальным фактом. Если бы было так,» то эвгемеризм должен был бы объяснить всех богов. Озирис должен был бы быть древним фараоном, Аттис пастухом среди прочих фригийских пастухов, Адонис хананейским охотником, Деметра эгейской крестьянкой, а Митра персидским принцем. Думать, что человечество было неспособно создать себе бога Иисуса, если бы сначала не существовал человек по имени Иисус, значит безосновательно сомневаться в верховном творческом гении религии.

Напротив, частный факт не мог бы послужить источником для появления божества широкого масштаба. Существование личности по имени Иисус, если бы оно было доказано, лишило бы христианство его специфически религиозного характера. Гиперболически раздутое воспоминание о великом покойнике едва ли может быть названо религией. Божественное имеет свой особый мир. Вы можете как угодно возвысить человека, вы из него не сделаете настоящего бога.

Иисус по своему характеру настоящий бог. Вот почему он не мог быть историческим человеком. Для того, чтобы объяснить, как исторический человек смог бы сделаться Иисусом Павла, пришлось бы нагромоздить слишком много невероятных и неправдоподобных догадок. Не лучше ли здесь соблюсти некоторую экономию?

Чем больше я размышляю над этим вопросом, тем больше я убеждаюсь, что исторический Иисус может быть целиком приемлем лишь для верующих и понят только ими.

Для верующих Иисус является существом единственным в своем роде, вечным богочеловеком, который воплотился для того, чтобы научить нас и умереть за нас, который умер, как человек, воскрес, как бог, и вознесся на небо, в свою настоящую обитель, где он ждет часа, когда он будет судить все народы, христианские и нехристианские, живых и мертвых, всех людей.

Это верование, в архаической, но еще не закостеневшей форме, наполняет первые документы, которые говорят об Иисусе: послания Павла. Павел не является биографом мудреца и мученика, он апостол богочеловека. И евангелия погружены в атмосферу павлова богословия, в пламенную лаву христианского культа. Поэты, которые их составили, взволнованные аудитории, которые их слушали, вовсе не думали, что они читают и слушают жизнеописание святого, они видели в этом историю богочеловека, от которой зависело их спасение.

Верующие обладают ключом к этим древним текстам. Они их читают без труда, они проникают в их подлинный смысл. Они могут желать объяснения той или иной детали. Они не наталкиваются здесь на какие нибудь принципиальные трудности. Для них нет загадки Иисуса. Препятствия, где я пасую, а именно вопроса, как мог Павел поклоняться иудею, своему современнику, наделяя его атрибутами Ягве, для верующих не существует. Павел, мол, рассматривал Иисуса как бога потому, что Иисус действительно был таковым. Верующим все ясно. Они могут только жалеть тех, которые говорят, что им это неясно.

В истолковании текстов их положение является завидным. Они буквально понимают и целиком приемлют те самые, документы, которые критиками подвергаются сложнейшим операциям и, над которыми проделываются самые рискованные рассечения. Если сын божий существует (а для верующих уж одно это «если» является богохульством), то все, что есть у Павла и в евангелиях должно быть принято буквально: это евангельские словеса. Стоит только чтобы это «если» было принято, как ортодоксальный истолкователь оказывается в выгодном положении.

Увы, христианская вера приемлется не по индивидуальной воле человека. Ныне больше уже не дано кому-либо верить, что такое существо, как богочеловек, мог существовать и существует. Это независимо от индивидуального желания. Произошла медленная революция в понимании вещей[152].

Я подозреваю, что Кант сыграл здесь некоторую роль. Все труднее и труднее представить себе личность, которая, если употребить курьезное выражение Иллингворта[153], была бы своим человеком в двух мирах, абсолютом, поставленным в обстановку относительного, богом и исторической личностью. Ламартин сказал: «Для плотского взора бог не снизошел»[154]. Нам претит идея, будто бог воплотился для того, чтобы сообщить нам, например, что бесполезно мыть руки перед едой[155], или для какой-нибудь другой цели. Иисус становится немыслимым, непредставимым. Даже многие христиане, продолжая сохранять догму о человекобоге, соскользают к идее о человеке просто божественном, что уже является разрывом с подлинно христианской верой и неосознанным возвращением к греко-римским идеям. Короче говоря, на этом основании и по двадцати другим основаниям древняя вера не руководит уже больше большинством богословов, которые пытаются объяснить Иисуса.

Вот тут и начинаются трудности. Раз богословие выбрасывается за борт, то какое употребление историк, считающийся с частными фактами, сухой и чистый историк, может сделать из Павла и-евангелий, из пропитанных богословием текстов, совершенно отличных от тех текстов, с которыми историку обычно приходится иметь дело? В течение 60 лет критика этих текстов становилась все более и более сокрушительной. За время от Ренана до Луази или Гиньебера исторический Иисус страшно отощал. Ренан, озабоченный тем, чтобы, как заметил Сент-Бэв, освободить Иисуса от его роли бога, доставил ему почетное место на вершине человечества. Ныне его рассматривают, как темную историческую личность, как одержимого фантаста, погибшего в Иерусалиме во время плохо понятной затеи, после чего его постигла удивительная участь, а именно — он оказался обожествленным.

Такое разрешение проблемы Иисуса, шокирующее верующих, имеет ли оно шансы сделаться обязательным для неверующих? Несмотря на свою кажущуюся очевидность и свое скромное обличив, которые делают это решение привлекательным для многих хороших умов, оно мне не кажется дающим удовлетворительный ответ на основные вопросы проблемы.

Оно предполагает очень куцый и близорукий взгляд на христианство. Если великая религия Запада является по существу не чем иным, как обоготворением человека, как жалким апофеозом исторической личности, то она, несмотря на свое необычайное распространение, оказывается религией довольно низкого типа. В религиозном отношении она, в таком случае, гораздо ниже иудаизма!и ислама, которые остереглись превратить в богов Моисея или Магомета, она ниже язычества, которое с полным правом отбросило учение Эвгемера. Нм лестнице религий христианство в таком случае оказывается на посредственном уровне римского императорского культа, быть может, пифагоризма (я уж не говорю о конфуцианстве, которое, напротив, является здоровым-примером разумного культа, какой полагается в отношении великого человека).

Нелепо было противиться вплоть до мученичества апофеозу императора для того, чтобы подменить его апофеозом одного из его подданных. «О, вы, получившие писания, не переходите правильной меры в вашей религии. Мессия Иисус есть только сын Марии… бог един». Эти золотые слова, которые написаны на синей мечети Омара, высящийся на мертвой террасе, где стоял когда-то иерусалимский храм, были бы совершенно заслуженным упреком мусульманина и иудея христианину, если бы Иисус был тем, чем. его считают критики. Является ли это доказательством и аргументом? Да, для тех, которые смутно чувствуют, что христианство — нечто иное.

Во всяком случае, обожествление человека в иудейской среде, даже в рассеянии, остается совершенно беспримерным фактом. Петр, Павел, как много других иудейских раввинов или христианских пророков исцеляли прокаженных и совершали чудеса. Никого, однако, из них не стали рассматривать, как агнца, который — пребывает на троне Ягве. Февда, египтянин, Бар-Кохба[156] и другие были мессиями. Однако, их не наделили прерогативами потустороннего бога. Случай Иисуса — единица. Для историка единичные случаи всегда являются загадками. Если Иисус был иудеем среди иудеев, то нас его превращение в величайшее божество совершенно. сбивает с толку.

Часто говорят: христианство нуждалось в основоположнике, в зачинателе. Но ведь таких зачинателей у христианства было немало.

Иоханан-креститель, возвещавший мессию, Кифа, который видел его в сумерки на побережье и на горе в Галилее, Иаков, происходивший от Давида и видевший его в Иерусалиме после поста, Стефан, который видел его над Синедрионом в час смерти, Павел, который видел его в пустыне, по дороге в Дамаск, во время своего обращения, Барнава, Аполлос и много других оставшихся неизвестными, — разве это не зачинатели? Не смешивайте основателей религии с богом, которого они проповедуют.

По мере того, как глубже исследуются истоки христианства, все больше обнаруживается сложность проблемы. Великое религиозное движение, которое преобразовало иудаизм и открыло перед ним мир, может быть сравнимо с реформацией или французской революцией. Оно не может быть выражено в одном единственном имени. Оно началось задолго до того, как оно развернулось во всю свою мощь. Этот сын человеческий, пришествие которого предсказывает Иоанн-Креститель, которого Кифа видит между Моисеем и Илией, которого Павел видит и ждет до самой смерти, этот сын человеческий жил в иудейских черепах со времен древней книги Даниила. Он оснознавался, как небесный человек, задолго до того, как он был представлен в виде богочеловека, жившего на земле. Его медленное формирование было общим делом, гигантским, грозовым и. грандиозным творением. Евангелия лежат уже где-то у конца этой творческой эпохи. Они не являются отправным пунктом.

Видеть в Иисусе источник христианства — это мистический, а не исторический взгляд. Он имеет свою красоту и свою ценность для верующего в плане веры. Это центральная картина священной истории, которая должна быть поставлена между сотворением мира и последним судом. Из лени и своего рода машинальности светский историк, отбрасывающий два крайних представления, поддается искушеиию сохранить среднее. Но если он позаботится о том, чтобы отделять божественное от человеческого, то он окажется приведенным к совершенно противоположному представлению. Он увидит тогда, как из христианства, которое является долгим мучительным усилием и ожесточенной борьбой, поднимается образ Иисуса. Он будет присутствовать тогда при рождении бога в общественной группе.

Для того, чтобы набросать эту картину, мы располагаем, прежде всего, иудейскими апокалипсами, где Иисус уже больше, чем намечен, не будучи, однако, еще назван. Первые собственно христианские документы, которые имеются, у нас представляют продолжение как раз к этим апокалипсам. От книги Даниила к Апокалипсису Иоанна через притчи Еноха и послания Павла идет совершенно непрерывная апокалиптическая традиция, которая все растет и уточняется. На известной точке этого правильного развития появляется имя Иисуса. Оно обозначает существо небесной природы.

Истолкование посланий Павла может быть достоверным, если тщательно принять в расчет два совершенно разных вопроса: вопрос о человечестве Иисуса и вопрос об историчности Иисуса. Первый вопрос является вопросом богословия и веры, второй вопрос— это вопрос о факте.

Павел нуждается для своей системы искупления в том, чтобы Иисус был по-настоящему «в человеческом обличии» точно так же, как он в действительности есть «в образе бога». Павел в нескольких местах поэтому утверждает человечество Иисуса. Если присмотреться к этим местам, то становится ясно, что они представляют составную часть богословской доктрины. Они не имеют ничего общего со свидетельствами, принятыми в вопросах истории. Было бы также неразумно строить историчность Иисуса на богословской поэме Павла, как на гомеровом гимне строить историчность скорбной Деметры.

Человеко-бог делает здесь все ясным, но он сам непостижим. Обыкновенный человек сам ясен, но он делает все непостижимым.

Возможно ли понимать Иисуса иначе, чем только двумя указанными манерами, как человеко-бога или как обыкновенного человека? Существует ли третий путь? Я думаю, что существует. Наиболее древнее и лучшее свидетельство, которым мы располагаем, свидетельство Павла, заставляет думать, что первоначально Иисус не был человеком, а духовным существом, духом, который проявлял себя для своих верных в видениях, в пророчествах, в даре чудотворения. В этого духа верили на основании его проявлений и потому, что его история была известна из апокалилс.

У истоков христианства лежит, если я прав, не индивидуальная биография, а коллективный мистический опыт, опирающийся на мистически откровенную божественную историю. Источником познания Иисуса были священные, книги и человеческие сердца. Я предоставляю богослову, психиатру и социологу обсуждать природу духовных существ. Иисус — духовное существо: вот что вытекает на мой взгляд из первых христианских документов.

Истинный ключ к проблеме заключается в семи или восьми текстах Павла. Они темны и затемнены позднейшими истолкованиями. Они стоят того, чтобы попытаться терпеливо и с симпатией поработать над ними: может быть, удастся добраться до идей великого пророка.

II. Апокалипсис (откровение) Павла

Послание Павла древнее евангелий. На этот счет все согласны, последовательность здесь установлена твердо. Послания Павла относятся к 50–55 г.г., евангелия к 80—120 г.г. Промежуток между ними не меньше 25 лет, это достаточный срок в развитии христианства, столь быстром и изменчивом.

Из этого хронологического соображения должно исходить всякое углубленное рассмотрение проблемы Иисуса. Образ Иисуса, находимый нами у Павла, более древен, чем образ Иисуса, почерпаемый нами в евангелии. Следует ли перевертывать истинный порядок вещей под тем предлогом, что первый образ более божественен, второй более человечен? Это было бы неразумно делать. Для тонкого исследования хронология является единственной руководящей нитью.

Однако, долгая привычка читать в новом завете на первом месте евангелия приводит к тому, что Павлу невольно приписывают образ Иисуса, который преподносится евангелиями[157]. В результате получается недоразумение. В первую очередь следует запросить Павла. Следует получить от Павла свежее и девственное представление об Иисусе. Иисус в евангелиях может быть лишь производным от Павлова Иисуса. Именно Иисус Павла подлежит объяснению.

Трудность заключается в уловлении того образа, который создал себе Павел об Иисусе. Он не Излагает, не рисует обстоятельно этого образа в своих посланиях, ибо он, вероятно, рисовал и пламенно расписывал его в своих вдохновенных устных выступлениях. Его корреспонденты слишком хорошо знали этот образ. Они были посвящены полностью в веру этих первых времен великой надежды и прекрасной любви.

Мы уже не являемся такими посвященными. Нам приходится довольствоваться смутными упоминаниями, полусловами, краткими намеками, герметическими формулами. Вдруг блеснет молния, озаряющая глубины неба, то отверстые, то закрытые. Иногда, как будто, начинается объяснение, мы напрягаем свой разум, но объяснение быстро обрывается, ибо пророк считал его излишним. Он писал не для нас, а для нескольких дюжин людей, малоизвестных, малосостоятельных, малоученых, затерянных в водовороте портового города или в молчании степей, людей, в которых он зажег великую надежду. Он не предполагал, что мы будем ломать голову в течение 18-ти веков над каждым словом в его маленьких мерных фразах, целых 1800 лет после того срока, к которому он относил конец мира и пришествие Иисуса. Мы являемся толкователями древних текстов, которым с зажженными светильниками приходится реставрировать утерянную поэму.

Очень недолго собрать тексты, где Павел делает более или менее осмысленное упоминание об Иисусе.

Наиболее полное, хотя вообще-то очень загадочное и ущербленное, упоминание находите в Послании к филиппийцам[158].

Павел находится в тюрьме[159] под угрозой смертного приговора. Он жалуется на позорные раздоры, царящие между вождями христианского движения. Ни у кого из них нет любви. Некоторые из них честолюбивы, ревнивы, злы, коварны, нечисты. Он не хочет, чтобы и в Филиппах было так. Он знает, что среди диаконисе две женщины, Еводия и Синтихия, грызут друг друга. Ему приходится умолять доброго Оинзига примирить их. Торжественным и патетическим голосом он заклинает своих дорогих филипийцев быть кроткими и смиренными. Он возносится на горние высоты и показывает божественный пример мессии Иисуса:

«Ибо в вас должны быть те же чувствования, какие и во христе Иисусе.

Он, будучи образом божиим,

не почитал хищением[160] быть равным богу,

но уничижил себя самого,

приняв образ раба,

сделавшись подобно человекам

и по виду став, как человек;

смирил себя,

быв послушным

даже до смерти и смерти крестной.

Посему и бог превознес его И дал ему имя выше всякого имени,

Дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено[161]

Небесных, земных и преисподних,

И всякий язык исповедал,

Что господь Иисус Христос[162] в славу бога отца»[163].

Вот наиболее древнее резюме истории Иисуса, которое мы имеем. Оно обращено в урок, в поучение. Павел предостерегает тех, которые пребывают мистически в мессии и Иисусе, он убеждает их походить на того, в ком они живут, в ком они живы или кто, вернее, живет в них. Апостолы и пророки Иисуса не должны заноситься и хвастать своим достоинством (как поступают соперники Павла). Они должны принимать унижение и смерть (что делает Павел). История Иисуса — великий внутренний пример.

Как бы мы хотели знать эту историю подобно тому, как знали ее те, к кому обращался Павел! Мы видим, что в основном она включает в себя два великих момента. Божественное существо низошло в материальный мир, приняло рабский образ человеческий и подвергло себя смерти раба. А затем оно вознеслось и приобрело мистическое имя, столь же могущественное, как имя бога, для того, чтобы заставить все колени во всех мирах преклониться пред собой. Это имя было «Иисус», что должно означать «Ягве-спаситель».

Последние слова объясняют магическую силу имени Иисуса, а также то обстоятельство, что имя это служило для изгнания демонов, которые мучили больных, и для распознания духов, которые вселялись в пророков.

Что касается чудесного рассказа о нисхождении и вознесении божественного существа, то он является самой основой христианского богословия. Этот вызывающий головокружение взгляд, брошенный на небесные сферы, мог иметь своим источником лишь откровение свыше.

По счастливому случаю мы имеем древний вариант этого же рассказа, более плоский, но более обстоятельный, чем лирическое абреже[164] Павла, дающий очень точное представление о том, как Павел излагал историю Иисуса, когда он излагал ее подробно. Этот вариант находится в «Вознесении Исаии», в древней христианской апокалипсе, пришитой к иудейской легенде и дошедшей до нас в эфиопском переводе[165].

Пророку Исайе было якобы некогда дано откровение. Лежа растянувшись На диване царя Езекии перед множеством офицеров, евнухов, пророков и учеников, Исайя впал в восхищенное состояние, в котором он поднялся от мира к миру до седьмого неба…

Добравшись туда, он, испытывая священный ужас, созерцал мистериозную сцену, которой должен быть отмечен конец света.

Бог приказывает божественному существу, которое носит имя возлюбленного или избранного, в ожидании, пока будет открыто его имя, спуститься через все семь небес, сквозь небосвод и землю до шеола, возданной пропасти, где под охраной могущественного ангела пребывают покойники. Он вознесется с триумфом, чтобы судить и разрушить «власти, ангелов и богов мира сего и самый мир, над которыми они господствуют». Для того, чтобы он на своем пути через низкие сферы не был узнан существами, которые там живут, ему пришлось принять облик этих существ. Дальше идет описание его нисхождения.

«И я видел его опускающимся на пятое небо и превращающимся по внешности в одного из ангелов, которые были здесь. Они не славили его, ибо у него был вид такой, как у них. (Так же происходило и в четвертом, третьем, втором и первом небе). И снова спустился он на небосвод, где пребывает князь мира сего (сатана), и он сказал пропускное слово тем, что были слева, и вид его был такой же как у них. И они не славили его. Но они дрались друг с другом, ибо здесь пребывает сила зла и бессмысленных раздоров. Я видел его нисходящим и принимающим облик ангелов воздуха, и он был как один из них. И он им не сказал пароля, ибо они летали и теснили друг друга… И я увидел его похожим на сына человеческого, живущего в мире. И они не узнали его»[166].

Дальше текст становится неразборчивым. По одному более древнему отрывку можно восстановить, что князья мира сего (сатана и его ангелы) «подняли руки свои на него и повесили его на дереве, не зная кто он был»[167]. Затем он сокрушил ангела смерти, вознесся на третий день, прожил на земле 545 дней и продолжал свое вознесение:

«Он поднялся[168] на небосвод и не преобразился по их облику. И все ангелы небосвода и сатана увидели его и пали ниц. И великая скорбь воцарилась здесь. Они говорили: как это наш господь низошел к нам, и мы не узнали славы его?.. И поднялся он на второе небо и не преобразился. Все ангелы, которые были справа и слева, и трон, который посередине, поклонились ему, восславили его и сказали: как это наш господь спрятался; когда он нисходил, что мы не узнали его? (Так же происходило-в третьем, четвертом, пятом и шестом небе). И я увидел его поднимающимся на седьмое небо. Все праведники и все ангелы прославили его. И я увидел его сидящим одесную великой славы».

Ясно, что Павел знал откровение, очень похожее на то, которое приписано древнему Исайе. Отсюда и происходит краткое упоминание об истории существа, которое, существуя в образе бога, принимает облик человеческий, чтобы претерпеть смерть, и возносится на вершину небес, чтобы там получить всемогущее имя.

Такова самая древняя форма истории Иисуса, до которой мы можем добраться. Она имеет не историческую, а гностическую окраску. Она родственна более причудливому и обстоятельному мифу о Симоне, «великой силе божией», чье имя обозначает «повинующегося», который торжествует над небесными властями. Этот Симон является самаритянским прототипом или паралелью Иисуса[169]. Она родственна также мифу о «первочеловеке» некоторых греческих мистерий, который бессмертен, но претерпевает смерть, мифу о властителе, который делается рабом[170]. Власти, которые распинают Иисуса, играют здесь ту же роль, что и титаны, которые растерзали Загрея в орфической мистерии. История Иисуса имеет все черты священной мистериальной легенды.

Она разыгрывается в апокалиптической космологии, которая нам известна из Иудейских источников, таких, например, как палестинская книга Еноха и александрийская книга тайн Еноха. Вселенная состоит из 12-ти эфирных этажей, из которых 9, по крайней мере, невидимы людям. На самом низу находится бездна, затем обитель мертвых, дальше идет земля, где живут люди, потом идет воздух и небосвод, где носятся сатана' и невидимые князья, жестокие и нечестивые, а уж дальше идут семь невидимых небес. В центре каждого неба находится трон, живое существо, вокруг которого толпятся начальства, силы, господства. На самом верху находится бог. Около него пребывают божественные существа, которые являются силами бога: его трон, его дух, его ангел, его слово, его мудрость, его слава, его образ, его имя, которые вместе с ним составляют «плерому» божества. В этом прозрачном, густонаселенном мире маленькое человеческое население мало значит. Такова картина мира. Странная комета, некое существо, выходит из «плеромы», погружается темным в миры и возносится лучезарным. Вот что знает христианин, вот его гнозис (ведение).

Полуиудейские секты почитали плерому и ангелов. Христианство же началось тогда, когда стали утверждать, что одно привилегированное существо, которого звали мессией Иисусом, вместило в себе всю плерому и что оно было первым после бога и с богом среди всех небесных существ.

В сумраке того подвала, откуда Павел писал своим дорогим филиппийцам, он встретил Епафра, такого же апостола, как он, который основал христианские общины в Лаодикее, Колоссах и Иераполисе, на подступах к безумной Фригии. Епафр упросил своего товарища по цепи послать братьям указанных общин какое-нибудь вдохновенное утешение. Из послания к колоссянам видно, что эти несовершенные христиане не различали еще достаточно четко Иисуса от высших ангелов, что дает повод Павлу определить Иисуса:

«Он есть образ бога невидимого,

рожденный прежде всякой твари,

ибо им создано все,

что на небесах и что на земле,

видимое и невидимое:

престолы ли, господства ли,

начальства ли, власти ли,

все им и для него создано.

И он есть прежде всего.

И все им стоит.

И он есть глава тела церкви;

он начаток,

первенец, родившийся среди мертвых,

дабы теть ему во всем первенство.

Ибо благоугодно было отцу,

чтобы в нем обитала всякая полнота (плерома),

И чтобы посредством его примирить собою все,

умиротворив через него, кровью креста его, и земное и небесное».[171]

Иисус старше и выше всех существ, кроме бога. Он является единственной силой бога, образом, старшим, первенцем, который сотворил и который держит вое в мире духов.

Почему он совершил таинственное нисхождение в мир смертных? Павел отвечает на это здесь. Для того, чтобы установить новый порядок вещей в мире, где он остается первым. Для того, чтобы примирить с богом небесное и земное через кровавую жертву, подобную пасхальную обряду храма или, вернее, небесной пасхе, в которой он является вечным агнцем[172].

Что же, ангелы были, значит, в ссоре с богом? Павел не имеет случая для того, чтобы ответить на это. Осколки его учения предполагают восстание ангелов наподобие того, о котором мы читаем в книге Еноха.

Для того, чтобы пролилась кровь, через которую должно было все измениться в мире, надо было, чтобы сын божий сделался человеком. Согласно Павлу, он действительно, сделался человеком из народа Израиля и из рода Давида.

Возникает решающий вопрос. Что же и это является апокалиптической деталью, считавшейся, как и все остальное, откровенной? Или, может быть, источником для нее служит жизнь какого-нибудь современника, втиснутая в поэму о всеобщем спасении?

Состояние текстов не дает места для колебания.

Насчет перехода сына божия в человеческое состояние Павел не дает никакого хронологического или топографического уточнения. Когда он имел место? Пять лет, десять или сто лет назад? Павел этого не говорит. Где он имел место? В Назарете? В Капернауме? В Иерусалиме? Павел не произносит даже названия Иерусалима, за которое, в крайнем случае, могла бы уцепиться история. Он не приводит ни одной даты, ни одного географического названия. Человеческое рождение Иисуса в двух местах, где он об этом упоминает, выведено единственно из доктринальных соображений и из писания, рассматриваемого как божественное творение.

В своем Послании к галатам Павел, горя желанием доказать, что иудейский закон не обязателен больше для христианина, он провозглашает:

«Доколе мы были в девстве,

мы были порабощены вещественным началом мира.

Но когда пришла полнота времени,

бог послал сына своего (единородного),

который родился от жены,

подчинился закону,

чтобы искупить подзаконных,

дабы нам получить усыновление»[173].

Глупцам, озабоченным лишь соблюдением закона, Павел напоминает о том же, что филиппийцам и колоссянам. Он только иначе акцентирует свою мысль для того, чтобы подчеркнуть другой урок. Заставив себя повиноваться закону вплоть до смерти, сын божий исполнил высший закон. Бог получил удовлетворение и мы искуплены от закона Моисея, неисполнимого во всей своей полноте, являющегося. простым принуждением. И сын божий сделался, как и мы, сыном женщины, для того чтобы мы не были больше мальчиками, дрессируемыми линейкой, а стали истинными сыновьями, как и он. Приняв нашу природу, он дцл нам возможность принять его природу. Мистическая, почти магическая идея, одушевляет весь этот текст. Историческое сообщение — это нечто совершенно иное.

В напыщенном заголовке своего Послания к римлянам Павел указывает свое звание:

«Павел, раб мессии (христа) Иисуса,

призванный апостол,

избранный по благовещению божию,

которое бог прежде обещал через пророков своих,

в святых писаниях,

о сыне своем,

который родился от семени давидова по плоти

и открылся сыном божиим в силе по духу святыни,

через воскресение из мертвых…»

И здесь еще просвечивает мистическая Одиссея сына божия. Павел утверждает, что она была открыта древним пророкам. Раз Исайя, Премия, Михей, Захария пророчествовали, что мессия родится от семени давидова, значит (если сыну божию должно дать имя мессии), приходится его назвать «родившимся от семени давидова по плоти». Это вытекает из «святых писаний»[174]. Тут нет утверждения, что его человеческая жизнь является сообщенной, исторической. Она известна через откровение.

Один текст кладет конец спорам. Это неожиданное напоминание об обстоятельствах распятия. Этот текст появляется в послании к коринфянам, призванном подорвать престиж Аполлоса, который был преемником Павла в качестве вдохновителя церкви.

Павел был более апокалиптичным, Аполлос — более гностичным. Павел воспринимал мистерию мессии, как стоящее выше разума откровение, доказанное чудесами, Аполлос — как высшую мудрость, убеждающую сознание. Павел презирает мудрость, которую люди мнят познать до будущего века. Это еще мудрость сатаны и его верноподданных.

«Мудрость лее мы проповедуем между совершенными,

но мудрость не века сего и не властей века сего преходящих.

Нет, мы проповедуем мудрость божию, тайную,

сокровенную, которую предназначил бог

прежде веков к славе нашей,

которой никто из властей века сего не познал:

ибо если бы познали, то не распяли бы господа славы»[175].

Здесь уже нет больше никаких сомнений. Иисус был, распят властями «века сего», т. е. сатаной и другими «начальствами», которые носятся по воздуху и небосводу. Их поступок показал, что они не знали тайных намерений бога. Это — черты, характерные для чистейшей апокалипсисы. Они совершенно' явно почерпнуты из откровенного познания, из той «премудрости божией», которую Павел, как он похваляется, знает, но которой не знали начальства.

В апокалипсисе, приписанной Исайе, сказано, что власти мира сего «повесят на дереве возлюбленного, не зная, кто он такой»[176]. Тяжкое заблуждение небесных властей является существенной темой. Они проиграли дело, ибо сын божий постепенно превращался от одного этажа к другому во время своего чудесного нисхождения, Эта тема появляется в одном тексте, где Павел в связи с распятием говорит, что бог, «отняв силы у начальств и властей, властно подверг их позору, восторжествовав над ними собою»[177]. Комментарий к этим темным и непонятным словам находится в откровении Исайи, где описано триумфальное возвращение возлюбленного и поражение сатаны и ангелов тверди, вынужденных склонить голову[178]. Под рассеянными намеками Павла можно проследить нить подлинной апокалипсисы, связанной и хорошо слаженной, представление о которой нам дает апокалипсиса Лжеисайи.

Любопытное выражение «господь славы», употребляемое Павлом для обозначения Иисуса, является знаменательным. Оно свидетельствует, что Павел воображает, будто его откровение имеется в писании. Он ссылается на 23 псалом в том его виде, в каком его пели по-гречески:

«Поднимите врата, о власти,

откройтесь врата вечные,

и войдет царь славы.

Кто сей царь славы?

— Господь крепкий и сильный,

господь, сильный в брани.

Поднимите врата ваши, о власти,

подниметесь, двери вечные,

и войдет царь славы.

Кто сей царь славы?

— Господь сил,

Он — царь славы»[179].

Этот очень древний псалом был некогда составлен, быть может, для ежегодного праздника явления Ягве[180]. Его пели на храмовом богослужении в первый день недели[181], превратившийся для христиан в день воскресения. Павел придает ему мистический смысл в связи с мистериозной эпопеей Иисуса. Врата храма оказываются перенесенными на небо. Бог повелевает властям мира сего открыть свои двери, чтобы дать пройти царю славы. Они с удивлением вопрошают, кто этот царь славы (ибо они убили его, не узнав). И вот они узнают, что это их господь. Псалом превращается здесь в апокалиптическую сцепу.

Это делает несомненным предположение, что распятие взято из псалма, который находится несколько выше указанного, а именно из псалма XXI, рассматривавшегося, как жалоба сына божия, попавшего в руки жестоких властей:

«Боже мой! боже мой! воззри на меня!

для чего ты оставил меня…

многие псы окружили меня,

скопище злых обступило меня.

Они пронзили руки мои и ноги мои.

Можно было бы перечесть все кости мои.

А они смотрели на меня и делали из меня зрелище.

Делили ризы мои между собой

и об одежде моей бросали жребий»[182].

Тому, кто знал по опыту римские пытки, эти сильные и мрачные слова внушали образ креста. Раз сын божий их произносит[183], то он, значит, сам открывает, что он был пригвожден ко кресту. А теми, кто пригвоздил сына божия ко кресту, являются власти воздуха и тверди, которые потом озадаченно будут вопрошать в псалме XXII.

Таким образом два отрывка из древних писаний ясно говорят для тех, кто имеет уши, о двух величайших сценах из истории Иисуса, о его смерти и воскресении. Обе этих сцены разыгрываются в мистическом эфире, вне времени и пространства, они — объект веры, а не повествования.

Через одно ли писание можно познать Иисуса? Нет, имеется также и прямое доказательство.

Иисус не остается скрытым за прозрачной завесой священных текстов. Так же, как и Ягве, он проявил себя, он и теперь проявляет себя еще, как реальное, живое, действующее, говорящее, иногда видимое существо, одним словом, как дух.

В одном ценном отрывке из Первого послания к коринфянам Павел указывает два пути, которыми Иисус явился ему и другим. Это два мистических пути: писание и экстаз.

После ужасных мучений он получил утешение[184]. Благодаря дипломатичности Тита, ему удалось покончить со своим положением раскольника и примириться с палестинскими апостолами. Перед тем, как возвратиться в Иерусалим физически, он вернулся туда духовно. При возвращении он проявил столько же гордости, сколько и при отколе. Он торжественно подчеркивает, что его учение о мессии ни в чем не отличается от учения всех других:

«Я первоначально преподал вам,

что и сам принял:

что Христос умер за грехи наши

по писанию[185].

И, что он погребен был

И что воскрес в третий день по писанию,

И что явился Кифе,

Потом двенадцати;

потом явился более нежели пятистам братьев в одно время,

из которых большая часть доныне в живых,

а некоторые и почили;

потом явился Иакову, также всем апостолам;

а после всех явился и мне, как некоему извергу,

он был виден также и мною»[186].

Эти короткие строки содержат самую древнюю сводку общей веры, в них заключается первый и подлинный символ веры апостолов. Вера в Иисуса покоится частью на писании, частью на видениях.

У Исайи мы читаем, что раб Ягве, который есть Иисус, «был пронзен за грехи наши и изъязвлен и мучим за беззакония наши», и что, «когда он был отторгнут от земли живых и за преступление народа претерпел казнь, ему назначили гроб»[187]; в другом месте можно прочесть, что он воскрес на третий день. Таково свидетельство писаний, т. е. бога. Он явился Кифе и другим. Таково свидетельство людей.

Что является исторически достоверным, согласно самому тексту Павла, так это явления Иисуса. Здесь мы оставляем открытое море богословия и ступаем ногами на историческую почву. Иисус явился Кифе, двенадцати, Иакову, палестинским иудеям во плоти и крови, которых Павел хорошо знал, с которыми он соперничал. Вот что является совершенно определенным и известным. Наконец-то нам удается уловить Иисуса в плане фактов. Это — духовное существо, лишь как таковое мы его улавливаем. Лишь воскресший Иисус и является историческим.

Никогда Павел не предполагает, нигде он не говорит, что палестинские апостолы видели Иисуса иначе, чем он сам его видел. Он сравнивает себя с ними решительно во всех пунктах. Он восклицает: «Разве я не апостол? Разве я не видел господа нашего Иисуса?»[188]. Он наверняка не видел его в буквальном смысле слова. В Послании к галатам он подчеркивает, что он видел его в апокалипсисе, в откровении[189]. Он видел его в экстазе после других, но так же, как и другие. Быть апостолом значит быть удостоенным подлинного видения Иисуса.

По мнению Павла, которое является общим представлением древних, дух может явиться лишь при условии, если он имеет тело. Раз Иисус явился достойным верующим, перечень которых он указывает, то он, значит, имеет духовное тело.

Павел объясняет невеждам, что есть два вида тела: есть тела живой плоти и крови, тела животные («душевные»), и тела духовные. Мы имеем от Адама тяжелое животное тело, мы имеем от Иисуса духовное тело, внутреннего человека. Адам, и Иисус являются двумя великими предками. От одного происходят тела, сделанные из глины, от другого небесные тела, являющиеся чистым дыханием и чистым светом:

«Есть тело душевное,

есть тело и духовное,

Как было написано:

Первый человек Адам стал душою живущею[190].

А последний Адам есть дух животворящий.

Первый человек — из земли, перстный;

второй человек — господь с неба.

Каков перстный, таковы и перстные;

и каков небесный, таковы и небесные.

И как мы носили образ перстного,

будем носить и образ небесного[191].

Иисус это тот небесный человек, которого Даниил видел в священной грезе[192]. Христиане являются его звездной свитой. Идея эта дика для нас. Но она совсем не была такой для мира, насыщенного орфизмом[193].

Между Иисусом, небесным телом, и христианином, погруженным еще в перстную плоть, происходили неисповедимые, невыразимые в словах свидания. Раз или два Павел был восхищен вплоть до третьего неба. Он слышал невыразимые слова., которых нельзя повторить человеку[194].

Чаще, однако, нисходил сам Иисус. Он говорил человеческим языком, устами своих пророков. Несколько раз Павел объявляет, что он будет говорить «словами господа»[195]. Дух, т. е. Иисус, диктовал пророкам речи, полные мудрости и ведения, поучения, откровения, этот дух внушал им какой-нибудь псалом, оду или гимн, он посылал видение, раскрывал бездны бога, наделял способностью исцеления даром чудес, верой, которая горами двигает. Его реальное присутствие проявлялось в мелодичных стенаниях сжатых гортаней, как присутствие ветра проявляется в звучании эоловых арф.

Павел с гордостью восклицает, что «слово его и проповедь его не в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлении духа и силы»[196]. Эти стенания, эти вдохновенные рыдания, эти жесты, которые повелевают или исцеляют, эти песнопения, эти пророчества, эти восхищения, — вот факты, которые поддаются констатированию историков. Иисус — это интерпретация.

Для христианских мистов (посвященных) Иисус — дух был живым существом, существом телесным. Именно эту частную деталь нам труднее всего уловить и опосредствовать. Тело сына божия ни в чем не походит на материальные тела. Назвать его бесконечно тонким или нежным, значит ничего не сказать. Оно является безграничным. Оно одновременно пребывает во всех временах и повсюду. Это может быть названо телом в социальном смысле слова. Все христиане соединяются между собою в единое тело: это тело и есть Иисус[197].

Иногда материальный объект представляет собою лишь видимость, за которой скрывается дух. Когда в пустыне, по народному сказанию, магическая скала сопутствовала израильтянам, чтобы утолять их жажду, эта скала была Иисусом[198]. Когда верные преломляют хлеб и вкушают вино из чаши, чтобы начать по еврейскому обычаю праздник первого дня недели, праздник Иисуса, то этот хлеб и это вино являются телом и кровью самого Иисуса:

«Я от самого господа принял то,[199]

что и вам передал:

господь Иисус в ту ночь, в которую предан был, взял хлеб,

и возблагодарив преломил и сказал:

приимите, ядите, сие есть тело мое за вас ломимое;

сие творите в мое воспоминание».

Также и чашу после вечери,

И сказал: «сия чаша есть новый завет в моей крови.

Сие творите, когда только будете пить,

в мое воспоминание»[200].

Этот оракул будет позже вставлен в евангелие уже в форме исторического рассказа. Но Павел получил его совершенно явно откровенным путем. Он относится к тайной и откровенной истории сына божия. Он опирается не на свидетельства людей, а на божественное свидетельство. Это отмечено и в 115 псалме, где мистик видит умирающего Иисуса поднявшим «чашу» спасения[201], у Иеремии, который возвещает «новый завет»[202] у Исайи, который трижды говорит, что слуга «был предан»[203]. (Он был предан «ночью», ибо бог вслед за этим хочет «показать ему свет»)[204]. Псалом оказался инсценированным, а оракул Павла основывается на пророчестве Исайи.

Значение оракула заключается в том, что он сближает смерть Иисуса, представляемую, как умерщвление мистического пасхального агнца[205], с еженедельным ритуалом христиан, заменившим более высокие иудейские обряды, пасхальную трапезу и день искупления. Вне Палестины во время пасхальной трапезы ели жареное мясо в память пасхального агнца, убивавшегося в Иерусалиме[206]. Точно так же христиане должны есть просфору и пить литургическое вино в память своего небесного агнца Иисуса. А учение Павла о небесном теле, о теле духовном, позволяет говорить, что этот хлеб и это вино являются телом и кровью Иисуса.

Таким образом, частные откровения новых пророков могли быть присоединены к древним оракулам и обогатить апокалиптическую историю Иисуса.

Что касается конца божественного путешествия, то Павел выводит его на свой излюбленный манер из псалмов 109 и 8-ого:

«Оказал господь господу моему:

седи одесную меня,

доколе положу врагов твоих в подножие ноги твоих[207]

Поставил его владыкой над делами рук твоих;

все положил под ноги его[208].

Ибо ему надлежит царствовать,

доколе низложит всех врагов под ноги свои.

Последний же враг истребится — смерть,

потому, что все покорил под ноги его;

когда же сказано, что ему все покорено,

то ясно, что кроме того, который покорил ему все.

Когда же все покорит ему,

Тогда и сам сын покорится покорившему все ему,

да будет бог все во всем»[209].

Мир будет восстановлен на основе порядка и единства. Мятежные власти и силы будут покорены, смерти больше не будет. Тогда Иисус покорится. Соединенный со своими верными он вольется в божественную плерому, из которой он вышел для их спасения. Так закончится его божественная эпопея.

Во времена Павла космическая трагедия представлялась близкой к завершению. Конец мира близится. Иисус совершил свое тайное нисхождение, свою смерть и свое воскресение. Он выполнил свою невероятную миссию и обманул власти. Он воссел одесную бога[210] согласно 109 псалму. Он скоро явится в славе на вершинах облаков, чтобы судить мир и низвергнуть злые силы.

На своем суде он в качестве заседателей возьмет своих избранных, тех, которые уже на земле осенены его духом. Да, христиане, сидя на облаках, понесутся навстречу ему. Они также будут судить. Они будут судить ангелов, они будут судить мир[211].

Фессалоникийцами был поднят трудный вопрос. Некоторые из них умерли или были убиты, по-видимому, в беспорядках, которыми сопровождалась христианская пропаганда[212]. Верующие знают, конечно, что когда-нибудь они воскреснут. Но когда? Должны ли они будут ожидать конца временного царства Иисуса и общего воскресения мертвых? Ведь в этом случае живые, которые будут восхищены на облаках, окажутся в более выгодном положении, чем мученики. Павел успокаивает тех, у кого есть покойники, и произносит по их поводу следующее прорицание:

«Ибо сие говорим вам словом господним:

мы, живущие, оставшиеся до пришествия господня,

не предупредим умерших;

потому что сам господь при возвращении,

при гласе архангела и трубе божией,

сойдет с неба,

и мертвые во христе воскреснут прежде.

Потом мы, оставшиеся в живых,

вместе с ними восхищены будем на облаках

в сретение господа в лазури»[213].

Вперив глаза в эту лазурь, Павел ждет, что Иисус явится и обнаружит в мире свое действенное присутствие, достоверным возвещением которого является его духовное присутствие в церквах.

Резюмируем теперь наиболее древнее свидетельство, какое мы имеем об Иисусе и христианстве.

У Павла нет никакого упоминания, никакого намека, относящегося к исторической личности по имени Иисус. Мессия Иисус, сын божий, это герой апокалипсиса, откровения. Он является объектом мистического опыта. Это бог мистерии. Здесь ни бог, ни мистерия еще не историзованы.

III. С неба на землю

Рождающееся христианство не является непостижимым, непонятным апофеозом человека. Это — переворот в божественных вещах, творение в бесконечном. Это новая богословская система, которая изменяет бога. И это в то. же время чудесное возрождение древнего еврейского пророчества (профетизма), это целая лавина видений, целый поток оракулов и массовый припадок священной лихорадки, вдохновителем которых является новое божественное существо.

Было совершенно невозможно; чтобы христианство распространялось, не преображаясь. Оно само было органическим развитием иудейских чаяний и грез. Оно их систематизировало и подняло на высшую степень точности и интенсивности. Ему суждено было выдержать испытание времени. Оно было самой волнующей и смущающей религиозной концепцией, какая только была обретена на Западе. Это давало ему способность выжить. Но ведь оно неслось по миру на крыльях совершенно невозможной, неосуществимой надежды. Это являлось для него смертельной опасностью. После Павла христианское откровение, благая весть, как тогда говорили, или мистерия, развилось в двух противоположных направления. Некоторые пророки останавливались на близком пришествии Иисуса для того, чтобы подогреть ожидающих его; они старались объяснить происшедшую задержку и наперед составить сценарий грядущего пришествия. Именно в этом русле находится Откровение Иоанна. Другие оставляли в неопределенном состоянии вопрос о явлении Иисуса и зато обстоятельно описывали его переход в человеческое состояние и его искупительную жертву. Это путь евангелий. Первый путь вел в бездну. На этом же пути вера обретала возможность пережить крушение первоначальной надежды.

Евангельская легенда является не чем иным, как раздутым и растянутым эпизодом из космической эпопеи Иисуса. Эпизод этот сопричастен апокалиптической природе эпопеи. Однако, эта легенда нам уже столь привычна, она в некоторых отношениях столь удачна, что, несмотря на очевидность, говорящую о протонном, мы едва верим в то, что она не была первоначальной.

И тем не менее она такой не была. Не рискуя впасть в парадокс, можно сказать, что христианство могло расти и завоевывать мир без того, чтобы кто-нибудь подумал, будто Иисус был исторической личностью. Кроме посланий Павла, есть множество древних христианских писаний, притом очень важных, которые совершенно не предполагают исторического существования Иисуса. Можно назвать Откровение Иоанна, Послание к евреям, Послание Климента Римского к коринфянам, Дидахе, «Пастыря» Ермы. Христология в течение долгого времени развивалась без того, чтобы кто-нибудь вздумал извлечь из нее жизнеописание мессии.

Дикий, возвышенный и (имеющий свою прелесть) Апокалипсис Иоанна[214] был написан около 90–96 годов, через 40 лет после посланий Павла. В нем чувствуется пройденный за это время путь. Во времена Павла все были пророками и все пророки были между собой равны. Один прорицал, и если откровение переходило на другого, который до этого сидел, то первый останавливался[215]. Теперь же появляются профессиональные духовидцы, своего рода тенора пророчества, которых церковь кормит, одевает и содержит и которые деспотически будут управлять церквами[216] до того дня, когда они уступят свое место менее одаренным, но более мудрым «наблюдателям» (епископам).

Во времена Павла прорицания произносились и мало кто задумывался над тем, чтобы их писать. Ныне же обстоятельно составленные пророчества приносились готовыми на церковные собрания. Какой-нибудь присяжный чтец торжественно зачитывал их[217]. Таким путем вошло в обращение Откровение Иоанна, таким же путем вошли в обращение и евангелия. Христианский профетизм повторяет развитие еврейского профетизма. Пророкам-ораторам приходят на смену пророки-писатели.

Чем становится Иисус в Апокалипсисе Иоанна? Он еще далек от земли. Будучи светилом среди светил, он пребывает на звездном небе. Далекий от того, чтобы быть личностью человеческой истории, он имеет свое место среди животных в Зодиаке и фантастических существ, которыми астрология усеивала небесные пути. Он появляется четырежды, в четыре момента своей истории, каждый раз в ином облике, при чем все четыре лика его озадачивают историка.

Мы присутствуем при его рождении. Оно совершается в небесных сферах. Мать Иисуса — небесная жена, богиня, одетая в солнце, увенчанная звездами, в которой нетрудно распознать Деву Зодиака[218]. Древний вавилонский дракон, который был побежден при сотворении мира, но который еще жив, знает, что должен родиться его последний победитель, и пытается проглотить его, как это делает Пифон с сыном Латоны или Тифон с сыном Изиды.

«Знамение большое видено было на небе:

жена, одетая в солнце с луной под ногами,

с венцом из двенадцати звезд на голове:

она имеет в чреве своем,

она кричит от боли, мучимая родами[219].

И другое знамение, было видено на небе:

вот большой красный дракон

о семи головах с десятью рогами,

с десятью диадемами на его головах;

хвост его сметает третью часть звезд на небесах,

он их низвергает на землю[220].

Она родила сына первенца[221]

который поразит все народы железным жезлом[222],

дитя ее было восхищено к господу, к трону божиему»[223].

Согласно одному народному иудейскому верованию, о котором свидетельствует текст, сохранившиеся в Иерусалимском талмуде[224], мессия должен был родиться в тот день, когда храм был разрушен халдеями (ибо Исайя, как думали, возвещает смежность во времени разрушения храма и рождения мессии)[225]. Когда мессия родился, ураганы унесли его на небо. Любопытно наблюдать, как иудейский фольклор и греческая мифология состязаются в разрисовке сказочной картины рождения Иисуса.

Смерть его не изображена. Иисус был задушен в образе юного овна с семью рогами и семью глазами. Ибо в таком именно виде он появляется во время своего триумфа, когда он появляется у трона божия, когда пред ним падают ниц четыре властителя четырех частей зодиакального круга и двадцать четыре созвездия, держа свои гусли и протягивая свои золотые фиалы, полные ароматов[226]. Это пасхальный агнец Павла вступает торжественно в астрологическое небо.

Он является одновременно жертвой и жрецом высшего жертвоприношения. Это — иудейский первосвященник, одетый в облачение дня искупления, показывается взору пророка. Он имеет на себе длинное одеяние первосвященника, но черты Ягве.

«… Я обратился и увидел семь золотых светильников,

и посреди семи светильников подобного сыну человеческому,

облеченного в подир,

и по персям опоясанного золотым поясом.

Глава его и волосы белы[227], как белая волна,

и очи его, как пламень огненный[228],

и ноги его подобны халколивану[229],

как раскаленные в печи,

и голос его — как шум вод многих[230].

Он держит в деснице своей семь звезд,

И из уст его выходит острый с обеих сторон меч,

и лицо его, как солнце, сияющее в силе своей[231].

И когда я увидел его,

то пал к ногам его, как мертвый»[232].

Вот, наконец, и конный мессия, — Иисус на лошади в том его виде, в каком он скоро вспрыгнет на небо, где он будет еще скрыт для того, чтобы довершить божественные промышления:

«И увидел я отверстое небо,

и вот конь белый:

сидящий на нем называется верный и истинный,

который праведно судит[233] и воинствует…

он топчет точило вина ярости[234]

и гнева бога вседержителя.

На одежде и на бедре его написано имя:

царь царей, господь господствующих»[235].

Иисус Апокалипсиса, этот сын небесной девы, этот звездный овен, этот первосвященник бога или кровавый всадник, насквозь мифологичен. Это — Иисус Павла, но перенесенный в небеса, удаленный от рабской обстановки, освобожденный от всякого кажущегося сходства с земным. История его обрывается на фантасмагорических, электрических и грозных образах.

Послание к евреям является ценным сочиненьицем, автор которого и адресаты неизвестны, в котором нашла свое выражение после Павла и раньше конца первого века христианская мысль в своей наиболее, высокой и зрелой форме. Небесное первосвященство Иисуса, которое в Апокалипсисе является лишь видением, фигурирует здесь, как идея, подтверждаемая писаниями, доведенная до всех своих последствий. Иисус определяется здесь, как вечный прообраз, предвечный предтеча и подлинный преемник иудейского первосвященника.

Можно ли здесь различить за образом Иисуса черты исторического человека? Ни в коем случае. Послушаем, что говорят двое хороших судей: «Иисус Послания к евреям не является человеком, который своей личностью, своими учениями, своими страданиями произвел сильное и устойчивое впечатление. Это — божественное существо, которое, низошедши на землю, облеклось в плоть и кровь»[236]. «Молитва, страдания Иисуса в Послании к евреям и его прославление, как вечного первосвященника, не являются молитвой в Гефсимани, страстями и воскресением, о которых рассказывают наши евангелия, это прямая интерпретация писаний, а именно 21-го псалма, о котором можно сказать, что все его детали претворяются нашим автором в историю»[237].

Подобно Павлу, он заимствует и подбирает из писаний все, что он знает об Иисусе. Однако, из материала Павла он черпает совершенно иные выводы. Из псалмов 8-го и 109-го Павел вывел заключительные победы Иисуса. Наш автор извлекает оттуда еще кое-что. Псалом 8-й говорит: «Немного умалил ты его пред ангелами». Нашему автору нет дела до того, что речь идет здесь о человеке вообще. Аллегорический «человек» для него Иисус. Значит, Иисус был умален пред ангелами для того, чтобы быть скоро восхищенными выше их[238]. А другой псалом говорит: «Ты священник для вечности, равный Мельхиседеку». Это было адресовано первому из маккавейских царей-первосвященников, Симону Маккавею. Но какое дело до этого нашему автору? Аллегорически это адресовано к Иисусу. Это он кладет конец иудейскому священству и отрекается от левитского священства во имя вечного[239].

Есть место, где наш автор, превосходит Павла, это та часть, где он извлекает и использует самые мертвые для христианина тексты писания, как, например, жертвенный ритуал храма. Путем символического истолкования он и их прилагает к Иисусу. Это оказывается источником для новых соображений. Например, в писании сказано, что искупительные жертвы сжигаются вне становища[240]. Это должно означать, что Иисус страдал «вне стана», т.-е. вне мира и что мы должны вместе с ним выйти за пределы стана (града),202^203^204 разделить с ним его поругание, ибо «не имеем здесь постоянного града»[241].

Основанием для этой высокой, ужасной и новой морали служит как раз то, что Иисус не принадлежит к миру сему.

Послание, которое было послано Климентом Римским коринфянам около 95–98 годов, похоже на Послание к евреям. Тщетно было бы искать там намеков на историческую личность по имени Иисус. Господь Иисус является «излучением божественного величия», «скипетром божьего величества»[242]. Он является «первосвященником наших жертв»: через него и благодаря ему «мы видим в зеркале чистый и небесный лик бога», мы вкушаем «бессмертное ведение»[243].

Это о нем говорится в ветхом завете. Когда Климент хочет цитировать подлинные словеса Иисуса, он цитирует 21 псалом и 33[244]. Его представление об Иисусе совершенно несоизмеримо с воспоминанием о реальном человеке.

Дидахе, маленький сборник церковных правил, относящийся приблизительно к 100 году, не больше завет об историческом Иисусе. Оно в качестве словес Иисуса приводит то, что говорит пророк Малахия[245].

«Пастырь», пророческая болтовня раба Ермы, запоздалый плод выдохшегося, вылинявшего, потерявшего всякий смысл христианского пророчества, также не ссылается ни на какое историческое воспоминание. Для простодушного Ермы Иисус является одним из семи архангелов, самым великим из них. Он мало отличается от Михаила и сливается с олицетворенной церковью[246]. В этом качестве он может появиться даже в облике старухи. Иисус Ермы относится к ангелологли, а не к истории.

От Павла до Климента римского христианское богословие отлично обходилось без исторического Иисуса. В какую же эпоху и почему оно стало нуждаться в нем?

Во всем новом завете, не считая евангелий, есть одно единственное упоминание об историческом Иисусе. Оно находится в первом послании к Тимофею: «….пред Христом Иисусом, который засвидетельствовал пред Понтием Пилатом доброе исповедание…»[247]. Подразумевается, очевидно, ссылка на евангелие. Вот где — единственный раз произносится это имя Понтия Пилата, которым Иисус цепляется за историю.

Но ведь это упоминание встречается в позднем документе. Мнимое послание к Тимофею, которое предполагает уже установленным монархический епископат[248] и которое отвергает «противодоставление» мнимого гнозиса[249], является, вероятно, более поздним, чем осуждение «Противопоставлений» Маркиона, т. е. оно моложе 144 года.

Около 150 года евангелия уже читались в церквах, а Иустин считал уже их за мемуары апостолов[250]. Лет на 20 раньше Папий из Иераполиса упоминал два первых евангелия[251]. Возможно, что текст Тацит» об Иисусе, написанный между 115 и 117 годами является наиболее древним указанием на существование евангельской литературы.

Вполне вероятно, значит, что именно в начале второго века в некоторых общинах возникла идея претворить мистериозную историю Иисуса в простой рассказ и изобразить ее, как имевшую место исторически. Такая эволюция была вполне в природе вещей. Божественная история очень легко принимает форму обыкновенной истории. Достаточно вспомнить хотя бы колодец Каллихоры, у которого' сидела богиня Деметра, когда она жила среди жителей Элевзина и прислуживала в качестве простой критской рабыни у очага царя Колея.

Иисус первоначально жил в невидимом и во вневременном мире. Почему он был перенесен на почву Палестины и ограничен определенным временем? Главной причиной послужил кризис христианского ожидания. К этому присоединились потребности апологетики и литургии.

Христианство на заре второго века пережило кризис роста, который мог бы быть смертельным, если бы вера, которая стремится существовать вечно, не имела бы бесконечных ресурсов. Христианство было направлено в будущее, оно было окрыляемо неосуществимой надеждой, которая по существу, если ее определить точнее, была не чем иным, как древней иудейской надеждой. Христиане были в итоге полуиудеями-мессианистами, для которых все было вытеснено чаяниями мессии и умствованиями относительно мессии. Учение Павла было не чем иным, как великим пари, пари о том, что мессия Иисус, представляемый по текстам Исаии и Псалтыри, явится пред очами мира в соответствии с текстом Даниил». Это захватывающее пари и было двигателем новой веры.

Но оно было и очень рискованным: оно было близко к тому, чтобы быть проигранным. Мессия Иисус оставался на небе. Бдение становилось слишком долгим. Начиналась усталость. Апокалипсис был призван не столько оформить, мессианистические чаяния, сколько их подогреть. Это был последний удар бича, данный четырем эсхатологическим коням, уставшим мчаться зря в грезах и мечтах человеческих. Христианство рисковало умереть от томления, как неосуществившаяся надежда.

Но христианство было чем-то большим, чем надежда. Оно было опытом, переживанием. Истинное проявление Иисуса, его присутствие ожидалось, как будущее событие. Но, тем не менее, Иисус считался уже явленным в видениях апостолов, в оракулах пророков, в чудесах чудотворцев. «Церкви» уже вкусили его грядущее присутствие. В глазах Павла это было лишь задатком. Но и задаток приобретал большую ценность теперь, когда расплата оказалась столь далеко отсроченной.

Таким образом, незаметно переместилась ось христианской веры. Мессия как бы удвоился. Верующие пламенно привязывались душою к мессии, уже явившемуся, чтобы несколько отделаться, освободиться от мессии, долженствующего явиться. Грядущее царство божие было объявлено в известной мере уже осуществившимся. Грядущий триумф Иисуса был отдален, обесцвечен. Зато приблизили и конкретизировали то, что Иисус уже совершил: его мистическую смерть, его духовные подвиги. Глубокая и тонкая работа дала возможность вере преодолеть смертельный кризис.

Работа эта сказалась в трех первых евангелиях, где положительные чаяния отступают на задний план. Она получила свое завершение в четвертом евангелии, где эти самые чаяния уже больше не имеют объекта, ибо вечная жизнь уже приобретена я уже существует. Евангелия подменяют чаемого и ускользающего Иисуса стабильным и уловимым Иисусом. Для подлинной мистики время нечего не значит. Надежда говорит: все, что будет, уже есть. Я уже получил тебя, раз я чаю тебя. Вера отвечает: все, что есть, уже прошло. Ты не стал бы меня искать, если бы ты меня уже не нашел.

Возражения и доводы неверующих и колеблющихся действовали в том же направлении. Совершенно ясно чувствуется пластическое действие этих возражений на последовательных определениях христианской веры. Возражение и отрицание рождают утверждение. Сомнение лепит, формирует веру.

Иисус Павла или Послания к евреям был понятен лишь умам, акклиматизировавшимся среди сверхчувственных реальностей и поднявшимся на горние высоты иудейского умствовования. Будучи представлен людям более ограниченным и менее изощренным в писаниях, этот образ Иисуса поднимал возражения со стороны так называемого здравого смысла.

Действительно ля он явился Петру и другим? Может быть апостолы видели только призрак? Нет, отвечала вера. Это не был призрак. Доказательство в том, что он ел, доказательство в том, что его трогали. Тело Иисуса не являлось уж больше почитаемой духовной реальностью. Оно все больше обнаруживало тенденцию к превращению в такое же тело, как и всякое другое. Человек с грубым вкусом не допускает никаких других тел, кроме материальных, и в споре он обыкновенно увлекает человека веры на свою точку зрения.

А воплощение Иисуса, его переход в человечество, его смерть, где и когда они имели место? Павел окутал эти вопросы туманом божественных откровений. Они больше не могли там оставаться. Здесь особенно сильно действует материалистическое возражение. Факты, говорит оно, реальны лишь в том случае, если они происходили, но если они происходили, то они должны были запечатлеться где-нибудь в истории. Где запечатлелись божественные факты, от которых зависело спасение ангелов и людей?

В борьбе с дюжинным человеком мистик не может победить. А оказавшись побежденным, он чувствовал бы, что он стал жертвой' несправедливости. Для него мистическая реальность является чем-то бесконечно высшим, чем всякая другая реальность. Не приходится его много расталкивать для того, чтобы он удостоверил, что она предполагает совершенно иную реальность. Иисус был живым существом — вот верховный и основной факт. Он был человеком по богословскому определению. Если он мог быть человеком, лишь будучи исторической личностью, то лучше уж было утверждать, что он историчен, чем отрекаться от него. Вера в «живого» Иисуса породила веру в Иисуса, который исторически существовал.

Жестокость Ирода, кровавая перепись Квириния, свирепое гонение Понтия Пилата живы были в воспоминаниях людей. К ним подмешали историю искупления мира. Раз псалмы говорили, что раб господень был распят, то значит его могли распять только живым. Кровавый Понтий Пилат сделался гарантом (поручителем) исторического Иисуса. Имя римского всадника и имя сына божия оказались тонко переплетенными между собой.

Наконец, и богослужение нуждалось в новой священной историй для замены старой. Христиане не соблюдали больше моисеева закона. Они с трудом могли продолжать ритуальное чтение пятикнижия. И вот мы видим, что во времена Юстина чтение евангелий заменяет чтение закона и предшествует чтению пророков[252]. Это указывает нам, для какой цели были составлены евангелия.

Иисус осознавался, как другой Моисей, который не отправляется на гору слушать оракулы бога, но который сам говорит на горе. Новый закон был средактирован на манер старого, и в нем заповеди перемежаются с назидательными рассказами. Подобно тому, как пятикнижие перемешало закон и легенды израильтян, подобно этому евангелия примешали к христианскому закону легенду о мессии.

Евангелия имели литургическое назначение. Они являются последними плодами христианского пророчества, они знаменуют новый период. Они были составлены в такую эпоху, когда хитрые епископы пытались вырвать у одержимых пророков управление паствой. Они снабдили верующих ясным, убедительным, систематизированным материалом для чтения, призванным ограничить, апокалиптический бред и вольный полет духа.

IV. Евангельская легенда

Евангелия; маленькие плохо составленные сборники, которые взаимно копируют друг друга, имеют обаяние и авторитет. Они являются общим творением, творением всех. Послания Павла запечатлены гением отдельного человека. Евангелия же носят на себе печать пламенной веры безымянных человеческих групп, которым 216 было дано наивно выразить религиозные и моральные идеи, наполнявшие их восторгом.

Евангелия представляют собою подвижную раму, на которой пьяные от восторга пчелы откладывали самый изысканный мед. Последний редактор играл, конечно, очень важную роль. Но основное в евангелиях созрело на ночных собраниях святых. Это процеженный продукт пламенных сношений с духом. Это цвет коллективного пророчества.

После Павла и автора Апокалипсиса мы знаем только одного запоздалого пророка, простака Ерму, искреннего, чувствительного, болтливого. Он позволяет нам угадывать более зрелых пророков, которые ему предшествовали, сильных и тонких пророков, которые в течение двух поколений благовестили в церквах Сирии, Азии, Греции И Италии.

Ерма приносил своим читателям из царства духа видения, заповеди, притчи: таково троякое деление его книга. Его предшественники делали приблизительно то же самое. Лучшие заповеди И притчи, внушенные духом, превратились в учение Иисуса. Духовные видения, внушенные писаниями, дали существенные элементы его жизнеописания.

Павел наперед выдал секрет евангелий. Он заключается в трех словах: Иисус — это дух[253].

Тот же дух, который диктовал оракулы еврейским пророкам, вдохновлял также и этих последних пророков. Каким бы именем его ни называли, это был Иисус. Павел в величайшие моменты своей жизни говорил «словами господа»[254]. И в конце пророческого века добрый «пастырь» излагал еще устами Ермы мудрые заповеди относительно воздержания, веры, смирения и радости.

От Павла до Ермы дух изливал церквам самые чистые и самые здоровые поучения. В темноте узких «трапезных», этих зал ожидания царства света, мелодический экстаз переносился от одного. к другому, уста соединялись в святом поцелуе и огненные языки сходили на головы.

Сухая и высокая иудейская мораль здесь была смягчена, облагорожена, освобождена от педантичной казуистичности, возвышена и подогрета безумной надеждой, уточнена и согрета опытом мистической жизни. Правило прощения и любви здесь было доведено до таких крайностей, которые уже больше не считались с природой. Когда-то устами Исайи дух, как верили, говорил: «Тем, кто вас ненавидит, отвечайте: вы наши братья»[255]. Ныне Иисус договорился до слов: «Если кто ударит тебя по правой щеке, подставь ему левую»[256].

Самые удивительные и самые потрясающие заповеди, тщательно подобранные, сшитые довольно неуклюже, составляют в евангелиях сочиненные, состряпанные речи Иисуса. Под искусственной компиляцией можно еще разобрать те различные века и потока, к которым относятся первоначальные оракулы. В большинстве своем они были обращены к древним общинам, которые жили, боролись, преодолевали трудности и опасности.

Каково, например, должно быть поведение в отношении упорствующих грешников, которые пятнают святое стадо?

«Если же согрешит против тебя брат твой,

пойди и обличи его между тобою и им одним:

если послушает тебя,

то приобрел ты брата твоего.

Если же не послушает,

возьми с собою еще одного или двух,

дабы устами двух или трех свидетелей

подтвердилось всякое слово[257].

Если же не послушает их,

скажи об этом церкви;

а если и церкви не послушает,

то да будет он тебе, как язычник и мытарь»[258].

Таким путем была сформулирована процедура отлучения. Всякому разрешается инициатива в этом деле. Но совершается отлучение лишь церковью в целом. Правило это является жестким. Другие заповеди по-иному решают вопрос. Они более мягки по отношению к грешнику, даже закоренелому, более снисходительны к язычнику и мытарю.

Этот другой оракул является поучением о мученичестве. Он проникнут благородным, спокойным поистине героическим тоном:

«Остерегайтесь людей:

Ибо они будут отдавать вас в судилище,

и в синагогах своих будут бить вас,

и поведут вас к правителям и царям за меня,

для свидетельства пред ними и язычниками.

Когда же будут предавать вас,

не заботьтесь, как или что сказать:

Ибо в тот час дано будет вам, что сказать,

ибо не вы будете говорить,

но дух отца вашего будет говорить в вас»[259].

Это — возвышенное правило времен гонения. Привыкший чувствовать дыхание свыше подступающим к гортани, христианский пророк будет спокойно ждать, часа, когда ему предстоит явиться перед судьями. Он будет беззаботно ждать этого часа-. Он предаст судьбу свою духу, который будет говорить за него. Какой просвет в тайники души мучеников!

Подобные оракулы, всегда мерные, но разные по происхождению и акценту, сгруппированы у Матфея по пяти главным разделам: о христианском законе, о миссиях, о церковных правилах, о нападках противников, о последних днях. Почти все они имеют проникновенный и поэтический характер. Некоторые из них восходят к временам Павла. Но аранжировка их принадлежит евангелисту значительно более поздних времен.

Другим ароматным плодом христианского пророчества были притчи. Это были свежие маленькие сказки или живые образы, призванные метафорически дать почувствовать невидимые реальности. Источником являлась еврейская литература. Христиане вложили в них много искусства и вкуса.

Честный Ерма, запоздалый пророк, изготовляет еще от имени «пастыря» приятные притчи. Он рисует виноградную лозу, отягощенную кистями, поддерживаемую молодым вязом. Таким образом бедный, отягощенный молитвами может опереться на богатого. Деревья, мертвые и живые, зимой одинаковы, лишь лето их сделает разными. Точно так же грешники и праведники кажутся теперь одинаковыми, но различие их обнаружится, когда наступит великий день[260].

Притчи, вставленные в евангелия, имеют тот же характер, но они обычно более выразительны и глубоки. Все евангелие в целом является своего рода большой притчей, ибо человеческая история Иисуса призвана сделать понятной и доступной божественную мистерию. Маленькие притчи, которые перемешаны в евангелиях, также имеют часто своим предметом мистерии и таинства.

Многие притчи имеют в виду ту вещь, о которой иносказательно больше всего говорили на собраниях святых, великую тайну: это небывалое царство, которое должно прийти. Каким оно должно быть? Интересно видеть все те прекрасные сравнения, которые были найдены для того, чтобы высказаться о нем.

Однако, притчи не согласуются между собою. Одни разумеют царство, как нечто будущее: оно утвердится очень скоро и внезапно. Другие, более тонкие и более поздние, рассматривают его, как нечто уже сущее, и почти отождествляют его с милой церковью братьев. Когда царство сравнивается с горчичным зерном, самым крошечным семенем, из которого выходит. дерево, где гнездятся птицы небесные[261], то этот захватывающий образ заставляет видеть чудесный рост церкви. Царство осуществляется каждый день. Этот перелив чувств нам помогает понять, каким образом первоначальная надежда могла найти исход в изменении объекта и получить, таким образом, удовлетворение, не угасая.

Больше всего эти притчи занимаются самым фактом христианства. Ведь поразительная вещь! Чтобы бог почувствовал отвращение к иудеям, своему избранному народу, чтобы он усыновил на!их месте христиан, вышедших большей частью из нечистых народов, — как это осознать? Притчи стараются это объяснить.

На брачный пир Иисуса[262] иудея были приглашены в первую очередь — когда-то пророками, а позже апостолами. Они пренебрегли приглашением и убили тех, кто нес им это приглашение: Стефана, Иакова и других. Вот почему бог пригласил всякого проходящего на мессианическое празднество:

«Царство небесное подобно человеку-царю,

который сделал брачный пир для сына своего.

И послал рабов своих звать званых на брачный пир,

и не хотели придти.

Опять послал других рабов, сказав:

Скажите званым: вот я приготовил обед мой,

тельцы мои и что откормлено заколото,

и вое готово: приходите на брачный пир.

Но они, пренебрегши то, пошли,

Кто на поле свое, а кто на торговлю свою.

Прочие же, схвативши рабов его,

оскорбили и убили их.

Услышав о сем царь разгневался

И, послав войска свои,

истребил убийц оных и сжег город их.

Тогда говорит он рабам своим:

брачный пир готов,

а званые не были достойны.

Итак пойдите на распутья

и всех, кого найдете, зовите на брачный пир.

И рабы те, вышедши на дороги,

собрали всех, кого только нашли, и злых и добрых,

и брачный пир наполнился возлежащими».[263].

Он сжег их город. Совершенно ясно, что притча была составлена после разрушения Иерусалима. Она является живым и забавным сжатым очерком целого века христианской истории.

Другие притчи приближаются к притчам Ермы. В них разбирается вопрос, столь часто обсуждавшийся: что следует делать с грешниками в церкви? Следует ли их исключать без всякой пощады? Одна заповедь так и предписывает поступать. Не мудрее ли, однако, относиться к ним терпимее? На хлебном поле Иисуса дьявол посеял тернии. Нет ли опасности, что под видом терний или одновременно с ними не будут затронуты и колосья пшеницы? Подождем страшного Суда. Ангелы — жнецы соберут тернии в кучи, чтобы их сжечь; а пшеницу понесут в блаженную ригу[264].

Из осененного благодатью сердца пророков вырывались также излияния более мистического характера. Павел говорит: «Научите и вразумляйте друг друга псалмами, славословием и духовными песнями, во благодати воспевая в сердцах ваших господа»[265]. Найден сборник древне-христианских песнопений «Оды Соломона», где речь ведется то от имени верующего, то от имени Иисуса[266].

Оды и молитвы того же стиля оставили следы в евангелиях. Такова, например, мистическая молитва, приписанная Иисусу у Матфея:

«Славлю тебя отче, господи неба и земли…

все предано мне отцом моим..:

приидите ко мне, все труждающиеся и обременные,

и я успокою вас.

Возьмите иго мое на себя и научитесь от меня,

ибо я кроток и смирен сердцем,

и найдете покой душам вашим[267],

ибо иго мое благо и бремя мое легко»[268].

Четвертое евангелие содержит в себе лучшие отрывки этого рода: оду о логосе, которая служит здесь предисловием, поэмы о хлебе жизни, о добром пастыре, о виноградной лозе и то, что называли священнической молитвой Иисуса. Они производят совершенно иное впечатление, чем оракулы и притчи синоптических евангелий. Их полет более высок, их религиозность более пламенна, их настроенность более интимна.

«Я есмь пастырь добрый,

и знаю моих, и мои знают меня:

как отец знает меня,

так и я знаю отца, и жизнь мою полагаю за овец.

Есть у меня и другие овцы,

которые не сего двора,

И тех надлежит мне привесть:

и они услышат голос мой,

и будет одно стадо и один пастырь.

Потому любит меня отец,

что я отдаю жизнь мою,

чтобы опять принять ее.

Никто не отнимает ее у меня,

Ибо я сам отдаю ее:

имею власть отдать ее

и власть имею опять принять ее;

Сию заповедь получил я от отца моего»[269].

Тот, кто так говорит, является богом мистерии, чья литургическая жертва, носящая вневременный характер, бесконечно повторяется. Это бог, миссией которого является непрестанно умирать за христиан и воскресать. Этот мистический Иисус все время чувствуется на заднем плане евангельского текста подобно тому, как он стоял в центре учения Павла.

Речения евангельского Иисуса составлены на оракулов, притч и од, рождавшихся в христианских «трапезных». Эпизоды из его жизни составлены подобным же образом, одни возникли из чудес, другие из символов, третьи из видений. Тот же дух, который внушал оракулы пророков, совершал чудеса чудотворцев. Вполне законным считалось поэтому приписывать Иисусу, как пророчества, так и чудеса.

И действительно, о некоторых чудесах рассказывается как будто дважды, в Деяниях апостолов и в евангелиях. Исцеление расслабленного, воскрешение девушки но имени Тавита и обращение сотника входят в легенду о Петре, фигурирующую в Деяниях, но эти же чудеса как будто фигурируют с некоторыми изменениями и в легенде об Иисусе[270]. Рассказ Деяний более обстоятелен, лучше увязан, более правдоподобен, рассказ евангелий более невероятен и смазан. Первый рассказ носит все черты оригинала. Второй рассказ является полинявшей копией, превратившейся в поучение и символ.

Иисусу можно было приписать очень много чудес. К подлинным чудесам апостолов прибавляли чудеса, взятые из общего ареталогического фонда. История с бесом «Легион», загнанным в стадо из двух тысяч свиней, была, по-видимому, грубой иудейской сказкой[271]. Вознесение Иисуса на скалу имеет некоторое сходство с тем, что мы читаем в «Жизни Пифагора»[272].

Евангелисты в общем ограничили свой выбор чудесами, которым можно было придать внутренний смысл, которые могли быть поняты, «как конкретные символы духовного подвига, совершенного Иисусом»[273]. Так, например, исцеленный слепец в Вифсаиде, который видит сначала людей, как шагающие деревья, а затем при втором наложении рук видит все ясно, взят, по-видимому, для того, чтобы «символизировать постепенное воспитание учеников»[274].

Для того, чтобы мы смогли проникнуть в историю Иисуса, рассказы о чудесах должны быть понимаемы в символическом смысле.

Иной раз самые рассказы произошли из символов. Некоторые описываемые в евангелиях факты являются буквально понятыми притчами. Удивляться не приходится. О точки зрения трансцендентной истины фикции и факты принадлежат к одной и той же категории и могут переплетаться друг с другом или заменять друг друга. Одна и та же тема в одном евангелии преподносится в виде притч, а в другом — в виде повествования.

Притча Луки упоминает фиговое дерево (смоковницу), которое можно назвать очень древним (символом), ибо оно уже фигурировало в сказочках Агикара-ассирийца[275].

«Некто имел в винограднике своем посаженную смоковницу,

и пришел искать плода на ней и не нашел.

И сказал виноградарю:

Вот я третий год прихожу искать плода на этой смоковнице

И не нахожу.

Сруби ее:

на что она и землю занимает?

Но он сказал ему в ответ:

господин, оставь ее на этот год,

пока я окопаю ее и обложу навозом:

не принесет ли плода;

если же нет, то в следующий год срубишь ее»[276].

Этой смоковницей является иудейский народ, который не приносит плодов духа. Отсрочка заключается здесь в том времени, которое, мол, дано было богом иудейскому народу до прихода секиры Веспасиана.

Мы снова находим эту же смоковницу в одном эпизоде, который якобы произошел с Ииусом:

«Поутру же, возвращаясь в город, взалкал.

И увидев при дороге одну смоковницу, подошел к ней

и ничего не нашед на ней, кроме одних листьев,

говорит ей: да не будет же впредь от тебя плода вовек.

И смоковница тотчас засохла»[277].

Эта смоковница является аллегорической. И здесь она символизирует еврейский народ. Если бы здесь дело шло о реальном дереве, то вся история была бы совершенно нелепой.

К миру притч и аллегорий принадлежит также и бедный Лазарь… Родственен он по имени Элиазару, рабу Авраама, вознесенному, по одной еврейской легенде живым на небо подобно Еноху и Илии[278], или нет, но он символизирует собой благочестивую и страдающую часть иудейского народа, «бедных во Израиле». Он противополагается богатому в курьезной притче, где небо и ад представлены в виде двух обиталищ, обитатели которых в состоянии видеть друг друга. Богатый, который на земле жил в роскоши и презирал Лазаря, умирает в аду от жажды и видит Лазаря в небесах на лоне Авраамовом.

— К этому образному уроку пристегнут другой. Богатый просит бога воскресить Лазаря, чтобы обратить Иудеев. Бог отвечает: «У них есть Моисей и пророки; пусть слушают их. Если Моисея и пророков не слушают, то если бы кто и из мертвых воскрес, пе поверят»[279]. Это урок и поучение о бесполезности-чудес. Но ведь в четвертом евангелии Лазарь воскрес, и иудеи действительно не обращаются. Этот рассказ является притчей, претворенной в историческое повествование. Он свидетельствует о том, что Иисус — логос есть жизнь, после того как исцеление слепорожденного должно было доказывать, что он есть свет. Все четвертое евангелие является длинным, глубоким и красивым символом. Для того, чтобы как следует его понять, следует отделаться от буквального смысла и под фантастическими фактами уловить проповедуемые в нем истины.

Наконец, источником для общих черт легендарной жизни Иисуса послужили видения, видения апостолов и древних пророков.

Преображение является ясно различимым мистическим видением. Чудесная рыбная ловля в дополнении к четвертому евангелию является утренним явлением воскресшего Иисуса. Но у Луки это же видение превращено в будничный эпизод из жизни Иисуса[280] Спокойный евангельский рассказ позволяет уловить то там, то сям Иисуса — духа, к которому этот рассказ первоначально и относился.

«А лодка была уже на середине моря,

и ее било волнами,

потому что ветер был противный.

В четвертую же стражу ночи

пошел к ним Иисус, идя по морю.

И ученики, увидевши его, идущего по морю,

встревожились и говорили: это призрак,

и от страха вскричали.

Но Иисус тотчас заговорил с ними и сказал:

Ободритесь, это я, не бойтесь»[281].

Это явление на волнах в сумерки перед зарей свойственно, конечно, скорее духу или богу[282], чем человеку во плоти и крови.

Первым источником евангелия является всегда писание. Многие тексты пророков и Псалтыри были отнесены к Иисусу или вложены в его уста. Писание служило солидным источником для сведений об Иисусе.

Уже очень рано были составлены специальные сборники этих текстов[283]. Это и была священная канва, на которой держались евангельские узоры. Существовали страсти Иисуса по Исайе и по 21-му псалму до того, как появились страсти по Матфею и по Иоанну.

Евангелист подверг оркестровке такие тексты, которых ни Павел, ни автор Апокалипсиса, ни автор Послания к евреям еще не использовал. Часто очень легко сопоставить текст из писания, являющийся оригинальным документом, и текст из евангелия, служащий историзованным переводом.

Исайи, VII, 14 (греч.): «Вот дева понесет в чреве и родит сына»… Девственное рождение Иисуса.

Михея, V, 1 «И ты, Вифлеем Ефраты, из тебя придет властитель во Израиле»… Иисус рождается в Вифлееме.

Числ, XXIV 17: «Восходит звезда от Иакова»… Евангельская звезда.

Исайи, 60, 6: «Все они из Сабы придут, принесут золото и ладан»… Волхвы.

Осии, XI, 1: «Из Египта вызвал сына моего»… Бегство из Египта.

Иеремии, XXXI, 15: «Голос слышен в Раме, вопль и горькое рыдание: Рахиль плачет о детях своих (и не хочет утешиться, ибо их нет»… Избиение невинных младенцев.

Судей, XIII, 5: «Потому что от самого чрева младенец сей будет Назорей»… Иисус живет в Назарете.

Евангелист не скрывает своих материалов. Камень за камнем он строит свое здание на священном фундаменте писаний.

Смерть Иисуса построена таким же манером.

Захарии, IX, 9: «Се царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной»… Триумф Иисуса, въезжающего в Иерусалим на осле и ослице.

Псалом 117, 26: «Благословен грядущий во имя Ягве»… Клики толп.

Захарии, XIY, 21: «И не будет более ни одного торгаша в доме господа Саваофа в тот день»… Изгнание торговцев из храма.

Псалом 60, 9: «Друг мой, который ел хлеб мой, поднял пяту свою против меня»… Предательство Иуды после того, как он ел с Иисусом.

Захарии, XI, 12–13: «И они отвесят в уплату мне тридцать серебренников… и взяли они тридцать серебренников и отдали их для горшечников»… 30 серебренников даны Иуде. Возвращенные им они идут на покупку участка у горшечника.

Псалом 61, 6: «Почему скорбишь ты душа моя»… Агонйя в Гефсимании.

Захарии, XIII, 7: «Порази пастыря, и рассеются овцы»… Бегство учеников.

Исайи LIII: «Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши»… Страсти. «Истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст своих»… Иисус хранит молчание перед своими судьями. «Был сопричтен к преступникам»… Иисус распят между двумя разбойниками.

Исайи, 50, 6: «Я предал хребет мой бигощим и ланиты мои поражающим, лица моего не закрывал от поруганий и оплевания»… Бичевание Иисуса, сцены издевательства над ним.

Псалом 21: «Боже мой! боже мой! для чего ты оставил меня?»… Последняя жалоба Иисуса. «Они пронзили руки и ноги мои»… Распятие. «Делят ризы мои между собой и об одежде моей бросают жребий». Раздел одежд Иисуса. «Все видящие меня смеются надо мной, говорят устами, кивая головой»… Сцены вокруг креста.

Исайи, LIII, 9: «Он погребен у богатого»… Иисус положен в гроб Иосифом Аримафейским, богатым человеком.

Рассказ о страстях, эта основа христианского богослужения, обрабатывался и перерабатывался. Он составлен не из одних священных текстов. В него введены и некоторые детали из мученической смерти Стефана. Апологетика его разукрасила. Богослужение также наложило на него свой отпечаток.

Во втором веке церковь разделяли два ритуала пасхи[284]. В Азии пасху праздновали в тот день, что и иудеи, 14-го нисана, в день полнолуния, при чем одновременно справляли и смерть и торжество Иисуса. В Риме воскресение перевесило пасху. Воскресение Иисуса праздновали в воскресенье за 14 нисана, а смерть в среду до этого воскресенья.

Но ведь у Иоанна, эфесского евангелиста, агнец Иисус умирает 14-го нисана, как раз в тот час, когда закаляется пасхальный агнец. А у Марка римского евангелиста, он умирает в среду, которая якобы приходилась на после-завтра после 14-го нисана. Эта разница на один день выдает различие в ритуале. Иоанн является последователем и защитником эфесского обряда, а Марк римского[285].

Принимать евангелия за исторические документы значит совершать своего рода обесценение их. Они являются изложением истории спасения человечества, а не описанием судебной ошибки. В аллегорической форме они говорят о боге мистерии, который является сыном божиим и духом, живущим в христианстве.

Сами по себе они неполны. Рассказ, который они начинают со середины, начинается и кончается в небесах.

Так же, как и послания Павла и Апокалипсис, евангелия являются творением духа, касающимся духа. В первое время своего существования они были правильно поняты. Первый человек, который отнесся к евангелию, а именно к евангелию Луки, как к священному писанию, и сделал обязательным чтение его в церквах, этот первый человек, Маркион, нашел в них духовного Иисуса, а не Иисуса во плоти и крови. Будем же читать евангелия так, как их читал Маркион.

Именно против Маркиона и была направлена эта чрезмерная историзация Иисуса., именно для того, чтобы сразить Маркиона, Иисусу приписали настоящую плоть, настоящие кости, настоящую кровь. Маркион был осужден.

Маркион был прав. Осудившие его сгустили мрак вокруг происхождения христианства и сделали этот мрак непроницаемым. Невольно они подготовили все к тому, чтобы люди стали верить, будто молодое христианство было не чем иным, как обветшалой религиозной безделкой, как жалкой нелепостью: обожествлением человека.

Примечания

1

См. А. Древе. „Миф о Христе” (однотомное переработанное издание). Мутье-Руссе. „Существовал ли Иисус?”. Э. Гертлейн. „Что мы знаем об Иисусе”. Д. Робертсон. „Евангельские мифы.” Г. Брандес. „Легенда об, Иисусе”. Все они вышли в изд. „Атеист”. Последняя помещена в журнале „Атеист”, №№ 8, 9–10.

2

Essai sur la lfcgende de Bouddha. 2-ое изд. Париж-1882 г. См. также прелестный этюд маркиза де-ля-Мазлиер-Moines et ascetes indiens. Париж. 1898.

3

Отрывок об Иисусе („Древности”, XVIII, 63) является очевидно интерполяцией, „вставкой”, признанной самыми консервативными критиками. См. М. Лагранж. „Мессианизм у иудеев”. Париж, 1909 стр. 19.

4

Один из образованнейших писателей древности, поэт и грамматик (во II веке до р. х.) — Ред.

5

См. „Откровение” (французский перевод Кушу с введением). Париж. 1922.

6

Vita, 65.

7

Они были опубликованы А. Берендсом: Zeugniss vom Chrlstentum to slavischen „Д. В. I.“ des fosephus, Лейпциг, 1906 и комментированы, между прочим, Э. Шюрером (Theol. Literature, 1906, стр. 262), А. Гетальсом (Melanges d’histoire du Christianisme, 1910–1912).

8

Апокрифическими евангелиями („не-настоящими”, „недостоверными”) названы те евангелия, которые почему-либо не были включены в канон, т. е. в. одобренный церковью свод сочинений так наз. „нового завета”. В действительности, никакой принципиальной разницы между каноническими и апокрифическими евангелиями нет: все они одинаково недостоверны. — Ред.

9

См. подробный разбор у К. Линка: De antiquissimis veterum quae ad Jesum Nazarenum spectant testimoniis. Тиссен. 1913.

10

Евсевий Кесарийский — первый историк церкви. Автор многих нелепых басен и легенд относительно первых шагов христианства. Ему, между прочим, принадлежит легенда о крещении императора Константина и обретении животворящего креста матерью Константина, Еленой. — Ред.

11

История церкви, I, 11.

12

Ориген (185–232) — один из знаменитейших отцов церкви. Его перу принадлежит множество сочинений апологетического характера. В своем изуверстве Ориген дошел до того, что сам оскопил себя для избавления от соблазнов и искушений. Большое значение для истории христианства имеет его трактат „Contra Celsum” (Против Цельса), по которому удалось почти целиком восстановить сочинение „Слово истины”, опубликованное в 178 году философом-платоником Цельсом, одним из самых ранних и. язвительных критиков христианства. — Ред.

13

Contra Celsum, I, 47.

14

Иуд. война, VI, 5, 4.

15

Jesous ho legomenos Christos, Матф., I, 16.

16

Гал., I, 19-1 Кор., IX, 5.

17

Biblioth., cod. 33.

18

Epist. 96. Подлинность его не подлежит сомнению. См. К. Liock, цит. соч., 32–60.

19

См. Fabia. Les sources de Tacite Париж. 1893. Стр. XIII.

20

Hist., IV, 40.

21

Hist. nat. Praef, 3.

22

С. 1 G. III, 4356. Моммсен допускает это (Hermes XIX 1884). Ф. Мюнцер оспаривает (Bonner Iahrbuch., с IV, 1899).

23

Его отожествляют обычно с Антонием Юлианом, который упоминается Минуцием Феликсом.

24

См. S. L. Case. The historicity of Jesus. Чикаго. 1912. Стр. 248.

25

См. А. Массе. Essai sur Suetone. Париж. 1900. Стр. 368.

26

Список дан у Линка, цит. соч., собр. 106.

27

См. Travers Herford. Christianitin Talmud and Mldrash. Лондон 1904.

28

Игра слов в связи с Марией Магдалиной (Магдалина — по древне-еврейски Мегадела — завивальщица волос), спутанной с Марией, матерью Иисуса.

29

Один из ранних отцов церкви. Написал несколько апологетических сочинений. Он впервые упоминает о каких-то евангелиях или достопамятностях: апостолов, прочитывавшихся в христианских общинах. — Ред.

30

Dial., VIII, 4.

31

А. Луази. Le style rythmd du Nouveau Testament. 1923.

32

Исайи, LIII, 7, цитировано по Павлу, Римл., X, 15.

33

Римл. X, 15–16, где благая весть Исайи (которая в действительности является благой вестью о возвращении иудеев из изгнания), отожествлена с христианским евангелием.

34

I Кор., II, 2; Колосс, I, 26; II, 2; IV, 2.

35

Римл., I, 2.

36

I Кор., XV, 3–8.

37

Ефес., IV, 11.

38

Деяний, XXI, 8–9.

39

Деяний, VIII, 26–40.

40

Ис., LVI, 2.

41

Псалт., LXVII, 32.

42

Вопрос этот освещен Б. Бэконом в соч. „Jesus and Paul” Лондон. 21-го.

43

Марка, I, 9–11.

44

Исаии, XLII, цит. по Матф., XII, 18–21.

45

Ис., LX, I, цит. по Луки IV, 18–19.

46

Бытия, 1. 2. См. Ж. Лагранж. Evangile selon saint Магк. Париж. 1911, с. 12.

47

Малахии, III, I, истолк. IV, 5.

48

Иудейское верование, которое Трифон ставит в упрек Юстину.

49

Марка, IX, 12.

50

Иоанн Пресвитер и Папий у Евсевия в „Истории церкви“, III, 39,15.

51

Деяния, IX, 33–35.

52

Марка, II, 3–4, 11–12.

53

„Деяния”, IX, 36–42.

54

Марка, V, 21–24; 38–43.

55

Также и история с сотником у Луки (VII, 2—10) и у Матфея (VIII, 5-является, по-видимому, перенесением истории с сотником в „Деяниях” (X).

56

I Кор, XII, 8–10.

57

I. Кор., VII, 12: Lego ego oux ho Kyrion в противоположение Iegomen logo Kyrion (I Фессал., IV, 15).

58

Марка, IX, 2–8.

59

Марка, VIII, 31.

60

Захарии, IX, цит. по Матфею, XXI, 5.

61

Псалтирь. 107 (Греч.), 25–26, цит. по Матфею XXI, 9.

62

Захарии, XIV, 21.

63

Псалтирь, 117, 22, цит. по Матфею, XXI, 42.

64

Псалтирь, 40, 9, цит. по Иоанну XIII, 18.

65

Захарии, XIII, 7, цит. по Марку, XIV, 27.

66

Псалтирь, 41, 6 и Ионы, IV, 9, цит. по Марку, XIV, 34.

67

Исаии, 53, 3–7.

68

Там же, 7.

69

Там же, 12.

70

Там же, 9 (Греч.).

71

Псалтирь, 21,1, цит. по арамейски Марком, XV, 34.

72

Псалтирь, 21, 19, цит. по Марку, XV, 24.

73

Исаии, 53, 5, Захарии, XII, X.

74

Псалтирь, CXVII, стих 120, цит. по посланию Варнавы, V, 13.

75

Псалтирь, XXI, 17 (Греч.).

76

Псалтирь, XXI, 8, цит. по Марку, XV, 29.

77

Исаии, 53,9 (Евр.).

78

Захарии, XII, 10 (Греч.), цит. по Иоанну, XIX, 37.

79

Ионы, II, цит. Матфеем, XII, 40, подтвержд. Марком, VIII, 31. „После трех дней” сделалось со времен Павла „третьим днем” (I кор., XV, 4), вероятно, для того чтобы приспособить писание к литургическому обычаю и под влиянием Осии, VI, 2. „Оживит нас через два дня, в третий день восставит нас”.

80

Псалтирь, XVI, 10, цит. по «Деяниям», II, 27.

81

Сублимировать — возвысить, переработать в нечто высшее по качеству, переключить на высокий лад. — Ред.

82

1 Кор., 11,8. Текст 1 Фесс., 1.5–16 имеет все признаки интерполяции, вставленной после разрушения Иерусалима.

83

Замечание принадлежит Альфреду Луази, в его „Курсе” о евангельском предании (1920–21).

84

1 Кор., XI, 23–25, Марка, XIV, 22–34.

85

Деяния, VI, 13–14.

86

Марка, XIV 37–58.

87

Деяния, VII, 55–56.

88

Марка, XIV, 62–64,

89

Деяния VII, 59–60; Луки, XXIII, 46–34.

90

II, Кор. IV, 10.

91

Деяния, VIII, I.

92

Майер Ламбер в своем „Курсе” в Школе Высших наук.

93

А. Ло. Евангелие и апокалипсис Петра. Париж. 1893.

94

Д. Моффет. Неканонические евангелия (Diction, of Apost. Church. Эдинбург. 1915.1, 478) Ж. Лагранж. Евангелие от евреев (Revue Biblique. 1922 №№ 2 и 3)

95

Ш. Мишель и П. Питерс. Апокрифические евангелия. 2 тт. Париж. 1911 и 1914.

96

Статья о „Свободе мысли”, цитированная П. Ларроком в „Opinion des deistes rationalistes sur la vie de Jesus selon Renan”. Париж. 1863. стр. 24.

97

Марониты — католики, живущие на горе Ливане. После путешествия в Малую Азию Ренан и написал свою знаменитую „Жизнь Иисуса”. — Ред.

98

Коллеж Св. Сульпиция — учебное заведение во Франции, откуда вышло несколько крупных писателей (Ренан, Франс и др.). — Ред.

99

„Жизнь Иисуса”.

100

„Жизнь Иисуса”.

101

Это было замечено Ж. Сорелем в „Исторической системе Ренана”, Париж. 1905.

102

Ламеннэ, аббат (1782–1854), один из основоположников так наз. католического модернизма, т. е. направления, стремящегося приблизить католицизм к современной обстановке, в своем журнале „Avenir” („Будущее”) Ламеннэ призывал папу стать на путь „демократии” и откликнуться на социальные вопросы современности. За свое сочинение „Слова верующего”, проникнутое умеренным „обновленчеством”, Ламеннэ был отлучен от церкви. Даже Ламеннэ, который отнюдь не потрясал основ, который хотел быть еще более католиком, чем сам папа, казался церкви чрезвычайно опасным, и его сочинение получило у церковников название „Апокалипсиса дьявола”. — Ред.

103

„Жизнь Иисуса”.

104

Там же.

105

П. Вернле „Источники жизни Иисуса”. Галле 1904. Стр. 82. А. Луази. „Иисус и евангельское предание”. Париж. 1910. Стр. 5.

106

Сн. Ш. Гиньебер. „Проблема Инсуса”. Париж. 1911. К библиографии, данной автором следует прибавить теперь: Д. Робертсон. The historical Jesus. 1916. А. Древе. Das Markus — Evangelium 1921.

107

Э. Мейер. Ursprung und Anfange des Christentums. P. Бультман. Die Geschichte der synoptischen Tradition 1921.

108

The Gospels as historical documents. Кембридж. 1903, 1909, 1911.

109

The Fourth Gospel in research and debate. Лондон. 1909. Jesus and Paul. Лондон. 1921.

110

А. Луазн. „Четвертое евангелие”. Париж. 1903; второе изд., переработ. в 1921 году.

111

„Четвертое евангелие”, второе изд., стр 56–57.

112

Эпифания — пришествие, явление. Это выражение употреблялось в отношении императоров. Оно было перенесено в церковный язык в применении к богу и мессии. — Ред.

113

А. Луази. „О методе в истории религии”. Rev. d’hlst. et de litt. relig. 1922

114

А. Луази. „Легенда об Иисусе”. Rev. d’hist. et de litt. relig. 1922 № 3.

115

„Страсти Мардука”. Rev. d’hist. et de litt. relig. 1922. Стр. 247–8.

116

„Минувшие дела”. Париж, стр. 165.

117

Синоптические евангелия, 1, стр. 212.

118

Иисус и евангельское предание, стр. 45.

119

Легенда об Иисусе.

120

Там же, стр. 453.

121

Там же, стр. 435.

122

Там же, стр. 448.

123

„Страсти Мардука”, стр. 247.

124

Флавий Иосиф. „Иудейские древности”, XVI, 1.6; „Иудейская война”, II, 8, 1.

125

„Иудейские древности”, XX, 5.

126

„Иудейская война” II, 13, 5; „Иудейские древности”, XX, 8, 6.

127

А. Луази. «Первые годы христианства». «Rev. d’hist. et de litt. relig 1920, Стр. 162.

128

„О методе в истории религии”., стр. 36–37, где цит. Ницше. „Воля власти”. Афор., 178.

129

Этот титул был дан Клавдию на одной надписи в Магнезии на реке Меандре. (Керн. «Надписи Магнезии на Меандре». Берлин. 1900, № 157 в).

130

Дата эта дана надписью в Дельфах (Э. Бурге. «De rebus delphicis imperatoriae aetatis». Монпелье 1905. Стр. 63–64).

131

„Деяния”, XVII, 5-10; XVIII, 2–3.

132

Филиппийцам, IV, 16; Деяния. XVI, 14–15.

133

II. Кор., XI, 9.

134

Деяния, XVIII, 5.

135

Я думаю, что послание написанное из тюрьмы, не относится ко времени римского пленения Павла, а к периоду сидения в тюрьме, который должен был предшествовать осуждению на съедение зверьми в Эфесе (1 Кор. XV, 32). См. «Reconstitution et classement de lettres de st Paul в Rev. de l’histoire de relig.», 1923, I, 23–27. Я считаю неподлинным второе послание к фессалоникийцам, послание к эфесянам, послания к Титу и Тимофею, за исключением Тита, III, 12–15, и II Тим. 9–22.

136

Филиппийцам, 1, 1.

137

1. Фессал., III, 11.

138

1. Фессал. III 13. Святые означают здесь ангелов.

139

Римл. X, 13.

140

Филипп. 11–10–11.

141

Колосс., 1, 15–17, 19.

142

Лукиан „Александр или ложный пророк”. См. Ф. Кюмон „Александр из Абонотиха” (Брюссель 1887) и „Rev.de l‘hist. des relig.” 1922, 202–210. Э. Бабелои. „Melanges numlsmatiques”, 3-ья серия. Париж. 1900. 270–304.

143

Цельс у Оригена „Против Цельса”, III, 26–33.

144

„Kyrios Christos”, Геттинген, 1913.

145

См. А. Луази „Деяния апостолов”, Париж. 1920.

146

Jesous horuomenos. 1 Фесс.,1, 10. (См. J. M. Voste. Commentarius in Epistolas ad Fhessalonienses. Рим. 1917. Стр. 77. Cp. Матф., 1. 21: Jesotts autos gar sosei, Philon, Nom. mutat., § 21.

147

Кор., XV, 11.

148

Под именем „revival” известно религиозное движение, имевшее место в 19-ом веке в Англии и Америке. Оно характеризовалось появлением множества новых сект самого причудливого характера, многочисленными проявлениями религиозного психоза, видений, исцелений, массовой истерии и т. д. — Ред.

149

Например, запрещение клятвы в послании Иакова, V, 12 (Матф., V,24–37).

150

I. Апол., 66, 3.

151

См. Делафос. Мнимое послание Игнатия Антиохийского „Rev. d’histoire et de litt. relig.”, 1922. № 3 и 4.

152

См. предисловие.

153

Дж. Р. Иллингворт. Divine Immanence. Лондон. 1904, стр. 50, цит. Гран-мезоном в соч. «Иисус в истории» (Mercure de France 15-го августа 1923 г.)

154

«Падение ангела», VIII видение, стих 32. Это видение является одним из крупных религиозных текстов 19-ого века.

155

Марка, VII, 2-23.

156

Бар-Кохба („Сын звезды”) — вождь национального движения иудеев, поднявший восстание против Рима (при императоре Адриане). Он выдавал себя за мессию, призванного освободить израильский народ от чужеземного ига и восстановить храм в Иерусалиме. Он был поддержан раввинами, между прочим, одним из знаменитейших талмудистов, рабби Акибой. Несмотря на широкий размах восстания, поднятого Бар-Кохбой, на кратковременные удачи, он потерпел поражение. Легионы Адриана задушили и эту героическую попытку раздавленной Иудеи. Бар-Кохба был казнен в 135 г. С его именем связано много легенд. — Ред.

157

Сам Гогель, столь внимательный, думает, что в I, Кор., XI, 23, говорится о том, что Иисус был предан одним из своих («Mercurede France», I июня 1923 года, стр. 397). На самом деле, текст говорит, что он был «предан», т. е. употребляет выражение Исайи.

158

Филипп., 11,5—11. Этот знаменитый текст часто комментировался. Одна история его истолкования образует толстый том (Шумахер Christus… nach Phil II, 5–8. Рим. 1914). Самым новым и исчерпывающем является комментарий Ш. Гиньебера (Rev. d’hist. et de phil. relig., 1923, стр. 512–533).

159

В Эфесе, по всей вероятности. См. Reconstitution et classement de Saint Paul.

160

Arpagmos, редкое слово Arpagme, которое является почти синонимом, означает выгоду у Гелиодора. Aethiop, VIII, 7.

161

Исаии 45,23: Предо мной всякое колено преклонится, мной клянется всяк язык. Текст Исаии относится к Ягве. Павел относит его к Иисусу.

162

Лишь дух, который от бога, произносит эту формулу. Остальные говорят: проклят Иисус. Это верный способ для выявления духов, которые говорят в пророках (1 Кор., XII,3).

163

Павел пишет короткими строчками, образующими неправильные строфы (сообщение в обществе Эрнеста Ренана, 26-го января 1924 г.).

164

Сокращенное изложение. Ред.

165

Эфиопский текст и английский перевод Э. Чарльза, изданный в Лондоне в 1900 году. Латинский перевод Дильмана изд. в Лейпциге в 1877, франц. Р. Бассэ в Париже в 1894, Э. Тисерана в Париже в 1909. Намек на «Вознесение Исаии» имеется вероятно в четвертом евангелии, где говорится: „Исаия… видел славу его (Иисуса) и говорил с ним”. XII, 41.

166

Вознесение Исаии, X, 20–31; XI, 1. 19. Две последних фразы по отрывку из латинского варианта, который кажется здесь более верным, чем эфиопский вариант. Последний интерполирует отрывок о девственном зачатии Иисуса, родственный протоевангелию Иакова.

167

IX, 14.

168

XI, 23–32 по Тисерану.

169

Альфарик. „Гностицизм и христианство”. Rev., hist., 1 января 1924 г., „Симон-Волхв” (должна скоро появиться в жур. Атеист).

170

Poimandres, 15. (Изд. Рейценштейна. Лейпциг. Стр. 32). Цит. Гиньебером (цит. соч., стр. 522).

171

Колосс. 1, 15–20. (См. хороший комментарий к Колоссянам у Туссена. Париж. 1921).

172

„Пасха наша, Христос, заклан за нас” (I Кор, V, 7).

173

Галатам, IV, 4–5.

174

Верование, что мессия должен быть от крови Давида, объясняет название „братьев господа”, данное Иакову и целой семье, которая принадлежала или считала себя принадлежащей к роду Давида (I Кор., IX, 5; Галат, 1, 19).

175

1 Кор., II, 6–8.

176

Вознесение Исаии, IX, XIV.

177

Колосс., II, 15.

178

Вознесение Исайи, XI, 23–26.

179

Перевод семидесяти толковников. Пс., 22, 7–10.

180

См. С. Мовинкель. „Das Thronbestelgungsfest” (Христиания 1922).

181

Указание Перевода Семидесяти

182

Псалт., XXI, 2, 17–19 (Греч.).

183

Он будет говорить их также и в евангелиях (Мат., XXVII, 46 и в параллельных текстах) и в послании Климента (XVI, 15–17).

184

Относительно датировки этого послания см. Reconstitution и т. д., 8 и сл.

185

Kata tas graphas отмечает источник познания, как в kata ten emen gnomen (I Кор., VII, 40), kata apokalypsin (Галат, II, 2) и т. д.

186

I Кор., XV, 3–8.

187

Исаии, 53, 5, 8–9.

188

I. Кор., IX, 1. Когда он говорит, объясняет свое служение любви: „Если же и знали христа по плоти, то ныне уже не знаем” (II Кор, V, 16), он просто признает, что иногда и он мог иметь корыстную мысль о мессии, которую и теперь имеют его соперники, но которая у него уже отсутствует. Это является все тем же, лишь по — иному выраженным, различением между теми, которые возвещают мессию по зависти и любопрению, и теми, которые возвещают из любви. (Филипп, 1, 16–17). И здесь, как и в других местах, нет вопроса об историческом знании Иисуса.

189

Галат, 1, 16.

190

Бытия, II, 7.

191

I Кор, XV, 44–49.

192

Даниила, VII, 1-15.

193

„Я дочь земли и звездного неба; я имею небесное происхождение, знайте и вы это”, говорит душа на одной золотой пластинке из Петелии.

194

II Кор., XII, 2–4.

195

I Фессал., IV, 15.

196

I Кор., II, IV.

197

I Кор., XII, 27 и т. д.

198

1 Кор., X, 4.

199

Аро означает, что Павел получил его прямо от господа, как и в фразе „hematete аро Epaphra” (Колосс. I, 7). Речь идет об откровении свыше, как и в похожем отрывке I Иоанна, 1, 5.

200

I Кор. XI, 23–25.

201

Пс., 115, 13., цит. в других местах Павлом по переводу Семидесяти (II Кор. IV, 13).

202

Иерем., 31, 31.

203

Исаии, 53, 6, 12.

204

Там же, 11.

205

Исайя сравнивает раба с агнцем, которого душат (53, 7) и Павел говорит об Иисусе: Наш пасхальный агнец был заклан (1 Кор. 5, 7).

206

Иерусалимский талмуд. V, стр. 150. (Песахим).

207

Пс., 109, 1.

208

Пс… 8, 7.

209

I Кор, XV, 25–28.

210

Колосс, III, I; Римл., VIII, 34.

211

I Кор., VII, 2–3.

212

Это должно быть и разумеют слова dia tou Yesou (I Фесс., IV, 14).

213

Фесс., IV, 15–17.

214

Р. Чарльз. The Revelation of st. John. Эдинбург 1920; А. Луази. L' Apocalypse de Jean. Париж. 1923.

215

I. Кор., IV, 30–35.

216

Дидахе, XII, cp. с Апок., гл. II, III.

217

Апок., 1, 3.

218

Ф. Болл. Aus der Offenbarung Johannis. Лейпциг. 1914. Стр. 98–124 А. Луази L'Apokalypse, стр. 223–226.

219

Михея, IV, 10.

220

Даниила, VIII, 10.

221

Исаии, 66, 7.

222

Псалт. II, 9.

223

Откр. XII, 1–5.

224

Барахот 5а. см. Израэль Леви. Le ravissement du Messie enfant (Rev. des Et. juives, LXXXIV, 113 и д).

225

Исайи, X, 34. (Кедры ливанские низвергнуты на землю), XI, I (И произойдет отрасль из корня Ессеева).

226

Откр. V, 6–8. Луази, стр. 123–126, 133–137.

227

Даниила, VII, 9: лик Ягве.

228

Даниила, X, 6: лик Гавриила.

229

Иезекииль, 1, 27: лик Ягве.

230

Иезекииля, 43 2: голос Ягве.

231

Судей, V, 31.

232

Откр, 1. 13–17.

233

Исаии, XI, III–IV.

234

Исаии, 63, 3.

235

Откр., XIX, 11, 15–16.

236

Виндиш. Der Hebraer Brief. Лейпциг. 1913, стр. 27.

237

А. Луази. Les livres du Nouveau Testament. Париж. 1922. Стр. 183.

238

Евр., I. 5-10.

239

Евр. Гл. IV, V, VI и VII.

240

Левит, XVI, 27.

241

Евр., XIII, 11–14.

242

Послание Климента (изд. Геймера. Париж. 1909) XXXVI, 4; XVI, 2.

243

Там же, XXXVI, 1–2.

244

Там же, XVI, 15–17, XXII, 1–8.

245

Дидахе (Изд. в Париже. 1907), XXIV, 3.

246

«Пастырь» (изд. Лелон. Париж. 1912), VIII, 1–3 (ср. с V, 6 и IX, 6–7).

247

1 Тим. VI, 13.

248

Там же, III, 1–13.

249

Там же, VI, 20.

250

Юстин, I Апол. (Изд. Потиньи. Париж. 1904), 67, 3, 66, 3.

251

Палий у Евсевия: «История церкви», III, 39, 15–16.

252

Юстин, I, Апол., 67, 3.

253

Но de Kyrios to pneuma estin (I Kop., III, 17).

254

I. Фессал., IV, 15.

255

Исаии, 66, 5 (в переводе Семидесяти). См. Тертуллиан. «Против Маркиона», IV, 16.

256

Матф., V, 39.

257

Второзак., XIX, 15.

258

Матф., XVIII, 17.

259

Матф., X, 16–20.

260

Пастырь, II и III.

261

Матф. XIII. 31–32.; Марка, IV, 30–32.; Луки, XIII, 18–19.

262

В притчах, как у Павла и в Апокалипсисе, Иисус носит мистический титул жениха. Он приходит на смену Ягве, как супруг нового Израиля.

263

Матф., 22, 2–10.

264

Там же, XIII, 24–30; 36–43.

265

Колосс, III, 16.

266

„Оды Соломона” во франц. переводе Лабура и Батифоля. Париж. 1911.

267

Иеремии, VI, 16.

268

Матф. XI, 25–30.

269

Иоанна, X, 14–18.

270

Ср. Деяния, IX, 31–XI. 18 с Марка, II, 1–12; V, 22–24, 35–43 и Матф. VIII, V, 13 (Луки. VII, 6-10).

271

Марка, V, 1–20. См. Т. Рейнак.

272

Луки, IV, 29–30. Ямблих. Vie de Pythagore, III, 15. См. Альфарик. Simon е Magicien.

273

А Луази, цит. соч., стр 56. См. также Б. Смит. Ессе Deus. Лондон 1912. Ч. II.

274

Марка, VIII, 21–26. См. выше.

275

„История и мудрость Агикара-ассирийца”, франц. пер. Ф. Но. Париж. 1909. XXXIII, 135.

276

Луки, XIII, 6–9.

277

Матф., XXI, 18–19.

278

Derek erez zulta (изд. А. Тавроги. Кенигсберг, 1885), I, конец.

279

Луки, XVI, 19–31.

280

Луки, V, 4–10.

281

Матф., XIV, 24–27.

282

Например, Асклепию (Аристид. Речь об Асклепии, II, стр. 337, 10, цит. Клостерманом в „Das Matthaus evangelium”. Тюбинген. 1918)

283

См. Р. Гаррис и Берч. Testimonies. Кембридж. 1916–1920.

284

Cм. Документы данные у Евсевия в его „Истории церкви”, V, 23–24.

285

См. Б. Бекон, The Fourth Gospel. Лондон. 1910. Стр.412–439. А. Луази. Четвертое евангелие. Париж. 1921. Стр. 70.

Content

П. КУШУ
ЗАГАДКА ИИСУСА

От редакции „Атеиста”

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I. Монастырь в Японии

II. Владыка Запада

III. Плиний, Тацит, Светоний

IV. М а р к

V. Эрнест Ренан, Альфред Луази

VI. Павел

VII. Ииcyc

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I. Что такое Иисус?

II. Апокалипсис (откровение) Павла

III. С неба на землю

IV. Евангельская легенда

Примечания