Искусство и наука танцевально-двигательной терапии. Жизнь как танец

Любовь и поддержка родных и друзей помогает мне жить и работать. Благодарю от всего сердца.

Шэрон

Посвящается семье, вы всегда со мной, а также ученикам, если бы не вы, эта работа вряд ли была бы сделана.

Хильда

Редакторы

Шэрон Чайклин – танцевально-двигательный терапевт, сертификация BC-DMT[1], одна из основательниц и экс-президент Американской ассоциации танцевальной терапии (ADTA)[2]. Училась у Мэриан Чейс, одной из первых практиков танцевально-двигательной терапии (ТДТ) в США, более тридцати лет работала в психиатрических больницах и занималась частной практикой. Преподавала в постмагистерской программе по танцевально-двигательной терапии в Гаучер-колледже в Балтиморе, штат Мэриленд, является автором ряда статей. Шэрон Чайклин была соавтором книги «Основы танцевально-двигательной терапии: жизнь и работа Мэриан Чейс». Она преподавала в Израиле, Аргентине, Японии, Корее и на Филиппинах. В настоящее время является попечителем Фонда Мэриан Чейс. В 2012 году получила премию Американской ассоциации танцевальной терапии за многолетнюю работу и вклад в развитие этой области.

sharonchaiklin@comcast.net

Хильда Венгровер имеет докторскую степень (Ph. D.), танцевально-двигательный терапевт, преподает в Израиле и других странах мира. Бывший руководитель магистерской программы по ТДТ в Барселонском университете, ведет частную практику, в том числе супервизии. Х. Венгровер является автором множества работ и статей, посвященных вопросам использования различных практик арт-терапии в образовании, занятиям ТДТ с детьми с нарушениями поведения, а также проблемам миграции, вопросам качественного анализа и использованию арт-методов в научных исследованиях и ТДТ. Является членом Израильской ассоциации терапии творчеством (Israeli Association of Creative Arts Therapies)[3], выступает инициатором и организатором конференций. Пишет рецензии на книги в Международном журнале «Тело, движение и танец в психотерапии»[4].

mshilda@mail.huji.ac.il

Об авторах

Синтия Ф. Беррол – доктор наук (Ph. D.), танцевально-двигательный терапевт, сертификация ВС-DMT, почетный профессор Университета штата Калифорния в Ист-Бэй, где также была координатором постмагистерской специализации по ТДТ. Читает лекции и консультирует в США и по всему миру. Является автором ряда статей, посвященных ТДТ, членом редакционной коллегии таких изданий, как: «Вопросы реабилитации после травм головы» (Journal of Head Trauma Rehabilitation), «Американского журнала танцевальной терапии» (American Journal of Dance Therapy – AJDT), «Искусства в психотерапии» (The Arts in Psychotherapy). В течение четырех лет была казначеем Американской ассоциации танцевальной терапии (ADTA), многие годы является активным участником Комитета по научным исследованиям ADTA, из них 4 года была председателем этого комитета, а также участвовала в проекте Ассоциации по изучению воздействия ТДТ на пожилых людей с повреждениями головного мозга и переживших инсульт, который спонсировался Управлением по вопросам пенсионеров Департамента здравоохранения и социальной защиты, что повлияло на признание ТДТ на национальном уровне. Является одним из авторов и редакторов сборника «Танцевально-двигательная терапия в действии» и обладателем премии 2015 года за «Жизненный путь и достижения в ТДТ» от ADTA.

cberrol882@att.net

Патрисия П. Капелло – магистр искусств, танцевально-двигательный терапевт, сертификация BC-DMT, NCC, LCAT, более тридцати лет была ведущим танцевально-двигательным терапевтом в отделении психиатрии в Медицинском центре им. Маймонида в Бруклине, продолжает заниматься частной практикой со взрослыми людьми с задержками психического развития. Была преподавателем отделения танца и танцевальной педагогики в Нью-Йоркском университете, является одним из руководителей программы по ТДТ в Танцевальном центре «Харкнесс». Проводит супервизии среди интернов, обучает танцевально-двигательных терапевтов в Великобритании, Греции, Корее, Китае и Тайване. Постоянный автор «Американского журнала танцевальной терапии», в течение 16 лет была членом совета директоров Американской ассоциации танцевальной терапии и до сих пор является заместителем председателя международной группы ТДТ-экспертов ADTA.

tricia2254@aol.com

Мег Чан имеет докторскую степень в образовании (Ed. D.), танцевально-двигательный терапевт, сертификация ВС-DMT NBCC, LPCC. Изучает и описывает особенности межкультурного взаимодействия в области терапии творчеством с 1998 г. Преподавала в Институте психосинтеза в Нью-Йорке, а также обучала ТДТ в Университете Лесли, Институте Пратта и Калифорнийском институте интегральных исследований (программа по соматической психологии)[5]. Обучает технике снижения стресса с помощью практики внимательности (Mindfulness Based Stress Reduction) с 1992 года в Медицинском центре Массачусетского университета, а также в Центре всесторонней помощи в больнице Святого Луки-Рузвельта в Нью-Йорке. Участвовала в миротворческой миссии в Косово. В качестве клинициста разработала группы поддержки и программы для женщин, переживших домашнее насилие. Работает танцевально-двигательным терапевтом в различных психиатрических и медицинских учреждениях общего профиля более тридцати лет, столько же лет занимается частной практикой. Когда есть возможность и свободное время, участвует в хореографических проектах танцевальной компании Илейн Саммерс.

mhchang3@gmail.com

Джоан Ходоров – доктор наук (Ph. D.), танцевально-двигательный терапевт и юнгианский аналитик, сертификация ВС-DMT, экс-президент Американской ассоциации танцевальной терапии, автор работы «Танцевальная терапия и глубинная психология: движущее воображение»[6], составитель и редактор книги «Юнг об активном воображении». Ее ранние работы опубликованы в сборнике «Аутентичное движение: очерки»[7]. В данный момент работает над книгой «Активное воображение: исцеление изнутри». Читает лекции и преподает по всему миру.

loujoan@mac.com

Варда Даскаль – магистр искусств, танцевально-двигательный и семейный терапевт. Организовывала курсы профессиональной подготовки в Бразилии, Мексике, США, Австралии, Германии, Нидерландах, Италии, Франции и Израиле. В своих исследованиях анализирует отношения между стилем движения, типом личности и особенностями невербальной коммуникации, взаимодействие между эмоциями и познавательными процессами, метафорами движений и их клиническим применением в качестве терапевтического инструмента, а также особенности экспрессивной коммуникации в разных культурах.

varda.dascal@gmail.com

Дайан Дуликай – доктор наук (Ph. D.), танцевально-двигательный терапевт, сертификация BC-DMT, является одной из ведущих фигур в истории Американской ассоциации танцевальной терапии и других профессиональных организаций США. Разработала и возглавляла магистерские программы в Университете Ханеманна (сейчас – Дрекселя) в Филадельфии, где продолжала работать до конца своих дней в марте 2017 года. Также преподавала многие годы в Центре Лабана в Лондоне. Основное внимание в своей клинической практике и научных исследованиях она уделяла разработке и использованию двигательной диагностики, основанной на методах Лабан-анализа, в работе с семьями. Она также много работала со школьниками, имеющими особенности развития, и с детьми, пострадавшими от воздействия свинца. Вместе с Мэрион Норт выступила редактором книги, которая на данный момент находится в печати. До конца своих дней она была активным членом специальной группы Марты Дэвис в рамках проекта по использованию в исследованиях профиля двигательных характеристик личности (Movement Personality Inventory).

Диана Фишман – доктор наук (Ph. D.), танцевально-двигательный терапевт, сертификация BC-DMT, лицензированный психотерапевт и преподаватель, директор Института подготовки танцевально-двигательных терапевтов в Буэнос-Айресе, консультант по науке в рамках магистерской программы в Национальном институте искусств Университета Буэнос-Айреса. Преподает в Независимом университете Барселоны. Доктор Фишман – одна из основателей и президент Аргентинской ассоциации танцевальной терапии. Ее диссертация, защищенная в Университете Палермо, была посвящена кинестетической эмпатии и влиянию ТДТ на развитие подобной эмпатии у педагогов, врачей и социальных работников.

dfischman@brecha.com.ar

Ленор У. Херви – доктор наук (Ph. D.), танцевально-двигательный терапевт, сертификация BC-DMT, NCC, REAT. Недавно Ленор завершила тридцатилетнюю профессиональную деятельность в области ТДТ в качестве исследователя, ученого, педагога и клинициста. На данный момент она с мужем путешествует в «доме на колесах» по США. Л. У. Херви – автор книги «Творческое исследование в танцевально-двигательной терапии», а также многочисленных статей и очерков. В Американской ассоциации танцевальной терапии была председателем комитетов по обучению, научным исследованиям и практике, по профессиональным стандартам и этике, а также руководила подкомиссией по научным исследованиям.

lhsabbatical@gmail.com

Хизер Хилл – доктор наук (Ph. D.), магистр образования, бакалавр искусств, сертифицированный специалист в области танцевальной терапии, профессиональный член Австралийской ассоциации танцевальной терапии. Работает в качестве танцевального терапевта с пожилыми людьми, в частности со страдающими деменцией. Читала многочисленные лекции по танцевальной терапии и терапии творчеством. Почти тридцать лет занималась проблемами деменции, является автором статей и соавтором ряда коллективных монографий. Автор двух книг по лечению и профилактике деменции с помощью танцевальной терапии: «Приглашение танцевать» (Invitation to the Dance, Stirling University, 2001) и изданной на японском языке «Я останусь и потанцую с вами» (Let Me Stay and Dance with You, Creates Kamogawa, 2014).

heatherhill@hotkey.net.au

Сьюзан Кляйнман – сертифицированный танцевально-двигательный терапевт, сертифицированный психолог-консультант, сертифицированный специалист по лечению расстройств пищевого поведения, преподаватель-супервизор в области терапии творчеством и танцевально-двигательной терапии. С. Кляйнман является попечителем Фонда Мэриан Чейс, а также занимала пост президента Американской ассоциации танцевальной терапии и Национального союза терапевтов творчеством. Автор многочисленных работ. В 2013 году была удостоена премии за «Жизненный путь и достижения в ТДТ» Американской ассоциации танцевальной терапии, в 2014 году – премии «Дух ассоциации специалистов по лечению расстройств пищевого поведения». Работе Сьюзан посвящен документальный фильм «Выражая расстройство: путь к излечению».

skdmt2@bellsouth.net

Сьюзан Ломан – магистр искусств, сертифицированный танцевально-двигательный терапевт, сертифицированный психолог-консультант, специалист по анализу двигательного профиля Джудит Кестенберг (KMP). С 1987 года была руководителем программы ТДТ в Антиохийском университете Новой Англии, где до сих пор является профессором кафедры прикладной психологии. Редактор «Американского журнала танцевальной терапии», была членом редколлегии журнала «Искусства в психотерапии», членом комитета по обучению Американской ассоциации танцевальной терапии. Является одним из авторов книги «Смысл движения: применение двигательного профиля Дж. Кестенберг в сопровождении детского развития и в медицинской практике», а также статей и работ, посвященных различным проблемам танцевальной терапии. Преподает в Антиохийском университете Новой Англии и ведет многочисленные программы в университетах США и в других странах. В 2014 году Американская ассоциация танцевальной терапии удостоила ее награды «Жизненный путь и достижения в ТДТ».

sloman@antioch.edu

Джаннет Макдональд преподавала в Лондонской королевской школе балета. Профессионально выступала в Европе и Великобритании, затем начала сотрудничать с государственной службой здравоохранения (ГСЗ). Была учредителем первой должности танцевально-двигательного терапевта в структуре ГСЗ, где проработала 38 лет. Дж. Макдональд преподает и читает лекции в Великобритании и по всему миру. На данный момент является главным куратором магистерской программы по ТДТ в Танцевальной академии «Кодартс» в Роттердаме. В качестве приглашенного преподавателя читает курсы лекций в Эдинбурге, Варшаве и Загребе. Автор многочисленных разделов в коллективных монографиях. Продолжает заниматься частной практикой и супервизиями. Постоянный участник международных конференций, пожизненный член Королевской академии танца, в которой работает супервизором. Является членом совета британской Ассоциации танцевально-двигательной психотерапии и членом международной группы ТДТ-экспертов Американской ассоциации танцевальной терапии.

jmacdmt@outlook.com

Йона Шахар-Леви – танцевально-двигательный терапевт, супервизор, педагог, входит в число первых специалистов по ТДТ в Израиле. Ученица и последователь Бланш Эван, Мары Капи, Шэрон Чайклин и Элейн Сигел. С 1985 по 1993 год Йона Шахар-Леви была председателем Израильской ассоциации экспрессивной терапии и терапии творчеством (ICET). Является разработчиком системы двигательной психотерапии «Эмоторикс», которая преподается и изучается в Израиле и Германии. Система «Эмоторикс» уже успешно применяется рядом танцевально-двигательных терапевтов. Йона Шахар-Леви является автором книги «Видимое тело раскрывает тайны души», написанной на иврите (2001, 2004, электронная версия 2013). Также автор ряда статей на английском языке и иврите.

zviyon@gmail.com

К. Марк Соссин – доктор наук (Ph. D.), профессор кафедры психологии Университета Пейс (Нью-Йорк). Психолог-клиницист, взрослый и детский психоаналитик, психотерапевт со специализацией в супружеской терапии и работе с диадой «мама – малыш». Обучающий аналитик Современного фрейдийского общества, преподаватель и супервизор в Институте углубленных психологических исследований Дернера, в Университете Делфи, преподаватель программы Анни Бергман по работе с родителями и малышами до 1 года. Соавтор и редактор ряда работ и статей, включая «Смысл движения: применение двигательного профиля Дж. Кестенберг в сопровождении детского развития и в медицинской практике», «Матери, младенцы и дети 11 сентября 2001 года», «Лечение детей и подростков, потерявших родителей: терапевтические и теоретические аспекты». Ведет магистерские программы и проводит исследования в Университете Пейс. Является соруководителем специальной программы исследования детского развития (для детей от 0 до 3 лет и их родителей) и директором Лаборатории по изучению психики, движения, взаимодействия и развития.

ksossin@pace.edu

Сюзи Тортора имеет докторскую степень в образовании (Ed. D), танцевально-двигательный терапевт, сертификация BC-DMT, CMA, LCAT, LMHC, консультант проекта «Матери, младенцы и дети 11 сентября 2001 года: первичная профилактика», организованного доктором Беатрис Биби на факультете психиатрии Колумбийского университета. Является разработчиком Педиатрической программы по танцевально-двигательной терапии в Мемориальном онкологическом центре Слоуна-Кеттеринга. Автор многочисленных статей и книги «Танцевальный диалог», которая широко используется в различных программах обучения ТДТ. Является одним из руководителей организации «Нью-Йорк: от 0 до 3». Занимается частной практикой в Нью-Йорке и Колд Спринг, штат Нью-Йорк. Преподает по всему миру свой метод «Способы видеть».

suzitortora@mac.com

Элисса Кейкеп Уайт – танцевально-двигательный терапевт, сертификация BC-DMT CMA, LCAT. Училась у Мэриан Чейс и Ирмгард Бартеньефф в ее «Бюро танцевальной нотации» (Dance Notation Bureau). В 1967 году ввела программу по ТДТ в Психиатрическом центре Бронкса, а также стояла у истоков первой магистерской программы по танцевальной терапии в колледже Хантера в Нью-Йорке. Член и экс-президент Американской ассоциации танцевальной терапии. Член редколлегии Американского журнала танцевальной терапии. В настоящее время преподает танцевально-двигательную терапию в Институте Пратта (Бруклин) и в «Новой школе» (Нью-Йорк).

creeklocks1@rcn.com

Предисловие I

Чтение этой книги станет неповторимым интеллектуальным путешествием. Она, без сомнения, будет с восторгом принята всеми, кто так или иначе связан с танцевально-двигательной терапией, поскольку в ней собраны статьи представителей многих стран и континентов, в которых обсуждаются самые разные вопросы. Таким образом, эта работа имеет очевидное межкультурное измерение. В течение многих лет танцевально-двигательной терапией занимались только в США, однако сегодня новые методы и теории, относящиеся к этой области, разрабатываются по всему миру, а представители разных подходов постоянно влияют друг на друга.

На сегодняшний момент танцевальная терапия – заметное явление международного масштаба. Ей занимаются в Западной и Восточной Европе, Скандинавии, России, Израиле, на Ближнем Востоке, в Мексике и Южной Америке, в Австралии, Новой Зеландии, Индии, Китае, Корее, Японии и Тайване. Во многих из этих стран созданы Ассоциации танцевально-двигательной терапии, были разработаны стандарты практики, соответствующие в том числе особенностям различных культур и потребностям этих регионов. Во многом этому поспособствовали те американские танцевальные терапевты, которые работали и преподавали в других странах, а также приглашали учеников для получения специальной подготовки в США. Однако были и те, кто самостоятельно развивал новую практику в своей стране, отталкиваясь от особенностей местной культуры. Их идеи, благодаря книгам и преподавательской деятельности, также входят в сокровищницу теории танцевальной терапии.

Эта книга уникальна еще и тем, что каждая статья в ней написана очень вдумчиво, с поразительной глубиной. Читатели познакомятся с новейшими идеями в области танцевальной терапии. Представленный материал – богаче, чем тот, что обычно входит в подобные сборники. Каждый из авторов – эксперт в своей области, и каждый из них смог ясно преподнести свои идеи. Эта работа станет полезной и для опытных клиницистов, и для ученых и специалистов из смежных областей.

Книга легко читается, в частности, благодаря своей структуре: сначала разбираются основные понятия, затем осуществляется переход от теории к практике, анализу методологии и методов оценки. Таким образом, область танцевальной терапии рассматривается со всех сторон и точек зрения.

Все то, чем эта работа сильна, отражено в ее названии «Искусство и наука танцевально-двигательной терапии». Искусство и наука схожи тем, что изучают некие общие схемы и структуры – во времени, в пространстве, в движении. А открытие и создание подобных структур, в свою очередь, позволяет нам находить в искусстве и науке смысл. Все авторы сборника, каждый по-своему, смогли выразить эту диалектику нашей профессии, которая составляет богатство танцевальной терапии. Мы благодарны авторам и редакторам за то, что они смогли отразить это богатство в книге.

Мириам Роскин Бергер, BC-DMT, LCAT, председатель международной группы ТДТ-экспертов ADTA, экс-президент ADTA, экс-директор программы по танцевальной педагогике, Нью-Йоркский университет

Предисловие II

Предложение написать предисловие к этой книге – большая честь для меня, и вот почему. Во-первых, она представляет собой изложение самых современных взглядов в области танцевально-двигательной терапии (ТДТ), благодаря которым существующие представления и подходы будут меняться и развиваться. В ряде глав затронуты действительно актуальные вопросы о связи и соотношении практики ТДТ с лечением травмы, с паллиативными методами развития жизнестойкости, с культурологическими исследованиями и с нейронауками.

Во-вторых, составителям удалось собрать группу ведущих по этой теме специалистов не только из США, но и из Австралии, Аргентины, Англии и Израиля.

В-третьих, в книге представлен подробный разбор последних теорий и техник ТДТ. Например, ключевые понятия ТДТ – такие как роль танца, кинестетической эмпатии и воображения – описаны очень подробно. Поднимаются вопросы конкретной работы с пациентами: детьми, семьями, взрослыми с психическими расстройствами и пожилыми людьми с деменцией. Авторы делятся с нами богатейшим опытом работы с разными типами человеческих проблем. Из самых последних разработок в области ТДТ в книгу включены системы анализа движения.

Неудивительно, что эта книга уже стала настольным пособием для всех тех, кто изучает ТДТ в Великобритании. Мои студенты зачитали ее «до дыр», набираясь мудрости от лучших авторов и экспертов. Я надеюсь, что со временем будут по достоинству оценены не только чисто профессиональные аспекты этой книги, но и прекрасный стиль ее авторов. Мне было очень интересно читать о том, как занимаются ТДТ в Аргентине и Израиле. Я была удивлена, с какими разными трудностями сопряжена эта работа в странах за пределами Западной Европы и США.

Благодаря тщательному отбору тем и авторов мы получили работу, в которой представлены разные культуры и разные взгляды. Причем вопрос культурных различий ставится четко, особенно в главе, посвященной культурному сознанию. Действительно, ТДТ уже давно является общемировой практикой, которая имеет свою богатую историю за пределами США. В Европе, к примеру, в частности в Великобритании, ассоциация была создана еще в 1982 году, а представители ТДТ напрямую сотрудничают с Государственной службой здравоохранения (ГСЗ), школами и волонтерским сектором уже более сорока лет. Специалисты из Нидерландов, Франции и Германии создали свои модели работы, а в последние годы в Швеции, Финляндии, Испании, Италии и Греции наши коллеги активно развивают ТДТ. Надеюсь, что начатый этой книгой межкультурный диалог обязательно продолжится.

В заключительной главе подчеркивается необходимость дальнейших исследований в области ТДТ. Было бы прекрасно, если бы все намеченные в книге цели со временем были достигнуты. Будущее – за междисциплинарными исследованиями, которые должны стать приоритетным направлением развития теории и практики ТДТ. Важный вопрос – наличие необходимых данных и материалов. Работы, подобные этой книге, позволяют развивать и популяризировать исследования в области ТДТ.

Преданность своему делу и глубокие знания составителей и редакторов, которые смогли собрать такой прекрасный авторский коллектив, не оставляют выбора: эта книга должна появиться на книжной полке всех, кто так или иначе связан с танцевально-двигательной терапией.

Хильда и Шэрон, спасибо за вашу работу!

Профессор Вики Карку

Университет «Эдж Хилл», Ормскерк, Великобритания

Вступление

В наше время забота о душевном здоровье как область знаний связана со сложным сочетанием теорий и техник, основывающихся на междисциплинарных исследованиях. Вследствие этого появилась новая, принципиально междисциплинарная, эпистемологическая точка зрения. За последние десятилетия психиатрия утратила свой статус господствующей и всеобъемлющей науки, уступив место различным теориям психических болезней и психического здоровья, находящимся на стыке дисциплин и взаимодополняющим друг друга.

Такая позиция подразумевает использование разнообразных навыков и компетенций, которые стратегически дополняют друг друга, приводя в конечном итоге к успешной профилактике и эффективному лечению психических заболеваний. Однако необходимо добавить, что сама междисциплинарная структура включает разного рода понятийные несоответствия, что, конечно, усложняет процесс получения новых знаний. В то же самое время новые стимулирующие факторы содействуют формулировке новых профессиональных ориентиров и приводят к эффективным преобразованиям в определении политики в области здравоохранения.

С этой точки зрения предложить новые пути исследования, диагностики и лечения может только команда специалистов, представляющих разные области науки, медицины и психотерапии.

В рамках очерченной нами концептуальной схемы, а также с идеологической и практической точки зрения на психическое здоровье ТДТ представляется теоретически обоснованным и практически целесообразным подходом.

Благодаря этой книге ТДТ как часть междисциплинарного подхода должна стать частью системы здравоохранения и лечения психических заболеваний.

Все перечисленные мной в этом вступлении тенденции сполна отражены в книге и получают развитие, благодаря глубине научных знаний, накопленному за долгие годы опыту и активной профессиональной деятельности Шэрон Чайклин, Хидьды Венгровер и других авторов. На мой взгляд, данная книга – незаменима для всех, кто занимается ТДТ, для университетов и школ, а также для систем и служб психического здоровья и здравоохранения.

Валентин Баренблит, доктор медицинских наук (M. D.), психиатр и психоаналитик, Президент центра iPsi, Барселона, Испания; почетный профессор Университета Буэнос-Айреса, Барселона, март 2013 г.

Благодарности

В первую очередь для нас была важна возможность обмена опытом. И, благодаря многим людям, у нас все получилось. В первую очередь, нам бы хотелось поблагодарить всех авторов, которые не пожалели времени и согласились поделиться своими знаниями ради того, чтобы о танцевально-двигательной терапии узнало как можно больше людей, которые в ней нуждаются. Каждому из авторов мы выражаем огромную благодарность.

Будучи соредакторами, мы дополняли друг друга и превращали совместный труд в удовольствие. Отдельная благодарность Израилю Хадани за щедро предоставленные нам результаты своего творчества. Также хочется поблагодарить и редактора Кристофера Теджа.

Спасибо нашим наставникам, коллегам, пациентам и студентам – все вы были незаменимыми источниками знаний. Дар знаний и опыта, а также чудо постоянного участия и соучастия превращают танцевально-двигательную терапию в уникальную практику.

Сокращения

Введение

Нам очень приятно осознавать, что ТДТ и ее основные элементы стали настолько популярны, что выход этой книги в итоге стал только вопросом времени.

Последние двадцать-тридцать лет важность взаимоотношений между телом и дущой и их влияния на поведение человека признается все большим числом специалистов. Такие понятия, как «телесное воплощение» (embodiment) и «сонастроенность» (attunement), сегодня широко используются в самой разной психотерапевтической литературе. Мы начали глубже понимать, как на болезни тела и души влияют эмоции и их телесное воплощение. Тело транслирует информацию – историю наших эмоций, которая хранится в мышечной памяти и других физиологических системах. Эта информация проявляется в жестах, позах, использовании пространства, больших и малых движениях. Стало очевидно, что мы не можем игнорировать тело и его невербальное выражение в процессе лечения, поскольку оно является ценнейшим источником информации – аналоговой или символической. Подход «душа/тело» (body/mind), который включает творчество как способ телесного выражения, теперь используется многими представителями ТДТ.

Танцевально-двигательная терапия отталкивалась от этого подхода с самого своего зарождения в начале 1950-х годов. Терапевтический потенциал творческого процесса, который включается в танце и импровизации, начал формализоваться. Телодвижения перестали восприниматься исключительно как некое представление, спектакль, став признанной формой выражения чувств и тревог индивида. Танцевальный терапевт, будучи профессионалом в области психического здоровья, начинает играть все более важную роль в междисциплинарных лечебных командах, используя ТДТ как дополняющий вид терапии или как главный психотерапевтический подход. Именно соединение терапевтических отношений и самовыражения в движении может раскрыть наши чувства, мысли и эмоциональную историю, превратив их в потенциал для положительных изменений.

Танцевально-двигательная терапия – это междисциплинарная практика, требующая специальной подготовки. Она объединяет искусство движения, танца и психологию. ТДТ продолжает развиваться на стыке многовековых знаний о терапевтическом и духовном использовании танца и таких наук, как антропология, философия, психодинамические теории, нейромоторика, психология искусства и творчества.

Танец – ядро и корень ТДТ. Несмотря ни на что, именно танец продолжает быть центральным элементом профессионального самосознания танцевально-двигательного терапевта. Для разных людей танец может обладать разными смыслами, и, к сожалению, кто-то воспринимает его исключительно как представление/спектакль или технический навык. Роль танцевально-двигательных терапевтов заключается, в частности, и в необходимости раскрывать людям основополагающий смысл танца, объяснять его связь с жизнью, личностным развитием и изменениями.

Танец понимается очень широко как телодвижение и может задействовать как отдельные части тела, так и все тело целиком. Танец обладает временнóй протяженностью, он может длиться долго или всего одно мгновение. Танец чаще всего основан на ритме, но может существовать и без него. В пространственном отношении танец может как ограничиваться телом танцовщика, так и требовать больше места в пространстве. Однако в любом случае танец – это мышечное действие, которое производится индивидом в ответ на внутренние ощущения или внешние стимулы. Даже такие прикладные действия, как поглощение пищи или принятие душа, обладают особыми выразительными качествами, в которых проявляются психологические характеристики личности.

Человек начинает двигаться еще до появления на свет. С точки зрения развития мы используем движение для того, чтобы общаться, причем эту невербальную знаковую систему мы осваиваем прежде, чем усваиваем и начинаем пользоваться речью. Любая психотерапевтическая практика основывается на идее, что у человека, помимо биологических, есть также и психологические потребности. Человеку необходимо делиться своими мыслями и чувствами с другими и быть ими понятым. Это отвечает сути его природы. Трудности в отношениях, недовольство собой или окружающим миром, пережитая травма – все это может стать материалом терапевтической работы в любой разновидности психотерапии.

Профессия танцевально-двигательного терапевта существует в США уже более полувека. Сегодня специалистов в этой области появляется все больше и в других странах. Мы надеемся, что эта книга станет полезной для всех тех, кто преподает и изучает ТДТ, а также для всех психотерапевтов и представителей других помогающих профессий. В сборник вошли статьи опытных терапевтов, которым принадлежит множество работ, уже ставших хрестоматийными.

Среди тех, кто принял участие в написании этой книги, есть специалисты из Испании, Северной и Южной Америки, Израиля, Англии и Австралии. Однако, не умаляя важности культурных различий и вариаций, следует отметить, что общая теория ТДТ включает ряд универсальных постулатов.

Человек есть единство души и тела, а движение и танец являются формами проявления этого единства.

Жесты, позы и телодвижения выражают особенности личности, содействуют процессам самопознания и психотерапевтической трансформации.

Творческий процесс приводит к терапевтическим переменам и влияет на них.

Движение и танец могут стать дорогой к бессознательному, а также способны улучшить здоровье и психологическое благополучие личности.

Необходимо различать занятия с хореографом или преподавателем танца и работу с танцевально-двигательным терапевтом. Мы используем танец с целью укрепить здоровье и способствовать желаемым изменениям в жизни человека. В основе этой работы лежат особые терапевтические отношения. Танцевально-двигательные терапевты устанавливают доверительный контакт, проводят диагностику, а затем разрабатывают план лечения. Ход терапии оценивается с позиции интегрированного знания о движении, танце и психотерапии.

Люди сталкиваются с огромным количеством проблем, к которым можно подойти с очень разных теоретических позиций. Мы надеемся, что читатель этой книги познакомится с некоторыми подходами, которые основаны на знаниях и опыте наших авторов, любезно согласившихся ими поделиться. Их объединяет глубочайшая любовь к танцу и понимание важности танца в жизни каждого человека.

Книга поделена на три раздела. В первый входят главы, в которых описаны базовые понятия ТДТ. Во втором разделе представлены примеры применения теории на практике. Рассматриваются случаи самых разных культурных ситуаций. В третьем разделе описаны различные системы и методы наблюдения и анализа движения. Все авторы представляют свои идеи и подкрепляют их примерами из клинической практики. Так читателю легче усвоить получаемую информацию, понять, как ее можно будет в дальнейшем использовать.

Первый раздел начинается с вводной главы, посвященной истории танца, зарождению и развитию ТДТ, а также ее отличиям от других телесно-ориентированных подходов в психотерапии. Во второй главе говорится о различных психологических аспектах процесса художественного творчества и их связи с танцевальной терапией. В третьей главе описаны особенности терапевтических отношений: автор соотносит базовые понятия ТДТ с современными психодинамическими теориями, а также нейропсихологическими и когнитивными исследованиями. Затем связь эмоций и телодвижений анализируется с позиций юнгианской психологии. Эмоции, воображение и движение рассматриваются как первичные аспекты психической жизни, содержащие потенциал для духовного развития. Игра и любопытство способны раскрыть этот потенциал.

Второй раздел, как мы уже говорили, посвящен вопросам применения теории на практике.

Он состоит из статей, посвященных применению ТДТ в сфере психического здоровья и в медицинских учреждениях. Основы работы танцевально-двигательного терапевта раскрыты в главе, посвященной лечению пациентов психиатрических клиник. Читатель сможет наблюдать динамику воздействия ТДТ в рамках одной сессии. В следующей главе речь идет об использовании метафор в работе с невротическими пациентами, которые решили избавиться от симптомов с помощью ТДТ.

Автор следующей главы пишет о системной семейной терапии и методах наблюдения движения при работе более чем с одним человеком. Затем следует пример применения ТДТ с пациентами, страдающими от расстройств пищевого поведения. В следующей главе этого раздела дается подробное описание работы с детьми с общей задержкой психического развития, а также находящихся на лечении в онкологических клиниках.

Сугубо медицинских аспектов касается также автор главы, посвященной работе с женщинами, больными раком груди. Затем описываются особенности лечения пациентов с закрытой черепно-мозговой травмой. В последней главе данного раздела описана работа с людьми, страдающими болезнью Альцгеймера.

Общая тема третьего раздела – различные методы и системы наблюдения и анализа движений, которые играют важную роль в ТДТ. Исследуется вопрос применения системы анализа Рудольфа Лабана в танцевальной терапии. Лабан-анализ широко используется в США, Европе и Латинской Америке. Затем следует описание двигательного профиля Дж. Кестенберг, который автор называет синтезом системы Лабана и психоаналитической теории. Цитируется ряд работ специалистов в этой области. Йона Шахар-Леви представляет разработанную ей систему «Эмоторики» как еще один способ наблюдать и описывать двигательное выражение личности, которая на сегодняшний день используется в Израиле и Германии и недавно была переименована в систему «Эпимоторики».

Помимо различных методов оценки движения, в третьем разделе описаны и другие важные аспекты профессии танцевально-двигательного терапевта. В частности, отмечается важность учета культурных различий между терапевтом и пациентом. Различиям в способах невербального общения у представителей разных культур также посвящена одна из глав. И наконец, анализируется сама область применения ТДТ. Некоторые клиницисты воспринимают ТДТ как нечто чуждое их практике, однако, на наш взгляд, различия не так очевидны, а подготовка в области ТДТ способна многое дать представителям любого психотерапевтического направления.

Мы надеемся, что эта книга станет полезной как для подготовки специалистов в области ТДТ, так и для уже практикующих терапевтов. Помимо этого, мы хотим, чтобы коллеги из других областей психотерапии также ознакомились с нашей работой и смогли осознать важность танца и движения для процесса исцеления. Конечно же, мы будем рады интересу со стороны максимально широкого круга читателей.

Аббревиатура ТДТ введена нами для облегчения восприятия текста. Каждый из авторов также предложил ряд сокращений из области своей профессиональной деятельности.

Раздел 1. Основные принципы танцевально-двигательной терапии

1. Только коснувшись земли, мы начинаем танцевать. Шэрон Чайклин

Введение

В этой главе мы проследим развитие танцевально-двигательной терапии от ее первобытных истоков до настоящего времени. Танцевально-двигательная терапия – это направление, основанное на искусстве танца, подкрепленное теориями из области психологии и физиологии.

Движение и дыхание знаменуют начало жизни. Двигаться и дышать мы начинаем раньше, чем думать и говорить. Жестикуляция возникает как средство выражения потребности человека в общении. Так было на протяжении почти всей человеческой истории. Хэвелок Эллис писал: «Тот, кто безразличен к искусству танца, не способен понять высшего проявления физической жизни и, что важнее, высший символ жизни духовной» (Ellis, 1923, p. 36). В самых ранних племенных союзах с помощью танца выражалось понимание ритмов вселенной, а также себя и своего места в мире. Танец использовали для вызова дождя, привлечения удачи на охоте, во время сбора урожая и при общении с богами. В разных культурах эти ритуалы принимали разные формы. Зачастую специальные структуры движения приводили к трансовым состояниям, позволяющим индивиду почувствовать свою силу и пережить приливы небывалой стойкости и выносливости (de Mille, 1963). Особые ритмы работы, освоения природы и повседневных дел формировали коллективный быт, который лежит в основе человеческого общества. Танец помогал индивиду почувствовать себя частью племени, а также использовался в наиболее значимых ритуалах рождения, наступления половой зрелости, брака и смерти.

Культурные и религиозные влияния

Представителей разных культур можно узнать по уникальным движениям и танцам, которые формировались под влиянием географических условий и особого образа жизни (Lomax et al., 1972). Посмотрите, как не похожи друг на друга традиционные английские танцы вокруг майского дерева, танцы вуду жителей Гаити или гавайская хула. У народов Восточной и Юго-Восточной Азии танец всегда был частью религиозной и духовной жизни. Танцоры и танцовщицы заучивали специальные движения, истории, мифы и символы. Люди же приходили посмотреть на танец не ради развлечения, но для того, чтобы пережить религиозный опыт и достичь просветления. В западном мире искусство также всегда считалось неотъемлемой частью жизни, а танец наделялся волшебной силой. В Древней Греции все виды искусства служили для того, чтобы задобрить богов. Музу танца звали Терпсихорой (de Mille, 1963), и это имя известно до сих пор. В период позднего Средневековья произошло разделение танца на две области: народные пляски и особое зрелищное искусство. Танцы перестали иметь что-либо общее с религией, особенно после того как были запрещены католической церковью (причиной стали случаи массовой «одержимости пляской»). Действительно, во время охватившей всю Европу чумы имели место эпидемии так называемой пляски святого Витта[8] или тарантизма[9], когда люди вдруг начинали танцевать и не могли самопроизвольно остановиться. Толпы неистово пляшущих разрастались, заражая истерией окружающих. Возможно, этот необычный синдром стал своего рода коллективной реакцией на окружающую людей смерть. Представители церкви утверждали, что души этих людей были одержимы дьяволом.

Очевидно, что те, кто еще в древности знал о целительном потенциале танца – шаманы и знахари – использовали взаимосвязи между телом, разумом и духом (Hanna, 1979). Затем люди западного мира разделили тело и душу. Религиозная мысль Средних веков, а затем рационалистическая философия Декарта рассматривала тело как нечто нечистое, вторичное (Descartes, 1993). Декарт окончательно установил дуализм души и тела, наделяя подлинностью именно разум.

Корни танцевальной терапии

Танцевально-двигательная терапия опирается на иные философские учения, рассматривая танец как естественный терапевтический инструмент, действующий на физическом, эмоциональном и духовном уровнях. Танцуя, люди переживают чувство единения. Именно поэтому они собираются в общественных местах и вместе двигаются под ритмичную музыку.

Творчество в искусстве, в данном случае в танце, есть поиск структур, с помощью которых можно выразить то, что трудно передать словами. Танцевально-двигательная терапия зиждется на фундаментальной идее о том, что танец помогает индивиду: во-первых, наладить связь с другими членами общества, частью которого он в той или иной степени является; во-вторых, выразить перед группой свои потребности и побуждения. Взаимодействие с другими – это источник силы и энергии, а также возможность выйти за пределы своих личных ограничений и беспокойств. Радость от совместного движения порождает ощущение своей ценности и принятие всего, что было пережито.

В начале ХХ века такие новаторы, как Айседора Дункан, отказались от формальностей классического балета и начали танцевать босиком, выражая в танце себя, а не играя чью-то роль (Kurth, 2001). Новое понимание танца позволяло индивиду свободно создавать новые формы, использовать все возможности тела. Настоящим новаторством стало создание своего личного танца. Среди влиятельных хореографов стоит назвать Мэри Вигман из Германии (Newhall, 2009). Ее импровизации, ритуальность ее движений и опора на перкуссионные инструменты, а не на музыкальную партитуру стали ориентиром для нескольких поколений учеников, многие из которых стояли у истоков современной танцевально-двигательной терапии. Однако создатели нового понимания танца никогда не умаляли важности традиционных методов обучения и дисциплины, необходимых для каждого, кто решил реализовать творческие способности в области танца.

Один из важнейших принципов танцевально-двигательной терапии – отказ от дуализма души – тела. С этой точки зрения все составляющие человека компоненты воспринимаются как тесно связанные друг с другом системы. Сознание – часть тела, а тело постоянно влияет на сознание. Нейрофизиологи и другие ученые сегодня настойчиво изучают связи между этими системами. Говоря о теле, мы не только описываем функциональные аспекты движения, но и пытаемся понять, как мышление влияет на психику и эмоции и как движение влияет на каждую из этих сфер и, в свою очередь, подвержено их влиянию.

Научные исследования лишь подтверждают то, что на протяжении многих лет танцевально-двигательные терапевты понимали интуитивно. Чтобы соединить танец и терапию, танцовщикам нужно было проникнуть в глубинную суть их искусства. Для этого они постигали личностный смысл танца для себя. Всякое искусство, включающее творца, необходимо включает его уникальную, индивидуальную точку зрения, которая является корнем творения. Танец – это не просто упражнение, которое нужно выполнить, это высказывание, за которым стоят личные чувства, энергия и желание выразить то, что есть внутри. Танец всегда основан на некой идее, реальной или абстрактной, которая должна быть передана другим людям. Танцуя, человек использует тело для выражения эмоционального содержания в эстетической форме. Каждый из нас в течение жизни проходит через самые разные эмоциональные переживания, и каждый обладает способностью к кинестетическому переживанию и связан с движением как таковым. Когда мы видим танец, наше тело, состоящие из несметного числа мышечных, нервных и других функционально независимых систем, реагирует на него кинестетически, обращаясь к памяти тела, хранящей пережитый опыт.

Основоположники

После долгих лет творческой и преподавательской деятельности некоторые танцовщицы стали внимательнее наблюдать за своими учениками. Многие из них ходили к психоаналитику, поскольку в то время психоанализ был самым распространенным типом психотерапии. К тому же они были в курсе всех фрейдистских и постфрейдистских теорий и разных взглядов на взаимосвязь психики и эмоций. Влияния новейших идей, а также интересы и пристрастия подталкивали их к более подробному изучению трудов представителей психоаналитической мысли, в частности, Г. С. Салливана, К. Г. Юнга и А. Адлера. Все эти психологические теории позволили основоположникам танцевально-двигательной терапии понять специфику развития и поведения человека, и они смогли использовать эти знания для наблюдения за двигательным (невербальным) поведением других. Каждая из женщин, стоявших у истоков использования танца в терапии, признавала силу движения и его значение в собственной жизни. Их интересовало, как оно влияет на других людей и что можно понять через опыт личного танца, который каждый способен исследовать для себя сам.

Мэриан Чейс, танцевавшая в 1930-е годы у Рут Сен-Дени и Теда Шона в их компании «Денишон», была хореографом, а затем стала преподавать танец в своей собственной студии в Вашингтоне. Она задавалась вопросом, зачем приходили учиться танцу те ученики, которые не имели цели стать профессиональными танцовщиками. Она внимательно наблюдала каждого из них в движении и постепенно все больше смещала фокус на их индивидуальные потребности. Она проводила для этих учеников занятия, которые были направлены на достижение интеграции на уровне тела и движения, благодаря чему они достигали состояния личной гармонии. Вскоре о ее работе узнали в психиатрических кругах, и в 1942 году она была приглашена в федеральную больницу святой Елизаветы, в которой лечились от психических травм многие участники Второй мировой войны. Это было время появления групповой терапии, которое стало ответом на коллективную потребность. И танцевально-двигательная терапия прекрасно соответствовала этому новому терапевтическому инструменту. Мэриан Чейс создала свои методики, работая с шизофрениками и психотиками до появления психотропных препаратов (Sandel et al., 1993). Она многих обучала в те годы, а в период с 1966 по 1968 год она была первым президентом Американской ассоциации танцевальной терапии. Я принадлежала к группе интернов, обучавшихся у Мэриан Чейс в больнице святой Елизаветы (с 1964 по 1965 год): мне посчастливилось наблюдать за ее работой с пациентами с тяжелой регрессией и делать первые профессиональные шаги под ее руководством.

Мэриан Чейс подходила к работе очень старательно и скрупулезно. В годы своего обучения я сопровождала ее в закрытые палаты, перемещая огромный проигрыватель (тогда еще не было ни дисков, ни тем более айподов). Входя в палату, Мэриан сразу же анализировала повадки пациентов: кто как здоровался, что говорил, как кивал головой. Затем уже в общем холле она наблюдала за тем, как пациенты общаются друг с другом, как объединяются в группы, какие царят настроения, а после этого она решала, с чего начать работу. Когда все собирались, она приветствовала каждого отдельно и подробно объясняла, кто она и зачем пришла. Обычно она предлагала начать с вальса – нейтрального танца и, как она заметила, часто не нагруженного воспоминаниями. Некоторые сразу присоединялись к кругу, который она создавала, а тем, кто не сразу решался принять участие в общем танце, давала время на то, чтобы набраться смелости. Однако даже те, кто всегда оставался в стороне, получали свою долю внимания и по-своему участвовали в групповой сессии. В зависимости от особенностей группы работа могла быть интенсивной, энергоемкой, веселой или доверительной. Весь спектр эмоций выражался в движениях, а иногда вербально. Каждый человек покидал сессию с более ясным ощущением своего Я и своей связи с другими, даже если вначале чувство изолированности превалировало, ведь за каждым движением Мэриан наблюдала очень внимательно и уважительно, давая свой осознанный отклик на символическое выражение пациентов в движении (Sandel et al., 1993).

Другой основоположницей ТДТ была Мэри Уайтхаус. В 1950-е годы она создала свой особый подход под влиянием школы Мэри Вигман и методологии юнгианского анализа. В отличие от Мэриан Чейс, которая работала с пациентами лечебниц, Мэри Уайтхаус занималась с клиентами из высших слоев общества, людьми с сильным Эго. В основу своего подхода она положила разработанный Юнгом метод активного воображения. Используя спонтанные телодвижения, возникающие из внутренних кинестетических ощущений, ее клиенты постепенно осознавали природу того, что они выражали на символическом уровне и таким образом открывали себе путь к изменениям и трансформации. М. Уайтхаус назвала свой метод «движением на глубине» (Whitehouse, 1970, 1977, 1986). Ее последователи изменили название метода на «аутентичное движение».

Работавшая в Калифорнии (как и Уайтхаус) Труди Шуп во время Второй мировой войны была известной танцовщицей и мимом в Европе. Осев в США, она начала работать с пациентами больниц и лечебниц и разработала особый способ осмысления своей деятельности (Wallock, 1983). Используя творческие исследования и естественную способность к игре, она работала с фантазиями, осознанием тела и помогала пациентам выражать чувства с помощью движений и привносить изменения в позу и осанку.

Также на становление ТДТ повлияли: Бланш Эван, Лилиан Эспенак, Альма Хокинс и Ирмгард Бартеньефф. Некоторые, например Норма Каннер и Элизабет Полк, изначально работали с детьми. Почти все основоположники ТДТ анализировали свою работу, привнося нечто новое в теорию и методологию этого направления. Причем ТДТ может существовать не только в больницах, специальных учреждениях и кабинетах частнопрактикующих терапевтов, но и везде, где есть потребность в излечении. Например, в школах (аутизм, задержки развития), тюрьмах, амбулаториях и домах для престарелых (болезнь Альцгеймера). Танцетерапевты работают со слепыми, глухонемыми, людьми с закрытой травмой черепа, пациентами, страдающими от хронических болей, анорексии, болезни Паркинсона, проходящих реабилитацию после онкологических заболеваний. Во всех этих случаях болезнь включает психосоциальное измерение. Терапевты также работают с людьми с алкогольной и наркотической зависимостью, с семьями, в которых были случаи домашнего насилия и жестокого обращения. Танцевально-двигательные терапевты используют свои навыки и знания для того, чтобы возвращать людям уважение к себе, избавлять от последствий травмы, показывать, как строить здоровые отношения с окружающими. Работа может вестись как индивидуально, так и в группах. Особенности работы определяются потребностями пациента и спецификой каждой конкретной ситуации. Ниже мы рассмотрим пример индивидуальной работы с пациентом.

Небольшой пример из практики

Однажды в рамках частной практики я работала со здоровым мужчиной средних лет, который обратился ко мне из-за проблем в отношениях. Нам обоим стало ясно, что ему трудно позволять себе свободно двигаться в пространстве и протанцовывать те чувства, которые одолевали его в этот момент. Он постоянно анализировал и подвергал цензуре каждое свое телодвижение. Он всегда был очень напряжен, постоянно прерывался, сбивался с ритма. Казалось, что он приклеивался к полу. Однако, благодаря терапевтической работе с ним по темам семьи, его низкой самооценки, его порывов и сомнений, однажды во время сеанса после непродолжительной беседы он начал двигаться, и это был один из самых трогательных и пленительных танцев, которые я когда-либо видела. Красота буквально исходила от него благодаря удивительному единству тела, движения и намерения, передававшего то, что было у него внутри. Мы ни о чем заранее не договаривались, его танец был спонтанным. Просто он сам все понял и осознал, и обсуждать было нечего. Он принял себя, свои чувства и хотел выразить их в танце, чтобы они были увидены. В это мгновение я поняла, что мы уже близки к завершению терапии.

В ситуации групповой терапии всплывают все проекции и тревоги, связанные с отношением к другому. Группа же способна оказать индивиду поддержку и помочь справиться с болью. Осознание того, что все борются со своими проблемами, помогает человеку понять, что он не одинок в своих переживаниях на пути к выздоровлению. К примеру, гнев – это такая эмоция, которую мы редко показываем другим людям. Структурированные движения, с одной стороны, побуждают нас к выражению гнева, с другой – контейнируют его, моделируя разные способы принятия и реакции на него. Это позволяет уменьшить страх, связанный с этой эмоцией. Таким же образом можно выразить печаль и боль потери в группе, они становятся всеобщими. В последующих главах будут разобраны самые разные случаи применения танцевально-двигательной терапии.

Профессиональные структуры

Я принимала активное участие в создании Американской ассоциации танцевальной терапии (ADTA) и была ее первым вице-президентом и вторым (после Мэриан Чейс) президентом. Многое, о чем я пишу, происходило прямо у меня на глазах. Изначально было несколько человек, работающих независимо, пытающихся анализировать танцевальную терапию как особый вид терапевтической деятельности. Постепенно все, включая и меня, стали искать друг друга, потому что появилась потребность поделиться опытом и накопившимися вопросами. Нескольким ученикам Мэриан Чейс пришло в голову, что необходимо создать организацию, в рамках которой было бы возможно профессиональное общение и обучение. После двух лет подготовительной работы в 1966 году ADTA была создана в качестве некоммерческой организации. Членов было 75… немногие из них до сих пор продолжают активно преподавать и работать. Появилась возможность общаться с помощью выпуска информационных бюллетеней, на советах, ежегодных конференциях и в рамках профессиональных изданий. Со временем были установлены профессиональные стандарты и нормы этики. Направление развивалось, знаний и возможностей становилось все больше (Levy, 1992). С появлением образовательных программ ADTA взяла на себя задачу регламентирования их апробации. Сертификация подразумевала ряд критериев и требований соответствия профессиональным стандартам.

Для того чтобы стать танцетерапевтом, недостаточно просто любить танцевать и иметь познания в хореографии. Тот, кто намеревается получить степень магистра в области ТДТ, должен разбираться в особенностях человеческого развития и поведения, уметь правильно наблюдать за движениями и групповой динамикой. В США в рамках ADTA были разработаны программы, ставшие моделями для всех программ подготовки по всему миру. Первые американские специалисты уезжали преподавать в другие страны или просто посещали их, проводя мастер-классы и семинары. Те же, кто хотел учиться, в свою очередь, сами приезжали в Штаты. В 1980 году стартовала первая обучающая программа в Израиле. На сегодняшний день ассоциации и программы ТДТ есть в тридцати пяти странах мира (не считая США – см. сайт ADTA). Такое географическое расширение, в первую очередь, требует учета и анализа культурных различий и взглядов на тело, движение, танец и человеческие отношения.

Чем уникальна танцевально-двигательная терапия?

В последние годы появился целый ряд телесно-ориентированных терапевтических направлений. Танцевально-двигательную терапию нельзя путать с методом Фельденкрайза, методом Александера, рейки, массажной терапией и др. Все они по-своему ценны, но имеют существенные различия. В танцевально-двигательной терапии важно то, как телодвижения и позы влияют на восприятие; как возникает напряжение, способное стать импульсом к действию или переживанию, как мы используем дыхание и прикосновение. Существенно для ТДТ то, что танец не перестает быть искусством, деятельным и творческим использованием времени и пространства и… самого себя. Импровизируя и слушая внутренние импульсы, двигаясь в естественном для себя ритме, танцующий человек выражает себя – и в этом самовыражении всегда есть глубокий смысл, даже если он не понятен другим и ему самому. Импровизация всегда развертывается самопроизвольно и бессознательно (или досознательно). Движения танца приобретают символический смысл, начинают функционировать как ожидающие истолкования метафоры. Те или иные фигуры могут повторяться, какие-то телодвижения создаются «здесь и сейчас», а поведенческие и отношенческие модели постепенно раскрываются. Весь этот материал становится частью процесса трансформации, в котором ключевая роль отводится танцевально-двигательному терапевту. Именно его знания и умения помогают четко сформулировать цели, поставить основанный на движениях диагноз и предложить необходимый курс лечения. Для поддержки и прояснения деталей используется вербальное взаимодействие. Доверительные отношения постепенно разгоняют страх и разрушают защитные барьеры, расчищая дорогу к переменам.

Заключение

Несмотря на то, что современный мир гораздо сложнее и многообразнее, чем тесный и четко очерченный «мирок» некогда вездесущих племенных обществ, некоторые основополагающие элементы человеческой жизни остаются неизменными. Люди, как и прежде, нуждаются в том, чтобы чувствовать внутреннее единство и единение с другими. Танец – один из способов этого достигнуть. Танцевально-двигательная терапия помогает преодолеть замкнутость и почувствовать новые связи. Теперь мы гораздо больше знаем о человеческом поведении, о том, как отвечать индивидуальным потребностям, не нарушая группового единства. Мы больше не шаманы и знахари, мы – танцевально-двигательные терапевты.

Литература

ADTA. Available from www.adta.org.

De Mille A. (1963). The book of the dance. New York: Golden Press.

Descartes R. (1993). Meditations on first philosophy: In which the existence of god and the distinction of the soul from the body are demonstrated / Transl. Cress D. (3rd ed.). Indianopolis, IA: Hackett Publishing Company.

Ellis H. (1923). The dance of life. Boston, MA: Houghton Mifflin.

Hanna J. L. (1979). To dance is human: A theory of nonverbal communication. Austin, TX: University of Texas Press.

Highwater J. (1978). Dance: Rituals of experience. New York: Alfred van der Marck Editions.

Kurth P. (2001). Isadora: A Sensational Life. Boston, MA: Little, Brown & Company.

Levy F. J. (1992). Dance movement therapy: A healing art. Reston, VA: National Dance Association of AAHPERD, Rev. Edition.

Lomax A., Bartenieff I., Paulay F. (1972). Choreometrics: A method for the study of cross-cultural pattern in film. Congress on Research in Dance: Research Annul VI. P. 193–212.

Newhall M. A. S. (2009). Mary Wigman. New York – London: Routledge.

Sandel S., Chaiklin S., Lohn A. (Eds) (1993). Foundations of dance/movement therapy: The life and work of Marian Chace. Columbia, MD: Marian Chace Memorial Fund.

Schoop T. (2000). Motion and emotion. American Journal of Dance Therapy, 22 (2): 91–101.

Schoop T., Mitchell P. (1974). Won’t you join the dance? Palo Alto, CA: National Press Books.

Wallock S. (1983). An interview with Trudi Schoop. American Journal of Dance Therapy, (6): 5–16.

Whitehouse M. (1970). Reflections on metamorphosis. IMPULSE (suppl.), 62 – 6 4.

Whitehouse M. (1977). The transference and dance therapy. American Journal of Dance Therapy, 1 (1): 3–7.

Whitehouse M. (1986). Jung and dance therapy: Two major principles // P. Lewis (Ed.). Theoretical approaches in dance/movement therapy, Vol. I (pp. 61–85). Dubuque, IA: Kendall/Hunt.

Видеоматериалы

The Power of Movement (1982). American Dance Therapy Association, Columbia, MD. The Rhythms of the Earth (2007). The Choreometric Films of Alan Lomax and Forestine Paulay. Website: www.adta.org.

2. Творческий процесс в танцевально-двигательной терапии. Хильда Венгровер

Творчество – одно из главных средств, с помощью которых человек может освободить себя от оков обусловленных реакций и привычных поступков…

(Ариети, 1976, p. 4)

Введение

В этой главе мы разбираем понятие творчества и его роль в танцевально-двигательной терапии (ТДТ) и даем обзор взглядов различных мыслителей и ученых (в основном сторонников психоанализа) на творчество и художественное выражение. ТДТ является одним из направлений арт-терапии, то есть таким типом психотерапии, теория и практика которого основаны на понимании потенциала трансформации и исцеления в процессе художественного творчества и самовыражения.

Основы ТДТ были заложены в середине ХХ века профессиональными хореографами, танцовщиками и танцовщицами. Одним из главных факторов, приведших к «созреванию» нового направления, стала многомерность опыта, переживаемого во время танца, который как вид искусства включает и объединяет физиологические, когнитивные, эмоциональные и социокультурные аспекты бытия человека. В конце ХХ – начале XXI века психотерапия окончательно приобрела междисциплинарный и многоуровневый характер (Fiorini, 1995; Dosamantes-Beaudry, 2003) и благодаря такой множественности стала частью мировоззрения, по мнению ряда специалистов.

Представители всех многочисленных направлений психологии изучали разные аспекты процесса художественного творчества. Самое большое влияние на ТДТ оказали результаты изучения этих вопросов, достигнутые в области психоанализа и юнгианской психологии. Поскольку в рамках этой главы нам не удастся рассмотреть все подходы к творчеству и художественному самовыражению, мы в основном будем апеллировать к концептуальному и методологическому аппарату психоанализа.

Творчество: главная тема и вариации

Начнем с прояснения вопроса о том, что такое творчество, а также введем это понятие в терапевтический контекст. Необходимо различать творчество повседневное и творчество как искусство (Arieti, 1976, p. 10–12). Нас, терапевтов, интересуют творческие способности простых людей, обращающихся за помощью (очевидно, что эти люди вовсе не обязательно должны иметь какое-либо отношение к искусству как профессиональной деятельности).

В «Оксфордском словаре английского языка» творчество определяется как «сила или способность творить». У глагола «творить» несколько определений, из которых упомянем следующие: (о некой божественной силе): сотворять, порождать жизнь; делать, производить, совершать (OED, 1991).

Энтони Сторр использует такую дефиницию: «Творчество – это способность давать чему-то новое существование» (Barron, 1965 in Storr, 1993, p. xv).

В ТДТ новым считается то, что воспринимается как таковое самим индивидом, связывающим воедино идеи и явления и получающим новое решение той или иной проблемы. Так, моментом творения может считаться инсайт или обнаружение связи между событиями личной жизни и чувствами, мыслями и поступками. Одна из важнейших задач психотерапии – приблизить это мгновение.

Вышеприведенные дефиниции демонстрируют всю сложность понятия творчества. С одной стороны, мы говорим о результате творчества и творческом процессе, с другой – о качествах оригинальности и спонтанности.

Процесс и результат в творчестве

В вербальной психотерапии главным средством развития терапевтических отношений является речь, слова. В ТДТ работа ведется с невербальной коммуникацией пациента и с его самовыражением в танце, в то время как терапевт взаимодействует с пациентом на уровне движения и может давать словесные комментарии и интерпретации. Целью ТДТ может быть и помощь в стимуляции психологического развития, и проработка травмы, и развитие способности к саморефлексии, достижение инсайта/понимания и многое другое. Для выполнения этих целей необходимо помогать творческому процессу протекать беспрепятственно.

В общем и целом художественное творчество всегда разделяется на процесс и результат. Последний рассчитан на то, чтобы быть показанным некой аудитории и получать оценку (хотя некоторые современные художники демонстрируют зрителю сам творческий процесс). Если говорить о ТДТ, то ни о каком продукте творческой деятельности речи не идет: и результат творчества, и процесс рассматриваются как неотъемлемые части диалога между психотерапевтом и пациентом. Все этапы этого диалога будут подробно описаны в последующих главах. Все танцетерапевты, обладающие познаниями в области психоанализа, знают, что творческий процесс и его результат обладают глубоким смыслом и целительным потенциалом. Кэрол Пресс считала, что психоанализ и творческое самовыражение нельзя считать двумя взаимозаменяемыми методами (Press, 2005, p. 119). Танцевально-двигательные терапевты пытаются их интегрировать, и это действительно возможно, если терапевт владеет теми психодинамическими теориями, которые затрагивают некоторые аспекты художественного творчества.

Оригинальность и спонтанность

Оригинальность и спонтанность тесно связаны с творчеством. Однако Сторр, Ариети и другие авторы уверены, что эти качества нельзя с творчеством отождествлять. И то, и другое подразумевают определенную текучесть образов, идей и действий. Они могут быть частью творческого процесса, но его не исчерпывают.

Техника свободных ассоциаций, которую применял Фрейд, основана на спонтанном выражении, которое позволяет бессознательному как бы всплыть на поверхность за счет ослабления контроля и подавления. Импровизация в движении – подобный этому процесс по своей сложности и глубине. С самого начала ХХ века идеи Фрейда влияли на то, как импровизация использовалась и интерпретировалась деятелями искусства. Импровизация в танце требует отказа от стереотипных реакций и коннотаций ради появления новых психологических форм выражения. Иногда желание развить в себе способность к спонтанности (а значит, и более зрелым отношениям с самим собой) может быть целью обращения к психотерапевту. Недостаток спонтанности зачастую связан с эмоциональными трудностями или неуверенностью. В других ситуациях, как, например, в случаях синдрома дефицита внимания и гиперактивности у детей, терапевтической целью может быть развитие осознания и контроля над спонтанностью (которая напрямую связана с импульсивностью).

Оригинальность многолика. Гилфорд (Guilford, 1968), описывая необычные решения и выходы из ситуаций, ввел термин «дивергентное мышление». Тем не менее Ариети считает это понятие чрезмерно узким, поскольку Гилфорд, по его мнению, вложил в него только способность нахождения функциональных решений. Однако любой концепт со временем обрастает новыми нарративами, самостоятельно находя выход из смысловой стагнации.

Ариети считает, что оригинальность включает спонтанность. Мысли психотического пациента вполне могут быть оригинальными, дивергентными и уникальными, а их выражение – спонтанным, но творчеством это назвать нельзя. Для того чтобы прояснить разницу между оригинальностью, спонтанностью и творчеством, Ариети изучал и анализировал сновидения. Сны всегда оригинальны и, без сомнения, спонтанны, однако процесс их сотворения происходит на бессознательном уровне[10].

Танцетерапевтов интересует субъективная оригинальность, те изменения, за которыми может наблюдать сам пациент. Иногда пациент начинает экспериментировать со своими движениями, пытаясь изменить восприятие тела или отношение к какому-либо переживаемому им конфликту. Аргентинский психотерапевт Э. Фиорини (Fiorini, 1995) описывает психопатологию как ловушку повторений и творений, попытку отыскать альтернативы. Примерно так же считает и Ариети (см. открывающую эту главу цитату).

Психология, искусство и творчество

Искусство и творчество всегда были объектами изучения психоанализа. Анализировались личность художника, источник его таланта и мотивации, смысл созданной работы, бессознательные психологические процессы, творческие способности гениев и простых людей, особенности психической деятельности в процессе творчества. Представители разных школ психоанализа соотносили данные с принятыми в их среде теориями, используя примеры из литературы, живописи и музыки (Freud, 1908, 1914 и др.; Klein, 1929; Kris, 1952; Arieti, 1976; Storr, 1993; Fiorini, 1995). Однако никто из них не исследовал в качестве материала искусство танца. Это придает словам Дидье Анзьё дополнительную смысловую нагрузку:

В период примерно с 1950 по 1975 годы… забвению со стороны учителей, специалистов, просто людей (во многом из-за экспансии структурализма) было предано тело – тело как важнейшее измерение человеческой реальности, как всеобъемлющая досексуальная и неразложимая данность, в которой находят опору все психические структуры (Anzieu, 1989/1998, p. 33).

Кажется, будто психоаналитики отказываются признавать вид искусства, в котором тело является одновременно и передатчиком, и самим сообщением. Фрейд писал Ромену Роллану, что не изучает музыку, поскольку она сопряжена с океаническими переживаниями (которые, похоже, были Фрейду не близки). Танец, так же как и музыка, – это невербальное, подчеркнуто сенсорное искусство, способное вызывать сильные эмоции и в исполнителе, и в зрителе. Танец – искусство преходящее, движения и позы значительно меняются каждое мгновение, «развитие на протяжении всего танца основывается на визуально-кинестетических паттернах. Другими словами, длительность, повторения, подобия, контрасты и отношения развертываются во времени» (Nadel, Strauss, 2003, p. 272). Отказ от танца при изучении искусства и творчества может быть связан с тем, каким важным значением в психоанализе наделено слово. Начало было положено в новаторских работах Дэниела Стерна и других. В большинстве этих работ происходит междисциплинарное соединение наблюдения за ранним развитием ребенка и клинической практики. Специалисты в области раннего развития считают, что первые межличностные отношения по многим характеристикам схожи с обусловленными временем формами искусства. Они описывают эти взаимодействия как особого рода перформанс[11], в котором звук, мимика и телодвижения создают коммуникацию и привязанность (Dissanayake, 2000; Español, 2006; Stern, 1985, 2004; Trevarthen, 1982). Новаторской стала идея о том, что ранние межличностные отношения, выражающиеся в форме такого перформанса, формируют основу эстетического переживания. Впервые эта мысль появляется у клинициста и ученого Дэниела Стерна.

Далее мы проведем синтез идей и понятий, связанных с искусством и творчеством, а также с концептуально-методологической базой ТДТ. На арт-терапию в целом, безусловно, повлиял К. Г. Юнг, однако я в рамках этой главы его идеи разбирать не буду (см.: Chodorow, 1991).

Каждую из теорий я проиллюстрирую примером из практики. Поскольку я буду приводить их вырванными из общего контекста, читатель сможет увидеть более одной коннотации. Человек – это очень сложно устроенное существо, способное единовременно разрешать несколько конфликтов и выполнять несколько задач. Движение и танец, которые пациент демонстрирует во время терапевтических сессий, может показывать стиль его межличностного общения, его самоощущение или особые механизмы адаптации/защиты (Govoni, Piccioli Weatherhogg, 2007). Вместо того чтобы разбирать один-единственный смысл, я беру разные интерпретации. Творчество нуждается в открытости терапевта, его способности дать нужное объяснение и выявить путь к личностному росту и трансформации.

Творческий процесс, происходящий во время сессии, как часть терапии является обязательной составляющей ТДТ. Терапевт содействует творческому самовыражению и делает все возможное, чтобы еще больше поддержать и принять его (Winnicott, 2005).

Фрейд: художественное творчество как выражение желаний и сублимация

Фрейд в основном изучал творения великих художников – общеизвестны его работы, в которых разбираются литературные и живописные произведения. Он ценил их как выражение бессознательного, как символическое представление желаний, сексуальных влечений или же их непосредственное удовлетворение, другими словами, как результат сублимации[12]. Несмотря на неоднозначность его позиции и недостаточные знания в области искусства и эстетики, Фрейд заложил основы психоаналитического изучения искусства, личности художника и результатов творчества обычных людей. Обсудим ряд его идей.

На мой взгляд, одна из ошибок фрейдовского взгляда на искусство – жесткое разделение на форму и содержание. Он сам говорил, что не разбирается в эстетике, но очень интересуется значимостью произведений искусства. Однако, анализируя живопись, он явно обращается к смысловому значению формы (Schneider Adams, 1993). Искусствоведы давно показали, что форма обладает смыслом, что зачастую она сама смыслом и является. Это особенно верно для танца, а значит, и для ТДТ. Любой согласится с тем, что легкий и грациозный прыжок сильно отличается – в эмоциональном и психологическом плане – от тяжелых и напряженных попыток сдвинуть себя с места.

В своей статье 1908 года «Художник и фантазирование» Фрейд определил художественное творчество как способ выражения желаний и средство их осуществления (в обоих случаях – символическое). Он сравнивает творчество художника и детскую игру: в обоих случаях создается воображаемый мир, который принимается всерьез. Произведение искусства не имело бы ценности, если бы не имело особой эстетической внешней оболочки или если бы его бессознательная подоснова была эксплицирована.

Схожим образом болезненные чувства могут быть пережиты, будучи представлены в символической форме. Художник раскрывает различные стороны психической жизни, но маскирует их под эстетической формой.

Отто Ранк (Rank, 1907/1973) считал, что выставление своих творений на публике доставляет художнику бессознательное удовольствие: в том числе за счет возможности поделиться своими идеями и чаяниями с другими. Открытое принятие извне смягчает чувство вины за свои желания. В рамках ТДТ «публикой» становятся терапевт и другие пациенты (в случае групповой терапии).

Таким образом, по Фрейду, когда ребенок набрасывает на плечи плащ и начинает прыгать и носиться по комнате, то он символически выражает стремление к власти и завоеваниям (что, в свою очередь, может быть скрытой формой желания пенетрации). Принятие такого поведения освобождает ребенка от бессознательной вины и позволяет сублимировать желания через игру и физическую активность. Процесс развития в таком случае не нарушается.

Группа взрослых в дневном психиатрическом стационаре отстукивают ногами ритм, танцуя в кругу – они говорят, что они как будто давят ногами муравьев. У них есть возможность выразить агрессию, гнев или другую подобную эмоцию с помощью этого символического действия без надрыва и психологического дискомфорта. Подведем итог: «Фактически такая работа может быть гораздо более ценным способом самовыражения, чем действия и слова в обычной жизни» (Storr, 1993, p. 109).

Творческое самовыражение как способ обращения с реальностью

Аналогия между произведением искусства и фантазией, проведенная Фрейдом, не объясняет всей сложности творческого процесса и закономерностей получения его результата. Сторр считает, что некоторые литературные произведения, например книги о Джеймсе Бонде Яна Флеминга или романтические романы, изображают исполнение желаний (как автора, так и читателя) и заставляют переживать катарсис. Однако эти произведения не могут быть приравнены к книгам Л. Толстого, М. Пруста и других великих писателей, дающих возможность читателю увидеть и понять трудноуловимую сложность жизни.

В ТДТ мы видим, как игра или танец выражают желание, но это – не самоцель. Когда девушка танцует «как королева», мы понимаем, что это переживание женственности, отождествление с матерью и другими женщинами. Она воплощает и воссоздает половую идентичность, развивает самовосприятие и преобразует образ собственного тела (Schilder, 1950).

Танец этой девушки может вызвать ассоциации с доисторическим человеком, который, набросив шкуру животного и подражая его движениям, пытается овладеть его силой. Таким образом, речь идет не только о выражении желаний, но и о феномене идентификации, вдохновения и о тренировке социальных ролей и различных сторон своего Я. Можно вспомнить и динамику эдипова комплекса (Freud, 1900, 1910).

В предыдущей главе мы проследили связь между искусством и ритуалом. Фробениус (см.: Read, 1965), Льюис-Бернстейн (Lewis-Bernstein, 1979) и Восьен (Wosien, 1992) описывали танцевальные церемонии, устраивавшиеся перед охотой с целью максимально приблизиться к мироощущению животного, узнать его изнутри. Рид также добавляет, что человек испокон веков чувствовал себя неуверенным и растерянным перед лицом сложности и неопределенности жизни и мира. Человек хочет лучше понимать действительность, быть искуснее в борьбе за существование. Подражательный танец помогал поставить себя на место животного, буквально влезть в его шкуру. Искусство не было приятным времяпрепровождением – на заре человечества оно было нужно для выживания (Read, 1965, р. 65). Танец использовался для углубления понимания и выстраивания коммуникации (Béjart, 1973).

На одной из сессий моя маленькая восьмилетняя пациентка с расстройством поведения вдруг начала меня пародировать: она улыбалась и пыталась говорить очень мягко и спокойно, что было для нее совсем не характерно. Потом мы самозабвенно и весело ставили «танец в моем стиле», который помог ей интроецировать другой способ телесной воплощенности.

Если дальше развивать сформулированную Фрейдом аналогию между игрой и творческим процессом, то нужно вспомнить Эрика Эриксона и его идею о том, что детская игра зачастую служит целям адаптации и интеграции в рамках естественного несинхронизированного развития (Erikson, 1963). Игра помогает привести к гармонии все асинхронные изменения разного порядка – физические, психологические и социальные – за счет претворения в жизнь фантазий.

В детской ТДТ граница между танцем и игрой весьма зыбка. Исходя из того, что терапевт должен улавливать больше одного смысла в творческом самовыражении, я приведу три интерпретации одного случая из практики.

Во время сессии десятилетний Джек играет в футбол – так он, скорее всего, готовит себя к более серьезной игре с друзьями, может быть, он хочет показать терапевту не только свои проблемы, но и сильные стороны. Возможно, он хочет, чтобы им восхищались, чтобы его умения признали, оценили по достоинству (Kohut, 1977; Winnicott, 2005). Вполне может быть, что он обрисовывает внутри комнаты символическую и конкретную территорию для себя и других. С течением времени он делает ворота ýже – это может означать, что он больше не чувствует себя уязвимым и готов отказаться от некоторых защитных механизмов, довериться себе и терапевту.

Все эти смыслы подводят нас к пониманию еще одной функции творческого самовыражения.

Творчество как защита от тревоги

Сторр (Storr, 1993) изучал бессознательные мотивы художников и ученых, то есть представителей двух творческих профессий. Он пытался понять, что заставляет их работать и творить? Многие из его идей могут быть полезны при исследовании процесса творчества в ТДТ. Одна из основных идей Сторра – это предположение, что творчество является эффективной защитой от бессознательной тревоги. Опираясь на работы Мелани Кляйн (Klein, 1929), он различает два типа тревоги – шизоидную и депрессивную. Независимо от теоретической позиции учет типа тревожности может быть полезным.

Господствующий тип тревоги может определять подход терапевта и выбор той или иной формы творческого самовыражения для пациента.

То, как индивид ведет себя во время процесса творчества, показательно для определения его основных тревог.

Контроль и порядок

Шизоидный тип личности – интровертен и сдержан в выстраивании аффективных отношений, которые бессознательно воспринимаются им как опасные и неблагонадежные. Подобное избегание отношений может приводить к чувству обессмысливания жизни, поскольку смысл ей придают именно близкие отношения и эмоциональная вовлеченность (Storr, 1993, p. 70). Другая черта шизоидной личности – парадоксальное сочетание ощущения всемогущества и уязвимости (это также характерно для младенцев и детей). Так возникает порочный круг: чем меньше индивид удовлетворен отношениями, тем больше он их избегает, все больше фокусируясь на фантазиях и своем внутреннем мире. Ярко выраженный шизоид не способен выстроить целостный образ мира, связь между причиной и следствием и отношения со значимыми в его развитии людьми, поэтому он творит ради установления контроля и порядка. Его личность лучше высвечивается именно через творчество, а не через отношения.

Рональд Фейрберн (Fairbairn, 1952/1994) считал подобную тенденцию к эксгибиционизму компенсацией неспособности установить связь. Аналогичным образом тревожащийся человек, переживающий жизненные потрясения или неспособный сориентироваться в хаосе действительности, может прибегнуть к искусству как средству установления воображаемого контроля.

Лидии тридцать два года, в ее личности ярко проявлены шизоидные черты. На сессиях она двигается под классическую музыку, подобно академической танцовщице (хотя балету никогда не училась). Она предпочитает спокойные, медленные движения и гармонию симметрии, которую она находит именно в классическом танце. Современный танец ее отталкивает своей хаотичностью и нарочитой эмоциональностью. В ТДТ пространством потенциального исцеления могут быть не только терапевтические отношения (Winnicott, 2005). Еще одна опора терапии – процесс творчества и его проявление в работе пациента. Таким образом, танцетерапевт должен быть специалистом по психологии и психотерапии и не только осознавать динамику переноса-контрпереноса, но также быть экспертом в области «языка движений».

Другими словами, терапевт должен разбираться в танцевальных формах и стилях, техниках и способах работы с телом, осознавать собственное движение и хорошо владеть собственным телом. Танцетерапевт не только предлагает идеи, как двигаться и танцевать, но, ориентируясь на специфику группы и ее цели, сам двигается и танцует с пациентами. Танцетерапевт должен быть открыт происходящему, уметь видеть нюансы, импровизировать, уметь правильно реагировать, а также знать, как те или иные телодвижения переживаются кинестетически и эмоционально.

Получение признания и устранение нанесенного в фантазии ущерба

Личность с маниакально-депрессивными чертами боится утратить любовь и одобрение других и чувствует вину за ущерб, нанесенный любимому человеку в фантазиях, поэтому такой человек часто пытается оправдывать ожидания других, принося в жертву собственные интересы. Маниакальное состояние при этом может проявляться в противоположной форме отсутствия интереса к другим. Если бессознательные мотивы не признаются самой личностью или окружающими, то даже приобретенное уважение оказывается неспособным заполнить вакуум, образованный чувством вины. Признание не длится долго. Таким образом, личность находится в постоянном поиске похвалы и одобрения.

Для некоторых людей результат труда важнее их самих. Они надеются получить признание с помощью художественного «продукта», в который они вложили всю свою энергию. Однако порой именно чрезмерная эмоциональная энергия, вкладываемая в творчество, не позволяет довести процесс до конца и представить его другим. Выставление произведения напоказ воспринимается как обнажение глубин своей души. Дополнительной функцией художественного творчества может стать избавление от последствий переживания на себе чужой агрессии. В случае с танцем это особенно значимо, поскольку в этом виде искусства граница между творцом и творением наименее дифференцирована.

Винникотт: жизнь как процесс творческого созидания

Некоторые идеи Винникотта очень важны для ТДТ, особенно тесно связанные между собой понятия переходных феноменов, игры и творчества. К тому же он писал о том, что именно творческое самосознание «позволяет индивиду видеть в жизни смысл» (Winnicott, 2005, p. 113).

Эти идеи прекрасно вписываются в контекст ТДТ и другие виды арт-терапии. Винникотт описывает процесс творчества не как некую деятельность, но как фундаментальную составляющую развития индивида и его отношений с другими. У ребенка есть иллюзия того, что он творит объект (эмоционально значимого другого), который изначально был ему предложен именно для этого. Когда матери нет рядом, ребенок, пытаясь успокоить себя, создает первый символ – ее замену. Винникотт дал этому символу название переходного объекта, им может стать, например, одеяло, даже некоторая часть одеяла или кукла. И Фрейд, и Винникотт считали, что способность создавать и использовать символы проявляется именно в отсутствие матери, но при наличии уже установленной связи. Входом в мир символов становится первая репрезентация отсутствующей матери. Чувство тоски порождает новые смыслы, и человек продолжает творить, когда пытается чем-то заменить отсутствие значимого другого или справиться с фрустрацией (Winnicott, 2005). Как и в других видах искусства, в танце задействуются различные типы символизации, которые проявляются в самовыражении пациента, и терапевтический процесс может содействовать этому.

Исследователь танца и антрополог Джудит Ханнна (Hanna, 2008, p. 493) разработала типологию символизации. Так, есть тип конкретизации, когда движение отражает внешний аспект чего-либо, например, танец воина изображает нападение или тактическое отступление во время битвы. Это наиболее очевидный и конкретный тип подражания (мимесиса[13]). Движение может быть опосредовано культурой (прикосновение к груди в области сердца как символ влюбленности). Метафора и метонимия[14] – тоже случаи символизации. Несколько интересных примеров приведено в шестой главе данной работы.

Винникотт описывает психотерапию как взаимопересечение игры пациента и терапевта. Это наиболее очевидно в ТДТ, особенно при работе с детьми. Он придает большое значение игре внутри терапевтических отношений, которая включает ассоциации, юмор, язык и речь. В ТДТ ко всему этому добавляются движения, образы и метафоры. Как писал Роббинс, речь идет о попытке двух сознаний установить связь на дологическом уровне (Robbins, 1980, p. 27).

В моей работе с детьми я поняла всю точность слов Винникотта о том, что, если пациент не играет, мы должны помочь ему начать играть. Одной из основных задач терапии всегда было введение пациентов (не только детей!) в мир символов. По своему опыту могу сказать, что пациенты с депрессией, тревожные, ригидные, гиперактивные и чрезмерно импульсивные люди получают много пользы от того творческого процесса, который выстраивается на сеансах ТДТ.

Психотерапия как пространство творчества

Много было написано о творчестве в психотерапии, психологии и социологии, а также о необходимости формирования самосознания индивида, его идентичности. Некоторые теоретики психодинамики, используя философские и социологические наработки, уверены в том, что ловушек психического детерминизма личной истории и даже капканов травмы можно избежать (Aulagnier, 1980; Castoriadis, 1992; Fiorini, 1995; Strenger, 1998, 2003; Cyrulnik, 2003; Winnicott, 2005).

Фиорини начинает свою книгу с определений таких понятий, как творческая психика и творческий импульс (то есть желание творить), а затем анализирует фундаментальные модусы бытия, описанные испанским философом Эухенио Триасом: 1) то, каким человек хочет быть; 2) то, каким человек должен быть; 3) то, какой человек есть; 4) то, каким человек может быть (Fiorini, 1995, p. 11). По мнению Фиорини, психология во всем своем многообразии всегда занималась первыми тремя направлениями. Затем он вводит понятие творческой психики, отдавая ему центральное место в эпистемологии, в рамках которой настоящее – это только один из возможных видов «бытия в мире». Творческая психика проявляется в тех действиях, которые изменяют данность, ниспровергают регламенты и догмы, мобилизуя личность и изменяя ее нарратив. Я бы также добавила, что речь в данном случае может идти не только о действиях, но и об особых формах поведения (на уровне мышления, речи, физиологии и движения) (Bleger, 1970). Фиорини предлагает новые формы концептуализации некоторых аспектов психопатологии и клинической практики, подключив творческий процесс и продукт творчества. Он призывает активизировать творческие способности индивида, нарочно запирая его в контуре обескураживающих образов и нарративов. Целью (для пациента) в таком случае становится выработка новых моделей символизации. Понятие творческой психики будет более подробно рассмотрено ниже. Творчество же Фиорини определяет как противостояние противоречиям и напряжениям, в результате которого рождается новая ситуация, способная их контейнировать. В случае пациентов с невротической психопатологией все противоречия и конфликты должны трансформироваться в новые комплексы представлений. В ТДТ практикуются анализ и исследование противоположностей, идет ли речь о характеристиках движений (тяжелые/легкие) или о столкновении чувств или конфликтных ситуаций.

Фиорини обновляет понятие «терциарного смешения» (tertiary process), которое ранее развивалось другими теоретиками. Так, Ариети (Arieti, 1976) определял его как интеграцию первичных, находящихся на бессознательном уровне, и вторичных процессов мышления, протекающих на уровне логики повседневного сознания. Таким образом, образуется комбинация рационального и иррационального, принципа удовольствия и принципа реальности, которая чревата обновлением. Грин описывает терциарное смешение как «совокупность процессов, которые определяют отношение между первичными и вторичными так, что они устанавливают друг для друга предел насыщения, взаимно ограничивая друг друга» (Green, 1996, в: Zukerfeld, Zonis Zukerfeld, 2005, p. 226). Добавим к этому, что творчество и творческие способности являются «универсальными потенциалами бессознательного», выражением тех процессов, которые протекают в интрасубъективных связях (Zukerfeld, Zonis Zukerfeld, 2005).

Некоторым пациентам – в основном психотикам – творчество и движение помогут в развитии вторичных процессов. Другим – в разблокировке этих процессов. Повышая уровень телесной осознанности и вовлеченность в движение пациента во время сеанса, в общении с группой, просто в жизни, танцетерапевт поддерживает именно те переживания, которые связаны с вторичными процессам. Если вновь обратиться к Фиорини, Триасу и Винникотту, то мы можем сказать, что танцетерапевт пытается помочь индивиду, идущему по пути потенциального развития, увидеть новые возможности и поиграть с ними. Для достижения этой цели представители ТДТ используют не только, так сказать, наблюдаемое тело, но и тело символическое и метафорическое.

Рука человека – это не просто верхняя конечность, движущаяся определенным образом в пространстве в непосредственной близости от туловища. Рука может ударить, может вытянуться и заявить о своем присутствии, получив при этом одобрение или отторжение. Таким образом, ее ограничивает не только пространство, но и образ. В зависимости от конкретного случая терапевт должен искать нужные смыслы, погружаться в двигательную историю ситуаций и отношений, ограничивающих жест и телодвижение. Все начинается с изучения того движения или той позы, которую мы наблюдаем во время сессии. Затем пациент пытается подобрать соответствующую движению эмоцию – ту, что оно проявляет или подавляет. Сама процедура схожа с вербальной психотерапией. Сначала анализируются перенос и контрперенос, а потом тело уже начинает активно осознавать и использовать свой эмоциональный багаж.

В ТДТ мы осуществляем терциарный процесс – находим новые смыслы и переживания, исследуя движения, образы и метафоры (обычно путем нелинейного мышления). К тому же мы создаем пространство терапевтических отношений, внутри которого пациент может погрузиться в самонаблюдение и начать процесс интеграции. Он пробует разные способы поведения и бытия, как уже реально существующие, так и потенциальные. Для прояснения этой мысли обратимся к теории коммуникации.

Разберем несколько терминов. Помимо категорий повседневного творчества и произведений искусства (Arieti, 1976), мы также сталкиваемся с оппозицией творения ex nihilo (божественный акт создания из ничего) и творения как дела рук человека. В романских языках, как и в английском, оба значения передаются одним и тем же словом. Однако в древнееврейском – языке Библии – для этого имелось два разных слова. И для нашей темы это очень интересный факт. Божественное сотворение передавалось словом briah, которое может означать только создание ex nihilo. Если же речь идет о творениях рук человеческих, то использовалось слово litzor. От того же корня в древнееврейском языке происходят слова «инстинкт» и «производство». Мудрый смысл древнего языка как бы говорит нам о том, что все, сотворенное человеком, есть результат предварительного замысла и тяжелого труда (реального мышления, действия и производства). Породить из ничего может только божество, человек же творит как посредник, используя мысль и имеющиеся ресурсы (такой процесс и можно назвать терциарным).

Аналоговый характер танца/движения

Вацлавик различает две формы коммуникации (Watzlawick et al., 1967): цифровую (вербальную, речевую) и аналоговую. Первая – это использование традиционного языка слов, в котором отношение между означающим и означаемым всегда конвенционально[15]. Именно поэтому наши языки, как правило, обладают сложным синтаксисом, но принципиально не приспособлены для передачи эмоций и отношений (можно говорить об их семантической ограниченности). Аналоговая форма коммуникации, напротив, привязана к означаемому. Она базируется на сходстве и равнозначности, менее обусловлена конвенциями и крайне двусмысленна. Речь идет о жестах, телодвижениях, позах, использовании пространства и времени как знаковой системы (проксемика), а также о невербальных аспектах речи (темп, модуляция и т. п.).

Ряд авторов и исследователей сходятся в том, что аналоговые формы коммуникации более пригодны для выражения эмоций. Сегодня, конечно, столь строгое различие между двумя формами коммуникации не проводится, особенно при изучении искусства как языка общения. Так, в поэзии слово может выполнять аналоговую функцию, а движение – в определенном контексте – когнитивную. Интересно, что процесс перехода с одного «языка» на другой приводит к частичной потере информации. Дэниел Стерн, например, указывал на то, что младенец, осваивая традиционный язык слов, постепенно забывает язык телодвижений (Stern, 1985).

«Аналоговую коммуникацию легче свести к тому, что за ней стоит. Ведь она укоренена в наиболее архаичных этапах эволюции, и поэтому она всеобща и универсальна по сравнению с относительно молодым языком абстрактной цифровой коммуникации» (Watzlawick et al., 1967, p. 62).

Бак и Лир проводят различие между спонтанным и псевдоспонтанным невербальным поведением (Buck, Lear, 2002). Первое зиждется на древних, биологических, ненамеренных и бессознательных «системах общего пользования». В рамках спонтанного невербального поведения внутреннее состояние непосредственно отражено вовне, поэтому «нет смысла говорить об истинности или ложности – ведь там, где нет внутреннего состояния, нет и выражающих его знаков» (Buck, Lear, 2002, p. 525).

В качестве примера аналоговой формы выражения можно привести двух людей: у одного мышцы напряглись, тело съежилось, движения не сосредоточенные, дыхание неровное; другой человек расслаблен, дышит глубоко и двигается проворно. Зачастую в такие состояния мы входим неосознанно. Однако они сполна выражают то, что мы переживаем здесь и сейчас.

В ТДТ мы предлагаем пациенту экспериментировать с разными видами движений, анализировать, какие ассоциации и коннотации они вызывают. Как писала Стэнтон-Джонс (Stanton-Jones, 1992), движение порождает новое переживание бытия в мире. В ТДТ мы в первую очередь работаем с основными кинестетическими, эмоциональными и символическими аспектами движения, считая его функциональную нагруженность вторичной.

Конструкты имплицитного знания и процедурной памяти в определенной степени связаны с аналоговым характером движения. Они относятся к знанию, которое человек получает с самого момента рождения, взаимодействуя с родителями. Ребенок учится быть рядом с другим, узнает, чего ожидать, как одни действия соотносятся с другими. В такой ситуации в отношениях с собой и другими начинает преобладать работа процедурной памяти. А затем она окрашивает переживания всей последующей жизни. Имплицитное знание и процедурная память несознательны, хотя и не относятся к тому, что в психоанализе понимается под бессознательным.

Психоаналитик Розенблатт (Rosenblatt, 2004) использует эти концепты для более глубокого понимания процесса психотерапии:

Инсайт позволяет пациенту выбирать более эффективные адаптационные механизмы поведения, однако необходимо испробовать все альтернативные типы реакций… Ключевой фактор эффективности инсайта – способность пациента переводить его в действие. Но отчего зависит эта способность – исследуется редко (Rosenblatt, 2004, p. 195).

Розенблат приходит к выводу, что длительные эмоциональные и поведенческие изменения со временем становятся повседневной практикой, то есть тем, о чем открыто не говорится в психодинамической психотерапии. ТДТ, объединяя исполнительское искусство и психотерапию, исходит из этого допущения.

Некоторые аспекты импровизации в ТДТ

Одним из главных инструментов ТДТ для поддержания творческого процесса является импровизация. Мы уже говорили о том, что с помощью импровизации можно как бы обойти механизмы подавления и навязчивого повторения. Импровизация отрывает нас от привычных смыслов и реакций, открывает новые пространства, дает возможность изучать новые движения и стили, открывает путь к переменам и всему новому. Динамика телодвижений – это «целый набор человеческих атрибутов, воплощений физических, мыслительных и эмоциональных ресурсов… Импровизация дарит надежду на то, что можно будет найти и обрести нечто внесистемное» (Carter, 2000, p. 181–182). Импровизация вырывает нас из петли замкнутости, застоя и повторения. Методы ТДТ демонстрируют, как искусство танца и психология способны влиять друг на друга.

Помимо того, о чем мы уже говорили, терапевт также следит за временем – в первую очередь его интересует, сколько времени потребуется пациенту для того, чтобы начать импровизировать, и как долго он может импровизировать, не прерываясь. Далее я приведу два примера и покажу, что наблюдаемый в терапии процесс определяется не только самим движением, танцем или творчеством, но и тем, как они существуют в рамках специфических терапевтических отношений. В ТДТ сама форма и есть содержание, она содержит смысл. Лидия, о которой речь шла выше, заканчивала импровизировать очень быстро и сразу же пыталась поделиться впечатлениями от пережитого опыта. В ее случае было трудно контейнировать переживание и оставаться в нем.

Тридцатитрехлетняя Рут импровизировала неподолгу, с открытыми глазами, чересчур быстро находя ответы и интерпретации. После нескольких месяцев совместной работы я предложила ей расстелить на полу одеяло, лечь на него и начать двигаться тогда, когда она почувствует какое-нибудь ощущение в теле. Когда она закончила, то в первую очередь спросила, наблюдала ли я за ней или занималась своими делами. Сначала я очень удивилась, но потом вспомнила, что Рут выросла в кибуце и спала в «доме для детей», где не было родителей, а только одна воспитательница на десять детей. Конечно же, Рут значила для этой женщины не больше, чем остальные и, по выражению Винникотта, не отражалась в ее глазах (Winnicott, 2005). С того самого дня стало ясно, что один из важнейших элементов терапии – встреча наших взглядов сразу же после окончания импровизации. Наши взаимоотношения стали глубже. Рут смогла развить в себе «способность быть одной» и довериться внимательному и заботливому взгляду (Winnicott, 1965).

Эти примеры демонстрируют, как творческий процесс может быть дополнен импровизацией и непосредственным присутствием терапевта, позволяющим смыслу родиться.

Выводы

Целью этой главы было выявить значение и функции творческого процесса, включающего танец и движение, для душевного здоровья, а также показать важность творчества в танцевально-двигательной терапии в целом. Для этого был сделан обзор ряда теорий и проблем психологии и психоанализа, связанных с креативностью.

Я придерживаюсь позиции П. Ноя (Noy, 1969), который призывает не следовать слепо за одной из школ или одним из направлений, а анализировать конкретный процесс в конкретном контексте. И речь здесь не об эклектизме. Годы работы научили избирать четкую позицию, оставаясь при этом гибким и восприимчивым.

Способность справляться с неопределенностью – одна из черт, которыми танцетерапевт должен обязательно обладать. Никогда не стоит забывать о том, о чем говорил Фрейд, что многие сложные мыслительные операции могут происходить без участия сознания (Freud, 1900). Танцетерапевт должен не только сам проходить терапию, супервизию, уметь и любить танцевать, но и постоянно повышать свою квалификацию психолога, иметь представление о различных двигательных техниках, знать историю танца и следить за современными тенденциями и их развитием в искусстве.

Литература

Anzieu D. (1998). El Yo-Piel / Transl. S. Vidarrazaga Zimmermann. Madrid, Biblioteca Nueva (In English: 1989, The skin ego, New Haven, CT: Yale University Press).

Arieti S. (1976). Creativity: The magic synthesis. New York: Basic Books.

Aulagnier P. (1980). El sentido perdido. Buenos Aires: Trieb.

Béjart M. (1973). Préface. In R. Garaudy, Danser sa vie. Paris: Seuil.

Bleger J. (1970). Psicología de la conducta. Buenos Aires: Centro Editor de América Latina.

Buck R., Van Lear C. A. (2002). Verbal and nonverbal communication: Distinguishing symbolic, spontaneous and pseudo-spontaneous behavior. Journal of Communication, 52 (3): 522-541.

Carter C. (2000). Improvisation in dance. The Journal of Aesthetics And Art Criticism, 58 (2): 181-190.

Castoriadis, C. (1992). El psicoanálisis, proyecto y elucidación. Buenos Aires: Nueva Visión.

Chodorow J. (1991). Dance therapy and depth psychology: The moving imagination. London-New York: Routledge.

Cyrulnik B. (2003). Los patitos feos / Transl. T. Fernández Aύz, B. Eguibar. Barcelona: Gedisa.

Dissanayake E. (2000). Antecedents of the temporal arts in early mother-infant interaction // N. L. Wallin, B. Merker, S. Brown (Eds). The origins of music (pp. 389-410). Cambridge, MA: The MIT Press.

Dosamantes-Beaudry I. (2003). The arts in contemporary healing. Westport, CT: Praeger Publishers.

Erikson E. (1963). Toys and reasons // Childhood and society (pp. 209-246). New York: W. W. Norton.

Español S. (2006). Las artes del tiempo en psicología. Actas de la V Reunión de SACCoM, 9-25.

Fairbairn W. R. (1952/1994). Psychoanalytic studies of the personality. London: Routledge.

Fiorini H. (1995). El psiquismo creador. Buenos Aires: Paidós.

Freud S. (1900/1953). Typical dreams, in The Interpretation of Dreams. Standard edition of the Complete psychological works of Sigmund Freud, Vol. 4 (pp. 241-276). London: Hogarth Press.

Freud S. (1908/1973). Creative writers and daydreaming. Standard edition of the Complete psychological works of Sigmund Freud, Vol. 9 (pp. 141–155). New York: International Universities Press [см. русский перевод: Фрейд 3. Художник и фантазирование (сборник работ). – М.: Республика, 1995, с. 128–134].

Freud S. (1910/1953). A special type of object choice. Standard edition of the Complete psychological works of Sigmund Freud, Vol. 11 (pp. 166–175). London: Hogarth Press.

Freud S. (1914/1955). The Moses of Michelangelo. Standard edition of the Complete psychological works of Sigmund Freud, Vol. 13 (pp. 209–238). London: Hogarth Press [см. русский перевод: Фрейд 3. Художник и фантазирование (сборник работ). – М.: Республика, 1995, с. 218–232].

Govoni R. M., Piccioli Weatherhogg A. (2007). The body as theatre of passions and conflicts: Affects, emotions and defenses. Body, Movement and Dance in Psychotherapy, 2 (2): 109–121.

Guilford J. P. (1968). Intelligence, creativity and their educational implications. San Diego, CA: R. R. Knapp.

Hanna J. (2008). A nonverbal language for imagining and learning: Dance education in K-12 curriculum. Educational Researcher, 37 (8): 491–506.

Homs J. (2000). El arte o lo inefable de la representación. Tresalcuarto, 1er semestre, 14–17.

Klein M. (1929). Infantile anxiety situations reflected in a work of art and in the creative impulse. International Journal of Psychoanalysis, 10: 439–444.

Kohut H. (1977). The restoration of the self. New York: International Universities Press.

Kris E. (1952). Psychoanalytic explorations in art. New York: International Universities Press.

Laplanche J., Pontalis B. (1973). The language of psychoanalysis. Oxford: W. W. Norton.

Lewis Bernstein P. (1979). Historical perspective in DMT // Kendall/Hunt (Ed.). Eight theoretical approaches in dance-movement therapy (pp. 3–6). Iowa: Kendall/Hunt.

Nadel M., Strauss M. (2003). The dance experience: Insights into history, culture and creativity. Highston, NJ: Princeton Books.

Noy P. (1969). A theory of art and aesthetic experience. Psychoanalytical Review, 55: 623–645.

Oxford English Dictionary (full edition) (1991).

Press C. (2005). Psychoanalysis, creativity and hope: Forward edge strivings in the life and work of choreographer Paul Taylor. Journal of the American Academy of Psychoanalysis and Dynamic Psychiatry, 33 (1): 119–136.

Rank O. (1907/1973). Art and artist: Creative urge and personality development. New York: A. A. Knopf.

Read H. (1965). Icon and idea: The function of art in the development of human consciousness. New York: Shocken.

Robbins A. (1980). Expressive therapy. New York: Human Sciences Press.

Rosenblatt A. (2004). Insight, working through and practice: The role of procedural knowledge. Journal of American psychoanalytic association, 52 (1): 189–207.

Schilder P. (1950). The image and appearance of the human body. New York: International Universities Press.

Schneider Adams L. (1993). Art and psychoanalysis. New York: Harper Collins.

Stanton Jones, K. (1992). Dance movement therapy in psychiatry. London: Routledge.

Stern D. (1985). The interpersonal world of the infant. New York: Basic Books.

Stern D. (2004). The present moment in psychotherapy and everyday life. New York: W. W. Nor ton.

Stern D. (2010). Forms of vitality: Exploring dynamic experience in psychology and the arts. Oxford: Oxford University Press.

Storr A. (1972/1993). The dynamics of creation. New York: Ballantine Books.

Strenger C. (1998). Individuality, the impossible project: Psychoanalysis and self-creation. Connecticut, CT: International Universities Press.

Strenger C. (2003). The self as perpetual experiment: Psychodynamic comments on some aspects of contemporary urban culture. Psychoanalytic Psychology, 20 (3): 425–440.

Trevarthen C. (1982). The primary motives for cooperative understanding // G. Butterworth, P. Light (Eds). Social cognition (pp. 77–109). Brighton: Harvester.

Watzlawick P., Beavin H., Jackson D. (1967). Pragmatics of human communication, a study of interactional patterns, pathologies and paradoxes. New York: W. W. Norton & Co.

Winnicott D. (1965). The capacity to be alone // Maturational processes and the facilitating environment: Studies in emotional development (pp. 29–36). London: The Hogarth Press and the Institute of Psycho-Analysis.

Winnicott D. (2005). Playing and reality. New York – London: Routledge.

Wosien M. G. (1992). Sacred dance: An encounter with the gods. London: Thames & Hudson.

Zukerfeld R., Zonis Zukerfeld R. (2005). Procesos terciarios: De la vulnerabilidad a la resiliencia. Buenos Aires: Lugar.

3. Терапевтические отношения и кинестетическая эмпатия. Диана Фишман

Введение

Кинестетическая эмпатия является основополагающим понятием танцевально-двигательной терапии, которое уже давно используется в специализированной литературе и находит в ТДТ практическое применение. Эмпатия – это способность одного человека сопереживать другому. Она представляет собой попытку заглянуть во внутренний мир другого, благодаря чему можно понять, что этот человек чувствует, выяснить, в каком состоянии он находится, и принять соответствующие меры. Эмпатия возникает на основе того общего, что имеется в жизненном опыте двух индивидов, включенных в эмпатические переживания. На базе этого понятия, считающегося одной из главных заслуг ТДТ в области психотерапии (Berger, 1972), сформирован подход к работе с динамикой терапевтических отношений с вниманием к невербальной коммуникации, движениям тела, танцу и вербальным высказываниям. С помощью кинестетической эмпатии танцевальный терапевт способен облегчить процесс саморазвития пациента в тех случаях, когда оно прервано или заблокировано. Кроме этого необходимо, чтобы каждый терапевт был открыт для собственных чувств и внутренних ощущений, а также осознавал, каким переживаниям соответствуют его танцевальные движения. Понимание, приятие и интерпретация – неотъемлемые компоненты терапевтического процесса, призванного облегчить человеческие страдания. В зависимости от того, как эти компоненты раскрываются, в психотерапии выделяют различные практики. В центре внимания ТДТ находится опыт двигательных ощущений и то, как движение наделяется смыслом. В процессе эмпатических переживаний танцевальный терапевт получает межличностный чувственный опыт, источником которого является человеческое тело.

В этой главе речь пойдет о том, как обозначенным выше идеям можно отыскать практическое применение в ТДТ. Чтобы в этом подходе разобраться, необходимо прежде всего обозначить эпистемологические рамки, в которых заключены психотерапевтические практики, нацеленные на соматическое проявление или выражение, возникающее в процессе общения.

Психоанализ и разные виды психотерапии подверглись влиянию новых парадигм современной научной мысли постмодернизма. Теперь истину считают не первостепенной и уникальной, а многообразной и принципиально неполной, допускающей различные, постоянно меняющиеся трактовки. Полная объективность иллюзорна, а реальность есть консенсусное построение. Законы и истины, кажущиеся незыблемыми, перестают работать, тогда как значения и смыслы оказываются контекстуально обусловленными. На сегодняшний день терапевтические отношения рассматриваются как контакт субъективностей, двух точек зрения, встретившихся с целью понять какую-то одну.

Под влиянием идей Г. С. Салливана (Levy, 1992) Мэриан Чейс определяет ТДТ как разновидность терапии отношений, воздействие которой проявляется в виде ответной реакции на двигательные паттерны пациента. В своих движениях терапевт отражает состояние пациента (Sandel et al., 1993). Выступая в роли партнера, танцевальный терапевт начинает диалог через движение. Коммуникация налаживается через все доступные сенсорные и моторные каналы, задействуется как вербальное, так и невербальное выражение. В процессе эмпатии Чейс испытывает на себе субъективное состояние пациента, подстраивается под то, «где и какой он есть». Вместе они создают атмосферу доверия и безопасности, что помогает выключить механизм защитного поведения, исследовать конфликтные стороны жизни пациента и дать выход спонтанным экспрессивным движениям. Благодаря этому танцевальный терапевт может наладить устойчивое взаимодействие с самыми разобщенными аспектами личности пациента, тем самым способствуя осознанию им самого факта своего существования и появления на свет, что постепенно делает социализацию возможной.

ТДТ, по сути, являет собой дисциплину, претерпевающую постоянные изменения. Эта практика включает в себя самые разнообразные виды танца и психотерапевтические подходы. Современные направления в неврологии, исследования в области раннего развития, психология самости, психоанализ отношений и некоторые понятия пострационалистической когнитивной науки, такие как «телесновоплощенный разум» и «энактивизм» (Varela et al., 1992), внесли вклад в объяснение того, что в танцевальной терапии ранее понимали только на уровне интуиции.

ТДТ можно рассматривать как «энактивный» подход. Что означает этот неологизм? Он означает, что «мы способны познавать только в действии» (Maturana, 1998). С позиций классической когнитивной науки внутренний разум представляет внешний мир при помощи символов. Развивая положения своей науки, когнитивисты подступились к новой идее, согласно которой ментальные процессы воплощаются в сенсорно-двигательной активности организма, встроенного в окружающую среду. Такой подход стал известен как энактивизм, или воплощенная когнитивная наука (Varela et al., 1992). Согласно основным принципам энактивизма, «сознание находится не в голове, а воплощено во всем организме, встроенном в окружающую среду»; «Телесновоплощенная когниция представлена возникающими и самоорганизующимися процессами, которые охватывают и соединяют мозг, тело и окружающую среду»; «У социальных организмов телесновоплощенная когниция возникает из динамики взаимной детерминации самого себя и другого» (Thompson, 2001, p. 1–32).

Аффекты и эмоции, которые на протяжении десятилетий рассматривались как помехи в когниции, считаются сегодня основами человеческого сознания (Damasio, 1999, 2003, 2005). Неврологи описывают аффекты как первообразные события, затрагивающие весь организм; аффект – это способ познания, и когниция тоже подразумевает аффект. Томпсон (Thompson, 2001) идет дальше, утверждая, что аффекты, по большей части, являются первообразными событиями, затрагивающими два организма – свой собственный и другого. Таким образом, эмпатия становится приобретенной биологической способностью человека.

Энактивизм[16] и телесная воплощенность

Нами будет представлен подход, задача которого – выйти за пределы дихотомии души и тела.

Слово «энактивизм» происходит от глагола «проигрывать» (to enact), означающего не только «показывать представление», «играть роль», но также «приступить к действию» (Varela et al., 1992). Оно предполагает эпистемологию сложного порядка, согласно которой знание представляет собой конструктивный телесный опыт: в едином акте происходит восприятие, созидание и преобразование. Такой подход сочетает действие, восприятие, эмоции и познание. Термин «энактивизм» отражает эффективность ТДТ, имеющей дело с набором двигательных паттернов пациента, которые выводятся на сознательный уровень, предоставляя уникальную возможность расширить этот набор через опыт интерсубьективного взаимодействия.

Двигательные паттерны человека заключают в себе эмоциональные тональности, обладающие собственным значением. Р. Лабан (Laban, 1970, 1972) и И. Бартеньефф (Bartenieff, 1980) полагают, что движения, или динамические усилия, сформировавшиеся у разных видов животных, обусловили структуру их тела, ограничивая и задавая набор возможных действий, в то время как структура тела определяет двигательные привычки того или иного животного вида. Точно так же формируется тело человека под влиянием привычек, приобретенных на протяжении многих лет в ходе взаимодействия с окружающей средой. Субъективный опыт, по мнению У. Матураны (Maturana, 1998), неразрывно связан с телесной структурой. Эта гипотеза подтверждается нашей клинической практикой всякий раз, когда у очередного пациента ограничения и возможности оказываются связанными с опытом из прошлого, с жизненным опытом. Его образ существования актуализируется в каждом действии, и каждый новый опыт дает возможность обнаружить что-нибудь новое посредством тесного взаимодействия между Я, другим и окружающей средой. Нам также известно, что изменение происходит на самом деле тогда, когда становится частью нашего собственного спонтанного двигательного репертуара. Спонтанность, в свою очередь, возможна, если мы чувствуем себя в безопасности.

Теория энактивизма определяет познание как совершение действий в окружающем мире, то есть как движение. Познание живого существа проявляется в каждый момент существования. Мир, в котором мы обитаем, возникает и формируется; он не определен априори. Энактивизм является эпистемологической призмой, сквозь которую мы воспринимаем ТДТ: каждый индивид познает мир посредством собственных действий. Одновременно с этим он выступает соавтором тех миров, в которых живет, создавая свою повседневность. Таким образом, человек преобразует себя и свой мир, при том что мир преобразует его самого (Varela et al., 1992; Najmanovich, 2005).

ТДТ – это вид терапевтического воздействия, при котором пациент и терапевт «составляются»[17], принимая во внимание потребность пациента в развитии. Этот процесс определяется партнерами обоюдно с самого начала терапии. Совместное принятие решений не означает, что у пациента не возникает чувства самостоятельности – каждый участник пары ощущает себя деятелем. Оба знают свои роли, потребности и намерения, и в том же время они на межличностном уровне регулируют поведение друг друга, благодаря чему осознанно и бессознательно оказывают взаимное воздействие.

В специализированной литературе описываются разнообразные аспекты таких терапевтических отношений и различные взгляды, в свете которых им дается оценка. Мы выбрали несколько понятий, таких как «соустремленность» (Thompson, 2005), «составление» (Deleuze, 2004), «аффективная сонастроенность» (Stern, 1998) и «кинестетическая эмпатия» (Berger, 1972), чтобы рассмотреть, как они соотносятся с клинической практикой ТДТ. Равное внимание мы уделим терминам «заземление» (Lowen, 1972, 1975, 1991) и «телесная воплощенность» (Johnson, 1987; Lakoff, Johnson, 1999), приняв во внимание тот факт, что оба описывают идею «существования в теле».

«Существовать в теле» или «Жить не здесь»

Причины, вынуждающие человека отделять себя от собственного тела, многочисленны и сложны. Одна из основных задач ТДТ заключается в том, чтобы оживить тело через восстановление с ним связи, которая была заблокирована[18]. Благодаря материнской заботе, физическому взаимодействию с окружающей средой, знакомству с миром как с объектом и поддержанию этого представления у ребенка происходит регулировка процессов интеграции, персонализации и ощущения континуальности (непрерывности) существования (Winnicott, 1975). Ощущение ядерной самости (Stern, 1996) является результатом здорового состояния организма. Бреши в структуре Я связаны с недостатком ухода и заботы в раннем возрасте. Дональд Винникотт через понятие поддержка, или забота (holding), описывает способность матери контейнировать каждое из всевозможных состояний, переживаемых ребенком в течение дня (голод, холод, усталость, сон, спокойствие, интерес, возбуждение и внимание). Поддержка (holding) имеет отношение к временнóму процессу, в ходе которого ребенок развивается; благодаря поддержке у ребенка формируется представление о континуальности существования. Под уходом за ребенком и общением с ним (handling) имеется в виду то, каким образом к нему прикасаются, качают и переносят.

Манера осуществления этих действий оказывает влияние на паттерны отношений раннего возраста, которые можно описать в терминах времени, места, интенсивности, степени активации и чувственного тона. Именно тот, кто осуществляет уход и заботу, играет активную роль в саморегуляции данной пары.

Винникотт (Winnicott, 1975) полагает, что бреши, вызванные неустойчивым материнским поведением, приводят к гиперактивности функционирования мозга, которое становится реактивным. Здесь возникает оппозиция «душа – тело». Тесные отношения с психосомой (Winnicott, 1975) перестают быть центром познания. Каждый младенец чем-то отличается от остальных. Следовательно, наблюдая за диадой как за единым целым, можно выяснить, как стороны влияют друг на друга, и регулировать их взаимодействие (Stern, 1985). Занимаясь танцевальной терапией, мы берем за основу предложенные Винникоттом понятия, на которых строится его концепция интеграционных процессов, ведущих к построению Я как психосомы; эти понятия проливают свет на то, как именно осуществляется забота и уход за ребенком и взаимодействие с ним.

Я, означающее осознанность нашего существования, существует не с самого начала. Этот конструкт формируется на протяжении всей жизни с накоплением межличностного чувственного опыта. У человека ощущение Я как отдельной сущности задается первичным чувственным опытом. Дэниел Стерн отмечает, что из способности осознавать себя исполнителем собственных действий вытекает: 1) обладание волей, осуществление контроля над производимыми действиями; 2) последовательность в действиях, ощущение себя неразрозненной (целостной) физической сущностью, имеющей телесные границы и совершающей координированные действия как при движении, так и в момент покоя; 3) переживание аффектов, различение их качественных характеристик; 4) наделенность собственной историей, ощущением постоянства и неразрывности со своим прошлым, что позволяет человеку меняться и при этом оставаться самим собой (Stern, 1996, p. 95). Это ядерное ощущение собственного Я как деятеля лежит в основе всех других, более сложных, областей Я или самостей, таких как осознание субъективности нашего мнения и мнений окружающих людей.

Первичная самость формируется на довербальной стадии развития, тогда как способность к номинации и вербализации чувственного опыта как собственной истории появляется позже, после завершения формирования речевых функций (Stern, 1985). Благодаря исследованию разных последовательностей и интенсивностей движения, звука и прикосновения в качестве способов терапевтического вмешательства, к которым также относятся слова, ТДТ оказывается наилучшим подходом, открывающим доступ к нескоординированным или неразвившимся аспектам невербальных областей Я, которые требуют нормализации.

Ошибки и непонимание, возникающие в первичной диаде «мать – ребенок», оказывают соответствующее влияние на становление Я, в результате чего развитие Я оказывается неполным или неправильным. Винникотт говорит о чувстве несуществования. Его описание имеет отношение к феноменам диссоциации, расщепления личности, неинтеграции и дезинтеграции Я, которые мы наблюдаем в ходе клинической практики. Если ощущение континуальности существования прервано или отсутствует, восприятие временных рамок проявляется по-разному: жизнь вне времени, словно в мире грез, прерывистая, ускоренная или замедленная. В условиях деперсонализации тело и осуществляемые им действия могут восприниматься как нечто чужеродное, враждебное; движения тела могут не ощущаться как собственные. При психической дезинтеграции тело как будто проваливается в бесконечную пустоту или ноет от боли. Так, в нашей практике одна физически здоровая пациентка жаловалась на проблемы с замужеством, возникшие, по ее мнению, из-за того, что «у нее был сломан позвоночник».

Всякий, кто оказывался в травматической ситуации, переживал феномен диссоциации, сопровождающийся выходом из тела, что позволяет не чувствовать боли, при том что сам опыт отрицается. Связь с собственным телом иногда бывает прервана. Это происходит в попытке пресечь поток информации, поступающий по каналам восприятия. Боль блокируется, как и все прочие чувства: гнев, страх и многие другие аффекты, считающиеся отрицательными или опасными (Lowen, 1975, 1991, 2001). Отщепленным может оказаться даже чувство удовольствия. В отдельных культурах и семьях принято отрицать или запрещать некоторые чувства, что сводит эмоциональную выразительность к минимальному спектру приемлемого. Расширить спектр чувств можно за счет увеличения репертуара двигательных качеств и паттернов.

Телесная воплощенность подразумевает оживление тела, переустройство энактивной сенсорно-перцептивной связи и восстановление способности черпать эмоциональные силы в разнообразии дарованной нам жизни.

Случай из практики: от выживания к переживанию существования

На примере одного клинического случая мы покажем, как происходит переход от борьбы за выживание к осознанию своего существования.

Пабло, которому почти пятьдесят, попросил меня помочь ему справиться с печалью, которой он мучается после неудачного романа и которая кажется ему непреодолимой. Он подавлен, опустошен, и жизнь его больше не интересует. Потерявший почти всякую надежду на излечение, Пабло начинает курс терапии, беспрекословно выполняет то, что ему говорят. В начале каждой сессии он выплескивает свою печаль и боль, сетует, долго и подробно излагает историю своих неудавшихся отношений. Его монолог, в котором ничего не меняется, повторяется каждый сеанс, методично и монотонно. Рассказы Пабло представляются травматическим повторением, не несущим каких-либо улучшений. Рассказчику как будто необходимо выговориться, рассказать о своей боли другим. Словно в его готовности повторить историю сотню-другую раз заключен способ воссоединиться с любимым человеком. Любовь, которой он грезит, оказывается реальнее всех прочих сторон жизни. Пабло живет своим внутренним миром. Он почти не отдает себе отчета в моем присутствии, не заботится о том, слушают его или нет; как будто «его жизнь не здесь».

В четыре года Пабло потерял мать и с тех пор жил в различных семьях. Он выбрал карьеру военного; чтобы выжить, ему приходилось выказывать уважение и полное подчинение. Его подтянутое, сухощавое, изнуренное тело свидетельствует о тяжести перенесенных психических нагрузок. В очередной раз я выслушала историю Пабло, и как только в моем теле возникла сильная потребность, чтобы собеседник обратил внимание на мое телесное присутствие, я попросила Пабло лечь на коврик и сосредоточиться на собственном дыхании, чтобы почувствовать, какие части тела задействованы в процессе циркуляции воздуха. И вот Пабло приходит в состояние равновесия и начинает чувствовать пол, на котором лежит, обнаруживает ограниченность и болезненность движений своего тела. Медленно и постепенно у Пабло открывается восприятие. После некоторого количества сеансов он сумел осознать собственную ригидность, закостенелость, и вдруг он понимает, что прежде жил в защитном панцире, в котором прятался от чувственной стороны жизни. Он начинает познавать, что движется к спасению. Я касаюсь рукой его грудной клетки, под воздействием этого прикосновения она расширяется, Пабло издает звуки, он начинает чувствовать свою боль, а затем начинает рыдать, как безутешный ребенок. Он переворачивается и принимает позу эмбриона, тогда я одну руку кладу ему на голову, другую – на область поясницы. Во взрослом мужчине проявляется ребенок, и я могу принять эту его часть. Мы сдвинулись с мертвой точки. Затем он приходит в себя и принимает обычное положение, но теперь мы оба знаем, что есть кое-что еще – новый аффективный оттенок, благодаря которому все обретает значение. Хотя впоследствии многие сессии проходят скучно и однообразно, на каких-то из них обязательно наступает момент контакта: вновь появляется возможность пережить опыт близости и участия другого живого человека. Посредством таких моментов узнавания опыта встречи и его повторного переживания становится возможным построение новых паттернов отношений, формирующих иной взгляд на жизнь. Благодаря этому чувственному опыту «человеческой теплоты», позволяющему по-новому взглянуть на отношения, с течением времени тело Пабло становится обитаемым пространством.

Движение и эмоция

Движение заключает в себе аффективные тональности, которые обязательно проявляются, хотя в некоторых случаях для самого деятеля они остаются неосознанными. Аффекты дают о себе знать через сложную взаимосвязь процессов и разные степени мышечной напряженности и расслабления. Торможение, сдерживание и подавление эмоций, вызванное сильным перенапряжением, иногда хроническим, с одной стороны, а с другой – эмоциональный всплеск, выплеск, потеря контроля образуют шкалу эмоционального выражения.

Танцевальный терапевт предлагает пациенту попробовать новую последовательность мышечных и дыхательных движений. Он предоставляет возможность запечатлеть альтернативные пути выражения эмоций в теле, создав для этого благоприятные условия, в которых проще регулировать эмоции и переходить из одной тональности в другую. Эффективность ТДТ обуславливается работой в условиях осознанного телесного чувственного опыта, который возникает, воссоздается и повторяется[19]. ТДТ находится на пересечении ощущения и смысла. Зигмунд Фрейд (Freud, 1953a) был убежден, что одна из сторон терапевтического процесса заключается в восстановлении связи между ощущением и смыслом, если она утрачена. Фокусирование и работа над телом и движениями способствуют интеграции психосомы (Winnicott, 1975, 2005).

Между пациентом и танцевальным терапевтом, который в роли наблюдателя приобщается к происходящему, возникают необходимые отношения, благодаря чему пациент приобретает новый чувственный опыт в благоприятных условиях, построенных на уважении и доверии. В ТДТ постулируется, что интеграция ощущений, восприятия, аффективных тональностей и когниции способствует развитию внутриличностной, межличностной и надличностной областей.

В клинической практике с участием детей, подростков и взрослых главная отличительная черта ТДТ заключается в совмещении имплицитных и эксплицитных уровней коммуникации, то есть вербальных и невербальных выражений. Танцевальный терапевт определяет и признает потребности обделенных, расщепленных и застывших сторон Я. Он чувствует их собственным телом, как они, резонируя, исходят от пациента. Терапевт организует исследование двигательных возможностей пациента сообразно особенностям его двигательных характеристик, чтобы добиться таких движений, звуков и ощущений, которые пациент прежде не испытывал или которыми не владеет в текущий момент.

Дональд Винникотт описывает переходное пространство как область, появившуюся между Я и другим, между внутренним и внешним миром, матерью и ребенком, обуславливающую первичную креативность, то есть ощущение собственного существования. Это потенциальное пространство, где неважно, кто и что делает; это место для релаксации, место свободы, которому присуща спонтанность. Благодаря двигательному взаимодействию, на сессиях ТДТ создается переходное пространство между танцевальным терапевтом и пациентом, через которое терапевт открывает и разделяет переживания пациента, в то время как пациент приобретает новый чувственный опыт. Ключом к спонтанности движений становится принятие двигательных особенностей пациента. В условиях ТДТ на телесном уровне происходит переработка чувственного опыта, который может заключать в себе серьезные межличностные разногласия. Таким образом, уделяется внимание тем аспектам Я, которые оставались ранее проигнорированными и в результате оказались травмированными.

Взаимодействие, возникающее в ходе общения, можно рассматривать через паттерны отношений, тем самым подтверждая справедливость категорий анализа движений Лабана и обобщенных Стерном трансмодальных качеств, участвующих в эмоциональной сонастройке. Эти качества можно сгруппировать и представить так: 1) временны́е: скорость, ритм, длительность; 2) пространственные: триада «начало – путь – цель», пределы и границы, оси и координаты; 3) энергетические: интенсивность, сила, вес, текучесть; 4) опорные: жесткость и гибкость в различной степени; 5) физический контакт и разные модели контакта руками; 6) способа представления объектов: нехватка или избыток стимуляции, спектр наличествующих качеств; 7) спектр действий и сопутствующих аффектов – интерсубъективная эмоциональная регуляция.

Все указанные абстрактные чувственно воспринимаемые качества могут образовывать различные комбинации; из них складываются действия и последовательность действий. В центре внимания ТДТ оказывается довольно большой диапазон качеств – от простых абстрактных, задействованных в функционировании организма, и до сложных ситуаций, воспоминаний и историй с чрезвычайно драматическим динамичным содержанием[20]. Благодаря разблокированию этого спектра становится возможной интеграция различных областей Я.

Перенос в ТДТ

В данном подходе основное и особое внимание уделяется досимволическим межличностным чертам в аспекте переноса. Энактивная модель не только не противоречит классическим теориям влечений, символической, репрезентативной и вербальной моделям, но также отсылает к развивающимся процессам, которые включают повторение и сдерживание. Согласно этой модели, когда меняются условия контекста, в Я происходит некоторое количество преобразований; когда этих преобразований становится достаточно много, происходит поведенческое преобразование на качественном уровне.

Новые способы, дающие опыт «быть вместе», дестабилизируют предсуществовавшую организацию поведения и становятся движущей силой изменения, что приводит к более гармоничным и гибким его формам. Благодаря многократности встреч возрастает многообразие и слаженность поведения в аспекте отношений с другими людьми.

Психоанализ отношений сосредоточивается на имплицитных формах знания, к которому относятся поведение, действия и навыки. Считается, что здесь внимание уделяется не только вербализации и восстановлению памяти, призванных вывести бессознательное на уровень сознания, но также и аффективно-перцептивным и пространственно-временным чувственным ощущениям. Изменения в этой области не всегда маркируются. Однако это не отрицает значимости слов и изложения пережитых событий. Можно утверждать, что существуют два параллельных и взаимосвязанных подхода: первый – вербальный, второй – довербальный, причем один не переводится в другой (Lyons-Ruth, 1999).

Изменения в межличностной плоскости происходят именно благодаря тому, что Стерн называет «моментами столкновений». В понятии «момент» заложена идея субъективного опыта, полученного от внезапного (здесь-и-сейчас) изменения имплицитного знания об отношениях у обоих участников пары. В основе взаиморегуляции этого состояния находится взаимодействие или обмен информацией посредством каналов восприятия через демонстрацию привязанности, а также то, в какой мере они оценены и соотносятся с процессом, предполагающим двустороннее влияние (Stern, 1998).

При формировании ощущения Я и Другого, как с позиций психологии самости утверждает Хайнц Кохут (Kohut, 1984), движущая сила терапевтического процесса определяется реактивацией неудовлетворенных потребностей Я в ходе переноса посредством повторений. Пациент, сам того не осознавая, ищет возможность восстановить свое разрушенное Я через новое знакомство с кем-либо, от кого получит эмпатический отклик, больший по сравнению с первоначальным. Кохут выделяет три фундаментальных аспекта, вовлеченных в перенос: 1) при зеркальном переносе – личные амбиции пациента, который пытается вызвать внутри самого себя и добиться от другого положительного и одобрительного отклика, хочет заслужить похвалу; 2) при идеализирующем переносе – пациент, чьи идеалы разрушены, старается идеализировать самого себя и работающего с ним терапевта (в этом случае речь идет о чувстве грандиозности); 3) при близнецовом переносе – пациент старается поделиться умениями и навыками со своим ровесником или приятелем (в этом случае речь идет о совместном использовании в противовес стремлению к уединению, о желании приобщиться к группе или оказаться среди сверстников, чтобы чувствовать свою принадлежность к коллективу и свое место в нем (Kohut, 1984). Эти три вида переноса охватывают главные потребности человека, который на протяжении всей жизни ищет одобрения, отношений и подтверждения собственной значимости. Идея поиска одним человеком другого, почти во всем себе подобного, который, словно зеркало, отражает его чувственный опыт, нашла поддержку у Винникотта (Winnicott, 1975, 2005), Лакана (Lacan, 1988) и Чейс (Chaiklin, Schmais, 1986). Это стремление получить эмпатический отклик вызвано гнетущим ощущением пустоты, одиночества и потери самоценности.

ТДТ представляет собой теоретико-клинический подход, который применяется в тех случаях, когда вербальная форма контакта и знакомства не является достаточной. В нем предпочтение отдается созданию переноса, который происходит на психосоматическом уровне, сопровождаясь нормализацией чувственного опыта, застывшего в теле в результате хронических спазмов и напряженностей, препятствующих движению, и помогая пациенту прийти в себя после не сложившихся вожделенных отношений и оправиться от неприятных незапланированных контактов. Механизм эмпатического зеркала и кинестетическая эмпатия облегчают процесс выражения Я и позволяют получить отклик, отличный от первоначального, содержащего признаки разрушенного Я, способствуют успешному формированию более полноценных и осмысленных отношений между пациентом и терапевтом.

Кинестетическая эмпатия

В книге по истории эмпатии Лорен Виспе (Wispé, 1987) отмечает, что в работе Р. Фишера, написанной в 1873 году и посвященной эстетическому восприятию, понятие «вчувствование» (einfuhlung) означало сопереживание художнику, восхищение его работой. Этот факт указывает на то, что эмпатия как концепт появилась совсем недавно.

Танцевальные терапевты, развивая свои идеи, испытывали влияние современников: Роджерса, Адлера, Салливана, Юнга и прочих. Все они занимались исследованием человеческих страданий, изучали способы избавления от невыносимой боли и лечения психических травм, полученных в военные и послевоенные годы (1940–1950).

В Чикагском университете многие известные философы и психологи, придерживающиеся различных взглядов, сошлись в своих представлениях, внеся существенный вклад в развитие эмпатии как понятия и как техники, применяемой психотерапевтами. Каждый из них сделал упор на каком-нибудь явлении, характерном для эмпатической способности. Среди них можно назвать, к примеру, Джорджа Мида, Бруно Беттельгейма, Хайнца Кохута, Мартина Бубера и Карла Роджерса.

На данный момент эмпатия рассматривается как коллективно развитое понятие, востребованное и постоянно пересматриваемое. Современные направления в неврологии (Gallese, 2003; Iacoboni, 2008), исследования в области раннего развития (Stern, 1998, 2004; Meltzoff, 2002) и пострационалистическая когнитология (Varela, 1988; Thompson, 2005) оказывают существенную помощь в углублении области эмпатического знания.

Танцевальным терапевтам, внимание которых сосредоточено на движении и невербальной коммуникации, известно, что в них, по сути, заключены эмоции и воплощенная когниция. Мэриан Чейс объясняет, что навык эмпатического зеркала возник из ее собственного интуитивного чувственного опыта, когда она отражала своих пациентов, пытаясь войти в их уникальный внутренний мир. Цель, которую поставила себе Чейс, заключалась в налаживании коммуникации. Чейс давала пациентам понять, что открыта к диалогу и стремится узнать их чувства, мысли и движения. Чейс, проживая спонтанные движения пациентов как свои, показывала на телесном уровне, что принимает их.

Другой танцевальный терапевт, Мэри Уайтхаус (Whitehouse, 1999), работала по-другому: в ее распоряжении была переоборудованная танцевальная студия для частной практики с людьми с хорошим уровнем функционирования, которые владели мастерством движения или танца, ищущими большего контакта со своим внутренним миром через движение. Благодаря контакту с богатствами коллективного бессознательного, живому воображению и творческому подходу, Уайтхаус стала особым «свидетелем»[21] их процессов, позволяя себе резонировать, а своему телу двигаться под воздействием опыта тех движущихся людей, которых она наблюдала.

Отзеркаливание в движении и соматический резонанс – две стороны одного явления, в котором первая имеет внешнюю ориентацию, а вторая направлена внутрь. Они применяются в ТДТ как основные приемы на пути к глубокому пониманию чувственного опыта другого человека. Через движение и танец, через восприятие, понимание и воплощенное присутствие танцевальному терапевту открываются как внутренний, так и внешний мир пациента. Понятно, что глубокое доверие и близость между двумя людьми становятся возможны благодаря эмпатии. Этот процесс задействует элементы, наличествующие в опыте обоих индивидов, что обуславливает готовность мириться с обнаруженными различиями.

В работе «Психология для неврологов» Фрейд (Freud, 1953b) описывает психическую систему, которая в процессе функционирования выявляет схожести и устанавливает различия. Субъект сопоставляет свой текущий чувственный опыт с первоначальным мнемоническим импринтингом и через этот квазиматематический и глубоко бессознательный процесс создает перцептивную реальность, порождая категории в мире материальных объектов. Он осуществляет эту операцию в межличностной матрице.

В нашем исследовании «Танцевально-двигательная терапия как средство повышения уровня эмпатии у преподавателей и работников системы здравоохранения» (Fischman, 2006) мы отмечаем, что факторы общности в рамках межличностного чувственного опыта предполагают близость, слияние, единодушие – условия, свойственные двум близнецам, в то время как факторы несхожести отсылают к различию, непохожести, странности – условиям, свойственным ситуации с посторонним. Полное согласие исключает субъективность, а из-за полной несхожести разрывается связь. Кинестетическая эмпатия задействует обе группы факторов, пропорции которых варьируются, при этом упор делается на сходстве, а результат оказывается положительным.

Упомянутый выше проект является корреляционным описательным исследованием. В нем приняли участие женщины-медики, работавшие в Буэнос-Айресе преподавателями, психотерапевтами и акушерками. Сорок человек, распределенные по четырем группам, прошли курс ТДТ из восьми занятий, по два часа каждое. Средний возраст участниц – 41 год. Ни одна из них прежде не занималась танцами. В основу занятий курса, озаглавленного «ТДТ, эмоции и профессионализм», было положено исследование категорий пространства, времени, потока и веса. На сессиях, исследуя эти категории, участницы двигались от внешних стимулов и от внутренних переживаний и делились своим опытом, который был связан как с личными, так и с рабочими вопросами. Наблюдения, полученные в ходе исследования, фиксировались на нескольких шкалах, где сопоставлялись аффективные тона, движение и качества отношений – отношений, возникавших в дуэтах во время танцевальных импровизаций. В специально разработанной форме участницы, основываясь на пережитых ощущениях, отмечали свое восприятие перечисленных двигательных качеств как своего движения, так и партнера, а также они указывали, что, как им кажется, думает о них партнер. Сравнив полученные после первой сессии результаты с оценками, выставленными повторно после восьмой сессии, мы обнаружили следующее: восприятие качеств отношения (таких как ощущения комфорта, адаптированности, индивидуализации, слияния, свободы, дискомфорта, удовольствия, неудовольствия, проявленной инициативы и лидерства, готовности самому стать ведомым и поддержать чужую инициативу, общности интересов) привело к уменьшению различий между партнерами; восприятие аффективных тонов также уменьшило различия между ними; восприятие двигательных качеств уменьшило различия в оценке себя и других в количественном отношении. Детальный анализ позволил узнать больше об увеличении показателей дифференциации и слияния у себя и партнера, что отразилось на большей сонастроенности танцевальных движений обеих участниц пары.

Далее приводятся некоторые выводы, полученные в ходе данного исследования: 1) аффективные тона и качества отношений, рассматриваемые как факторы кинестетической эмпатии, оказались преобразованы посредством чувственного опыта, полученного на занятиях ТДТ; 2) выход на новый уровень, сопровождающийся усилением положительных аффектов и ослаблением негативных, благоприятно сказывается на способности понимать эмоции, эмпатии и на уровнях психического здоровья и удовлетворенности жизнью; 3) изменение набора двигательных качеств обуславливает изменения в психике.

Также приведем некоторые существенные связи, выявленные между показателями здоровья и результатами по кинестетической эмпатии: различия в восприятии фактора времени (как качественной характеристики движения) коррелируют с негативными аффектами[22]. Отсюда следует, что если человек сравнивает восприятие себя и своего партнера в том, как используется фактор времени, и обнаруживает разницу, то она коррелирует с дискомфортом, недопониманием и негативными аффектами. В качестве примера можно представить такую картину: мать торопливо ведет в детский сад не поспевающего за нею малыша.

Во время двигательного взаимодействия партнеров обнаружилась весьма существенная обратная корреляция между различиями в восприятии веса и долей эмпатического участия. При использовании весового преимущества мы говорим о силе и легкости. Человек воспринимает себя и своего партнера в аспекте умения пользоваться весовым преимуществом; чем больше разница в оценках, тем меньше желание прислушиваться к нуждам партнера. Попробуем представить встречу сильного человека с пассивным и слабым. Что они почувствуют при виде друг друга? Остается только надеяться, что оба окажутся способны к взаимопониманию. Если все-таки окажутся способны, то возникнет эмпатия – эволюционное достижение человечества. Однако, как ни прискорбно, мы также знаем, что иногда из двух в живых остается тот, кто оказывается сильнее. К счастью, человек зависит не только от умения пользоваться весовым преимуществом как фактором силы; имеется широких спектр других ресурсов.

Чтобы понять другого человека, нам иногда приходится задействовать такие механизмы, как воспроизведение, имитация, эхо и собственное воображение. Мы создаем теории, совпадающие с нашим собственным опытом или опытом других людей. Такой подход к пониманию эмпатии подразумевает, что один человек не обязательно сопереживает другому. Чтобы терапевт и пациент состоялись как пара, требуется межличностное совпадение. Эта мысль представляется особенно отчетливой, когда мы спрашиваем у коллег о выбранных ими пациентах, с которыми они предпочитают работать. Мы обязательно обнаруживаем схожесть между чувственным опытом терапевтов и их пациентов. Эмпатический потенциал реализуется между людьми избирательно. Одна из главных целей ТДТ заключается в том, чтобы расширить двигательный репертуар, что обусловит большое разнообразие чувственного опыта и ресурсов, которые позволяют нам принимать, уважать и понимать чувства и образ жизни самых разных людей.

В феномене эмпатии как Чейс, так и Уайтхаус особую роль отводят телесности: первая делает акцент на подражании движениям партнера, вторая – на возникновении резонанса внутри, ощущаемого или воображаемого в ходе наблюдения переживаний партнера. Обе разновидности подразумевают некоторую степень единения с группой или с отдельным пациентом через телесный опыт, который переживается самим танцевальным терапевтом.

Уайтхаус, проникшись воззрениями Юнга, использует идею активного воображения для самосозерцания и самоанализа. Высвобождение спонтанного выразительного движения, которое исходит из самой глубины человеческого существа, соприкасается с коллективным бессознательным и заключает в себе источник потенциала и мудрости (Chodorow, 1991, 1997). Уайтхаус описывает, как активное воображение может дать выход бессознательному через свободные ассоциации и воплотить его в разнообразных экспрессивных формах, к примеру, в рисовании, танце, лепке, играх и словесном творчестве (поэзия, проза). В этом случае предполагается приостановка критических и рациональных процессов, чтобы они уступили место фантазии, открыли дорогу к внутренней пустоте и тишине, позволили разобраться с тем, что там происходит, и, таким образом, добраться до бессознательного. Иными словами, интегрировать возникающие процессы внутри Я. Вышеприведенное описание применимо к такому эмпатическому процессу, в котором в присутствии «свидетеля», выступающего в роли значимого Другого, принимается содержание бессознательного подобно тому, как заботливый акушер принимает новорожденного.

Принимая во внимание его жизненный потенциал и младенческую беззащитность и учитывая необходимое для развития время, приходится признать, что в какой-то момент это развитие примет свою собственную форму, отчетливую и последовательную.

Джанет Адлер (Adler, 1999) дает подробное описание ролей «движущегося» и «свидетеля». Она подчеркивает, что эмпатия возникает в теле свидетеля, когда он смотрит, как танцующий исполняет танец, и сосредотачивается на чувственном опыте собственного тела. В свидетеле резонирует то, что он видит, слышит, ощущает собственным телом, узнавая и понимая другого посредством своего ощущаемого опыта. Ощущения, замеченные движущимся и свидетелем, облекаются в слова в процессе вербализации полученного опыта, задействуя процесс эмпатического сопровождения в ходе проявления содержания бессознательного.

Чейс работала с пациентами, будучи убежденной, что двигательное выражение позволяет преодолеть вербальные барьеры и выставленную перед внешним миром защиту. Таким образом ей удавалось вывести пациентов из состояния психической изолированности (Sandel et al., 1993). Между механизмом эмпатического зеркала, или отражением, и понятием «трансмодальной аффективной сонастроенности» (Stern, 1985) прослеживается четкая взаимосвязь. Стерн описывает межличностную область самости, или Я, включающую в себя коммуникацию, с помощью которой мать и ребенок понимают друг друга. Переживание общих аффективных состояний обуславливается наличием однотипных качеств. Оба партнера участвуют в общении, разделяют особенности явного поведения друг друга, имитируя, подражая, демонстрируя «модифицирующие имитации», которые усиливают или ослабляют некоторые черты поведения партнера и обеспечивают непрерывность коммуникативно-эмоционально-выразительного процесса. Однотипность порождается соотнесением интенсивности, временнóй и пространственной модальностей, наличествующих в поведении обоих участников. Как младенцы, так и те, кто о них заботится, создают цепочки и последовательности взаимообусловленных поведенческих действий, из которых складывается диалог ребенка как члена общества в первые девять месяцев жизни. Сонастроенность предполагает, что между матерью и ребенком происходит процесс аффективного обмена. По-видимому, он зависит от активного участия со стороны матери. Стерн отмечает (Stern, 2004), что эти коммуникативные модели не исчезают, а становятся рабочими формами Я на протяжении всей жизни. Сонастроенность предполагает аффекты, которые всегда трансмодальны и имеют две стороны, обусловленные звуками, движениями, прикосновениями и любым другим опытом, имеющим отношение к удовольствию или неудовольствию, что приводит к сближению или отстранению – основным движениям человека.

Осознание себя телесно воплощенным индивидом в окружающей среде основывается на эмпатии: человек эмпатически воспринимает других, и его эмпатически воспринимают другие (Thompson, 2001).

Вклад нейронаук

Нейрофизиологи дали объяснение эмпатии как физического феномена (Iacoboni, 2008). Через понятие «имитирующего разума» (Meltzoff, 2002) и с опорой на результаты исследований, описывающих функционирование «зеркальных нейронов», раскрываются неврологические основы интерсубъективности и естественные истоки эмпатии. Способность понимать других проистекает из природы человеческих взаимодействий. В основе предрефлексивной формы, позволяющей понимать других индивидов, находится прочная идентичность, благодаря которой человек сохраняет свое Я. Вместе с другими людьми он разделяет многообразие состояний, среди которых – действия, ощущения и чувства. По мнению Витторио Галлезе, посредством именно этого совместно переживаемого разнообразия состояний оказываются возможны коммуникация, преднамеренное понимание и восприятие других людей как себе подобных (Gallese, 2003). У индивида при обработке и контроле действий, возникающих ощущений и чувств задействуются схожие нейронные структуры, что и у других людей в аналогичных условиях. Зеркальные нейроны, о которых впервые заговорили применительно к действиям, могут быть рассмотрены как базовая форма организации работы нашего мозга, которая обеспечивает богатое разнообразие интерсубъективного чувственного опыта (Gallese, 2003).

Имитация позволяет нам почувствовать то, что переживают другие. Изучением имитации, эмоционального заражения и явления аналогии занимаются ученые различных школ (Hatfield et al., 1994; Holyoak, Thagard, 1995; Iacoboni et al., 1999). Эти феномены, несмотря на значительную разницу в их понятийном содержании, в данном контексте рассматриваются как некий континуум, в котором в различной степени проявляются одинаковые и различные характеристики. Полная тождественность представляется невозможным идеалом, поскольку не бывает в мире двух животных или двух вещей, имеющих абсолютное сходство. Однако мы полагаем, что способность видеть различия зависит от множества условий, таких как расстояние между наблюдателем и наблюдаемым, личность самого наблюдателя, опыт прошлых взаимодействий, уровень знаний, специфический интерес, проявляемый в процессе наблюдения, ситуативный контекст, отношение, движение, состояние наблюдаемого, и от прочих факторов. Сходство и различие – понятия всегда относительные.

Процессы, свойственные ТДТ

Танцевально-двигательная терапия акцентирует внимание на самых элементарных аспектах взаимодействия посредством минимального – почти в гомеопатической дозировке – варьирования качеств, обуславливающих возникновение поведенческого феномена. Примером могут служить изменения в особенностях управления временем (скорость, длительность, ритм, континуальность/прерывистость), весом (степень усилия: мягкость, сила), пространством (направление, уровни, пространственные плоскости), потоком (степень активности/покоя, энергичность, задействованные части тела (все тело, конечности, корпус, голова). Поведенческий феномен имеет сложный характер: даже если взгляд у пациента быстрый, а смотреть в глаза он избегает, руки могут сообщать теплоту и уверенность. Равно как и при расслабленных мышцах живота напряженной может оказаться грудная клетка, из-за чего во время дыхания вместительность грудной полости уменьшится, а брюшной увеличится. В организме происходят многочисленные компенсации, необходимые для выживания и нормального существования в заданных условиях.

Кинестетическая эмпатия предполагает идентификацию и дифференциацию. Идентификация главным образом соединяет, скрепляет, отражает и вызывает резонанс. Дифференциация несет в себе новизну, уникальность, инаковость, дистанцию, разобщенность, своеобразие (Fischman, 2006).

На сеансах ТДТ происходит встреча двух культур: одна – пациента, другая – терапевта. Через принятие обнаруженных различий между ними становится возможен обмен. Это комплексный процесс, в ходе которого пациент иногда препятствует изменениям, тогда как терапевт дает время и поддерживает безопасное пространство, поскольку ждет того момента, когда пациент, преодолев защитные механизмы, приемлет изменение.

Включение танца и движений в психотерапию позволяет нам не забывать, что мы находимся в постоянном развитии, а поскольку человек развивается, он существует. Благодаря танцу создается впечатление непрерывного развития, даже если добиться желанных изменений удается не всегда и не сразу.

Кинестетическая эмпатия является разновидностью знания, контакта, общего конструкта и способна проявляться различным образом. Она может возникнуть в ходе прямого подражания и аффективной сонастроенности движениям танцевального терапевта, проявляется в формах, качествах и тонах телесного языка, равно как и в использовании аналогов, метафор, в рассказывании семантически изоморфной истории при помощи языка движений, а также в вербализации пациентом чувственного опыта.

Задача исследования двигательных возможностей пациента заключается в том, чтобы выявить темы или идеи, наличествующие в его позах, жестах, движениях, убеждениях и речи. Деятельность танцевального терапевта принимает трансмодальные формы – осуществляется через различные сенсорно-двигательные каналы (слуховой, двигательный, зрительный и осязательный). Таким образом, между разными каналами, если преобладает схожесть и совпадают качества и смыслы, возникает диалог. Вместе с максимумом общего в реальности и некоторой долей несхожего неизбежно обнаруживаются и такие различия, которые способствуют сближению с реальностью и подготавливают к столкновению с ней, то есть привносят благоприятное и стимулирующее разнообразие.

Мы полагаем, что всякий новый элемент надлежит вводить постепенно, так, чтобы он не оказался воспринят как что-то неприемлемое, странное и нежелательное. Иначе пациент может почувствовать угрозу своей идентичности. Для того чтобы развиваться, Я необходимо испытать чувство всемогущества, то есть почувствовать себя творцом; необходима иллюзия полной тождественности с объектом, необходимо ощутить себя первооткрывателем его природы. Этот опыт должен оказаться «достаточно хорошим», чтобы впоследствии можно было мириться с разочарованиями, накладывающими ограничения на личностную область (Winnicott, 1975, 2005).

Терапевтический процесс рассматривается как аффективно-когнитивно-творческий чувственный опыт, подразумевающий активное взаимодействие. Разделив тяжесть положения своего пациента, танцевальный терапевт готов оказаться доступным объектом, о котором можно судить по особенностям его восприятия. Парадокс заключается в том, что терапевт, разделяя доверие пациента и сближаясь с ним, одновременно воздерживается от вовлеченности в его личную жизнь. Следовательно, терапевт становится существенной частью его жизни, но вместе с тем не вовлечен в нее. Терапевт подтверждает наблюдения пациента, возвращая ему первоначальную уверенность, присущую организму, способному воспринимать эмоции.

Не менее парадоксальным кажется то, что отношения терапевта и пациента являются одновременно реальными и мнимыми. Танцевальный терапевт исполняет межличностные роли, возлагаемые на него согласно потребностям переноса; при этом он подчиняется отведенной ему роли, принимает такую роль, характер или свойство, какие отвечают нуждам пациента. Именно благодаря такому сочетанию мнимости исполняемых движений, с одной стороны, и реальности каждого участника, с другой, и происходят изменения в отношениях между ними.

Отвечать потребностям пациента

Далее мы сжато опишем один клинический случай, из которого ясно, как аффективная сонастроенность способствует взаимопониманию.

Сюзанна – преуспевающий юрист. Нельзя не восхищаться богатством ее речи и доходчивостью аргументов. У нее как будто все под контролем, вот только дома не все в порядке, и разлад в отношениях с мужем, сыном и даже собакой, от которой больше всего хлопот. Когда она возвращается домой, тут же начинает болеть голова, настроение, как правило, портится, и в семье начинаются ссоры. Сюзанна говорит, что тяготится своими домочадцами и что единственный выход – ехать на работу, в юридическую контору. Жизненные неприятности копятся у Сюзанны внутри, а затем проецируются на родных, которые между тем не чувствуют каких-либо проявлений любви с ее стороны. Таким образом Сюзанна временно снимает с себя тяжесть того, что накипело в душе.

Сюзанна стала ходить на сеансы ТДТ, получая удовольствие от стремительных движений. Ей нравилась музыка с задорным и быстрым ритмом, под которую она энергично двигалась. В разговоре она не умолкала и была неистощима на ассоциации. Ждала ли она какой-то награды или всеобщего признания? Ждала ли, что в итоге кто-нибудь ей скажет, какой она молодец?

Постепенно Сюзанна стала замечать внимание и заботу, которые ей уделяли на сессиях. В то же самое время она смогла почувствовать дружелюбное отношение со стороны своих родных.

Открыв для себя движения на полу, Сюзанна через переживание ощущения физической опоры получила опыт безусловной поддержки, что помогло ей исследовать различные возможности контакта. Когда от собственных энергичных движений она устала, испытала на себе, что такое медлительность, а затем смогла остановиться и почувствовать, что такое неподвижность, покой. В этот момент она осознала ритм и скорость своей обыденной жизни. Сказала, что не заслуживает такой теплоты и заботы, признала собственную примитивную жестокость и стала беспокоиться о последствиях своих поступков. Что чувствуют другие? Как я с ними обращалась? Почему они все еще рядом, почему я им все еще нужна? Сюзанна начала чередовать, используя как полезные ресурсы, движение и неподвижность. Исследуя весь диапазон переживаний, расположенный между этими двумя полярностями, она начала постепенно примиряться с любовью и ненавистью, которые уживаются у нее внутри. Потеряв часть своей идентичности как «Госпожи Успешности», она перестала чувствовать себя такой одинокой. Она научилась ценить другие стороны жизни. Благодаря тому, чтó она почувствовала, отыскав свой собственный танец, она, по ее словам: смогла «избавиться от того, чего у меня было с избытком, и найти дорогу к чувствам мне незнакомым», избавиться от таких запросов, которые прежде проистекали из пристрастия к работе и шли ей самой же во вред. Модель первичных объектных отношений, с которыми она изначально была идентифицирована, оказалась причиной ужасной внутренней боли, переходившей в ненависть к себе и своей семье. Особенности ТДТ, где движения Сюзанны обусловливались ее внутренними потребностями, постоянное присутствие терапевта, кинестетическая эмпатия, проявляющаяся в осторожности контакта, в выборе музыки, сообразной чувственным переживаниям пациентки, в тональности диалога, благодаря всему этому удалось преодолеть ее защиту. Интенсивность ее отрицания и переноса уменьшилась; защитный механизм интеллектуализации начал преобразовываться в воплощенную рассудительность, связанную с чувствами и эмоциями. Сюзанна перестала зависеть лишь от себя одной и обрела веру в человеческие отношения.

Выводы

В данном подходе представлен способ, позволяющий понять другого человека на основании скорее практического опыта от взаимодействия с ним, нежели благодаря сторонним критическим наблюдениям. Центральным понятием ТДТ является эмпатия, и она же заложена в основе представленной здесь терапевтической модели.

Литература

Adler J. (1999). Who is the witness? A description of Authentic Movement // M. Whitehouse, J. Adler, J. Chodorow (Eds). Authentic movement: Essays of Mary Starks Whitehouse, Janet Adler and Joan Chodorow (pp. 141–158). London: Jessica Kingsley Press.

Bartenieff I. (1980). Body movement: Coping with the environment. New York: Gordon & Breach Science Publishers.

Berger M. R. (1972). Bodily experience and expression of emotion. American Journal of Dance Therapy, 24 (1): 27–33.

Berman M. (1990). El reencantamiento del mundo. Santiago, Chile: Cuatro Vientos.

Berman M. (1992). Cuerpo y espíritu. Santiago, Chile: Cuatro Vientos.

Berrocal F., Días N. F. (2002). Corazones inteligentes. Barcelona: Kairós.

Caldwell C. (1999). Habitar el Cuerpo. Santiago, Chile: Urano.

Casullo M., Castro Solano A. (2000). Evaluación del bienestar psicológico en estudiantes adolescentes Argentinos. Revista de Psicología Pontificia Universidad Católica del Perú, XVIII (I): 35-68.

Chaiklin S., Schmais C. (1986). The Chace approach to dance therapy // P. Lewis (Ed.). Theoretical approaches in dance therapy. Vol. 1 (pp. 17-36). Dubuque, IA: Kendall/Hunt.

Chodorow J. (1991). Dance therapy and depth psychology: The moving imagination. London: Routledge.

Chodorow J. (1997). Encountering Jung on active imagination. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Damasio A. (1999). The feeling of what happens: Body and emotion in the making of consciousness. Orlando, FL: Houghton Mifflin Harcourt.

Damasio A. (2003). Looking for Spinoza: Joy, sorrow and the feeling Brain. Orlando, FL. Houghton Mifflin Harcourt.

Damasio A. (2005). Descartes’ error: Emotion, reason and the human brain. Putnam, 1994; New York: Penguin, revised edition.

Davis M. H. (1996). Empathy: A social psychological approach. Boulder, CO: West View Press.

Deleuze G. (2004). En medio de Spinoza, Buenos Aires: Cactus.

Diener E., Diener M. (1995). Cross-cultural correlates of life satisfaction and self-esteem. Journal of Personality and Social Psychology, 68: 653-663.

Echebarría A., Páez D. (1989). Emociones: Perspectivas psicosociales. Madrid: Fundamentos.

Fischman D. (2006). La mejora de la capacidad empática en profesionales de la salud y la educación a través de talleres de Danza Movimiento Terapia. Buenos Aires. Tesis Doctoral. Biblioteca Universidad de Palermo.

Freud S. (1953a). Introductory lectures on psycho-analysis. Part III. The standard edition of the complete psychological works of Sigmund Freud, Vol. 1. London: Hogarth Press.

Freud S. (1953b). Project for a scientific psychology (1895). The standard edition of the complete psychological works of Sigmund Freud, Vol. 1. London: Hogarth Press.

Gallese V (2003). The roots of empathy: The “shared manifold” hypothesis and neural basis of intersubjectivity. Psychopathology, 36: 171-180.

Hatfield E., Cacioppo J., Rapson R. (1994). Emotional contagion. Studies in emotion and social interaction. New York: Cambridge University Press.

Holyoak K. J., Thagard P. (1995). Mental leaps: Analogy in creative thought. Cambridge, MA: MIT Press/Bradford Books.

Iacoboni M. (2008). Mirroring people: The new science of how we connect with others. New York: Farrar, Straus & Giroux.

Iacoboni M. R., Brass M., Bekkering H., Mazziota J., Rizzolatti G. (1999). Cortical mechanisms of human imitation. Science, 286: 2526-2528.

Johnson M. (1987). The body in the mind: The bodily basis of meaning, imagination and reason. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Johnson M. (1991). El cuerpo en la mente. Madrid: Rogar.

Kohut H. (1984). How does analysis cure? Chicago, IL: Chicago University Press.

Kundera M. (1973). Life is elsewhere. New York: Alfred A. Knopf.

Laban R. (1970 [1989]). Danza educativa moderna. México: Paidós.

Laban R. (1972). The mastery of movement. Boston, MA: Plays.

Lacan J. (1970). Écrist 1. Paris: Éditions du Seuil.

Lacan J. (1988). The seminar of Jacques Lacan // J-A. Miller (Ed.). Book I: Freud’s papers on technique. New York: Norton.

Lakoff G., Johnson M. (1999). Philosophy in the flesh: The embodied mind and its challenge to western thought. New York: Basic Books.

Levy F. (1992). Dance movement therapy: A healing art. New York. Ed. National Dance Association, American Alliance for Health, Physical Education, Recreation and Dance.

Lowen A. (1972). Depression and the body: The biological basis of faith and reality. New York: Penguin Books.

Lowen A. (1975). Bioenergetics: The revolutionary therapy that uses the language of the body to heal the problems of the mind. New York: Penguin Books.

Lowen A. (1991). Bioenergetics. New York: Penguin/Arkana.

Lowen A. (2001). Depression and the body. New York: Publishing Alliance.

Lyons-Ruth K. (1999). The two-person unconscious: Intersubjective dialogue, enactive relational representation and the emergence of new forms of relational organization. Psychoanalytic Inquiry, 19 (4): 576–617.

Maturana H. (1998). The tree of knowledge: The biological roots of human understanding. Berkeley, CA: Shambhala Press. Рус. пер. – Матурана У., Варела К. Древо познания. М.: Прогресс-Традиция, 2001.

Meltzoff A. (2002). The imitative mind: Development, evolution and brain bases. London: Cambridge University Press.

Najmanovich D. (2005). El juego de los vínculos. Buenos Aires: Biblos.

Sandel S., Chaiklin S., Lohn A. (Eds) (1993). Foundations of dance movement therapy: The life and work of Marian Chace. Columbia, MD: The Marian Chace Memorial Fund of the American Dance Therapy Association.

Shlien J. (1997). Empathy in psychotherapy: A vital mechanism? Yes. Therapist’s conceit? All too often. By itself enough? No // A. Bohart, L. Greenberg (Eds). Empathy reconsidered: New directions in psychotherapy (pp. 63–80). Washington, D. C.: American Psychological Association.

Stern D. (1985). The interpersonal world of the infant. New York: Basic Books.

Stern D. (2004). The present moment in psychotherapy and every day life. New York: Norton & Co.

Stern D. N., Sander L. W., Nahum J. P., Harrison A. M., Lyons-Ruth K., Morgan A. C., Tronick E. Z. (1998). Non-interpretive mechanisms in psychoanalytic therapy: The “something more” than interpretation. International Journal of Psychoanalysis, 79 (5): 903–921.

Thompson E. (2001). Empathy and consciousness. Journal of Consciousness Studies, 8 (5–7): 1–32, 4E.

Thompson E. (2005). Sensorimotor subjectivity and the enactive approach to experience. Phenomenology and the Cognitive Sciences, 4: 407–427.

Varela F. (1988). Connaître: Les sciences cognitives, tendances et perspectives. Paris: Editions du Seuil.

Varela F., Thompson E., Rosch E. (1992). The embodied mind: Cognitive science and human experience. Cambridge, MA: MIT Press.

Whitehouse M. S. (1999). Creat ive expression in physica l movement is language without words // P. Pallaro (Ed.). Authentic Movement: Essays by Mary Starks Whitehouse, Janet Adler and Joan Chodorow (pp. 33–40). London: Jessica Kingsley.

Winnicott D. W. (1975). Collected papers: Through pediatrics to psycho-analysis. New York: Basic Books.

Winnicott D. W. (2005). Playing and reality. London: Routledge Classics.

Wispé L. (1987). History of the concept of empathy // N. Eisemberg, J. Strayer (Eds). Empathy and development (pp. 17–37). New York: Cambridge University Press.

4. Танцевальная терапия: движения тела и души[23]. Джоан Ходоров

Введение

В этой главе речь пойдет о сложных и непрерывных отношениях между эмоциями и воображением, включая вопрос мультисенсорной природы непосредственного переживания. Эмоции не только вызывают определенного рода телесные ощущения и физическую активность, но также обладают и потенциалом для творческого развития. Особое внимание я намереваюсь уделить набору самых базовых эмоций, их переплетениям и взаимосвязи, процессу их преобразования в чувства и эмоционально окрашенные комплексы, и в конце концов в высочайшие культурные ценности человечества. Эмоции и формы их выражения в лице и в теле всегда были важным элементом как практики, так и теории танцевально-двигательной терапии. Однако в рамках североамериканской академической психологии изучение эмоций и воображения долгое время считалось несерьезным занятием. Лишь немногие ученые исследовали эмоции и их взаимосвязи, а также их отношения с другими психическими функциями. Ситуация начала меняться в середине 1980-х годов, и с тех пор интерес к эмоциям со стороны представителей разных научных дисциплин только возрастает. Это касается и вопроса отношений между эмоциями и воображением.

Надеюсь, что в этой работе мне удастся описать танцевально-двигательную терапию как особый психотерапевтический метод, который естественным образом задействует разные формы воображения, особенно эстетическое, религиозное, философско-научное, социальное и (наиболее важное) саморефлексивное.

В новом тысячелетии нам необходимо остановиться и задуматься о ресурсах нашей истории. И, рассуждая на эту тему, я буду полагаться на тонкий и познавательный синтез теорий, проведенный юнгианским аналитиком Луисом Стюартом. Его идея о взаимосвязи аффекта и архетипа актуальна как для ТДТ, так и для аналитической психологии, потому что речь идет исключительно о теле, воображении и эмоциях. В моем изложении этой теории будет сделан акцент на творческом развитии.

Архетипическая система аффектов Стюарта представляет собой междисциплинарный синтез идей из множества классических и новых источников, среди которых первостепенную роль играют идеи К. Г. Юнга и Силвана С. Томкинса. В своих работах (Tomkins, 1962, 1963) Томкинс писал о том, что аффект – это первичная, врожденная, биологическая мотивационная система высших млекопитающих, к которым относятся и люди. Влечения и другие типы реакций вторичны. Эмоция не только усиливает влечение, но и мотивирует память, восприятие, мысль и действие. В этом Томкинс вторит К. Г. Юнгу, который еще в 1907 году писал: «Существенной основой нашей личности является аффективность. Можно сказать, что мышление и действие – лишь ее симптомы» (CW 3, p. 38, par. 78). Юнг считал эмоции источником ценностей (1951, CW 9-II, p. 27–28, par. 52; ibid., p. 32–33, par. 61), образности (1961, p. 177), энергии и нового сознания (1938, CW 9–1, p. 96, par. 179). Вкладом Томкинса же стала тщательно разработанная гипотеза эволюции аффектов, в рамках которой четко определены типы эмоций и их функции.

Термины «аффект» и «эмоция» я использую как взаимозаменяемые. Для описания врожденных эмоций я буду употреблять такие определения, как первичный, архетипический, изначальный, базовый, основной и т. п. Настроения и чувства понимаются мной как неисчислимые сложные смеси, модуляции и взаимопревращения ограниченного числа базовых эмоций.

Первую работу, посвященную аффектам, Луис Стюарт написал в соавторстве со своим братом Чарльзом Стюартом. В этой статье они описывают систему семи врожденных аффектов (Stewart, Stewart, 1979). Они развивают идею о том, что у каждой базовой эмоции есть собственный символический стимул – частично осознаваемый, частично бессознательный. Сознательная его часть включает набор типичных жизненных ситуаций, которые с большой долей вероятности вызывают определенную реакцию у большинства людей: утрата → грусть, неизвестное → страх, ограничение свободы → злость, отвержение → отвращение, неожиданное → замешательство, знакомое → радость, новое → интерес.

Бессознательная часть, в свою очередь, включает первичные образы-отпечатки, находящиеся в самых глубинах психики, которые как бы отзеркаливают типичные экзистенциальные ситуации. К примеру, изначальный образ-отпечаток, соответствующий утрате, – это архетипическая пустота. Когда эта врожденная пустота встречается с жизненной ситуацией утраты, две части соединяются и образуют символический стимул, который высвобождает эмоцию, интенсивность которой может варьироваться (в зависимости от человека и контекста) от печали до скорби и муки (неистового горя).

Одна из основательниц танцетерапии Труди Шуп много лет назад описывала нечто подобное. Она использовала немецкое слово ur[24] для обозначения изначальности и первичности жизненного опыта. Она утверждала, что существует два типа страха. Базовый, или архетипический, ur-страх всегда есть в нас в качестве некоего потенциала бессознательного. Помимо него есть и осознаваемые страхи, которые мы можем назвать и описать. Вспоминая свои собственные детские страхи, она живописала их очень подробно. Сознательные страхи «были своего рода напоминаниями, которые будили залегавшие в глубине ur-страхи» (Schoop, 1978, p. 96). Другими словами, когда архетипический образ/переживание внутри нас отзеркаливается соответствующей жизненной ситуацией, происходит взаимное узнавание, своеобразная реверберация между миром и воплощенным Я, высвобождающим определенную эмоцию.

Биологический субстрат

Образы реверберации представлены в книге «Молекулы эмоций» (Pert, 1997). После того как Кэндас Перт открыла опиатный рецептор, она начала заниматься вопросом нейрохимической основы эмоций. Она описывает особый биологический процесс, в рамках которого определенные химические вещества как бы привязываются к определенным рецепторам, и перед нами предстает картина реализации аффекта на молекулярном уровне. На поверхности нервной клетки могут находиться миллионы рецепторов, принадлежащих к одному из по крайне мере семидесяти типов. Она пишет, что рецепторы: «…свободно перемещаются по цитоплазме, танцуют и вибрируют в ожидании посланий от других вибрирующих маленьких существ, также состоящих из аминокислот, которые рассеяны вокруг клеток. Мы называем эти рецепторы „замочными скважинами“, хотя этот термин и не совсем подходит для постоянно движущихся, ритмично танцующих и вибрирующих сущностей…

Да, образ ключа, входящего в замок, прост и понятен, но этот процесс было бы более точно сравнить с пением в унисон. Лиганд[25] и рецептор берут одну ноту и с помощью этого открывают дверь для входа в клетку» (Pert, 1997, p. 23–24).

Этологи, похоже, описывали тот же самый процесс, когда говорили о «внутреннем высвобождающем механизме» (Tinbergen, 1951) или структурах «ключевого тумблера», обеспечивающих запуск моделей инстинктивного поведения у животных и людей (Stevens, 1983, p. 56–58).

В работе 2003 года «Раскрытые эмоции» Пол Экман описывает используемое им понятие «автоматических оценщиков», существующих в каждом человеке. Они постоянно исследуют окружающее пространство, пытаясь получить и оценить входной сигнал от каждого органа чувств – эти процессы происходят за миллисекунды и оказываются за порогом сознания.

В последнее время представители разных ответвлений нейронауки сосредоточились на изучении так называемых зеркальных нейронов, занимающихся обработкой информации и контролем действий, ощущений и эмоций. Витторио Галлезе вводит понятие «механизма зеркальных совпадений» (mirror-matching mechanism), который «может оказаться базовым организационным принципом работы мозга, отвечая за многообразие и богатство опыта межличностных отношений» (Gallese, 2003, p. 171). Трудно переоценить вклад Синтии Беррол, которая «изучает различные аспекты функционирования зеркальных нейронов с нейробиологической и теоретической точки зрения, а затем рассматривает их через качественную призму терапевтического процесса, соотнося с ТДТ и эмпатией» (Berrol, 2006, p. 303).

Образование нейронных связей в мозге/сознании/теле во многом зависит от движений (интерактивных или автономных), причем не только в период детства, но в течение всей жизни. Даже когда мы находимся, как нам кажется, в состоянии покоя, каждый вздох, каждая мысль и каждое чувство в той или иной степени запускают нейромышечную активность. Неинвазивные методы нейровизуализации позволяют ученым более глубоко анализировать такие явления и процессы, как пластичность мозга, имплицитная (соматическая) память, функционирование зеркальных нейронов, обучение через подражание, аффективная сонастроенность, регуляция аффектов, творческие и деструктивные аспекты проекции и др. (Berrol, 2006; Blakeslee, Blakeslee, 2007; Cambray, 2009; Damasio, 2010; Gallese, 2003; Meltzoff, 2002; Wilkinson quoted in Stromsted, 2013).

Важно не забывать о том, что далеко не все телодвижения видимы. Многие из обозначенных нами вопросов исследует в своей работе «Роль интероцепции в танцевально-двигательной терапии» Фатина С. Хинди (Hindi, 2012): «Интероцепция, обработка внутренних сенсорных стимулов, в контексте последних нейрофизиологических исследований считается неотъемлемой частью процесса выражения эмоций и развития Я-концепции. И хотя представители ТДТ редко упоминают об этом процессе, интероцепция проявляется во время практики любых техник телесной осознанности» (Hindi, 2012, p. 129).

С самого зарождения ТДТ ее представители считали телесную осознанность первым из четырех теоретических уровней развития, а любой чувственно переживаемый опыт (felt sense) – важнейшим элементом практики танцетерапии (Chodorow, 1991, p. 32–33).

В рамках проделанного исторического обзора Хинди цитирует психотерапевта Бабетту Ротшильд: «Телесное восприятие подразумевает четкое субъективное осознание телесных ощущений от стимулов как внешнего, так и внутреннего происхождения» (Rothschild, цит в: Hindi, 2012, p. 129–130).

Хинди же продолжает: «Телесная осознанность подразделяется на три категории обработки чувственно воспринимаемых данных в зависимости от источника и функции последних: проприоцепция, интероцепция и экстероцепция… Экстероцептивную информацию тело получает и передает с помощью внешних сенсорных рецепторов… Интроцептивную и проприоцептивную информацию оно получает и передает изнутри» (Hindi, 2012, p. 130).

Чувства, эмоции и воображение являются важнейшими составляющими танцевально-двигательной терапии. В 1987 году Луис Стюарт пришел к выводу, что органы чувств и первичные аффекты усиливают друг друга. Он предположил, что наши пять органов чувств являются предшественниками первичных аффектов (Stewart; цит. по: Chodorow, 1991, p. 84). Недавно в небольшом очерке, озаглавленном «Мультисенсорное воображение», была предпринята попытка проследить психоаналитические корни метода использования тела в работе с воображением. Таким источником был назван разработанный Юнгом метод активного воображения (Chodorow, 1997, p. 16, 2005).

А. Дамасио (Damasio, 2010) описывает ответственные за создание образов нейронные сети, которые формируют и структурируют наше взаимодействие с миром и телесно воплощенным Я. Когда эти «карты мозга» начинают осознаваться, мы переживаем их как образы, задействующие отдельные или все органы чувств (зрительные, слуховые, обонятельные, вкусовые), а также восприятие прикосновений, связанное с несколькими типами тактильных рецепторов. К другим соматическим чувствам относится проприоцепция (кинестетическое восприятие), которую можно описать как «внутренне присущее ощущение положения и движения своего тела в пространстве» (Blakeslee, Blakeslee, 2007, p. 8–9). Также есть ощущение равновесия (вестибулярное), температуры (термоцепция) и различные виды болевых ощущений (ноцицепция): «Рисуя карту, мозг информирует сам себя. И такая информация может быть использована неосознанно для эффективного управления двигательным поведением – выживание, в конце концов, зависит от способности быстро принимать верное решение. Но составление этих карт также сопряжено с созданием образов, которые можно назвать основной валютой нашего ума… Карты рисуются постоянно, даже когда мы спим – феномен сновидений явственно это подтверждает» (Damasio, 2010, p. 63–64).

Здесь Дамасио наиболее дифференцированно описывает явление мультисенсорных образов и процесс формирования символов. В танцетерапии, как и в жизни, каждое тело и каждая часть тела (а также окружающее их пространство) вписываются в карту динамических процессов изменения формы, ее расширения, сжатия, а также смены формы, когда это необходимо[26]. Дамасио также отмечает, что мозг как бы рисует карту самого себя, когда очерчивает план взаимодействия между телом и отдельными его частями, а также – с окружающим пространством.

Создатель одной из систем наблюдения движения в ТДТ Рудольф Лабан (1879–1958) изначально изучал архитектуру. Его интересовали отношения между зданиями и тем, как люди в них живут и двигаются. Анализ движения Лабана (также называемый Лабан-анализом) требует особого внимания к отношениям между телом и незримой пространственной сферой, которая его окружает. Он пишет: «Где бы тело ни находилось или двигалось, оно занимает некое пространство и окружено им» (Laban, 1966, p. 5).

Одной из направлений своей работы Лабан назвал хоревтикой (гармонией пространства). Понятия окружающей человека сферы и кинесферы можно рассматривать как аналоги особых психических структур (Cambray, 2009; Laban, 1966; Stevens A., 1983; Stevens P., 1974). Сегодня танцовщики и хореографы по всему миру используют понятие кинесферы. Идем ли мы, бежим, прыгаем, ползем, крутимся или поворачиваемся, кинесфера всегда остается с нами. Любой объект – инструмент, шляпа, игрушка – становится частью нас. При взаимодействии друг с другом кинесферы накладываются и наслаиваются друг на друга.

Полный обзор теории Лабана с позиций танцевально-двигательной терапии будет сделан в главе этой книги, написанной Элиссой Уайт. Помимо системы Лабана, есть множество подходов, в рамках которых тело понимается как «объединяющий элемент» (см. главу Шахар-Леви об эмоторике). Однако даже если системы наблюдения используют общие концепты и исходят из единых предпосылок, по сути они могут сильно различаться. Много работ уже написано, но еще большему числу еще предстоит появиться: «Перед нами – многочисленные области потенциально плодотворных исследований» (см. главу 14 С. Ломан и К. Марка Соссина).

Недавно введенный термин «периперсональное пространство» используется в нейронауках для описания невидимой сферы, которая является динамичным, меняющим свою форму личным пространством человеческого тела. Блейксли считают периперсональное пространство частью человека: «Этот психологический факт был установлен недавно. Специальная процедура позволяет мозгу как бы захватить и передать определенное пространство вашим конечностям и вашему телу. Это пространство становится вашей второй кожей. Карта вашего физического тела напрямую и непосредственно связана с картой этого пространства» (Blakeslee, Blakeslee, 2007, p. 3).

Оба круга: и мандала, и кинесфера являются образами-переживаниями целостности и содержат в себе бесконечные возможности воплощенного действия и взаимодействия. Мы живем в волнующее время: нейронаука делает открытие за открытием, обогащая области танцевально-двигательной терапии и глубинной психологии. При этом мы продолжаем исследовать и открываем заново истиную и символическую природу сферы, что возращает нас к священной геометрии древних греков.

Семь первичных образов-отпечатков

Луис Стюарт считал, что символический стимул высвобождает эмоцию или настроение. При этом происходит объединение сфер сознания и бессознательного: «Осознаваемые стимулы жизненного опыта должны как бы слиться с бессознательными, врожденными образами-отпечатками или, по крайней мере, их потенциалами» (Stewart, 1986, p. 200).

Пытаясь понять природу врожденных образов-отпечатков, Луис Стюарт обнаружил, что одни и те же предвечные образы снова и снова появляются в мифах и символах, а также в живописи, танцах, видениях и песочницах, используемых как материал для работы с активным творческим воображением. Описывая изначальные образы-отпечатки, Луис Стюарт использует поэтическую метафору: «В начале (а на самом деле до этого „начала“) миф и религия опознают матрицу универсальных образов – назовем их предвечными символами или символами до Творения, – которые представляют собой потенциал для всего, что может быть сотворено. Это, например, Бездна, Пустота, Хаос, Инаковость (Чуждое) и Тьма, которая их всех окутывает. Ну и, конечно, Творец. Все эти образы резонируют с переживаниями мира: невозмутимая бездна времени, морские пучины и глубины, звездное небо; нескончаемость вод и пространств; непостижимое многообразие жизни; ледяной холод пустоты безжизненного космоса неизведанной и чужой вселенной; пропасть ночи и потеря ориентации. Размышление над этими составляющими нашего мира неизбежно приводит к внутреннему миру Самости: к ее глубинам и безднам, хаотичным фантазиям и неведомым, воспринимаемым как чуждые эмоциям, к лабиринтам снов. Миф и есть плод такого размышления.

Все эти символы – первичные символы Самости. И каждый из них представляет Самость в одном из ее проявлений. Это дух культуры, который в разные времена был религиозным, эстетическим, философическим и социальным/моральным. Первичные символы являются источником базовых эмоций. Не так уж и трудно вообразить себя в адской бездне, если рядом с вами – демоны и черти. Увидев такое во сне, мы переживаем ужас. Однако если нам удается пересечь Бездну, то мы оказываемся у дантовой Священной горы. И так – с каждым из символов Самости: их противоположности являются символами исцеления и обретения целостности» (Stewart, 1997, p. 1).

Давайте на мгновение поразмыслим над этими образами, которые в то же самое время являются переживаниями первичных аффектов. Будет полезным вспомнить о том, что образ не исчерпывается своей визуальной стороной, но переживается и представляется посредством всех органов чувств. Пустота интенсивно переживается всем телом и сопровождается чувствами потери, печали и скорби. Стоя на краю пропасти и тем более падая в нее, мы чувствуем неподдельный страх – опора навсегда уходит из-под ног. Хаос переживается как неразбериха, клубок спутанных мыслей и ощущений, и, будучи не в состоянии его развязать, мы чувствуем гнев и раздражение. Инаковость, чуждость – это то испепеляющее отторжение, которое дают такие биполярные аффекты, как презрение и стыд. Переживание внезапной тьмы наступает в то пугающе застывшее мгновение, когда мы осознаем потерю всякой ориентации.

Однако, помимо пустоты горя, бездны страха, хаоса гнева, инаковости презрения/стыда и неожиданного мгновения тьмы при замешательстве и изумлении есть и образ Творца, который представлен двумя формами света. На уровне человеческого переживания этот свет выражается такими аффектами, укрепляющими жизнь, как радость и интерес. «Рассеянный свет» – это озорное, благостное, всепоглощающее переживание радости. «Направленный свет озарения» интенсивен, сосредоточен, он выражает интерес и азарт.

Дарвин (Darwin, 1882/1998) проводил различие между врожденными эмоциями (с их ясными и узнаваемыми моделями поведения) и комплексными. Последние также общеизвестны, однако они не подразумевают жестких и единообразных телесных и лицевых форм выражения. К комплексным Дарвин относил такие эмоции, как ревность, зависть, почитание, уважение, жадность, щедрость и многие другие. Луис Стюарт ввел понятие «комплексных семейных эмоций», подразумевая под ними те алхимические смеси, модуляции и трансмутации, которые появляются внутри семьи (Stewart, 1992, p. 93).

Можно выделить семь базовых тем-эмоций, каждая из которых имеет шкалу интенсивности. Вместе с тем существует множество едва различимых и сложных комбинаций и последовательностей аффектов. Принимая во внимание возможные различия в интенсивности, а также все возможные модуляции, каждую из базовых эмоций можно назвать темой с вариациями. Сами темы первичны, а вариации разнятся в зависимости от индивидуальных особенностей и социального контекста (см. «Послесловие» Пола Экмана: Darwin, 1882/1998, p. 383, 385, 386, 391–392).

Семь базовых тем-эмоций

Каждая из эмоций по-своему важна, но во многом именно от радости и интереса, их взаимодействия и их отношения с другими аффектами, включая комлексные эмоции и состояния, зависит наше развитие. Радость – это аффективный источник игры, воображения и, в конечном итоге, развития мифологического Эрос-сознания. Интерес является аффективным источником любопытства, исследования и, в конечном итоге, языкового Логос-сознания. С помощью введенного Карлом Юнгом, а затем развитого Джозефом Хендерсоном понятия культурного бессознательного (Henderson, 1984) Стюарт выдвигает гипотезу, согласно которой все высшие психические функции – включая функции Эго и символические культурные установки – сформировались из радости и интереса, в результате их работы по преобразованию и видоизмению аффектов кризиса и выживания (печаль, страх, гнев, отвращение), а также аффекта ориентации (замешательство).

Далее мы опишем выражения лица и тела, соответствующие семи врожденным эмоциям.

Начав с жизнеутверждающих эмоций (радость и интерес), я перейду к аффекту центрирования и к поискам новой ориентации (замешательство). Затем – четыре аффекта кризиса и выживания (печаль, страх, гнев, отвращение). Читая описания, представляйте себе эти состояния и пытайтесь вспомнить случаи переживания похожего опыта.

Удовольствие – Радость – Восторг

Жизненные ситуации, вызывающие радость, хорошо знакомы и всеми любимы. Глаза блестят, губы расползаются в улыбке и приоткрываются, телесные ощущения легки и всепоглощающи. Мы смеемся и раскрываем объятия. Кульминацией становятся радостные прыжки. Однако дело не в том, какие стереотипические формы выражения принимает наша радость, а в том, что она всегда является аффективным источником игры, воображения, мифологического сознания, связи с божественным. Я навсегда запомнила, как цельно и безраздельно Труди Шуп выражала свои эмоции, особенно радость. Она вся воплощала «здоровую, радостную легкость, в которой были и воспоминания о земле и необходимой опоре» (Schoop, 1978, p. 95).

Какая же структура воображения может соответствовать переживанию чистой радости? Радость выражается в игре и фантазиях. Она по природе своей спонтанна. Нет ничего «немыслимого» или «невообразимого». Именно поэтому полная радости игра и воображение «подключают» нас к тому, что обычно остается вытесненным.

Рано или поздно архетипическое воображение приведет нас к эмоциональному ядру любого комплекса. Но вместо непосредственного переживания сырой эмоции или даже в дополнение к нему воображение создает символические образы и истории, которые как-то позволяют стерпеть нестерпимое. Важную роль в этом играет компенсаторная сущность психики, ее способность производить образы и вызывать переживания, которые полностью преобразуют эмоцию, чувство или состояние (Chodorow, 1997, p. 186–187).

Танцетерапевт Кэролин Грант Фэй описывала подобные переживания. Мы приведем ее историю, в которой движения, возникающие изнутри, возвращают ее к болезненному чувству пустоты и потери, испытанному много лет назад во время смерти матери: «Я лежала, кажется, очень долго и прислушивалась к тому, что было внутри меня. В фокусе внимания оказалось горло. Оно болело и было напряжено, поэтому я позволила ему вести меня в движение. Вскоре я встала на колени, выпрямилась, а затем поползла по полу в некой полусидячей позе. В своем воображении, сосредоточив осознание на горле, я увидела его красным от крови. Область сердца также кровоточила и болела. Вскоре горло заставило меня встать и двигаться вперед. Остановилась я очень внезапно. И тут же упала на пол и долго лежала, не двигаясь. Не было ни движений, ни образов… ничего.

Вскоре я осознала, что кроваво красный цвет был в горле и груди. Он переливался очень разными оттенками: от светло-розового до густого багрянца. Начал вырисовываться образ розы, вырастающей из сердца и горла, благодаря движениям моих рук – вверх, вниз, вокруг. Остальная часть тела, казалось мне, складывается в стебель и листья какого-то цветка. Когда мне хочется описать то мгновение, на ум приходят слова: абсолютные теплота и счастье, завершенность, целостность, гармония.

(Далее она пытается понять смысл своего переживания.)

Падение на пол и последовавшая пустота, казалось, символизировали смерть всего того, что было ранено и кровоточило. Мне вспоминается один мой сон… в нем была женщина – кровь сочилась из ее горла и груди, а века забвения превратили ее одежду в лохмотья. Я провела ассоциацию между ней и собой в возрасте восемнадцати лет (именно в тот год умерла моя мать). Возрождение цвета и появление розы, все возникшие в тот момент благодатные чувства, безусловно, символизируют новое рождение» (Fay, 1977, p. 27).

Воображение формируется и приращивает энергию за счет радости, преобразуя эмоции кризиса. Кэролин Грант Фэй описала, как появилась архетипическая тема утраты и как эта тема пронесла ее через переживания смерти и перерождения, выраженные в движении. Очевидно, что эти идущие изнутри переживания не находятся под контролем Эго – их формирует и заряжает энергией само архетипическое воображение. Другим словами, как у детей, так и у взрослых архетипическое воображение предполагает непрерывные диалектические отношения между жизнеутверждающими эмоциями радости и интереса (выражаемыми в игре и любопытстве), которые преобразуют и тансформируют эмоции кризиса и выживания. Дети играют просто ради забавы, однако мы знаем, что игра может включать трудные, огорчительные и порой душераздирающие переживания.

Здесь представляется необходимым различать содержание игры и воображения (в которое входит перепросмотр болезненного опыта) и функцию игры и воображения, а именно функцию интеграции и исцеления.

Точно так же, как архетипическое воображение может перенести нас от радостной и спонтанной игры к эмоциональному ядру проблемного комплекса, так оно может и вывести из него, что было продемонстрировано в описании переживания смерти/перерождения Кэролин Фэй. И подобные примеры мы найдем во всех культурах. На протяжении всей истории жили люди, у которых были яркие и спонтанные видения света. Иногда это происходило во время спокойной медитации. У других причиной такого озарения становилось действие компенсаторной функции – и тогда это был луч света во тьме.

Интерес – Азарт

Интерес обычно вызывает что-то новое. Характерное выражение лица: взгляд направлен и сосредоточен, брови вместе, слегка приоткрыт рот или сморщены губы. Мы отслеживаем, всматриваемся и вслушиваемся. Переживая азарт, мы чувствуем, как буквально перехватывает дыхание, мы так увлечены, что любая деталь постоянно меняющегося мира окзывается захваченной нашим вниманием.

Радость и интерес постоянно взаимодействуют, стимулируют и усиливают друг друга. И если радость выражается в игре и воображении, то интерес выражается в любопытстве и тяге к исследованиям. В человеке заложены интерес и любопытство по отношению ко всему новому. Он начинает это новое изучать и вдруг чувствует, что новое стало знакомым, что с ним тоже можно играть, его тоже можно вовлекать в наши фантазии. Так и продолжается, пока мы опять не встречаем нечто новое, снова начинаем исследовать, и так далее. В танцевальной терапии устанавливается постоянная взаимосвязь между интересом и воображением: интересом к своему телу, что с ним и в нем происходит, и фантазиями о том, что это могло бы означать (Fay, 1996; Fleischer, 2004; Mendez, 2005; Panhofer, 2005; Stromsted, 2007).

К нашему обсуждению «интереса – азарта» мне бы хотелось подключить описанные Юнгом четыре функции Эго: ощущение, мышление, чувство, интуицию. Я хочу попросить читателей после прочтения цитаты из работы Юнга, которую я привожу ниже, поразмышлять над идеями эволюции и развития. Возможно ли, что интерес, выраженный в любопытстве и тяге к исследованиям, порождает, видоизменяет и преобразует каждый из кризисных аффектов, двигаясь от сырого аффекта к аффекту видоизмененному и соответствующей функции Эго? В том виде, в котором эти функции описаны Юнгом, они напрямую связаны с ориентацией. К примеру, представьте, что вы идете по лесу (с другими людьми или в одиночестве) и набредаете на речку. Что вы сделаете: тут же ее пересечете или остановитесь и подумаете, или поступите как-то иначе? Каковым будет ваше решение?

«Эти четыре функциональных типа соответствуют очевидным средствам, благодаря которым сознание получает свою ориентацию в опыте. Ощущение (то есть восприятие органами чувств) говорит нам, что нечто существует; мышление раскрывает, что это такое; чувство отвечает, благоприятно это или нет, а интуиция оповещает нас, откуда это возникло и куда уйдет» (Jung, 1961/1964, CW 18, p. 219, par. 503)[27].

Функцию чувства часто путают с эмоциями и эмоциональностью. Однако, подобно презрению и стыду, функция чувства по Юнгу есть функция оценивающая. С помощью нее психика оценивает эмоциональную атмосферу.

С одной стороны, интерес имеет свои собственные диалектические отношения с радостью. С другой, соединяя нас с миром и Самостью, он вовлекает нас и во все другие виды эмоций и состояний. Не будем забывать о том, что юнговская идея функций Эго (см.: Jung, 1921, CW 6) развивалась в основном вокруг темы «интерес – азарт» и ее способности видоизменять и преобразовывать специфические кризисные аффекты. Например:

Мышление. В ярости мы сосредотачиваем все внимание и все усилия на том, чтобы найти «виноватого», найти проблему и броситься в атаку. В такой ситуации человек мыслящий, несомненно, почувствует интерес.

Чувство. Двоякая эмоция «презрение/стыд» сталкивает нас с горьким опытом неприятия и отчуждения. В итоге мы развиваем в себе чувствительность, которая помогает оценить всю сложность хитросплетений человеческих отношений. В эмоциональной сфере интерес нам представляется зародышем функции чувств.

Ощущение. Пребывая в печали, мы страстно желаем, чтобы тот, кого нам не хватает, вновь предстал перед нами в плоти и крови. Интерес к физическому, осязаемому миру – важная часть хорошо развитой функции ощущений.

Интуиция. В страхе мы ощущаем присутствие неизмеримого числа незримых и неведомых нам возможностей. «Как интересно!» – сказал бы человек с развитой интуицией.

Далее от живительных потоков-близнецов («удовольствие – радость – восторг» и «интерес – азарт») я перехожу к «удивлению-замешательству», аффекту центрирования и поиска новой ориентации.

Удивление – Замешательство

Когда происходит нечто совершенно неожиданное, мы потрясены, изумлены, ошеломлены. Выражение лица меняется следующим образом: брови подняты, рот и глаза раскрыты. Аффективная тема удивления и замешательства является первичным выражением состояния дезориентации. Она как бы центрирует сознание и помогает заново сориентироваться.

Луис Стюарт писал, что замешательство «приводит к центрированию всего организма. В таком состоянии должны воцариться полный покой и абсолютная тишина: дыхание приостанавливается, кажется, что даже сердце перестает биться. На какое-то мгновение все другие аффекты находятся на противоположной стороне – наполнявшая их энергия перекрывается, однако они находятся в состоянии полной готовности. Всем известно, что за моментом замешательства следует незамедлительный ответ эго-сознания. Более того, реакцией на причину замешательства может стать сам архетипический аффект. Таким образом, замешательство важно для выживания тем, что оно не позволяет психике, не успевшей оценить ситуацию, дать неадекватный ответ (нельзя не задаваться вопросом, в каких отношениях стоят друг к другу замешательство и психологическая реакция шока)» (Stewart, 1987, p. 41–42).

Одна из первых танцетерапевтов Мэри Уайтхаус описывает, как движения порождаются неким внутренним импульсом: «Всякое переживание несет в себе элемент удивления: мы не ждем его, оно случается как бы само по себе» (Whitehouse, 1963, 2000, p. 54). Это простое, но очень глубокое наблюдение придает паре «удивление – замешательство» интроверсивное измерение: неожиданные внутренние события изумляют нас и приводят в замешательство. И, порожденное изнутри, наше движение тоже оказывается неожиданным. Внезапная фантазия, мысль или прозрение – и мы удивляемся сами себе. Возможно ли, что сама эта принципиальная внезапность внутренних событий является источником саморефлексирующего сознания?

Будучи самым быстротечным из всех аффектов, «удивление – замешательство» обычно сразу же заменяется другим, который и окрашивает переживаемый опыт. Например, все мы знаем, как по-разному переживается внутренний опыт пугающего удивления (неожиданное столкновение с неизвестным) и счастливого удивления (приятный сюрприз).

Теневая сторона замешательства проявляется, когда оно переживается слишком часто и превращается в привычку, как бы врастает в нашу мышечную систему (в качестве крайнего примера можно привести человека с кататоническим параличом). Но обычно удивление и замешательство производят положительный эффект. Этот аффект переживается за долю секунды, знаменует и делает ощутимым момент переориентации, что крайне важно для психологического развития.

На первичном уровне телесных ощущений мы испытываем шок, интенсивность которого может варьироваться. Можно представить себе замершего оленя, который некоторое время остается абсолютно недвижным, а потом внезапно скрывается из виду. Осознавая и непосредственно переживая состояние дезориентации, мы даем психике возможность производить именно те образы и вызывать те переживания, которые необходимы в настоящий момент. В одной из своих работ Юнг наглядно описывает этот процесс на примере рисунков, сделанных образованной и хорошо воспитанной женщиной в возрасте слегка за пятьдесят. Обсуждая вторую часть ее рисунков, он описывает молнию, которая ударяет в темный камень и как бы зажигает в нем внутренний свет: «Молния означает внезапное, неожиданное и непреодолимое изменение психического состояния» (Jung, 1933, p. 295, par. 533)[28]. Она наделена «освещающей, оживляющей, оплодотворяющей, превращающей и исцеляющей функцией» (ibid., p. 314, par. 558). В одном алхимическом трактате молния оживляет королевскую чету, в иудейской традиции в виде молнии появляется Мессия (ibid., p. 295, par. 533, note 7). В танцетерапии пара «удивление – замешательство» может проявиться только как едва заметное выражение лица или же выразиться в спонтанном физическом действии, как бы выталкивающем человека изнутри, или же она может проявиться во сне, в фантазии, танце о молнии. Эти и бесчисленные другие символические переживания связаны с аффектом удивления-замешательства и эволюцией саморефлексирующего сознания.

Теперь же от «удивления – замешательства» – аффекта дезориентации, центрирования и поисков новой ориентации – мы перейдем к четверичной базовой экзистенциальной аффективной теме кризиса и выживания (печаль, страх, гнев и отвращение). Причем подходить к этим аффектам мы будем как с точки зрения выражения, так и с точки зрения трансформации.

Огорчение – Печаль – Горе – Скорбь – Мука (неистовое Горе)

Когда мы переживаем потерю, внутренние кончики наших бровей поднимаются таким образом, что сами брови вытягиваются по наклонной линии. Кончики рта же опускаются вниз. При переживании сильной скорби или душевной муки мы рыдаем и вопим. Веки сжаты, мышцы вокруг зрачков сокращаются, рот открывается так, что линии губ образуют прямоугольник или треугольник.

При потере тело может ощущать пустоту или застывшую тяжесть, или и то, и другое. Если рядом с нами нет того самого человека, то в горевании мы будем постоянно метаться между идентификацией с ним (тяжесть) и переживанием пустоты мира, в одночасье превратившегося в бесплодную пустыню. На сердце тяжело, оно ноет и болит. Иногда кажется, что оно разорвано или вырвано из груди. Подобные переживания запечатлены в разных культурах в обрядах горевания, в которых нужно рвать на себе одежду при оплакивании умершего.

Пытаясь исследовать печаль и скорбь, Луис Стюарт задавался вопросом: какая польза от такого тяжелого аффекта? В контексте потребностей выживания аффективная тема страха, гнева, печали и отвращения должна рассматриваться как реакция самозащиты при столкновении с разного рода опасностями. Но каковы функции выживания у печали и скорби? Другими словами: как бы изменился мир, если бы в нем совсем не было печали? Попытаемся смутно представить себе безликую и безучастную жизнь, в которой смерть близкого человека вызвала бы реакцию типа: «Мда, неприятно конечно. Вчера еще был здесь, а сегодня…». Печаль не только раскрывает нам значимость тех, кого мы любим, но и показывает красоту природы, стихию земли и сущность осязаемого мира.

Где бы люди ни переживали горе утраты, везде оно выражается в схожих ритмичных движениях покачивания. Скорбь, печаль всеобща и узнаваема даже во всем многообразии мировых культур. Помимо ритмических телодвижений, скорбь также вызывает в человеке творческие импульсы: мы создаем прекрасные образы ушедших и украшаем надгробия цветами.

К примеру, был создан прекрасный мемориал, посвященный жертвам СПИДа, состоящий из тысяч лоскутных одеял, которые сделали и принесли родственники умерших. Подобные творения представляют собой одновременно и выражение глубокой скорби, и прекрасное произведение человеческих рук и сердец.

Пытаясь понять, какая форма или категория воображения возникла из грусти и печали, мы приходим к образу красоты, выраженному ритмической гармонией. Взаимодействие ритмичных, покачивающихся движений плача и радостных воспоминаний вылилось в ритуальные песни, музыку, поэзию, танцы, картины и скульптуры. С самого начала смесь радости и грусти преломлялась через призму прекрасного, выражаясь и трансформируясь в произведениях искусства.

Тревога – Страх – Ужас

Печаль, скорбь и мука могут длиться долго, а слезы могут приносить облегчение. Но дрожь от страха не освобождает. По своей сути страх есть встреча с неизвестным. Выражение лица следующее: глаза широко открыты, брови подняты и располагаются близко друг к другу, нижнее веко напряжено, губы горизонтально вытянуты.

При низкой интенсивности страх как функция выживания гарантирует как минимум нашу осторожность перед предстоящей встречей с неизвестным. При тревоге мы нервно теребим руками какой-то предмет, дрыгаем ногами, как будто вот-вот произойдет что-то экстренное. Паника и ужас возникают в радикальной ситуации смертельной опасности. Смерть – это предельное неизвестное. Когда нашей жизни угрожает опасность, страх дает нам три альтернативы: замереть, потерять сознание или убежать. Также имеют место неконтролируемые повторяющиеся движения – дрожь, нервозность, одышка, дергание, съеживание или, наоборот, обездвиженность. На уровне телесных ощущений присутствуют: учащенное сердцебиение, холодный пот, неконтролируемое испражнение, слабость и сухость в полости рта.

Много лет назад, когда я училась у Труди Шуп, она как-то задала вопрос: как вы двигаетесь, когда вам страшно? Мы начали поочередно двигатсья по залу, пытаясь вспомнить какое-нибудь ужасающее переживание и нашу реакцию на него. Многие попытались выразить не очень интенсивный страх: в основном получалось состояние тревожной нервозности, сопровождающееся напряжением и дрожью. Затем Труди попросила нас вообразить, как страх менялся по ходу истории человечества: «Перенесемся на тысячу лет назад. Вы – первые человеческие существа. Можете представить, что вы почувствовали, когда впервые без предупреждения услышали раскаты грома?» Изображая звук грома, Труди ударила по барабану, и я вдруг упала на пол (хотя заранее этого не планировала). В то мгновение я впервые поняла, что такое страх перед гласом Божьим.

У страха есть и функция выживания, особое духовное измерение. Мистерии древних – хороший пример использования архетипического воображения. Сталкиваясь с ужасающим неизвестным, мы в первую очередь начинаем повторять определенные действия. Будь то навязчивые техники по изгнанию демонов или церемонии поклонения и молитвы, выражение страха всегда ритуализировано.

Церемониальное проигрывание может включать дрожание, потряхивание конечностями, тряску, шепот и пение. Повторяющиеся действия могут быть и более спокойными – например, зажигание свечей, подношение даров. Однако и жуткие, и медитативные ритуалы одинаково помогают сосредоточиться на защите от прямой встречи с ужасающим Неизвестным. В своей хрестоматийной работе «Священное» (Otto, 1923) Рудольф Отто показывает, как все великие религиозные традиции мира развились из архаического переживания демонического ужаса. Я думаю, что Отто согласился бы с тем, что такое развитие направлялось не только страхом, но и сложной комбинацией страха, радости и других эмоций. Сразу же хочется выяснить, чем обусловлены сходства и различия ритуальных повторяющихся действий и ритмической основы танца. Аффективные источники разнятся, однако ритуал и ритм, сакральное и прекрасное, несомненно, связаны. Они очень естественно перетекают друг в друга.

Раздражение – Гнев – Ярость

Гнев возникают тогда, когда нашу независимость, автономность ограничивают. Выражение лица следующее: брови нахмурены, веки подняты, взгляд сосредоточен, ноздри раздуты. Рот открыт так, чтобы были видны зубы, либо наоборот – губы плотно сжаты. Сердцебиение учащается, кожа выделяет тепло, кровь приливает к рукам. Поведение, навязываемое гневом, – это, по сути, угроза и нападение – самые древние формы аргументации и рассуждения. Если же говорить о том, какая из гнева возникла категория воображения, то это образ/переживание порядка как противоположности хаоса. По мере развития сознания человек учится справляться с проблемами символически, определяя причину фрустрации и разрабатывая стратегию возвращения статус-кво. Так, например, многие игры развивают в нас стратегическое мышление и способность атаковать символически. Другие примеры: выразительная жестикуляция, сопровождающая наукообразную речь. Приведем отрывок из романа «Избранный» Чейма Потока (Potok, 1967), который живописует страстный научный спор между ортодоксальным раввином и его не по годам умным пятнадцатилетним сыном: «Дэнни с отцом защищали каждый свою позицию, повысив голос и нестово жестикулируя. Казалось, вот-вот и до рукоприкладства дойдет. Дэнни подловил отца на перевирании Писания, достал с полки Талмуд и ликующе указал на неправильно процитированное место. Отец же, демонстрируя исправления на полях, пытался доказать, что ссылался именно на них. Затем они перешли к другому фолианту, спорили из-за другого отрывка, и на этот раз раввину Сандерсу пришлось согласиться. Наблюдая за их схваткой, я просидел молча долгое время» (Potok, 1967, p. 155).

С проявлением настойчивой жестикуляции и яростно сосредоточенным вниманием гнев, видоизмененный радостью (воображение) и интересом (любопытство), может стать аффективным источником ученого, философского воображения. Компенсаторный идеал – образ упорядоченного космоса – развивается из хаоса фрустрации, гнева и ярости.

Далее я приведу цитату, описывающую процесс внутреннего движения молодой, талантливой, умной и работящей женщины. Однажды она пришла на сесию (мы занимались с ней танцевально-двигательной терапеией индивидуально раз в неделю) в возбуждении и призналась, что ощущает неуютную гиперактивность. Я предложила ей выразить то, что она чувствовала, с помощью тела. Она с готовностью втупила в пространство воплощения чувств, импульсов и образов. В тот день она попросила не включать музыку. Отдаваясь внутреннему ритму, она двигалась спонтанно.

«Движения были очень разнообразными, но хаотичными и совсем не связанными. Нечто вот-вот начинало вытанцовываться, а потом как будто бы обрубалось. Потом зарождалось что-то иное. Но ничего не складывалось в общую картину – она лишь казалась все более раздраженной и не в ладах с собой. Однако, постепенно осознавая чувство давления и фрустрации, она начала придавать форму своим переживаниям, двигаться целенаправленно, создавая для себя пространство. Движения начали интегрироваться с дыханием, чувствовалось, что она переживает и пропускает через себя каждое из них. В конце концов она села на пол, скрестила ноги, вытянув спину, медленно делая головой круговые движения так, что позвоночник был осью вращения. Эти последние движения были очень грациозными и хорошо центрированными. Она дышала ровно и казалась спокойной и умиротворенной. Открыв глаза, она поделилась со мной несколькими прозрениями, в частности, она сказала, что под маской ее гиперактивности скрывалось желание чего-то избежать, уклониться. Двигательный опыт помог ей осознать, что давили на нее определенные люди. Когда она открыла себя чувству ужасающей фрустрации, она смогла определить проблему и начать ее решать. Воображение подсказало ей такое решение: более уверенно и решительно действовать с другими и с самой собой, выражаясь метафорически, отвоевывать свое пространство. Процесс самонаправляемых движений также стал отражением архетипической темы. Она прошла через хаос и заново обрела чувство порядка» (Chodorow, 1991, p. 35).

Я включила этот пересказ в статью, чтобы проиллюстрировать тему, которую я много раз встречала в практике ТДТ, а именно – видоизменение и пребразование фрустрации и гнева. Умная и глубокая молодая женщина символически выразила свое несвязное, хаотичное настроение в присутствии танцетерапевта, которому она доверяла, и вот что получилось. Произошел сдвиг, саморегуляция живого тела, и в итоге был обретен новый центр. Это повлекло спонтанные инсайты, которые позволили по-новому пережить опыт порядка и обрести смысл.

Порой получается все наоборот. Например, когда человек чувствует фрустрацию, но не способен выразить раздражение, досаду, гнев, то он похож на пока еще спокойное море в преддверии шторма. Процесс «титрования» интенсивного аффекта – естественная часть танцевальной терапии. Например, Рена Корнблум, работающая с детьми танцетерапевт, создает с ними такие танцы: образно дует легкий бриз, который постепенно нарастает и превращается в настоящий ураган, затем, когда шторм стихает, снова возникает легкое дуновение, а потом и полный покой.

Презрение/Стыд (Пренебрежение – Презрение – Отвращение/Смущение – Стыд – Унижение)

Жизненные ситуации, вызывающие двухчастный аффект презрения/стыда, так или иначе связаны с отторжением. Подобно другим аффектам и эмоциональным состояниям, они также могут варьироваться по интенсивности от умеренной до экстремальной. Выражение лица следующее: губы искривлены, нос сморщен, глаза прищурены. Выражая презрение, мы воротим нос и опускаем веки, как бы отшатываясь от чего-то грязного и дурно пахнущего. В смятении, чувствуя стыд, мы краснеем и прячем глаза, опускаем голову и желаем провалиться сквозь землю.

В деле выживания отвращение помогает тем, что всячески остерегает нас от потенциально опасных и ядовитых веществ. Зловоние нас отталкивает, а испорченную пищу тут же хочется выплюнуть. В период раннего младенчества эти процессы также сопровождаются легким эмоциональным дискомфортом.

Если бы отвращение ограничивалось отторжением плохой еды, то оно бы так и осталось простым аффективным рефлексом, но все не так просто. Ребенок развивается, выражение отвращения дифференцируется, превращаясь в возрасте от семи до девяти месяцев в «реакцию на незнакомца». Это первый шаг к парному аффекту «презрение/стыд». От оценивания еды мы переходим к оцениванию других людей.

Выбор одного из двух аффектов определяется лишь тем, в какую сторону обращен аффект – вовне или вовнутрь. Так или иначе индивид переживает отчуждение. На уровне «скотного двора» прообразом презрения/стыда можно считать «очередность клевания». Поведение доминирования и подчинения у многих млекопитающих напрямую связано с поддержанием социальной иерархии. Детям приходится сталкиваться с опытом, когда в социуме их принимают или исключают и они фантазируют о том, как им поладить с людьми. Общественные нормы разнятся от одной культуры к другой, однако социальный статус важен везде: в каждой культуре уважение, почитание и другие типы отношений так или иначе регулируются.

Презрение/стыд заставляет индивида сфокусироваться на своем положении в обществе себе подобных. Аффект наказания всегда выражается в контексте отношений – как реальных, так и воображаемых внутрипсихических.

Переживая стыд, наше Я как бы «раскалывается на два – судью и обвиняемого» (Tomkins, 1963, p. 152). Если индивид достаточно развит, то внутренний конфликт контейнируется и со временем интегрируется. Не в силах выдержать напряжение наше Я отыгрывает переживание, проецируя тень – архетипический образ незнакомца внутри нас – на другого человека, социальную группу или нацию.

Разнообразные обычаи, регулирующие отношения между людьми в обществе, являются примером движения от отчужденности «презрения/стыда» к идеалу социальной справедливости. Возможные исходы варьируются от болезненного унижения до глубокого взаимоуважения.

Из-за своей двоякой природы «презрение/стыд» является наиболее сложным аффектом. По мере того, как радость (воображение) и интерес (любопытство) разворачивают сознание в сторону всевозможных переживаний, включающих отторжение, мы используем «воображение отношений», в котором есть понимание хорошего и плохого, добра и зла. В конечном итоге, мы развиваем в себе способность социального, нравственного, этического и эмпатического воображения отношений.

Выводы

В этой главе я попыталась представить процесс развития Самости от извечных глубин бессознательного к высочайшим ценностям человеческой культуры. Делая обзор семи архетипических аффективных тем, мы начали с радости и интереса, которые выражаются в игре/воображении и любопытстве/исследовании. Да, все базовые эмоции важны, но психологическое развитие невозможно без этих двух жизнеутверждающих эмоций, которые постоянно взаимодействуют друг с другом и остальными аффектами. Затем мы рассматривали удивление и замешательство – аффекты центрирования и новой ориентации. Наконец, мы проанализировали и четыре кризисных аффекта: печаль, страх, гнев и презрение/стыд. Помимо телесных ощущений и экспрессивных физических действий, эмоции также выражаются и на уровне воображения.

Тем, кто хотел бы больше узнать о системе архетипических аффектов, я предлагаю ознакомиться с тремя работами Чарльза Стюарта (Srewart С. The Symbolic Impetus: How creative fantasies motivate development, 2001; Dire Emotions and Lethal Behaviors: Eclipse of the life instinct, 2008; New ideas about Eating Disorders: Human emotions and the hunger drive, 2012). Эти книги будут интересны всем, кто изучает аффекты, символы и вопросы развития и целительства.

Мы, танцевально-двигательные терапевты, связаны со всеми гранями воображения. Разные его формы становятся рельефнее при разных видах работы с пациентами разных характерологических типов и наклонностей. При этом, учитывая особенности нашей специальности, каждый танцетерапевт работает с эстетическим воображением, художественным воплощением прекрасного в танце. В то же самое время каждый танцетерапевт работает с воображеием как таинственным вместилищем ритуалов инициации и смерти, церемониальными и медитативными аспектами, открывающими путь к диалогу с внутренним богом (богами). Опускаясь в глубины памяти или анализируя смысл всплывшего во время танца символа, мы также работаем с философским, научным, ученым воображением. Воображение ученого мотивирует нас на то, чтобы глубже понимать суть танцевально-двигательной терапии – «почему мы работаем так, а не иначе?» (Cruz, Berrol, 2012; Fischman, 2006; Goodill, 2005). Танцевальная терапия тесно переплетается с социальным, интерактивным, отношенческим воображением, сюда входит работа с динамикой теневых проекций, а также других проекций, включая перенос. Это область эмпатического воображения, целый мир ожиданий и фантазий друг о друге. В конце концов танцевальная терапия неизбежно приводит нас к главному воображению саморефлексии – квинтэссенции остальных четырех типов, суть которой была выражена давным-давно и выбита на стене храма Аполлона в Дельфах: «Познай самого себя»[29].

Литература

Berrol C. (2006). Neuroscience meets dance/movement therapy: Mirror neurons, the therapeutic process and empathy. The Arts in Psychotherapy, 33: 302–315.

Blakeslee S., Blakeslee M. (2007). The body has a mind of its own. New York: Random House Trade Paperback Ed., 2008.

Cambray J. (2009). Synchronicity: Nature and psyche in an interconnected universe. College Station, TX: Texas A&M University Press.

Chodorow J. (1991). Dance therapy and depth psychology: The moving imagination. London: Routledge.

Chodorow J. (Ed.) (1997). Jung on active imagination. London: Routledge; Princeton, NJ: Princeton University Press.

Chodorow J. (2005). Multi-sensory imagination // Body and soul: Honoring Marion Woodman. Vol. 72, Spring: A Journal of Archetype and Culture, pp. 159–165.

Cruz R., Berrol C. (Eds) (2012). Dance/movement therapists in action: A working guide to research options, 2nd ed. Foreword by Joan Chodorow. Springfield, IL: Charles C. Thomas.

Damasio A. (2010). Self comes to mind: Constructing the conscious brain. New York: Random House.

Darwin C. (1882/1998). The expression of the emotions in man and animals. 3rd ed., P. Ekman (Ed.). Oxford: Oxford University Press.

Ekman P. (2003). Emotions revealed. New York: Henry Holt.

Fay C. (1977). Movement and fantasy: A dance therapy model based on the psychology of C. G. Jung. Master’s thesis, Goddard College, Plainfield, V T.

Fay C. (1996). At the Threshold: A journey to the sacred through the integration of the psychology of C. G. Jung and the expressive arts, with Carolyn Grant Fay, videotape and DVD. The Jung Center of Houston, TX. URL: www.junghouston.org.

Fischman D. (2006). L a mejora de la capacidad empática a través de talleres de Danza Movimiento Terapia en profesionales de la salud y la educación. Ph. D. thesis, Universidad de Palermo. Buenos Aires.

Fleischer K. (2004). Una experiencia en movimiento autentico: entre lo individual y lo colectivo. Campo Grupal (Buenos Aires), 7 (61): 12–13.

Gallese V. (2003). The roots of empathy: The shared manifold hypothesis and the neural basis of inter subjectivity. Psychopathology, 36: 171–180.

Goodill S. W. (2005). An introduction to medical dance/movement therapy. London: Jessica Kingsley.

Henderson J. (1984). Cultural attitudes in psychological perspective. Toronto: Inner City Books.

Hindi F. S. (2012). How attention to interoception can inform dance/movement therapy. American Journal of Dance Therapy, 34 (2): 129–140.

Jung C. G. (1907). The psychology of dementia praecox // Collected Works 3. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1960 (2nd printing with corrections, 1972), pp. 1–151.

Jung C. G. (1921). Psychological types // Collected Works 6. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1971.

Jung C. G. (1933). Study in the process of individuation // Collected works 9–I. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2nd ed. with corrections and minor revisions, 1968 (new material copyright, 1969), pp. 290–354.

Jung C. G. (1938). Psychological aspects of the mother archetype // Collected works 9–1. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2nd ed. with corrections and minor revisions, 1968 (new material copyright 1969), pp. 75–110.

Jung C. G. (1951). Aion: Researches into the phenomenology of the self // Collected works 9–I. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2nd ed. with corrections and minor revisions, 1968.

Jung C. G. (1961). Memories, dreams, reflections. New York: Random House – Vintage Books, 1965.

Jung C. G. (1961/1964). Symbols and the interpretation of dreams // Collected works 18. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1976, pp. 183–264.

Laban R. (1966). Choreutics, annotated and edited by Lisa Ullmann. London: Macdonald & Evans.

Meltzoff A. (2002). Elements of a developmental theory of imitation // W. Prinz, A. Meltzoff (Eds). The imitative mind: Development, evolution and brain bases (pp. 19–41). Cambridge: Cambridge University Press.

Mendez M. (2005). Desde los huesos: Apuntes de simbolismo corporal. Revista Venezolana de Psicologia Arquetipos, Caracas-Venezuela, 1: 15–21.

Otto R. (1923). The idea of the holy. London: Oxford University Press, 1981.

Panhofer H. (Ed.) (2005). El cuerpo en psicoterapia: Teoría y preictica de la danzamovimiento terapia. Barcelona: Gedisa.

Pert C. (1997). Molecules of emotion. New York: Scribner.

Potok C. (1967). The chosen. New York: Ballantine Books, 1982.

Schoop T. (1978). Motion and emotion. Reprint. American Journal of Dance Therapy, 22 (2), 2000: 91–101.

Stevens A. (1983). Archetypes: A natural history of the self. New York: Quill.

Stevens P. S. (1974). Patterns in Nature. Boston, MA: Little, Brown & Co.

Stewart C. T. (2001). The symbolic impetus: How creative fantasy motivates development. London: Free Association Books.

Stewart C. T. (2008). Dire emotions and lethal behaviors: Eclipse of the life instinct. London: Routledge.

Stewart C. T. (2012). New ideas about eating disorders: Human emotions and the hunger drive. London: Routledge.

Stewart L. H. (1986). Work in progress: Affect and archetype // N. Schwartz Salant, M. Stein (Eds). The body in analysis (pp. 183–203). Wilmette, IL: Chiron Publications.

Stewart L. H. (1987). A brief report: Affect and archetype. Journal of Analytical Psychology, 32 (1): 36–46.

Stewart L. H. (1992). Changemakers: A Jungian perspective on sibling position and the family atmosphere. London: Routledge.

Stewart L. H. (1997). The primal symbols of pre-creation. Presented at the Common Boundary Conference in Washington, D. C., November 8, 1997. Unpublished manuscript.

Stewart L. H., Stewart C. T. (1979). Play, games and the affects // A. T. Cheska (Ed.). Play as context: Proceedings of the Association for the Anthropological Study of Play (pp. 42–52). West Point, N. Y.: Leisure Press.

Stromsted T. (2007). The dancing body in psychotherapy // P. Pallaro (Ed). Authentic movement: A collection of essays. Vol. 2 (pp. 202–220). London: Jessica Kingsley.

Stromsted T. (2013). Margaret Wilkinson: Mind – brain – body perspectives on psychotherapy. Viewpoint, 2 (March/April): 5–6.

Tinbergen N. (1951). The study of instinct. London: Oxford University Press.

Tomkins S. (1962). Affect, imagery, consciousness. Vol. I. New York: Springer.

Tomkins S. (1963). Affect, imagery, consciousness. Vol. II. New York: Springer.

Whitehouse M. (1963). Physical movement and personality // P. Pallaro (Ed.). Authentic movement: Essays by Mary Starks Whitehouse, Janet Adler and Joan Chodorow, Vol. 1 (pp. 51–57). London: Jessica Kingsley, 1999. Second impression 2000 (with photo errors corrected).

Раздел 2. Путь от теории к практике

5. Bascics: интра/интерактивная модель танцевально-двигательной терапии в работе со взрослыми пациентами с расстройствами психики. Патрисия П. Капелло

Введение

В этой главе представлен краткий обзор системы, которая определяет основные принципы, руководствуясь которыми можно проводить эффективные, содержательные и творческие сеансы ТДТ, разработанные специально для людей, находящихся в острой или хронической стадии психического заболевания.

Данная модель подразделяется на две связанные и взаимовлияющие системы: интраактивную и интерактивную. В интраактивную систему входят понятия, касающиеся восприятия человеком своего тела и собственного Я (в частности, «телесные установки» и «индивидуальность»). К интерактивной системе относятся понятия, описывающие способность личности взаимодействовать с миром (в частности, «общение» и «межличностная динамика»)[30].

Две эти системы и их отдельные категории взаимодействуют и соотносятся друг с другом, как показано на рисунке 5.1. Происходит это не как последовательная или поступательная система действий, а скорее по типу «релейной системы», все элементы которой влияют друг на друга и поддерживают друг друга. Формальное описание этой специфической системы состоит в попытке выявить подвижные, гибкие взаимосвязи, а не причины и следствия.

Учитывая потенциальные возможности системы BASCICS, необходимо сосредоточиться исключительно на базовых аспектах каждой из указанных областей. Более того, данная система использует клинические примеры и описывает техники стационарного и амбулаторного лечения взрослых пациентов. Однако ее можно использовать в рамках широкого диагностического спектра для большинства возрастных категорий.

И наконец, следует сказать, что данная система – это попытка построить настоящую модель танца/движения, сфокусированную на безграничном творческом потенциале и эстетических качествах движущегося тела и использующую силу/время/пространство/поток[31] как уникальную основу терапевтического процесса.

Рис. 5.1. Интра/интерактивная модель танцевально-двигательной терапии

Интраактивная система

Телесные установки: как мы ощущаем свое тело

Все переживания человека связаны с ощущением собственного тела (Schilder, 1950; Hindi, 2012). Мы можем понять вес, пространство, силу или время только в контексте отношения к телу и влияния на него. В младенчестве наши телесные потребности удовлетворяются с предельным вниманием и чуткостью, а мы реагируем на эту заботу телесными жестами, выражающими боль или удовольствие. Бергер лаконично отмечает: «Дело в том, что тело является единственным имеющимся у нас средством, через которое мы ощущаем жизнь и реагируем на нее» (Berger, 1972, p. 224). В связи с этим кажется логичным рассматривать тело как индивидуальную точку отсчета и начать с понятия «телесная установка».

Образ тела. Одним из аспектов телесной установки является образ тела. Образом тела называют память о телесных переживаниях, записанную в виде образов (Schilder, 1950). Соглашаясь с этим автором, Левенталь (Leventhal, 1974) утверждает, что образ тела – это трехмерное изображение, формирующееся посредством тактильных, визуальных и кинестетических рецепторов, реагирующих на внутренние и внешние раздражители. Образ тела – это психологическое переживание тела; его содержанием являются чувства и отношения индивида к собственному телу (Fischer, Cleveland, 1968).

В 1927 году Фрейд писал, что Я, в конечном счете, является производным от телесных ощущений, поступающих к нам главным образом с поверхности тела. Таким образом, Я можно рассматривать как психическую проекцию поверхности тела. По мнению Фрейда (Freud, 1927), младенцы при рождении целиком сосредоточены на себе и потому не в состоянии дифференцировать себя от среды, которая их окружает. Из-за этой сосредоточенности на себе дети воспринимают своих матерей и других окружающих людей как продолжение самих себя. В восприятии детей этого возраста их существование – это функционирование исключительно с целью удовлетворения собственных потребностей в питании и комфорте.

Именно через процесс дифференциации младенцы начинают видеть себя отдельно от своей среды. В этот момент, по словам Дэвис (Davis, 1964), у детей должен сформироваться четкий, неискаженный образ их физического тела. Через самоисследование и стимуляцию частей собственного тела (например, засовывание рук в рот, касание пальцев ног) дети формируют мысленный или телесный образ своего физического телосложения. Телесный образ, или образ тела, имеет важнейшее значение в успешном развитии концепции собственного Я (Davis, 1964).

Нам как танцевально-двигательным терапевтам часто приходится видеть пациентов, имеющих ограниченные, искаженные представления о собственном теле, а порой и вовсе лишенных подобных знаний. Фишер утверждает, что шизофреник, утративший некоторые свои запреты и функции контроля, «явно стремится обнаружить в зеркале наглядную картину телесного мира, который, вероятно, всегда был для него непонятен» (Fischer, 1973, p. 8). Вполне возможно, считает Фишер, что возбужденная женщина-шизофреничка, выставляющая напоказ свое обнаженное тело, всего лишь пытается «установить контакт с реальностью собственного тела, которая ранее была скрыта от нее или была недоступна ее непосредственному восприятию» (p. 9).

Именно на этом начальном уровне самопознания танцевально-двигательный терапевт, используя тактильную стимуляцию, отражение/отзеркаливание движений и дыхание, может осуществить первичный контакт и интервенцию. Для пациентов, находящихся в состоянии крайнего обострения или в хронической стадии заболевания, идентификация частей тела, сочленений суставов и конструктивное использование мышц является первым шагом на пути переосмысливания образа тела. Часто в результате обострения механизмы тестирования реальности у шизофреников перестают функционировать; у них могут развиться странные идеи относительно собственного тела (например, деперсонализация). Непосредственно во время сеанса ТДТ можно добиться подтверждения реальности и перестройки образа тела. Терапевт должен распознавать изменения в образе тела и оценивать влияние культуры и религиозных убеждений на восприятие тела.

Работа с образом тела может включать упражнения с визуальным и слуховым восприятием во время разминочной части сессии ТДТ. Это дает возможность установить первоначальный контакт на телесном уровне. Во время подготовки физического пространства, где будет проходить сессия, пациенты могут помочь терапевтам расставлять стулья или устанавливать столы для музыкального оборудования.

Таким образом можно преобразовать окружающую среду стационара в терапевтическое пространство, пригодное для танца. Сбор группы для разминки в центре этого пространства также изменяет визуальное восприятие личности, подготавливая пациентов к тому, чтобы сосредоточиться на своем теле как терапевтическом инструменте. С первым обращением «Добро пожаловать на занятие!» рекомендуется наладить зрительный контакт и практиковать приветствие каждого члена группы по имени, а также умение смотреть и слушать. Последующая настройка на звуки и слова выбранного музыкального произведения и личный выбор песен включает участников в процесс еще больше.

Дыхание или вздохи в начале сеанса позволяют членам группы слышать как свои собственные, так и чужие звуки и голоса. Практика полного дыхания путем сосредоточения внимания на вдохе через нос и выдохе через рот помогает полнее активировать лицо и легкие. Использование таких звуков, как «о-о-о…» или «а-а-а…» на выдохе помогает поддерживать и углублять дыхание. Когда терапевты начинают наблюдать за сигналами движения и отслеживать их, они улавливают едва заметные изменения и предлагают новые способы использования пациентами мышц, суставов и конечностей.

Терапевты могут показывать способы простых прикосновений к самому себе, например, похлопывание тела снизу вверх, хлопанье в ладоши и притопывание ногами. Образ тела дополнительно исследуется путем идентификации частей тела («выполните вращение плечами», «покивайте головой») и сгибания и растяжения (наклон туловища вниз к полу и обратное потягивание вверх на кончиках пальцев с вытягиванием рук к потолку). Покачивание телом из стороны в сторону или образование круга, в котором участники держатся за скрещенные руки, помогает пациентам с фрагментацией личности или дезорганизованным пациентам более четко сосредоточиться как на движениях своего собственного тела, так и на движениях других людей. Такую двигательную разминку можно выполнять в положении сидя или стоя, исходя из потребностей и возможностей группы или отдельных участников.

Границы тела. До начала процесса дифференциации у маленьких детей нет четкого определения границ своего тела – они не знают, где заканчивается их тело и где начинается тело их матери. У многих пациентов, находящихся в состоянии крайнего обострения, аналогичное слияние границ тела (зачастую с терапевтом) может произойти по причине формирования ошибочного образа тела и восприятия. У психически больных часто наблюдаются фрагментарные и подвижные границы тела.

Им необходимо подтверждать границы своего тела. Например: молодому пациенту-мужчине А., прежде чем заговорить с каким-либо человеком, приходится касаться его, в определенном смысле «наводить мосты», или объединять границы, чтобы начать общаться.

Многие навязчивые состояния преследования или паранойи связаны с нарушением границ тела (например, мания преследования, боязнь отравиться, шпиономания, ощущение присутствия каких-то других «существ» внутри тела). Как пишет Фишер (Fischer, 1973), каждый человек должен развить в себе уверенность, что стены его тела (сама «основа») достаточно прочны, чтобы оградить и защитить его от внешних сил, способных нанести ему какой-либо вред.

Наглядным примером создания бредовых границ тела является молодая женщина, страдающая шизофренией, создавшая перед собой «щит», защищающий ее от боли и болезни. К доступным для танцевально-двигательного терапевта методам, помогающим пациентам осознать границы тела, укрепить или настроить их, превратив в необходимую и функциональную систему защиты, относятся тактильная стимуляция периферии тела и других поверхностей, например пола, а также соединение рук с руками других людей. Работа с весом тела (например, заземление, перенос веса тела); использование движений на приближение и удаление, движений «тяни-толкай» может помочь пациентам вновь подтвердить границы своего тела. К специальным, особенно полезным упражнениям относятся следующие: встреча, объединение всей группы, следуя за какой-то частью тела, а затем – выход из контакта, возвращение к своему движению, знакомство с закрытыми глазами посредством касания друг друга макушками головы, а также «перекаты» по полу с попеременным прижиманием и вытягиванием рук и ног.

Упражнение «воображаемый обруч», разработанное доктором Альмой Хокинс (Hawkins, 1987), успешно расширяет диапазон движения и понимание того, как происходит вращение в суставах. Оно дает представление о размерности пространства и о применении силы. Обучая пациентов мысленно удерживать большой «обруч» (3 фута[32] в диаметре), манипулировать им и перемещать его над телом, под телом и вокруг тела, терапевт помогает полнее изучить ощущение направленности движения. Маневрирование обручем приводит к дальнейшему творчеству на уровне движения и более широкому использованию образов (например, представление обруча в виде мяча, тарелки, корзины, солнцезащитной шляпы, и т. д.). Для лиц с сильной фрагментацией личности в качестве метода дальнейшего их «заземления» будет оптимальной предварительная работа на стульях. Заземление, или ощущение стабильности и безопасности во время соединения с землей, дает пациентам безопасную отправную точку для исследования движения.

Кинестетическое восприятие. Наличие образа тела и понимание телесных границ – основные источники формирования телесных установок. Основой дальнейшего исследования движения является осознание кинестетического восприятия тела как статической и мобильной структуры. Ощущение положения тела и движения суставов, или «кинестезия», является еще одним аспектом, представляющим собой неотъемлемую часть знаний о собственном Я. Кинестезию можно считать «шестым чувством» (Feldenkrais, 1977). Тодд (Todd, 1937, p. 28) описала процесс, при котором мозг использует полученную с помощью отолитов и полукружных ушных каналов информацию о положении и направлении движения в пространстве: «[Эти впечатления] объединяются в мозге с кинестетическими ощущениями движения, давлением веса и относительным положением, исходящими от других частей тела, чтобы дать нам сиюминутную информацию относительно движения наших конечностей, шеи и туловища, того, где мы находимся в данный момент и как мы можем добраться куда-то еще».

Фельденкрайз (Feldenkrais, 1977) ассоциировал «неэффективное движение» с пониженной кинестезией и считал, что при неумелом задействовании структуры тела используется больше энергии, чем при надлежащем ее использовании. У большинства госпитализированных пациентов неэффективное использование тела очевидно: они либо двигаются без регуляции напряжения в ограниченном диапазоне, либо часто находятся в неподвижных позах, в которых не хватает необходимого цикла напряжения и расслабления мышц. Хотя Фельденкрайз (Feldenkrais, 1977) считает, что имеющие отличную кинестезию продолжают повышать эффективность и плавность своих движений, а не имеющие продолжают ухудшать свое состояние, он утверждает также, что этот цикл можно разрушить через практику более продуктивного использования тела и осознание этого «шестого чувства».

Танцевально-двигательная терапия, используя тело как средство достижения здоровья и целебного действия, предлагает людям возможность осознать кинестезию и снова настроить ее. Некоторые методы помогают включать внутреннее, личное ощущение тела и последующее вербальное описание местонахождения тела в пространстве, манеры движения, диапазона, в котором движутся конечности, туловище и голова.

К дополнительным методам, создающим кинестетическое восприятие и его осознание, можно отнести движения в суставах, включая бедра, лодыжки, плечи, и исследование диапазона движения (высокий, средний и низкий уровни пространства; движения вперед и назад; дальние и ближние дистанции и др.), а также эффективное использование веса и силы тяжести.

Сенсибилизация

В качестве ориентированной на движение формы психотерапии ТДТ активизирует телесные ощущения. Полная сенсибилизация включает визуальную, слуховую, обонятельную, тактильную, вкусовую, тепловую, болевую, синтетическую (зуд, щекотание, вибрация) сенсибилизацию и кинестезию. Здоровое тело выборочно цензурирует и фильтрует восприятие многих чувств, чтобы избежать перевозбуждения и последующего хаоса. Например, если бы мы постоянно ощущали прикосновение и текстуру одежды на нашем теле, нам было бы довольно трудно мириться с тем, что мы одеты.

Часто из-за характера своей патологии (например, визуальные или слуховые галлюцинации) и переизбытка ощущений и эмоций пациенты могут попытаться блокировать внешние (а зачастую и внутренние) стимулы. Они могут выборочно реагировать на визуальное раздражение (в частности, избегать прямого зрительного контакта) и слуховое раздражение (не отвечать на вопросы). Танцевально-двигательный терапевт, пытаясь сосредоточить внимание пациента на более уместных, ориентированных на реальность процессах, может направить танцевально-двигательную активность сеанса на усиление восприятия простых, безопасных раздражителей – температура, тактильные стимулы, цвет, текстура и др. На протяжении всего занятия пациентам можно напоминать о том, чтобы они продолжали осознавать как физиологическое (изменения температуры тела и частоты сердечных сокращений), так и психологическое состояние своего тела (изменения эмоционального и чувственного состояния). Терапевт должен выбрать подходящее время для проведения упражнений на чувствительность и сделать это только тогда, когда пациент будет способен справиться с ними. Перевозбуждение может привести к переизбытку ощущений и способно вызвать путаницу или усиление дезорганизации у психотических или маниакальных пациентов.

Пространственное восприятие. Когда мы движемся через среду, которая нас окружает, нам открывается еще одна размерность восприятия – пространственная. Мало кто из нас знает, сколько места в буквальном смысле занимает наше тело; «объем нашего тела» – это то, что мы редко вычисляем. У неспециалиста вопросы, касающиеся того, как и почему мы используем пространство, возникают редко. Танцевально-двигательный терапевт внимательно наблюдает за тем, как человек использует свое пространство: выбирает местоположение, объем, направление, масштаб (пространственные координаты: движения по вертикали, горизонтали или саггитали) и размер. Исследования показывают, что личная дистанция, социальная дистанция и интимная дистанция, а также последствия скученности и плохо спланированного пространства связаны с нашим поведением и влияют на него (Hall, 1969).

Внимание к деталям использования пространства, например, когда сидим в переполненной комнате, как мы заявляем о «личном пространстве» и какой может быть протяженность нашей области взаимодействия – это все полезные элементы сенсибилизации. Использование пациентом элементов пространства, как оно видится танцевально-двигательному терапевту, может дать до сих пор неизвестное понимание и ясное представление о пациенте и его поведении. Например, изолированный пациент может выразить желание жить в доме с большим количеством людей или переехать туда с партнером или как член какой-то большой группы. Это может свидетельствовать о скрытом желании быть с людьми, установить контакты и тем самым положить конец своей изоляции. ТДТ может раскрыть еще один психологический уровень этого пациента и предоставить материал для работы на двигательном и вербальном уровне. Специальные упражнения, основанные на восприятии элементов пространства, могут включать выбор места в комнате, где наиболее комфортно, наименее комфортно, а затем рассказ о своем опыте; или планирование «собственного дома» и описание его размера, формы, расположения, мебели и др.

Подвижность. Когда тело движется через пространство, постоянно создавая и расширяя свои двигательные паттерны, изменяется и наше восприятие. Боас (Boas, 1978) считала, что даже перемещение головы в другое положение в пространстве может изменить воспринимаемый человеком мир. Подвижность – целенаправленное перемещение тела в пространстве и во времени – формирует наше представление о том, кто мы есть, и о мире, в котором мы живем. Боас пишет: «Через подвижность человек учится создавать и расширять представление о своем теле, тем самым приобретая уверенность в своей реальности и контроль над собственным телом» (p. 116).

В процессе развития новорожденные начинают осознавать свое тело потому, что они двигаются. Они извиваются, толкаются, перекатываются, открывают рот для кормления и общения, поднимают голову и постепенно становятся на четвереньки, чтобы ползать, и, наконец, начинают ходить. Представление о том, что человек движется, чтобы выжить, связано с признанием его анатомической и физиологической природы. Кроме того, людям важно быть подвижными, чтобы они могли исследовать и понимать свою среду. Осознав себя движущимися сущностями и поняв свою окружающую среду, люди начинают контролировать эту среду и адаптироваться к ней (Allenbaugh, 1970; Panagiotopoulou, 2011).

Как танцевально-двигательные терапевты, мы основываем нашу веру в успех нашей работы на знаниях о том, что мы познаем себя в движении: когда мы получаем представление о самих себе и начинаем понимать себя, мы чувствуем себя готовыми к общению с другими, а когда мы устанавливаем контакты с другими, они, в свою очередь, дают нам информацию о нас самих. Так мы растем и развиваемся. Каждый человек имеет уникальный, как отпечатки пальцев, стиль движения, который отличает его от других (Hunt, 1964). ТДТ, в отличие от более структурированного обучения танцам или спортивной деятельности, имеет дело непосредственно с динамичными, индивидуальными качествами способности двигаться, присущими каждому человеку. Когда мы поощряем и расширяем диапазон исследования окружающей среды, пациенты в буквальном смысле «переходят» на новый уровень поведения и взаимодействия. Формы танца, которые задействуют отзеркаливание движений, образование круга, работу с партнером и различными музыкальными ритмами, могут мотивировать пациента, который не хочет двигаться. Среди полезных методов можно назвать расширение пространственных форм в группе, включая линейное перемещение, движение по извилистым линиям в пространстве и поощрение отдельных пациентов исследовать движение в центре круга.

Распространенной проблемой во многих городских психиатрических учреждениях является недостаток пространства. Пациенты спят в комнатах с множеством кроватей, а днем проводят большую часть времени в переполненных помещениях. Усугубляют воздействие минимального пространства на возможности движения и побочные эффекты многих психотропных препаратов – скованность, вялость и сонливость. В результате человек сводит к минимуму открытые движения, направленные вовне, сжимается в ближнюю кинесферу и замыкается в самостоятельную, эгоцентричную область интраактивности. Модальность танцевально-двигательной терапии идеально подходит для этих условий, поскольку предлагает пациенту свободу и возможность в рамках структурированной сессии сломать барьеры движения и перейти от изолирующей интраактивности к здоровой, социализированной интерактивности.

Индивидуальность

Когда мы двигаемся в рамках интраактивной системы модели BASCICS от телесных установок к индивидуальности, мы начинаем наблюдать истинное взаимовлияние обеих категорий. Закладывая фундамент телесности через осознание образа тела, мы начинаем формулировать представление о Я-концепции – о собственном Я. Как будет очевидно в дальнейшем, это понятие имеет разные определения.

Самооценка. Понятие о собственном Я возникает, когда дети начинают дифференцировать себя от окружающей среды и от других людей в этой среде. После того, как происходит эта дифференциация и когда дети уже не полностью сосредоточены на себе, мать, отец и другие значимые фигуры начинают играть важную роль в развитии самооценки ребенка. Формирование самооценки никогда не происходит в изоляции; это результат межличностных отношений.

По сути, самооценке обучаются; она присуща структуре личности индивидуума. Самооценка – это чувство, знания и реакция человека на свое тело – физическая, эмоциональная, социальная и интеллектуальная (Jervis, 1959). Макдональд (McDonald, 1965) определяет самооценку как способ видения себя – набор выводов, сделанных из самонаблюдения во множестве различных ситуаций, которые описывают характерные для человека шаблоны поведения. Уильям Х. Фитс утверждает, что, когда мы говорим о самооценке личности, мы имеем в виду «образ, картину, набор восприятий и чувств, которые он имеет о самом себе» (Fitts, 1967, p. 1).

По мнению ученых, изучающих личность, самооценка индивидуума является результатом отраженной оценки значимых других (Sullivan, 1947) и взаимодействия с людьми (Commins, Fagin, 1957). Можно предположить, что никто не рождается с полностью сформированной самооценкой. Развитие самооценки начинается в младенчестве и проходит ряд этапов в зрелом возрасте. Она развивается, когда дети получают одобрение и критику, переживают успехи и неудачи; она растет вместе с восприятием мира вокруг них, семьи, друзей и их места в обществе. Она взрослеет, когда они взрослеют и начинают оценивать себя по характеристикам своего физического, социального и эмоционального состояния (Capello, 1979).

В рамках танцевально-двигательной терапии мы постоянно предоставляем ответы на вопрос пациента «Кто я?». Депрессия и регрессия усиливают чувство деперсонализации, фрагментарности и спутанной идентичности, а также очевидную потерю чувства собственного Я, которое характеризует психоз. При использовании методов, присущих ТДТ, пациентов побуждают вновь познакомиться с собственным телом в движении, пересмотреть и уточнить образы и границы своего тела, повысить чувствительность к окружающему миру (и его жителям). Поддерживаемые чутким терапевтом и безопасной окружающей средой, пациенты в рамках ТДТ могут сосредоточиться на поиске своего Я через изучение диапазона движения, расширение этого диапазона и физическое исследование своего окружения. Когда другие зеркально отражают движение пациента (подтверждение) и он выходит в центр (возможно, в середину круга), это может конкретизировать и подтвердить его личность и ощущение движущегося Я.

Самоуважение. Чувство, которое сопровождает восприятие собственной личности, называется самоуважением. «Нормальный» человек имеет здоровую любовь к себе и зависит от других лишь частично в плане внимания, любви и похвалы (Buss, 1966). У лиц с психическими заболеваниями наблюдается серьезная потеря самоуважения, и они часто ищут чьей-либо любви, чтобы поддержать свое самоуважение. Заниженное самоуважение сопровождается неадекватностью, неполноценностью и неуверенностью в себе.

В плане развития, когда начинает формироваться Эго, самоуважение ребенка полностью зависит от любви родителей (Buss, 1966). Психоаналитическая теория утверждает, что у пациентов-шизофреников потеря самоуважения происходит, когда они возвращаются на раннюю оральную стадию, на которой они не могут адекватно протестировать реальность и, в отличие от младенцев, отвергают ее. В ходе проходящего сеанса танцевально-двигательной терапии, когда физические границы четко установлены (например, комнаты) и в рамках самого сеанса (от разминки до завершения) пациент имеет возможность «протестировать» свою индивидуальность по отношению к индивидуальности других. Отражая движения других, разрешая и принимая физический контакт и задействуя мышцы и суставы, пациенты могут двигаться в сторону признания как реальности, так и самих себя в этой реальности.

Когда танцевально-двигательные терапевты принимают движение людей и «испытывают их» на своем собственном теле и когда они создают среду открытости и поддержки, предоставляющую человеку возможность двигаться, неопытные танцоры могут вновь почувствовать уверенность в себе как в ценных, уважаемых личностях. Чувство гордости и успеха может лишь усилить приятное ощущение своего Я, когда пациент на сессии ТДТ представляет группе свое личное движение, которое будет принято, продублировано и расширено. Есть такие танцевальные структуры, которые позволяют отдельным участникам выходить в центр круга и там танцевать без партнеров или двум танцорам как паре встретиться в центре и танцевать, а потом разойтись, выбирая других партнеров. Повышение самоуважения демонстрируется яркими эмоциями, улыбкой, поддержанием зрительного контакта, а также спонтанными аплодисментами членов группы в адрес друг друга.

Аутентичные движения. В то время как структурированное обучение тела (например, путем упражнений и технической практики) и более формальные возможности социального танца являются частью сферы деятельности общепризнанных танцев, принцип принятия нетрадиционных движений членов группы присущ только ТДТ. В танцевально-двигательной терапии эти основные движения, предлагаемые членами группы, важны для процесса перемен и роста. Еще важнее то, что танец не оценивается как хороший или плохой; все двигательное самовыражение считается приемлемым, если оно безопасно для личности и группы. Дием (Diem, 1970) пишет, что аутентичное движение (в ее терминологии «самостоятельное движение») является естественно приобретенным самовыражением человека. Личностный двигательный репертуар человека приобретается не посредством формального обучения танцу/движению, а с помощью ощущения, наблюдения, опробования, экспериментирования и творчества. Дием (Diem, 1970, p. 4) пишет: «Самостоятельное движение приводит к усилению самовыражения, самообладания, к улучшению самопонимания, к повышению личной ответственности, к большей независимости и к большей самореализации в становлении целостного человека».

Досамантес-Алперсон (Dosamantes-Alperson, 1974) утверждает, что именно через аутентичное движение можно раскрыть смысл ощущаемого опыта. Используя термин «спонтанный танец», Бендер и Боас (Bender, Boas, 1941) рассматривали аутентично импровизационный танец/движение в качестве метода творческого освобождения и выражения. Роль танцевально-двигательного терапевта заключается в поиске среди этого аутентичного тематического материала отношений и символических ассоциаций. Если эта информация раскрывается, танцевально-двигательный терапевт делает свои интервенции и интерпретации, когда это уместно и необходимо.

Работая с «потоком» группы, танцевально-двигательный терапевт с одобрением относится к сохранению атмосферы творческой свободы и согласия. Он принимает движения своих пациентов (за исключением физического насилия) за их внутреннюю ценность и символический материал. В отличие от учителя танцев или хореографа танцевально-двигательные терапевты не ориентированы на результат, они не критикуют движения или, как говорит Маслоу (Maslow, 1971), «(они) не изменяют, не подбирают и не выбирают, не исправляют, не улучшают, не подвергают сомнению, не отвергают, не судят и не оценивают. Они просто принимают движения пациентов и позволяют им спонтанно возникать; они позволяют им иметь свой голос; они позволяют им быть самими собой» (p. 32).

На сеансе танцевально-двигательной терапии нельзя сделать что-то не так. Простая красота движущегося тела и его связь с другими движущимися телами в пространстве предлагает успех на каждом сеансе. Часто наиболее больные пациенты или пациенты с двойным диагнозом, имеющие психическое заболевание и задержки в развитии, спонтанно аплодируют друг другу по завершении танца, показывая свой восторг в ходе этого процесса.

Использование образов и возникающих двигательных паттернов, вызываемых внутренним побуждением или импульсом, – это методы, которые вдохновляют на аутентичные движения. Часто применение последовательности повседневных движений или движений, связанных с работой (например, ходьба или паттерны, ориентированные на выполнение какого-то задания), могут предоставить основной материал для нестилизованных движений. Из этих простых и узнаваемых шагов пациент и терапевт создают эстетический и творческий танец, вызывающий ощущение наибольшей полноты.

Творчество. Творчество – это сила, которая может поощряться и чутко взращиваться танцевально-двигательным терапевтом. Хотя преподаватели и художники давно стремятся объяснить и скопировать творческий акт в измеримых величинах, тот факт, что творчество невоспроизводимо, остается очевидным. Танец – это творческий акт; он вытекает из глубин творческих родников, находящихся внутри каждого тщательно подготовленного тела. Как танцевально-двигательные терапевты, мы не должны уклоняться от истории исполнительского искусства, из которого была заимствована терапевтическая функция (Capello, 1980).

Считая, что танцевально-двигательная терапия является одновременно терапевтическим и творческим событием, необходимо рассмотреть преимущества творчества. Маслоу (Maslow, 1971) писал, что творческие люди спокойно относятся к переменам, радуются им и могут справиться с новой ситуацией уверенно и бесстрашно. Переводя это на язык жизненной ситуации, можно сказать, что творческий человек может подстроиться и функционировать должным образом перед лицом перемен (включая экономические, социальные, экологические и ролевые перемены).

В рамках сессии ТДТ имеется возможность столкнуться с переменами (изменение уровней, различные ритмы, спор о личном пространстве) и отреагировать на них. В безопасной атмосфере сессии при наличии крепкого терапевтического альянса, взаимного доверия и уважения пациенты могут в большей степени проявить гибкость в своем выборе и в принятии решений, искать альтернативы представленным ситуациям.

Пример альтернативного выбора – «человеческий забор», через который нужно было «пробраться на другую сторону». Большинство пациентов стремились использовать агрессивные движения, чтобы проложить себе путь, но безуспешно. Д. использовала другой вариант – она тихим голосом вежливо спросила разрешения и перешла на «другую сторону», применяя минимальную жестикуляцию. Лишь ей одной удалось решить эту проблему.

Если мы рассматриваем движение тела в ТДТ как средство для творческого, выразительного высвобождения и признаем тот факт, что движение тела имеет основополагающее значение для жизни, то опыт танца будет способствовать нашей креативности во всем, что мы делаем (Mettler, 1990). Сессия танцевально-двигательной терапии может обеспечить арену для испытания характеристик, важных для творческой деятельности – мужества (принятие границ и структуры), независимого мышления (выбор и ответственность), интуитивности, концентрации и настойчивости при осуществлении какой-либо деятельности (Torrance, 1965). Все эти элементы являются характеристиками здорового адаптивного функционирования на протяжении жизни.

Лидерство. Мы выяснили, что значение слова «индивидуальность» включает в себя такие понятия, как представление о собственном Я, самоуважение, аутентичность движения и способность творческого процесса улучшать поиск своего Я. Потенциал дальнейшего развития индивидуальности, способность к лидерству – качества личности, которые охватывают все эти характеристики. Распространенный метод, используемый на сессии танцевально-двигательной терапии, – это смена или передача лидерства. Каждому предоставляется возможность создать движение, показать его в группе, а затем передать лидерство другим. Несмотря на простоту этого процесса и тот факт, что пациенты-завсегдатаи сеансов ТДТ принимают и предвкушают его, взятие на себя роли лидера создает обстоятельства, в которых, пусть лишь и на первичном уровне, удовлетворяется стремление к самостоятельности и самообладанию. В роли лидеров пациенты учатся брать на себя ответственность за выбор, который они делают, – направление, оси и плоскости, паттерн, форма движения и ритм или момент времени, когда это происходит. Позитивное подтверждение, возникающее, когда терапевт и другие члены группы сосредоточены на личном выборе движения пациента и повторяют его, может вызвать истинное чувство гордости и удовлетворенности. Когда человек видит, как другие воспроизводят его позу и двигательные качества, это может подтвердить реалистичный образ тела и создать другой уровень осознания в понимании собственного Я.

Когда лидерство в группе меняется, визуальный и тактильный контакт может усилиться, поскольку восприятие себя и других становится острее. Танцевально-двигательный терапевт может ассистировать пациенту, который не уверен в собственных способностях в роли лидера, тем самым уменьшая ощущение неудачи или неадекватности. Было отмечено, что госпитализированные пациенты чрезвычайно благосклонны и терпимы друг к другу и, когда кто-то из них пробует роль лидера, часто оказывают ему поддержку и демонстрируют признание на вербальном и невербальном уровне.

Для стационарных психически больных сеанс танцевально-двигательной терапии вполне может быть единственным поводом «представить» себя лидерами и развить лидерские навыки в соответствующей продуктивной манере, а также получить немедленную обратную реакцию на свое поведение.

Терапевты и пациенты работают в партнерстве и берут на себя ответственность за успех сессии, пациенты могут принять участие в выборе музыки, которая, на их взгляд, будет направлять группу на творческое самовыражение. Музыка играет важную роль на сеансах ТДТ, помогая вызвать эмоциональную и эстетическую реакции. Часто пациенты выбирают музыку, с которой связаны какие-то личные воспоминания, и они хотят поделиться этими воспоминаниями с группой. Музыка помогает наладить отношения между поколениями танцоров (пожилые и молодые пациенты знакомятся с новыми для них мелодиями и танцевальными формами) и увеличивает вовлеченность и заинтересованность в сеансе. Музыка и тексты поддерживают танец и способствуют успеху групповых упражнений, синхронизируют движения, объединяют голоса общей мелодией, способствуют появлению общих воспоминаний и устанавливают дружелюбную атмосферу.

Через музыкальные основы ритма, мелодию, куплеты и припев создается хореография танца. Ограниченность каждой песни по времени конденсирует опыт группы, создавая возможность для краткого хореографического творения, которое имеет начало, середину и конец. В течение этого времени каждая песня может предложить особый момент, который участники могут использовать для себя. Для одного это может быть возможность энергично и динамично танцевать; для другого – вспомнить какие-то особенные моменты прошлого; для третьего – освоить новую форму или стиль танца. И наконец, пение и вокализация приводят к более широкому использованию механизмов дыхания и звука.

Интерактивная система

Общение

Диалог в движении. В книге «Мыслящее тело» Мейбл Элсуорт Тодд (Mabel Elsworth Todd, 1937) пишет о языке тела, или невербальном общении, утверждая, что «часто тело ясно выражает то, что язык отказывается выговорить» (p. 295). В танцевально-двигательной терапии мы используем невербальную модальность и создаем диалоги в движении. За многие годы танцевально-двигательные терапевты каталогизировали свой опыт использования динамики невербального подхода. Работая с пациентами, которые, возможно, приспособились к внешнему миру путем создания эффективной системы защитной словесной обороны, танцевально-двигательные терапевты могут эффективно оценить и понять их символические жесты, позы, качество движения, ритмы и паттерны.

Вербальный язык – сложная система. Как и в случае со всеми мультисистемными явлениями, истинный, точный смысл здесь может быть искажен и часто полностью теряется, что иллюстрирует игра в «испорченный телефон», во время которой устное сообщение посылается по цепочке людей, принимается и передается и в итоге искажается до такой степени, что исходное сообщение уже невозможно узнать. Один танцевально-двигательный терапевт пишет: «Возникающие во время движения реакции, которые задействуют низшие уровни мозга, показывают меньший уровень осознанности и более достоверно выражают чувства, чем слова» (Burton, 1974, p. 21).

Используя диалоги в движении для общения между пациентом и терапевтом, пациентом и другими участниками группы, танцевально-двигательная терапия становится оптимальной альтернативой лечения неговорящего ребенка с задержкой развития, аутичного подростка и молчащего или философствующего психически больного взрослого. Самуэлс (Samuels, 1972) пишет, что, поскольку реакция пациента на других людей часто бывает оборонительной, первоначального контакта зачастую проще добиться с помощью невербального режима выражения. В своих исследованиях по кинетике Бердвистелл (Birdwhistell, 1970) утверждает, что поведение шизофреника во время общения на самом деле не является неупорядоченным или хаотическим, но кажется таким потому, что оно имеет другой паттерн, другую систему коммуникации. На начальном уровне коммуникации уровень тела, «картины» или формы, созданные статическим и движущимся телом, «стоят тысячи слов». Во время сессии танцевально-двигательной терапии наши движения громогласнее слов.

На сеансах ТДТ диалоги в движении облегчаются посредством методов, которые включают отзеркаливание, усиление и уменьшение двигательного самовыражения. Предоставление каждому пациенту в рамках групповой работы возможности познакомить группу со своим движением, а затем наблюдать за реакцией членов группы – метод взаимного диалога. Еще одна форма невербального взаимодействия – попросить всех членов группы принять определенное положение или исследовать жест, связанный с их текущим состоянием.

Поочередное руководство движениями группы и выполнение движений, показываемых другими, – это еще один повод для самовыражения и реакции на информацию, предлагаемую другими членами группы. При общении через движение во время сессии танцевально-двигательной терапии члены группы осознают необходимость найти и придерживаться ритма группы, приспособиться к качеству каждого движения и адаптироваться к пространственной конфигурации группы. Диалог в движении расширяется, когда эмоциональное содержание выводится на поверхность через ощущение движения тела. Пациенты могут исследовать растущее воздействие движения в одиночку, с партнером или как часть большой группы. Часто видно, как они улыбаются друг другу, улучшают зрительный контакт и создают условия для более близкого контакта через соединение рук и поддержку собственного веса и веса партнера, будучи в роли ведущего и ведомого танцора.

Символическое выражение. Основательница танцевально-двигательной терапии Мэриан Чейс (Marian Chace, 1975) отмечала, что, хотя люди порой могут молчать, они никогда не перестают общаться на невербальном уровне. Когда эмоции ощущаются сильно и важны для человека, они могут быть выражены в более безопасном невербальном режиме. Для Чейс этот режим является символическим выражением движущегося тела: «Люди с эмоциональными проблемами используют физические действия для выражения чувств с большей легкостью, чем большинство людей нашей культуры, которые весьма ограничены в этом непосредственном выражении» (p. 210).

Когда танцевально-двигательный терапевт помогает пациентам почувствовать себя на уровне телесных ощущений и импульсов, стимулируя тем самым появление коммуникации, его работа основывается на убеждении в том, что «движение является правдивым отражением личности, отражением, которое нельзя спрятать за словами» (Chaiklin, 1975, p. 707). В то время как слова могут быть сознательно замаскированы и подвергнуты самоцензуре с целью подавить выражение эмоциональных состояний, движение тела является более простой формой эмоционального самораскрытия (Berger, 1972). Кроме того, если пациенты чувствуют себя недостаточно адекватно, чтобы описать свои чувства словами, то «действиями тела можно передать эмоции, которые являются фактическими или символическими выражениями этих эмоций» (Samuels, 1972, p. 66).

Символические жесты и позы выходят на поверхность, когда движущееся тело демонстрирует уровень ощущаемого выражения. Агрессивные выражения, которые, возможно, были успешно заблокированы на уровне слов, выходят через танцевально-двигательную терапию в виде символов враждебности (выражение лица, сжатые кулаки). Танцевально-двигательный терапевт может перенаправить агрессивные импульсы, инициируя ударные, задействующие все тело движения, например, топанье ногами, размахивание кулаками и прыжки, сопровождающиеся отрывистыми фразами. Катарсическая разрядка агрессии может быть перенаправлена на воображаемого «символического врага».

Приведем пример. Одна группа пациентов сделала большой, тяжелый «воображаемый» валун, а затем ритуально разбила его топорами и кулаками и, в конечном счете, выбросила его из окна. Последующие словесные реакции включали такие выражения, как «очищение», «освобождение» и «удовлетворение». Воображаемый враг принимал различный характер для каждого пациента; один видел в нем больницу, другой – мать, третий – супругу.

Аналогичным образом выражения безнадежности и уныния, которые иногда символически выражаются в виде повторяющихся самостоятельных раскачиваний, или прихрамывания, или сутулости, могут использоваться на уровне движения и исследоваться на основе взаимного доверия и поддержки, например, в виде растяжек спина к спине, наклонов или толканий и вытягиваний. Когда танцевально-двигательный терапевт показывает упражнения, расширяющие репертуар движений, пациенты получают возможность лучше выразить свои собственные импульсы и эмоции и могут точнее интерпретировать невербальные сигналы других (Feder, Feder, 1977). Обмен символами через позы и жесты, а также через эмоциональный тон – элементы метода, стимулирующего отклик на уровне выразительного движения.

Ритм. Ритм является определяющим элементом в интерактивном общении человека. По мнению Кендона (Kendon, 1970, p. 67), два человека, участвующие в разговоре, находятся на одном уровне, и ритмично связаны: «Слушатель танцует с говорящим, чтобы показать, что он находится „рядом“ с ним и воспринимает его; затем он просит говорящего танцевать с ним, чтобы усилить синхронизацию между ними с тем, чтобы они оба могли одновременно добраться до момента разъединения».

В статье «Некоторые аспекты характера ритмического выражения и его возможное терапевтическое значение» Аллегра Фуллер Снайдер (Snyder, 1972) прослеживает историю исследований, изучавших значение ритма в качестве инструмента ТДТ и основополагающей части человеческого опыта. Ритмы нашего пульса и кровотока вместе с ритмом походки и разговорных паттернов – это лишь несколько элементов ритмического выражения тела.

В танцевально-двигательной терапии ритм используется в целях коммуникации терапевта и пациента, а также между пациентами в группе. Появляется некое смутное чувство удовлетворения, которое ощущается, когда группа несогласованных и изолированных пациентов объединяется синхронизированными ритмическими движениями. Часто психиатрические пациенты демонстрируют паттерны аритмичного движения, когда ритм нарушается, не завершается или тормозится. Паттерны движения в рамках сессии танцевально-двигательной терапии обеспечивают ритмичность, которая способствуют коммуникации и отношениям: «Психологически ритм интегрирует человека с самим собой, концентрируя его мысли на ощущаемом внутри своего тела ритме, и в то же время интегрирует его с группой» (Keen, 1971, p. 132).

Ритм как выразительная, коммуникативная модальность является организующим элементом сеанса ТДТ. Методы различаются, поскольку одни танцевально-двигательные терапевты используют внешние ритмы (музыка и инструменты), а другие внутренние ритмы (паттерны дыхания, сердцебиение, голос). Путем объединения методов с использованием как внешних, так и внутренних ритмов танцевально-двигательный терапевт способен предложить более полные, более широкие возможности для самостоятельного выбора и самовыражения.

Эмоции часто осознаются и сообщаются через символические ритмические действия, выполняемые совместно (Chace, 1975). В дополнение к коммуникативному элементу исцеляющий аспект ритма описывается так: «Например, в исцеляющих обрядах калахарских кунгов, цейлонских веддов и североамериканских ютов, проводимых шаманами, используются ритмичные, повторяющиеся движения, которые приводят к появлению у участников обрядов измененных состояний сознания. Эти состояния направлены на изгнание болезни и устранение физических и психических страданий» (Dosamantes-Alperson, 1979, p. 114).

При работе с психиатрическими пациентами, которые проявляют дезорганизованное мышление и имеют измененное восприятие реальности, танцевально-двигательный терапевт опирается на использование свойств ритма для организации и структурирования сеанса. С помощью движений в унисон в рамках конкретных ритмических отношений пациенты могут обрести комфорт и добиться успеха, находясь в «текущем моменте» сеанса. Танец как терапия, основанная на использовании ритмичных паттернов силы/пространства/потока, заражает коммуникативной и целительной энергией. В группе амбулаторных пациентов, участвовавших в сеансах танцевально-двигательной терапии, в рамках которой исследовалось воздействие ритма потока воды (волн, приливов, прибоя, водоворотов), участники группы выражали свои чувства такими словами, как «очищение», «искупление», «избавление», «благословение и «обновление».

Ритмический компонент является объединяющей, интегрирующей и мощной силой, способной снять напряжение и послужить для «центрирования» личности и группы. Ритмическая активность (проецируемая через выбор музыки или внутренний ритм) может предоставить темы для исследования движения. Часто некоторые музыкальные фрагменты (особенно этнические и народные песни) могут вызвать эмоциональные воспоминания и предоставить группе тематический материал для исследования и проработки через танец, пение и обмен словесными высказываниями.

Сбор и совместное использование личных и групповых ритмов может вызвать ощущение сплоченности группы, может зарядить вялую группу и в случае необходимости способствовать удовлетворительному завершению сеанса и двигательных упражнений.

Вербализация. Хотя танцевально-двигательная терапия описывается как невербальная форма психотерапии, она, конечно, не является бессловесной. Вербализация до, во время и после проведения сессии для группы ТДТ может быть эффективным и необходимым компонентом лечебного процесса. Танцевально-двигательный терапевт может начать групповой сеанс с индивидуального приветствия пациентов. В ходе сессии он может попросить пациента описать какой-то образ или сочинить историю, имеющую отношение к паттерну определенного движения. По завершении сессии вербальный обмен какими-либо полученными идеями или чувствами, вызванными движением, может предоставить еще одну возможность для общения и взаимодействия. Чайклин (Chaiklin, 1975, p. 710) по этому поводу пишет: «Хотя движение является главным инструментом, не следует игнорировать и вербализацию. Существует необходимость в развитии когнитивных и мыслительных процессов и их связи с движением для того, чтобы максимально увеличить его потенциал. Образы и вербализация в ответ на паттерны движения задействуют участников еще полнее».

Чайклин расширяет свои идеи о вербализации, уточняя глубину обсуждения, поскольку она зависит от способности конкретной группы анализировать и иметь дело с пониманием и языком.

У. С. Кондон (Condon, 1968), инициатор лингво-кинесических исследований, утверждает, что «речь и движения тела являются частью непрерывных, ритмичных волн упорядоченных изменений (на многих уровнях), которые составляют поток поведения» (p. 22). Язык, таким образом, можно рассматривать как еще один аспект движения; он может придать ключевой, глубокий смысл символическим жестам и позам; он способен еще сильнее «связать» пациента и терапевта в альянс доверительной откровенности; и он может обогатить опыт движения путем соединения прошлых воспоминаний, нынешней ситуации и будущих целей. Еще один метод, который поощряет обращение к языку и вербализации, заключается в том, чтобы использовать тексты песен во время сеанса. Пение вслух и подпевание во время танца способствует интеграции музыки, движения и слов. Группы становятся более сплоченными, а их члены тесно связанными друг с другом, поскольку они вместе участвуют в выражении ритмичного и шаблонного звука. Активация голоса углубляет дыхание и еще сильнее улучшает связь души и тела. Часто слова самой песни вызывают эмоциональную реакцию и помогают группе создать «словесный/песенный диалог», который усиливает их осознанность и часто приводит к значимым обсуждениям и откровениям. Примером сильного воздействия песенного текста является песня под названием «I am alive» («Я жива») (в исполнении Селин Дион). Есть возможность петь название песни и жестикулировать (сначала прижать руки к сердцу, а затем радостно вскинуть их вверх) в качестве мощной символической и вербальной иллюстрации надежды и выживания.

Для высокофункционирующих групп вербальное общение по завершении сеанса может продлить воздействие взаимно испытываемых эмоциональных состояний, открытых движением. Ощущение облегчения, испытываемое от осознания общности чувств, а также признание и терпимость к противоположным чувствам между членами группы – это процесс социального обучения. В слабо функционирующих группах вербализация в виде приветствия, интродукции и прощания содействует соответствующему вербальному общению в текущей реальности. Кажется, что качество и количество разговоров среди пациентов значительно увеличивается во время сессии и в течение ряда сессий. И если члены группы могут прийти на сессию в тишине и в «интраактивном состоянии», то уходят они с занятия, всегда оживленно беседуя и комментируя недавнюю активность, а также выражая признание друг другу в устной форме. Совершенно очевидно, что они перешли в «интерактивное состояние». И наконец, каждый участник может признать свой вклад в общий процесс, выразив благодарность всем участникам группы за их усилия и работу. Члены группы могут выразить свою благодарность лидеру, демонстрируя надлежащие социальные навыки и показывая, что они находятся в предвкушении следующего сеанса.

Межличностная динамика

Как часть интерактивной системы коммуникация на уровне движения, ритма и слов служит предпосылкой для развития терапевтического альянса, фундамента для группового опыта и предшествует социализации. Это важные компоненты межличностной динамики.

Терапевтический альянс. Одной из форм отношений, необходимых для процесса терапии, является терапевтический альянс. По словам Бергер (Berger, 1977), он основан на взаимном доверии и уважении. Уверенность в искренности терапевта, являющегося чутким слушателем и наставником, как и позитивное отношение или полное принятие пациента лежат в основе терапевтического альянса. После того, как между терапевтом и пациентом установились отношения искренности и заинтересованности, пациент может рассматривать риски перемен, пробовать новые способы видеть, понимать и вести себя как с самим собой, так и с другими (Berger, 1977).

Любые терапевтические отношения характеризуются одними и теми же компонентами:

1) признание индивида важным, стоящим человеком;

2) установление реалистичных целей;

3) уважение прав и желаний других;

4) реализация своего потенциала;

5) поощрение и поддержка на пути к выздоровлению.

Копп (Kopp, 1972) добавляет элемент «самораскрытия», или «прозрачности», как один из аспектов терапевтического альянса. Его убежденность в том, что если я как терапевт (или руководитель) буду твердо уверен в моих собственных внутренних чувствах и смогу быть «прозрачным» для себя и раскрыть себя другим не избирательно и понятно, то это «вызовет аналогичную приверженность у моих пациентов, и мы сможем, объединившись, мужественно продолжить наше паломническое движение, пожертвовав видимостью ради открытости и уединенностью ради коллектива» (p. 26). Отношения между пациентом и танцевально-двигательным терапевтом построены на вербальном и невербальном общении и взаимодействии (Young, 2012). Так как танцевально-двигательный терапевт использует движение и ритм как коммуникацию, то словесные барьеры и заблуждения отодвигаются в сторону (Keen, 1971). При разработке терапевтического альянса терапевт применяет специфические (и уникальные) для танцевально-двигательного опыта методы – совместное использование и исследование физического пространства; элементы потока и силы, изменение фактора времени (в терминах Лабана); ведение диалога ритмично-гармоничного движения; создание соответствующего физического и зрительного контакта; установление пределов и границ. Можно предположить, что альянс танцевально-двигательного терапевта и клиента (по сравнению с альянсами традиционной психотерапии) формируется за меньшее количество времени и с более высокой степенью эмпатии. Поверхностное объяснение этого основывается на утверждении, что невербальный режим танцевально-двигательной терапии имитирует довербальную, примитивную коммуникационную систему, тем самым создавая «бессловесную» сеть взаимопонимания и интуитивного взаимодействия.

Групповой опыт. Отношения между терапевтом и пациентом могут служить основой для взаимоотношений и взаимодействий, которые развиваются как часть группового опыта. Бергер (Berger, 1977) описывает групповой опыт как деятельность, в ходе которой пациент может общаться, связываться и работать с другими «в рамках корректирующего, интерактивного, воспитательного, эмоционального и поведенческого опыта, фокусируясь на индивидуальной и групповой динамике в духе доверия, взаимности и конфиденциальности» (p. 88).

Опыт групповой танцевально-двигательной терапии служит благоприятной основой как для группового, так и для индивидуального самовыражения (Samuels, 1972). Группа работает как «рупор», давая возможность индивиду получить реалистичную обратную связь или подтверждение его действий со стороны других участников. Благодаря групповой реакции (на свои движения или высказывания) пациент узнает, как справиться с неприятием и отвержением, а также с принятием и одобрением. Отвержение становится все менее угрожающим, менее деструктивным опытом.

Механизмы защиты ослабевают, когда движения человека, следовательно, его Я принимаются и понимаются группой движущихся; страх контакта уменьшается по мере продолжения активности без угрозы; цели движения становятся целями группы и кажутся более достижимыми и менее пугающими.

Меттлер (Mettler, 1990) описывал группу как живой организм, состоящий из дифференцированных частей, которые должны работать как единое целое, чтобы эффективно функционировать. Для эгоцентричного, дезориентированного, ушедшего в себя пациента с расстройством психики группа является «соединительным» механизмом, связывающим его с окружающей средой, с другими членами группы и терапевтом (Skove, 1986). Находясь в круге, пациенты тактильно контактируют друг с другом, хорошо видят друг друга и поддерживают зрительный контакт со всеми. Форма занятия в круге сравнительно простая и известная, она занимает центральное место при разминке и завершении сессии. Чайклин (Chaiklin, 1975) считала групповые ритмичные движения под музыкальное сопровождение альтернативным средством связи для психически больного пациента, которому трудно общаться. Действие становится способом реагирования «сначала на структуру музыки, а затем на терапевта и друг на друга» (p. 709).

В составе группы человек имеет возможность выражать, отражать и реагировать на эмоциональный материал. Символическое выражение гнева без наказания со стороны терапевта или членов группы может предоставить возможность изучить и понять источник этого гнева (Berger, 1977). «Коллективное» ощущение, которое наблюдается у группы, когда она разделяет эмоции участника, дает этому человеку чувство принадлежности и признания. Развивается эмоциональная зрелость, когда пациент узнает, что члены группы могут сочетать разные эмоции, потребности, желания и нужды. Это знание становится ценным, когда пациент раскрывает болезненный материал и ищет утешения и понимания со стороны группы.

Хотя группа может двигаться в унисон, то, что каждый человек делает личное высказывание в виде движения, не упускается из виду. Временами синхронность повторяющихся в унисон движений может оказаться ограниченной или сковывающей. В таком случае танцевально-двигательный терапевт может использовать методы, которые поощряют отход от группового движения к индивидуальному танцу или танцу с партнером, а затем возвращение к структуре группы. Этот процесс разделения и перегруппировки заставляет пациента обособляться от группы и дает возможность практиковать самоконтроль, развивать навыки слушания и требует концентрации и целенаправленности. Случайная перегруппировка в разные моменты сессии позволяет образовываться новым контактам и может способствовать повышению качества и количества взаимодействия.

В любое время во время группового занятия пациенты одновременно могут двигаться самостоятельно («делать свое дело») и действовать в рамках группы. Меттлер (Mettler, 1990, p. 404) по этому поводу пишет: «Движение группы не является суммой отдельных движений. Это нечто совсем другое, другой тип движения. В групповом выражении движения каждый отдельный участник должен знать то движение, которое делает он сам, но это осознание подчинено осознанию группы (как единства, общности) в целом».

Во время танца, когда пациенты реагируют и взаимодействуют друг с другом в движении, «мы видим реорганизацию эмоциональных реакций и очень часто улучшение организации когнитивной реакции» (Dyrud, 1968, p. 1).

Наряду с развитием учебных навыков, с терпимым отношением к другим, уменьшением изоляции, поочередной сепарацией и слиянием, с созданием и проработкой групповых тем, простая радость от гармоничного движения в группе является одним из наиболее важных и приятных элементов группового процесса танцевально-двигательной терапии. В течение госпитализации пациенты возвращаются к группам ТДТ, ища эмоционального и физического удовлетворения от танца со своими партнерами. Совокупный опыт, получаемый в результате простого акта сближения с человеком (в частности, соединения рук и прямого зрительного контакта), возникающий в ходе сеанса, способствует как психологическому исцелению, так и физиологическому восстановлению.

Социализация. Помимо того, что танцевально-двигательная терапия включает активность пациента для понимания его тела и собственного Я, позволяя ему передавать идеи и эмоции и реагировать на групповую динамику, это еще и опыт социализации. Еще до начала сеанса сам факт приглашения присоединиться к нему, принятие решение о его посещении и выражение этого решения уже приводят к возможности осуществить на практике социальные навыки. После начала групповой сессии каждый человек представляется и каким-то образом признает свое присутствие и присутствие других.

Неоднократно было отмечено, что пациенты, приходящие на сессию танцевально-двигательной терапии (особенно стационарные), не знают имен друг друга. Часто эти пациенты находятся недалеко друг от друга в течение нескольких дней или недель как «анонимные» существа. Время, отведенное в рамках сессии на узнавание и запоминание имен, – это часть важного процесса социализации, который развивает отношения и дух товарищества. На уровне движения социальное взаимодействие практикуется через очередность – обучение ожиданию и задержке удовлетворения; ожидание своей очереди и подготовка ответа (как и в разговоре); а также реакция на движения других с помощью визуальных, слуховых и кинестетических сигналов.

Как социальные существа, мы учимся принимать ограничения и руководство, которые необходимы для поддержания разумного порядка. В рамках сессии ТДТ также существуют границы и структура. Прежде всего, есть структура самой сессии от разминки до завершения. В то время как развивается фантазийный материал и используются какие-то образы, движущееся тело ощущается только в пределах границ текущей реальности – в конкретном месте, в конкретной комнате, в конкретный час, день и т. д. Другие ограничения, например отсутствие телефонных звонков, еды или питья во время сеанса, являются ограничениями, с которыми пациенту приходится мириться, поскольку это условия социальной сферы. Обязательства, касающиеся временных ограничений, ожиданий и приемлемого поведения характеризуют сессию танцевально-двигательной терапии как социальное событие.

Более интимной конструкцией межличностной динамики является динамика между участниками группы. Работа с партнером во время сессии ТДТ обеспечивает пациенту общение с глазу на глаз. Это общение требует от пациента принятия спонтанных, инициативных решений и реакций: терапевт больше не является его прямым руководителем. Пациенты сосредотачиваются друг на друге, ища другие лидерские фигуры и становясь лидерами сами. Работая в паре, пациенты становятся чувствительными к контрастам и сходству в стиле движения и могут увидеть необходимость подстроиться и адаптироваться к новым партнерам в любой момент времени. Формы социальных связей и отношений вырастают из взаимных движений с партнером.

По завершении сессии возникает еще один опыт общения. Каждого человека называют по имени и благодарят за участие. Личные вопросы могут решаться либо частным образом, либо группой. Совершение какого-либо прямого, физического контакта, например рукопожатие или протягивание руки, чтобы дотронуться до руки или плеча одновременно с направленным зрительным контактом, завершает мероприятие и поощряет участие в подобных мероприятиях в будущем. Ритуал завершения сессии помогает заземлить участников, подготавливая их к переходу к другим больничным мероприятиям и ожиданию следующего сеанса ТДТ. Глубокое дыхание в унисон, передача «энергии» и благодарность в виде рукопожатия служат для баланса и фокусировки группы. Ритуалы могут варьироваться от группы к группе, но обычно включают обмен символами или выражение пожеланий, когда руководитель просит участников предложить друг другу что-то, что, на их взгляд, нужно или желательно для группы. Часто слышатся такие пожелания: «возвращения домой», «хорошего самочувствия», «мира» и «любви». Еще одним важным аспектом завершения сессии является признание группой лидера и его усилий по руководству. Как правило, члены группы спонтанно выражают свою благодарность как часть ритуального обмена, улыбаются и произносят слова благодарности. Важно, чтобы танцевально-двигательный терапевт после этого грациозно и смиренно принял признательность группы. Таким образом создается сильная социальная и терапевтическая межличностная связь, подтверждающая значимость сеанса.

Заключение

В системе BASCICS мы проследили теорию и методологию танцевально-двигательной терапии от осознания телесных установок к понятию индивидуальности, к понятию общения через выразительные, аутентичные движения и ритмичный танец и, наконец, к сфере межличностной динамики. Связь между всеми четырьмя категориями ясна; каждая вытекает, развивается и эквивалентна другой, на каждую из них влияют изменения или блоки внутри какой-то одной категории, потенциал каждой из них ограничен и расширен за счет других, способность исцелять определяется здоровьем каждой части.

Хотя система BASCICS организована так, что за телесными установками следует индивидуальность, а затем общение и т. д., эта последовательность категорий взаимозаменяема. Как пишет Чайклин (Chaiklin, 1975), «сначала нужно получить представление о себе, некоторое чувство контроля и выбора, прежде чем человек будет способен ясно воспринимать других и выстраивать отношения с ними» (p. 709), воздействие группового процесса и взаимодействия может привести к более достоверному восприятию и ясности собственного Я.

Каждый раздел этой системы с ее элементами описания (то есть телесные установки, образ тела, границы и т. д.) не существует обособленно или отдельно от всей модели. Линии с двойными стрелками, которые соединяют каждую категорию, как схематически показано на рисунке 5.1, скорее, указывают, что элементы этой системы взаимосвязаны. Составляя гибкую систему, эти фундаментальные понятия и теории могут применяться на практике и в дальнейшем изменяться и расширяться терапевтом. Создав, разработав и обосновав модель BASCICS, я пришла к выводу, что личная идентичность, система убеждений и ее связь с основными конструктами танцевально-двигательной терапии представляет собой жизнеспособную, приносящую радость, мощную форму психотерапии.

Литература

Allenbaugh N. (1970). Learning about movement. Selected readings in movement education. R. T. Sweeney (Ed.). Reading, MA: Addison-Wesley.

Bender L., Boas F. (1941). Creative dance in therapy. American Journal of Ortho-psychiatry, 2: 235–241.

Berger M. B. (1977). Working with people called patients. New York: Brunner-Mazel.

Berger M. R. (1972). Bodily experiences and expression of emotion. ADTA Monograph No. 2: 191–230.

Birdwhistell R. (1970). Kinesics and context: Essays on body motion communication. Philadelphia, PA: University of Philadelphia Press.

Boas F. (1978). Creative dance // M. N. Costonis (Ed.). Therapy in motion (pp. 113-134). Chicago, IL: University of Illinois Press.

Burton C. L. (1974). Movement as a group therapy in a psychiatric hospital // K. C. Mason (Ed.). Focus on dance VII: Dance therapy (pp. 19–23). Washington, D. C.: SHAPE America.

Buss A. H. (1966). Psychopathology. New York: John Wiley & Sons.

Capello P. P. (1979). The role of parental attitudes in the development of self-concept in blind children. Unpublished paper.

Capello P. P. (1980). Dance therapy as a creative event. Unpublished paper.

Chace M. (1975). Marian Chace: Her papers / H. Chaiklin (Ed.). Columbia, MD: American Dance Therapy Association.

Chaiklin S. (1975). Dance therapy // S. Arieti (Ed.). American handbook of psychiatry, 2nd ed., Vol. 5 (pp. 701–720). New York: Basic Books.

Commins W. D., Fagin B. (1957). Principles of educational psychology. New York: Ronald Press.

Condon W. S. (1968–69). Linguistic-kinesic research and dance therapy. Combined Proceedings of the ADTA 3rdand 4thAnnual Conferences.

Davis C. J. (1964). Development of the self-concept. New Outlook for the Blind, 58: 273–281.

Diem L. (1970). Basic movement education with simple elements in primary schools // R. T. Sweeney (Ed.). Selected readings in movement education. Reading, MA: Addison-Wesley.

Dosamantes-Alperson E. (1974). Movement therapy: A treatment framework. ADTA Monograph, 3: 87–99.

Dosamantes-Alperson E. (1979). Dance/movement therapy: An emerging profession. Journal of Energy Medicine, 1: 114 –119.

Dyrud J. E. (1968–69). The meaning of movement: As human expression and as artistic communication. Combined Proceedings of the ADTA 3rdand 4thAnnual Conferences.

Feder E., Feder B. (1977). Dance therapy. Psychology Today, February: 76–80.

Feldenkrais M. (1977). Body and mature behavior. New York: International University Press.

Fischer S. (1973). Body consciousness. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall.

Fischer S., Cleveland S. (1968). Body image and personality. New York: Dover.

Fitts W. H. (1967). The self-concept as a variable in vocational rehabilitation. Nashville Mental Health Center Project No. RD2419-668cl.

Freud S. (1927). The ego and the id. London: Hogarth.

Hall E. T. (1969). The hidden dimension. New York: Doubleday.

Hawkins A. (1987). Creating through dance. East Windsor, NJ: Princeton Book Co.

Hindi F. S. (2012). How attention to interoception can inform dance/movement therapy. American Journal of Dance Therapy, 34: 129–140.

Hunt V. (1964). Movement behavior: A model for action. Quest, Monograph No. 2, 69–91.

Jervis F. M. (1959). A comparison of self-concept of blind and sighted children. Guidance Program for Blind Children, 20, Watertown, MA: Perkins.

Keen H. (1971). Dancing toward wholeness // F. Donelan (Ed.). Monograph No. 1, Combined Proceedings of the ADTA Second Annual Conference, Washington, D. C.

Kendon A. (1970). A movement coordination in dance therapy and conversation. Workshop in Dance Therapy: Its Research Potentials. New York, CORD, 64–69.

Kopp S. B. (1972). If you meet the Buddha on the road, kill him! Palo Alto, CA: Science and Behavior Books.

Leventhal M. B. (1974). Dance therapy with MBD children // K. C. Mason (Ed.). Focus on dance VII: Dance therapy (pp. 42–48). Washington, DC: SHAPE America.

Maslow A. H. (1971). The farther reaches of human nature. New York: Penguin.

McDonald F. J. (1965). Educational psychology. Belmont, CA: Wadsworth Publishing Co.

Mettler B. (1990). Creative dance – Art or therapy? American Journal of Dance Therapy, 12 (2): 5–100.

Panagiotopoulou E. (2011). Dance therapy models: An anthropological perspective. American Journal of Dance Therapy, 33: 91–110.

Samuels A. (1972). Movement change through dance therapy: A study. ADTA Monograph No. 2: 50–77.

Schilder P. (1950). The image and appearance of the human body: Studies in the constructive energies of the psyche. New York: International Universities Press.

Skove E. (1986). The psychophysical effects on the dance/movement therapist working with a schizophrenic population. American Journal of Dance Therapy, 9: 67–82.

Snyder A. F. (1972). Some aspects of the nature of the rhythmic experience and its possible therapeutic value // F. Donelan (Ed.). Writings on body movement and communication, Monograph 2 (pp. 128–150). Columbia: ADTA.

Sullivan H. S. (1947). Conceptions of modern psychiatry. Washington, D. C.: William Alanson White Psychiatric Foundation.

Todd M. E. (1937). The thinking body. New York: Dance Horizons.

Torrance E. P. (19 6 5). Rewarding creative behavior: Experiments in classroom creativity. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall.

Young J. L. (2012). Bringing my body into my body of knowledge as a dance movement therapist educator. American Journal of Dance Therapy, 34: 141–158.

6. Тело, стиль и психотерапия. Варда Даскаль

Введение

Дэвид Шапиро в книге «Невротические стили» использует термин «стиль», обозначая им «форму или способ функционирования в определенной сфере, который можно идентифицировать по диапазону специфических действий человека» (Shapiro, 1965, p. 1). Я считаю, что это понятие, заимствованное из литературоведения и искусствознания, имеет весьма непосредственное отношение к теме, поэтому я буду развивать и использовать его в настоящей главе и рассматривать некоторые результаты моей собственной клинической практики и исследований этой широкой концепции стиля.

Под «невротическими стилями» Шапиро подразумевает «те способы функционирования, которые кажутся характерными для различных невротических состояний» (Shapiro, 1965, p. 1). «Способами функционирования» он называет способы мышления и восприятия, способы переживания эмоций и возможные действия в различных состояниях, в том числе патологических, иначе говоря, весь спектр явлений, связанных с когнитивной, эмоциональной, поведенческой и физической сферами. В случаях, требующих психотерапевтического лечения, эти факторы присутствуют в симптомах пациента и являются частью этиологии его состояния; при этом данные факторы также указывают на вид терапевтического вмешательства, которое может быть наиболее адекватным для каждого конкретного случая и пациента. Понятие стиля применительно к психотерапии, как его понимает Шапиро, на мой взгляд, ценно и полезно, поскольку оно непосредственно связано с психотерапевтической эффективностью. У меня была возможность испытать это, когда я применяла стилистическую фигуру, называемую метафорой. Одной из причин этой эффективности является именно то, что метафора по своей природе объединяет различные сферы, различные и зачастую отдаленные области понятий, например, «Джон – лев» или «Петр зрит в корень». Джон не является львом в прямом смысле слова, а Петр не зрит (не смотрит) в корень в буквальном смысле. И тем не менее метафора создает новые отношения между отдельными понятиями, которые она объединяет, тем самым предоставляя нам возможность по-особому взглянуть на них и придать им новый смысл. Следовательно, можно утверждать, что метафоры соединяют различные сферы, через которые проявляется стиль индивидуума. Танцевально-двигательный терапевт на самом деле привлекает внимание к этим областям и создает условия для пациента, чтобы он придумывал метафоры, следуя своему процессу и наклонностям.

Для танцевально-двигательного терапевта отношение между телом и разумом, между действием и намерением, между чувством/мышлением и переживанием, конечно, представляет особый интерес. Многие авторы, специалисты по разным дисциплинам, согласны сегодня с тем, что невозможно отделить (как это было раньше довольно часто) умственную деятельность от ее телесного воплощения[33]. Кроме того, многие из наиболее часто используемых метафор основаны на физической деятельности и ощущениях[34]; таким образом, психическое состояние, эмоции и умозрительное содержание часто осмысливаются с точки зрения телесных состояний. Поскольку терапевтическая работа заключается в создании условий, которые будут в случае необходимости производить какие-то изменения, например рефрейминг, очевидно, что вмешательство на уровне «стиля» может быть полезным. Этот уровень стиля, помимо прочего, включает (хотя и не исключительно) телесные метафоры, которые, в свою очередь, обеспечивают доступ к различным уровням внутренних и внешних явлений прошлого и настоящего, а это, в конечном итоге, может привести к тому, что человек начнет искать помощи терапевта. Клинические примеры, анализируемые в данной главе, послужат иллюстрацией этих процессов и подчеркнут в них роль тела и движения.

В этом разделе представлены клинические примеры и их анализ. Затем мы обсудим, какое значение представляет для осмысления психотерапевтических процессов теория Шапиро, который понимает невроз как стиль, а его варианты как стилистические формы. В частности, мы остановимся на возможностях, которые этот новый подход открывает для работы с рефреймингом, особенно в плане телесного измерения.

Мяч и воздушный шар

Во время одного из терапевтических сеансов Н. – успешный преподаватель, серьезная и упорная женщина 32 лет, единственная дочь переживших Холокост родителей, недавно разведенная, обратившаяся за терапевтической помощью, чтобы преодолеть свои эмоциональные трудности, описала свои проблемы в установлении удовлетворительных отношений с мужчинами в следующих выражениях[35]: «Я знакомлюсь с кем-то. И рассказываю ему сразу все. Я словно бросаю на него все[36]. Я не знаю, о чем мне нужно рассказать, а о чем умолчать, чем поделиться, а что оставить при себе».

Мяч

Слово «бросать», буквально обозначающее определенное движение, подталкивает меня к тому, чтобы предложить Н. сначала побросать мяч друг другу. Через некоторое время я прошу ее бросать мяч в стену самостоятельно. Я замечаю, что, когда расстояние между ней и стеной становится настолько мало, что стены можно коснуться рукой, Н. выбрасывает вперед все тело: она сильно подает вперед голову и плечи, наклоняет туловище к стене, делая шаг вперед. Стена, конечно, остается статичной и неупругой, и, поскольку Н. приближается к ней все ближе, а удары становятся все сильнее, с каждым разом мяч отскакивает обратно с большей силой. Когда Н. становится все сложнее ловить мяч, это озадачивает ее, поскольку ей постоянно приходится корректировать свое положение.

Я указала Н., что ей следует обратить внимание на ее действия (в частности, на то, что она делает, чтобы разобраться с конкретной двигательной проблемой, с которой она столкнулась), а также на свои чувства и ощущения. Кроме того, я попросила ее посмотреть, знакомы ли ей эти эмоции, и если да, то указать, в каком контексте. В конце концов действия и реакция Н. показали, что проблему в ее взаимоотношениях нельзя свести просто к отсутствию самоконтроля, как она первоначально предполагала. На самом деле действия Н. по отношению к стене, которая здесь служит метафорой «другой стороны», выявили определенный недостаток восприимчивости к потребностям, чувствам и возможностям этой другой стороны, в частности, «позиции», в которой эта другая сторона находится по отношению к ней. Она не смогла правильно предусмотреть ответную реакцию реципиента и подстроить и скорректировать собственные действия так, чтобы соответствовать динамике общения. «Бросая все на него», сообщая своему партнеру все без разбора, она передает другому всю ответственность за адаптацию и корректировку. Она возлагает на него бремя контроля и формирования отношений.

Таким образом, у Н. мы наблюдаем проблему, связанную с границами, отсутствием гибкости, и определенную телесную, поведенческую и когнитивную ригидность: она «бросает и передает мяч» с максимальной серьезностью и концентрацией и, похоже, совсем не осознает проблемы. Конечно, такое серьезное и жесткое поведение в другом контексте или моменте времени может являться преимуществом и даже некоторой необходимостью, как, например, когда ей нужно проявить настойчивость и бескомпромиссность при выполнении какой-то исследовательской задачи. Тем не менее в других обстоятельствах, например в ее отношениях с мужчинами, будет выигрышным более гибкий подход. На самом деле, как мы увидим далее, даже очень жесткие люди могут при правильных условиях научиться проявлять гибкость.

Воздушный шар

На следующем сеансе с Н. я сосредоточилась на движении, имеющем некоторую связь с предыдущим движением. Я предлагала Н. надуть воздушный шар различными способами: например, надуть медленно и осторожно, контролируя объем вдуваемого воздуха, или вдыхая и выдыхая только единожды, и т. д. Податливость воздушного шара позволяет нам иметь определенный контроль над его формой. Когда я попросила ее надуть шар со всей силой, она остановилась и заявила: «Я не могу это сделать, поскольку шар лопнет». Иначе говоря, она поняла, что впускная вместимость реципиента ограничена, и взяла на себя ответственность корректировать свое поведение в соответствии с наблюдаемыми ограничениями. Позднее в ходе этого же сеанса Н., бросая шар вверх и вниз, изучая его свойства и придумывая с ним некий танец, расширила свой репертуар движений; этот процесс продолжился и на последующих сеансах. В результате выявилась ее скрытая способность принимать во внимание других людей и действовать с большей гибкостью, тем самым открыв дополнительные возможности реагирования в межличностных отношениях.

Важно подчеркнуть роль терапевтического пространства, а также особую связь с терапевтом как необходимые условия, позволяющие в нужное время зажечься искре изменений. Я вернусь к этому позже, когда буду говорить о рефрейминге.

Возвращаясь к Н. и воздушному шару, можно сказать, что эти конкретные действия принесли неожиданные дивиденды. В своем дневнике (я обычно прошу моих пациентов описывать свой терапевтический опыт в дневнике)[37] Н. написала, что, к ее удивлению, надувание воздушного шара ассоциировалось у нее с сосанием материнской груди. Ее удивление вытекает из того факта, что акт сосания – это способ «получать» что-то, в то время как надувание воздушного шара означает «отдавать». Более того, Н. соотнесла это со своей постоянной озабоченностью тем, что ей необходимо «вдохнуть в мать жизнь»[38]. Это связано с ее восприятием родителей как холодных, бесчувственных, строго рациональных существ, которых она представляла себе в виде бездушных роботов. Она вспоминает, что дома единственный способ общения был словесным; существовали только слова, и все должно было быть буквальным и явным. Не было места для нерешительности, сомнений, чувств или гибкости. «Меня не удивляло», – сказала она, что мир воспринимался как «жесткий, неизменный, бездыханный». В таком мире иметь яркие эмоции было небезопасно; более того, эти эмоции не могли быть выражены. Если мир был настолько предсказуемым и жестким, это означало, что не только все действия и реакции соответствовали установленным правилам, но также и то, что не существовало никакой необходимости учиться приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам.

Между мячом и воздушным шаром

Таким образом, мы видим, что вопросы, которые были подняты первоначально через метафору бросания мяча, проявились еще раз в работе с новой метафорой: жесткость и гибкость – считаться или не считаться с опытом другого человека, брать на себя ответственность или не брать. В то же время образы, прорабатываемые в ходе терапевтического процесса и относящиеся к одному «семейству» метафор движения, предлагают Н. возможность обозначить новое видение проблем, формирующееся в ходе этого процесса. Приведем высказывание Н.:

Мне нравится делать записи, выражая то, что наполняет меня и изменяется во мне. Как и в случае с воздушным шаром, независимо от того, сколько воздуха я вдуваю в него и сколько воздуха остается внутри него, всегда найдется еще воздух, чтобы надуть его, и воздушный шар взмоет ввысь, и будет испускать воздух, из которого будет надуваться новый воздушный шар.

Когда мы активируем движения, лежащие в основе определенного словесного выражения, мы приводим в действие «эмпирическую основу» используемого метафорического выражения. Если верно, что «ни одну метафору нельзя понять или даже адекватно представить в отрыве от ее эмпирической основы» (Lakoff, Johnson, 1980, p. 19), то можно сказать, что метафора движения не только представляет собой важнейший инструмент для проверки описаний и принципов, лежащих в основе теории, но и служит для исследования нюансов опыта через едва заметные качественные вариации движения. Когда мы сосредотачиваем внимание на том, какие процессы это движение запускает внутри индивида, значительно расширяется эмпирическое понимание первоначальной метафоры.

Таким образом, мы восстанавливаем полный спектр выразительных и творческих возможностей, заключенных в метафорической концепции, и застывших метафорах, через которые их можно передать (выразить). Кажется, будто замороженная или окаменевшая метафора растаяла и вернулась к жизни, щеголяя полнотой ассоциативной силы и показывая тем самым неожиданные пути, которые могут быть использованы при изучении скрытой метафорической сети. Именно этот особенный путь, выбранный пациентом в его физическом и вербальном приключении-исследовании, это новое измерение свободы раскрывает или создает для пациента и терапевта окончательный «смысл» метафоры пациента.

Превращения метафоры в движение, ощущение живости опыта, приобретение знаний в процессе изготовления чего-либо – все это представляет собой тип знаний, который Райл (Ryle, 1979) назвал «знанием как» в отличие от «знания что»[39]. Позже другие концептуализировали эти понятия соответственно как «процедурные» (практические) и «декларативные» (теоретические): «Предоставление внутренней структуры базы данных для аксиоматизирования совокупности знаний – это декларативный подход»; «знание о том, что такое «p», чтобы вывести «q» из «p»… представляет собой типичное выражение декларативного мышления»; «Напротив, знание о том, как сделать что-то, относится к процедурным стратегиям в различных областях (война, кулинария, езда на велосипеде и др.)» (Nef, 2008 p. 385). Мы можем прочитать все энциклопедические статьи о законах гравитации, о различных частях велосипеда, об анатомии человека, но мы учимся бросать мяч, ходить по канату, ездить на велосипеде или танцевать только путем выполнения всего этого. Действительно, мы учимся и осваиваем эти виды деятельности, не зная ничего или почти ничего о том, что энциклопедия рассказывает нам о них. Тем не менее существуют различные виды знаний:

Одно дело владеть каким-то навыком, а другое понимать теорию, стоящую за этим навыком… искусство или метод могут обычно развиться позже в формальные знания на более высоком уровне, а формальные знания могут позднее стать отправной точкой нового искусства (Breger, 2008, р. 146–147).

Наше психомоторное развитие является, по существу, «знанием как»[40].

Канат

Бледная, словно повисшая на своей сумочке, вместо того, чтобы позволить сумочке свисать с ее плеч, и ступающая по узкой полоске, как будто заключенная в невидимую мембрану, ограничивающую ее личное пространство, D. входит в терапевтическое пространство. Она говорит: «Мне кажется, что я иду по канату».

Ноги на земле

Я прошу Д. представить, будто в нашем терапевтическом пространстве есть канат, подобный тому, который она только что упомянула, и пройтись по нему. Д. – невысокая, легкая женщина, чуть за сорок. Она идет так, словно парит над землей. При более пристальном взгляде кажется, что ее ноги едва касаются земли; ей, похоже, не хватает надлежащей поддержки. Ее позвоночник жесткий до самой шеи, как будто она подвешена и висит на позвонках с третьего по пятый. Поэтому мы посвящаем несколько сеансов работе над осанкой и заземлением[41].

Д.: Что значит ходить по канату?

Она сама дает ответ: «Это значит сохранять равновесие». И она начинает ходить, как акробат на канате. Когда она делает это, канат приобретает конкретные очертания: у него появляется цвет, текстура, натяжение, высота и др. Кроме того, само хождение теперь становится более определенным, это ходьба по этому конкретному канату в конкретном контексте. Хотя объект, действия и контекст здесь представляют собой мнимые конструкции, сам факт столкновения с телом придает им значимость реальности, которую не имеют простой вымысел или понятийная конструкция[42].

Д.: Канат не очень широкий, по ширине стопы, не шире. Он привязан к двум деревьям и находится высоко.

В.: Как высоко?

Д.: На полметра от земли.

На протяжении всего нашего словесного обмена она ходит вперед и назад по канату. Ее поза вертикальная, руки вытянуты на высоте плеч и создают форму креста. На середине каната Д. регулярно теряет равновесие. Тем не менее она не сгибает руки или колени для того, чтобы восстановить равновесие; вместо этого она останавливается и остается неподвижной.

В.: Что вы чувствуете?

Д.: Испуг! Когда я достигаю середины каната, я понимаю, что мне страшно. Мои лодыжки не устойчивы, я теряю баланс.

В.: Есть ли какая-нибудь опасность?

Д.: Да, опасность падения. Если я упаду, я поранюсь, я могу получить травму и даже что-то сломать. Это пугает меня.

В.: Знакомо ли вам это чувство в другом контексте? Возникало ли у вас это чувство раньше?

Д.: Да. Это страх падения. Я часто вижу связанные с этим сны. Я вижу, как падаю с большой высоты и просыпаюсь с учащенным пульсом в ужасе от того, что я все еще падаю. Когда я падаю, земля уходит у меня из-под ног. Опора исчезает. Иногда в снах при спуске вниз нет никакой лестницы или чего-либо подобного, чтобы спуститься. А еще мне снится, как я бегу куда-то и, добежав, оказываюсь перед бездной.

В.: Что вы сейчас чувствуете?

Д.: Мне во что бы то ни стало надо перебраться на другую сторону. Внизу пропасть. Я начинаю движение в более низкой точке, с простого участка, и иду к более высокой. В середине пути достаточно высоко, чтобы упасть. Положение в нижней точке является более безопасным, она как мой дом. Рабочее место находится здесь, в более высокой точке, более опасной и пугающей. Здесь много столкновений и напряженности.

Мы могли наблюдать, что в ее рассказе канат уже не соединяет два дерева, как это было в начале, скорее, соединяет два значимых для нее «места». Появились понятия конфликта и напряженности между домом и работой, а также столкновения на работе. Ощущение опасности достигает своего пика; наверное, пришло время начать развеивать его. Прежде всего, я сообщаю Д., что она ходит по канату с закрытыми глазами; с этого момента она продолжает ходить с открытыми глазами.

Д.: Я не знаю, почему я ходила с закрытыми глазами. Теперь я могу реально увидеть опасность перед собой и лучше ориентироваться.

Когда она ходит с открытыми глазами, ее колени и руки становятся более гибкими. Я предлагаю ей поиграть с канатом, например, надавливать на него всем своим весом или подгибать колени. Она начинает чувствовать себя комфортнее и даже нагибается вниз, чтобы коснуться каната руками. Вопреки ее первоначальной убежденности в том, что канат жесткий и негибкий, Д. обнаруживает теперь, что она может получить контроль над ситуацией, если поменяет свое отношение.

В.: Когда вы идете на работу, что вы говорите себе?

Д.: Я вся напряжена. Путь полон препятствий.

В.: Может быть, вы могли бы сказать себе: «Неважно, чувствую ли я себя в своей машине более напряженной или менее, условия снаружи остаются прежними». Вы любите музыку?

Д.: Да.

В.: Тогда завтра вы можете выбрать музыку, которая вам нравится, и слушать ее по пути на работу.

Д.: Я никогда не задумывалась об этом раньше.

К концу этого сеанса Д. танцует на канате под звук барабанов. Затем она сходит с каната и продолжает танцевать на полу, руки двигаются свободно и гармонично, все ее существо становится более гибким. Она, наконец, говорит:

Д.: Теперь я понимаю, насколько мой отец твердо стоит на земле, что бы он ни делал[43].

Равновесие, усилие и напряжение

Опыт хождения по канату, конечно, выявляет парадигматическую схему, которая характеризует равновесие – «симметричное (или пропорциональное) расположение сил вокруг точки или оси» (Johnson, 1987, p. 85). Равновесие на иврите обозначается сочетанием shivuy mishka и буквально означает «выравнивания веса»; это неразрывно связано со схемой и ее статическим аспектом. В испанском языке слова «balance» и «balanceo» относятся к динамическому аспекту схемы, а именно к движениям назад и вперед, которые приводят в положение равновесия или отсутствия равновесия. В сущности, сохранение позы – способность, тесно связанная с равновесием, – подразумевает активацию целого ряда мышц[44]. Поэтому схема равновесия, как указывает Джонсон, является допонятийной (следовательно, довербальной), потому что (1) она восходит к раннему опыту ребенка, например стояния или падения, и (2) при ее использовании и полном освоении приходится иметь дело со «знанием как», а не «знанием что»[45].

Приобретение этих способностей, связанных с равновесием, на самом деле не связано с постижением и применением какой-либо системы правил; это скорее автоматический навык, не требующий усилий. Следовательно, любое сознательное вмешательство в действие может привести к сиюминутной потере равновесия, как, например, тогда, когда мы останавливаемся, чтобы поразмыслить обо всей последовательности движений, которые мы обычно автоматически выполняем при езде на велосипеде, во время вождения машины, при ходьбе или дыхании. Размышление о своих движениях задействует ненужные когнитивные усилия, поскольку автоматический аспект действия состоит именно в ликвидации когнитивного элемента и в экономии психической энергии. Осознание автоматического поведения в результате внешних ограничений или обучения приводит к появлению представления о себе в момент выполнения этих действий. Именно это явление мы наблюдали в случае с Н., о котором говорилось ранее. После того как она стала заострять свое внимание на дыхании, а затем на походке, возникли некоторые тревожные изменения в том, что раньше было автоматическим и спонтанным[46]. Она почувствовала беспокойство, потому что действие было нарушено. Как упоминалось выше, нарушение шаблона произошло внезапно, что привело ее к переходу из организованного состояния в дезорганизованное (ср.: Gallagher, 2005).

В случае Д. хождение по канату приводит к появлению внезапной деавтоматизации в работе механизма равновесия, после чего требуется приложить некоторые усилия, чтобы фактически не потерять равновесие. Последнее порождает множество метафор, базирующихся на схеме усилий. Д. выразила этот метафорический поворот, отметив дополнительные усилия, необходимые для поднятия провисшего каната. Кроме того, она связала усилие с напряжением, и это отразилось в расположении ее тела и характере ее движения. Метонимически это было не натяжение каната, как в начале, во время размещения в пространстве, а скорее напряжение индивидуума, идущего в направлении, проложенном канатом. Метафорически напряжение относится к напряжению, участвующему в других конфликтных ситуациях.

Еще один аспект этого базирующегося на усилиях метафорического расширения, используемого Д., касается способа восприятия нагруженных усилиями ситуаций как нестабильных, неудобных и нежелательных, то есть ситуаций, с которыми человек хочет как можно быстрее разделаться. Канат в данном случае – это путь, который нужно проходить, не раздумывая. Похоже, что человек никак не пытается сделать этот опыт более приемлемым (например, слушать музыку во время автомобильной поездки на работу в упомянутом выше примере), ибо в действительности ему неприятны не путь или его прохождение, а фактическая цель, конечный пункт назначения. Цель каната – соединение двух точек, считавшихся стабильными (фиксированными, корневыми). И все же можно было бы задаться вопросом: а что произойдет, если напряженность пути распространится также и на его конечные точки? Это упражнение показало Д., что работа (одна из двух предполагаемых фиксированных конечных точек, к которым привязан канат) не была отбалансированным, стабильным, заветным местом, где бы ей хотелось находиться. Это было место, наполненное напряжением и конфликтами, которых ей хотелось бы избежать. Это место явно не гарантировало безопасности или стабильности для Д. В одном из снов, связанных с прохождением по канату, она вспомнила, что конечная цель изображалась как бездонная пропасть. Возвращение домой – другой конец каната – было легче, по ее словам, но не полностью свободно от напряжения, потому что как только она оказывалась дома, она сталкивалась с целым рядом незавершенных задач и последующим непростым решением о том, что нужно сделать в первую очередь. Это явно относится к ее постоянным трудностям в принятии решений, что является характеристикой ее «психологического стиля». В то же время мотив опасности неразрывно связан с нестабильностью каната. Здесь важно проводить различие между двумя уровнями этого отношения. Первый, непосредственно зависящий от двигательной активности, связан с определенными трудностями в принятии необходимой постуральной корректировки: «Если мы не можем сохранить наше отношение к центру тяжести и наше отношение к поверхности земли, мы не в состоянии двигаться или быстро и эффективно реагировать и поэтому возникает опасность получить ущерб от внешних источников» (Kephart, 1971, p. 82).

На втором уровне есть страх перед опасным исходом хождения по канату, а не перед самим хождением. В случае Д. это означает конкретно упасть и получить травму или повредить себя. Наше детство изобилует падениями, которые являются частью нашего обучения. Они учат нас падать и вставать, выстраивать себя так, чтобы избежать новых падений. Узнать все это – значит приобрести новый навык, который преобразует возможные падения в будущем в менее опасные события – то же самое верно, конечно, и относительно обучения сохранению равновесия при хождении по канату или в играх в целом (Winnicott, 1974, p. 44, 48). Страх и неуверенность могут быть, таким образом, развеяны, по крайней мере отчасти. Что касается обучения урегулированию конфликтов, я считаю, что умение адекватно реагировать на изменения в напряжении воображаемого каната может производить рефрейминг способа решения дилеммы в целом. Это означает приобретение нового навыка, который позволяет решать метафорически идентичные ситуации более сбалансированно, а именно путем достижения цели при меньших затратах энергии.

Разыгрывание метафоры хождения по канату можно рассматривать как обеспечение Д. «корректирующим опытом», поскольку это продвинуло обучение. К концу опыта Д. была в состоянии оставаться на канате дольше, двигаться с большей плавностью и уверенно сохранять равновесие без слишком большого напряжения и усилий, мышечных или эмоциональных. Опасность падения стала менее угрожающей. Соответственно в этой ситуации больше не доминирует иррациональный, неизбирательный страх. Эти новые установки и взгляды, появившиеся благодаря разыгрыванию метафоры на физическом, эмоциональном и когнитивном уровне, достаточно утвердились и теперь могут применяться в рефрейминге последующих ситуаций.

Стиль и психотерапия

Психический стиль: природа или воспитание

Работа с эмоциональными и поведенческими расстройствами, в частности с невротическими проявлениями, поднимает ключевой вопрос относительно детерминизма: является ли органический уровень по генетическим или иным причинам определяющим для наблюдаемого расстройства? И если это так, то есть ли место для психотерапевтического вмешательства, которое работает на этом уровне? Здесь мы сталкиваемся еще с одной битвой в продолжительной войне между природой и воспитанием, выступающих как два противоположных полюса неизбежной дихотомии: физико-химико-биологических причинно-следственных связей, с одной стороны, и культурно-психическо-исторических причинно-следственных связей – с другой. Но действительно ли мы должны принять дихотомические условия этой оппозиции? Или, может быть, мы можем признать органическую основу этих психических и поведенческих расстройств, не обязательно наделяя ее монополией на причинно-следственные связи. Кроме того, таким образом мы могли бы признать роль, которую играют другие факторы – социальные, образовательные и психотерапевтические – в лечении этих заболеваний. С теоретической точки зрения этот более умеренный вариант позволит нам учитывать характер и воздействие различных факторов, которые в теории, как у Шапиро, составляют «стиль» индивидуума.

По словам Шапиро (Shapiro, 1965, p. 178), мы рождены с «исходной организационной конфигурацией», которая состоит из врожденных психологических навыков, [которые] накладывают некоторые формы организации, как бы мало они ни были дифференцированы изначально, на внутренние импульсы и внешние стимулы, а также в целом на всю психологическую напряженность. Если сказать точнее… такое внутреннее снаряжение изначально накладывает некоторые формы организации на субъективный опыт внутреннего напряжения и внешних раздражителей.

В этом смысле младенец является не просто пассивным агентом в отношении биологических влечений и внешних стимулов, которые формируют его, скорее «можно утверждать, что он существует психологически и его психология создает автономный фактор, определяющий его поведение» (Shapiro, 1965, p. 179).

Другими словами, по мнению Шапиро, отличающемуся от позиции сторонников бихевиоризма, мы оснащены внутренним активным компонентом, который с самого начала формирует нашу психическую жизнь или «субъективный опыт» и его структуры, хотя и в элементарной форме. Именно в индивидуальных вариациях этих врожденных психологических навыков Шапиро определяет «начало психологического стиля» каждого человека. Он добавляет, однако, что эти элементарные и диффузные начала обогащаются, дифференцируются и определяются как по форме, так и по содержанию через взросление и взаимодействие с внешним миром, что в конечном итоге приводит к кристаллизации «очень дифференцированных стилей взрослого» (p. 180).

Изначально младенец плачет не потому, что хочет позвать мать, и не потому, что ожидает удовлетворения своих потребностей, и даже не потому, что ему что-то нужно, но, как нам кажется, лишь потому, что ощущает дискомфорт. Мать реагирует, и ребенок получает удовлетворение. В подобные мгновения первоначально диффузное напряжение преобразуется в более направленное напряжение, в ощущение потребности, которая в конечном итоге направляется исключительно на мать. Наряду с этой направленностью появляется предчувствие удовлетворения, возможно, ощущение ожидания и доверия, благодаря которым становится проще переносить отсрочку удовлетворения (Shapiro, 1965, p. 183).

Кроме того, «напряжение находит внешний объект, и постепенно младенец начинает не только предчувствовать или ожидать удовлетворения, но также ощущать напряжение более направленным образом и в конечном итоге учится призывать мать плачем» (Shapiro, 1965, p. 188–189).

Таким образом, там, где было диффузное напряжение, появляется конкретное напряжение и новый способ организации: напряжение преобразуется в намерение; одно заменяется другим.

Этот процесс не только приводит к более сложным и более насыщенным ментальным операциям, но и к более высокому уровню дифференциации стиля, следовательно, и к снижению, но не исчезновению влияния, приписываемого врожденному (внутреннему) компоненту в этой структуре. Следует осторожно относиться к позиции Шапиро, сформулированной относительно факторов природы/воспитания и их тонких отношений: «Чем конкретнее функция стиля, тем меньше врожденная ответственность за нее. Однако, с другой стороны, вполне вероятно, что исключительно общие тенденции стиля имеют большую врожденную детерминацию» (1965, p. 180).

Таким образом, психический стиль человека – это точка пересечения факторов рождения и взросления с влиянием широкого спектра элементов окружающей среды – физических, социальных и культурных, которые «составляют климат, в котором развиваются врожденные возможности» (Shapiro, 1965, p. 196).

Ясно, что, ссылаясь на невротические стили, Шапиро пытается подчеркнуть именно тот факт, что нельзя говорить только об инстинктивном происхождении психического стиля или о его развитии только под воздействием источников окружающей среды, поскольку оба эти фактора играют свою роль в кристаллизации стиля. Однако в свете взглядов Шапиро мы не должны игнорировать связь и пересечение между работами Пиаже, Брунера, Шильдера и Галлахера, которые подчеркивают взаимосвязь таких факторов, как инстинкт и взросление, природа и воспитание, намерения и напряжение, структуризация, организация и дезорганизация, уровни знаний и др., в процессе взросления и динамическом процессе формирования стиля. Возьмем, к примеру, типичный режим функционирования невротического стиля: это более интенсивное использование защитных механизмов, которые вытесняют из сознания определенные виды субъективного опыта с тем, чтобы устранить беспокойство, которое провоцирует этот опыт. Мы отмечаем, что в невротическом стиле исключается не просто источник тревоги, но и целая группа контекстов, аффектов, способов общения, межличностных отношений и др. Такая генерализация происходит, по-видимому, в основном через бессознательные ассоциативные умозаключения, несомненно, выводимые из взаимодействия с окружающей средой. Невротический стиль запускает весь спектр функционирования механизмов защиты при встрече с напряжением, таким образом он распространяется на все внутренние процессы, и это наглядно иллюстрирует двойную природу любого стиля. Последнее, как мы увидим, имеет важные последствия для психотерапии. Следующий пример предлагает более конкретную картину режима функционирования одного из невротических стилей.

В моей практике был эпизод, очень похожий на тот, который обсуждает Шапиро (Shapiro, 1965, p. 192), говоря об обсессивно-компульсивном стиле. В нем принимала участие Н., с которой мы познакомились ранее. У Н., очень серьезного ученого из семьи, в которой, как уже было отмечено, любовь не принято было выражать открыто, были трудности в установлении удовлетворительных отношений с мужчинами. Когда во время одной из наших сессий она говорила о возможности достижения успеха в новых отношениях, ее голос вдруг стал выше, она улыбнулась, и все ее тело, похоже, расцвело от предвкушаемых эмоций. Какое-то время она вела себя так и строила планы на будущее. Однако несколько минут спустя она понизила голос и мрачно сказала: «Ну, конечно, еще ничего не ясно, ясно только, что эти отношения не будут работать». Ситуация ожидания успеха, похоже, увеличила ее напряжение и беспокойство, что, в свою очередь, запустило ее оборонительную систему и заставило ее отойти к своей обычной управляемой позиции. В терминах движения тела это аналогично тому, чтобы позволить себе находиться в свободном потоке до того момента, когда внезапное расширение приведет к подавлению уверенности в себе, после чего поток станет связанным, переведя ситуацию обратно в более контролируемый режим, в котором уверенность в себе снова возвращается.

Стиль, реверсивность, мастерство

Хотя понятие психологического стиля, разработанное Шапиро для объяснения невроза, основано на взаимодействии врожденных и приобретенных факторов, оно может быть очень полезно для концептуализации и лечения различных состояний[47]. Рассмотрим один пример.

Феноменологическая теория мотивации, более известная как теория реверсивности (см.: Apter, 1982, 1989; Kerr et al., 1993), берет начало в изучении часто встречающегося феномена быстрых и частых изменений настроения. Согласно этой теории, нестабильность, появляющаяся в результате этой серии последовательных изменений, является нормой. Тем не менее она управляется, по крайней мере, четырьмя парами метамотивационных состояний (Potocky, Murgatroyd, 1993, p. 22). У каждого индивида можно определить доминирующее состояние, а именно тип метамотивации, который управляет большей частью его опыта и поведения. Это не означает, что недоминирующие, противоположные состояния не возникают; на самом деле они возникают как серия изменений, хотя и с меньшей продолжительностью и интенсивностью.

Рассмотрим, например, пару телических/парателических состояний (от гр. telos – конец). Индивидуум с телической доминантой характеризуется ориентированностью на будущее: будучи ориентированным на цель, он планирует все заранее для ее достижения и осуществления своего плана; он сфокусирован и способен избегать возбуждения и отвлекающих стимулов. Индивид с парателической доминантой, напротив, характеризуется ориентированностью на настоящее время и ищет стимулы и ощущения, а также реагирует на них спонтанно и игриво; он рад отвлекаться, наслаждаться весельем и развлекаться деятельностью, не имеющей прямого отношения к цели. Индивид может находиться по большей части в телическом или парателическом состоянии, но может испытывать и оба эти настроя. Состояние индивида в данный момент времени является результатом не только его нахождения в телическом или парателическом состоянии, но и следствием взаимодействия внутренних сил и мотивов, которые в сочетании с внешними силами производят смену настроения. Очень серьезный начальник, например, может быть сосредоточен и требователен на работе, где преобладает его телический аспект, а на вечеринке он может легко вернуться к парателическому состоянию, став веселым и игривым. Спортсмен на официальных соревнованиях должен полностью проявить свой телический аспект, чтобы победить, но, играя в футбол с друзьями или бегая, он может вернуться к парателическому настрою.

Изменение настроения, таким образом, – это выход из доминирующей метамотивации или возвращение к ней. Важно отметить, что существуют различные уровни доминирования, и всегда есть возможность перехода с одного уровня на другой. Можно утверждать, что метамотивационное доминирование настроения является важным компонентом стиля, поскольку оно создает способ деятельности и организации опыта, который является руководящим и доминирующим, но не исключающим и определяющим. Движение и телесное выражение составляют этот способ деятельности. Кроме того, в моих текущих исследованиях я наблюдала явное влияние тела и движения на смену настроения, в частности, когда речь идет о телических/парателических состояниях. Так, например, различные позиции и ритмы по-разному влияют на настроение и его изменения с телического на парателическое, и наоборот. Например, одна и та же техника расслабления не может одинаково подходить для обеих групп; и если определенное положение при низком уровне возбуждения, например неподвижное лежание, может ощущаться одной группой как приятное, для другой группы, для которой неподвижное положение, скорее, приводит к увеличению напряжения, оно может восприниматься как угроза. Кроме того, я заметила корреляцию между использованием пространства и основной доминирующей метамотивацией; телическое состояние, например, показывает направленное использование пространства и более направленный стиль движения, в то время как парателическое состояние характеризуется ненаправленностью, при которой индивид использует больше пространства и привычных двигательных проявлений. Стоит упомянуть, что Шапиро, описывая обсессивно-компульсивный стиль (Shapiro, 1965, p. 23–25), говорит о том, что ему свойственна доминирующая жесткость, связанная не только со стилем мышления (догматичность, упрямство, неспособность вести подлинный диалог), но и с жесткостью тела (поза, особенности движения индивида). Он отмечает, что кажется, будто обсессивно-компульсивный пациент постоянно делает некоторые усилия, ни на минуту не расслабляясь, влияя также на мышечную систему, тело и форму выражения, и таким образом постоянно оказывает давление на себя.

Антидуалистическая концепция воплощения сознания в теле, упомянутая ранее, подчеркивает тот факт, что сознание работает в тесном взаимодействии с телом. Таким образом, тело более не рассматривается как просто внешняя оболочка психического измерения. Логика нашего рассуждения оправдывает эту точку зрения. Мы можем двигаться дальше с этим частичным обоснованием, и психотерапия, основанная на танце/движении, делает именно это. Кроме того, мы располагаем в настоящее время теоретической основой для такого утверждения.

Марсело Даскаль, который в своей философской и лингвистической работе подчеркнул связь между использованием языка и мысли, для исследования этого феномена предложил термин «психопрагматика» (Dascal, 1983, 1987, 1995). Психолингвист Дэвид Макнейл внес значительный вклад в эту область, показав, что жесты не просто сопровождают речь, но являются составляющей ее частью (McNeill, 1979, 1992). В своей последней работе, кроме того, он установил прямую связь между жестами и мышлением (McNeill, 2005), разработав новую теорию, согласно которой жесты являются неотъемлемой частью мышления. Он утверждает, что жесты инициируют новые психологические состояния и являются их частью, участвуя в образовании образов и лингвистических формулировок. Соответственно речь, жесты и мысли являются компонентами одного и того же сложного процесса и неразрывно связаны друг с другом.

На мой взгляд, исследования Макнейла подтверждают гипотезу о том, что работа, проделанная через тело и с телом – направленная на жесты и движения с использованием основных факторов пространства, времени, ритма, веса и т. д. (Laban, 1971) – достигает самой сути человеческого опыта. Танцевально-двигательная терапия включает параметры для наблюдения движения, которые обеспечивают его четкое и тонкое понимание. Благодаря этим методам стиль тела открывается психотерапевту, а также пациенту с разных ракурсов[48]. Кроме того, как показали открытия Макнейла, к телесному опыту больше нельзя подходить как к чисто телесному; работа через тело, с телом и в теле обязательно раскрывает дополнительные аспекты целостной личности как на внутрипсихическом, так и на межличностном уровне (McNeill, 2005, p. 35, 231). Танцевально-двигательная терапия, никогда не принимавшая дихотомию «тело – душа», может по праву считаться пионером концепции воплощенного в теле сознания.

Стиль и рефрейминг

Терапевтическое пространство является привилегированным. С одной стороны, его интимность защищена от внешних воздействий. Оно позволяет человеку работать в своем особом ритме, забывая о внешнем давлении. Это безопасное пространство со своими собственными внутренними правилами, которое, как и в лаборатории, позволяет экспериментировать с новыми, различными и порой опасными вещами. Важно отметить, что, это пространство-лаборатория является также, пространством живого опыта, в котором проживаются те же реальные и конкретные ситуации, которые возникают в повседневной жизни. Это делает возможным использование того опыта, что был получен в этом пространстве, в жизни, существующей за пределами данного пространства. Вопрос лишь в том, как это сделать.

Ключом к адекватному ответу на этот вопрос является признание решающего значения рефрейминга в терапевтическом процессе. Я рассматривала этот вопрос в другой работе (Dascal, Dascal, 2004). Здесь я приведу несколько кратких комментариев.

Давайте начнем с предположения о том, что все люди должны придерживаться какой-то системы убеждений, оправданно это или нет. Когда по тем или иным причинам вышеупомянутые системы вызывают проблемы, которые приводят к диссонансу (Smith, 1997, p. xiv – xv) и в конечном итоге к беспокойству, необходим некоторый люфт или гибкость для настройки или замены системы. Рефрейминг состоит именно в обеспечении средств для поиска, когда это необходимо, одной или нескольких альтернатив проблемной системы убеждений. Первый шаг заключается в попытке разобрать на части, распутать, растрясти ее укоренившийся характер. Одна из причин стойкости этих видов систем заключается в том, что наши убеждения не являются чисто внутренними психическими состояниями; они, скорее, отражают напрямую публичный имидж, который мы проецируем, наш характер, нашу репутацию, а также социальное давление. Кроме того, этот имидж включает то, что известно как образ себя и образ тела индивидуума – сущность, которая носит целостный и многоаспектный характер, то есть одновременно социально-психологическую конструкцию и физическую структуру[49]. Таким образом, в определенном смысле образ тела раскрывает динамическую и многомерную эволюцию стиля.

Рефрейминг и изменение устойчивых убеждений

Наши убеждения связаны как с нашей личностью, так и с идентичностью нашей группы. Таким образом, попытка изменить их может ощущаться как угроза, как сомнение в нашем чувстве принадлежности и самоопределения, как то, что подвергает опасности наше чувство контроля. Изменять убеждения сложно из-за так называемого эффекта фильтра, проявляющегося в избирательности доверия к авторитетности источников информации, в выборе видов признаваемых нами инноваций, паттернов критики и целого класса аргументов и действий, которые мы будем принимать в качестве возможных и разумных (см.: Dascal, Dascal, 2004). Однако, несмотря на эти трудности, не стоит пренебрегать самой возможностью отказаться от укоренившихся убеждений. Фрейд (1922, p. 83), как и другие авторы, подчеркивает важность готовности изменить убеждения или отказаться от тех, которые более не являются адекватными или ведущими к успеху: «Мы должны быть… готовы отказаться от пути, по которому мы следовали какое-то время, если он, как представляется, не приводит к положительному результату».

Концепция рефрейминга используется в различных психотерапевтических подходах, отвечающих потребностям терапевтических стратегий, их конкретных типов. Кроме того, рефрейминг распространяется на весь спектр средств, которые помогают устранить или уменьшить эффект вышеупомянутого фильтра. Эти средства способствуют преодолению критических препятствий, когда индивид ограничивается одной-единственной точкой зрения, исключительно одним настроением. Рефрейминг включает несколько процессов и уровней как интра-, так и интерпсихических в когнитивной, поведенческой, интерактивной, эмотивной, телесной и эмпирической сферах, проявленных через различные каналы восприятия, выражения и коммуникации.

Учитывая важность изменения устойчивых убеждений, можно сказать, что для осуществления рефрейминга должны выполняться определенные условия:

1) приостановление процесса осуждения во время терапевтического курса;

2) легитимизация инноваций;

3) возникновение вариантов, которые могут сосуществовать с имеющейся системой убеждений;

4) уменьшение потенциальной угрозы новых альтернатив;

5) изменение отношения к иному, будь то внешнему или внутреннему, изменению, которое может открыть дорогу для пересмотра устойчивых убеждений и рефрейминга.

Задачей терапевта является создание вышеуказанных условий в пределах терапевтического пространства. Важно учитывать психический стиль пациента и терапевта для того, чтобы достигнуть рефрейминга. Ибо, как мы уже видели, стиль характеризуется именно тем, что не является определяющим или эксклюзивным фактором. Таким образом, подчеркивая на наших сессиях то, что психическая жизнь каждого человека не является полностью детерминированной, даже если она имеет доминирующий стиль, и что она достаточно открыта для динамики и изменений, мы создаем наиболее подходящие и значимые условия из всех возможных для достижения рефрейминга.

Заключение

В этой главе были рассмотрены конкретные теоретические вопросы, которые имеют практическое применение в психотерапии, в частности в танцевально-двигательной терапии. Я сначала представила использование фигуры речи, метафоры, внутри терапевтического пространства и проанализировала два случая, в которых использованы метафоры движения. Гиббс говорит о ценности и важности этой работы в своей книге «Поэтика разума», где он подчеркивает роль метафоры:

Сосредоточив внимание на фактическом выполнении телесных движений, метафорически подчеркивающих словесное описание опыта, человек, на самом деле, непосредственно сталкивается с эмпирической основой этой метафоры. Двигательные метафоры – это средство, помогающее пациенту сформулировать начало нового отношения и осознания, которое характеризует значительные личностные изменения (Gibbs, 1994, p. 128–129).

Было описано несколько основных аспектов концепции стиля Дэвида Шапиро в рамках его анализа невроза. Я считаю, что эта концепция служит для объяснения последующих психологических явлений и поддерживает эффективность практики телесно-ориентированной психотерапии, в которой действие человека воспринимается, по сути, как интегрированное и интерактивное, одновременно психическое, физическое и социальное. Это практика, которая таким образом отвергает дихотомии и дуализмы. И в заключение я выделила те способы, с помощью которых разработанная концепция стиля может подтвердить самый важный постулат всей терапевтической практики: во время встречи терапевта и пациента можно создать условия для рефрейминга, которые, в свою очередь, могут привести к значительным изменениям в жизни пациента.

Литература

Apter M. J. (1982). The experience of motivation: The theory of psychological reversals. London: Academic Press.

Apter M. J. (1989). Reversal theory: Motivation, emotion and personality. London: Routledge.

Bartenieff I., Davis M., Paulay F. (1973). Four adaptations of effort theory in research and teaching. New York: Dance Notation Bureau.

Bijeljac-Babic R. (1978). Langage et activité tonique posturale: Aspects psycho-physiologique et psycholinguistique, Thèse de 3ème Cycle, Université de Paris 6.

Breger H. (2008). The art of mathematical rationality // M. Dascal (Ed.). Leibniz: What kind of rationalist? (pp. 141-152). Dordrecht: Springer.

Dascal M. (1983). Pragmatics and the philosophy of mind, vol. I. Amsterdam: John Benjamins.

Dascal M. (1987). Language and reasoning: Sorting out sociopragmatic and psychopragmatic factors // J. C. Boudreaux, B. W. Hamil, R. Jernigan (Eds). The role of language in problem solving 2 (pp. 183-97). Dordrecht: Elsevier.

Dascal M., Dascal V. (2004). A des-fixação da crença // F. Gil, P. Livet, J. Pina Cabral (Eds). O processo da crença. Lisboa: Gradiva, pp. 321-353.

Dascal V. (1985). A case for art in therapy. Assaph – Studies in the Arts, Section C, 2: 142-152.

Dascal V. (1992). Movement metaphors: Linking theory and therapeutic practice // M. Stamenov (Ed.). Current advances in semantics (pp. 151-157). Amsterdam: John Benjamins.

Dascal V. (1995). Art as therapy. Mahanaim, 11: 322-329 [In Hebrew].

Dascal V., Dascal M. (1985). Understanding art is knowing how // A. Ballis et al. (Eds). Art in culture, vol. 2 (pp. 271-298). Ghent: Communication & Cognition.

Dell C. (1970). A primer for movement description using effort – shape and supplementary concepts. New York: Dance Notation Bureau.

Dusser de Barenne J. G. (1934). The labyrinthine and postural mechanisms // C. Murchison (Ed.). Handbook of general experimental psychology (pp. 204-246). Worcester, MA: Clark University Press.

Feldenkrais M. (1972). Awareness through movement. New York: Harper & Row.

Freud S. (1922). Beyond the pleasure principle. Authorized translation by C. J. M. Hubback. London: International Psycho-Analytical Press.

Frith C. (2007). The making of the mind. Oxford: Blackwell.

Gallagher S. (1995). Body schema and intentionality // J. L. Bermúdez, A. Marcel, N. Eilan (Eds). The body and the self (pp. 225–244). Cambridge, MA: MIT Press.

Gallagher S. (2005). How the body shapes the mind. Oxford: Clarendon Press.

Gibbs R. W., Jr (1994). The poetics of mind. Cambridge: Cambridge University Press.

Johnson M. (1987). The body in the mind: The bodily basis of meaning, imagination and reason. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Kephart N. C. (1971). The slow learner in the classroom, 2nd ed. Columbus, OH: Charles E. Merrill.

Kerr J. H., Murgatroyd S., Apter M. J. (Eds) (1993). Advances in reversal theory. Amsterdam: Swets & Zeitlinger.

Laban R. (1963). Modern educational dance. London: MacDonald & Evans.

Laban R. (1971). The mastery of movement. London: MacDonald & Evans.

Lakoff G. (1987). Women, fire and dangerous things. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Lakoff G., Johnson M. (1980). Metaphors we live by. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Lakoff G., Johnson M. (1999). Philosophy in the flesh: The embodied mind and its challenge to Western thought. New York: Basic Books.

McNeill D. (1979). The conceptual basis of language. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum.

McNeill D. (1992). Hand and mind: What gestures reveal about thought. Chicago, IL: University of Chicago Press.

McNeill D. (2005). Gesture and thought. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Nef F. (2008). Declarative vs procedural rules for religious controversy: Leibniz’s rational approach to heresy // M. Dascal (Ed.). Leibniz: What kind of rationalist? (pp. 383–395). Dordrecht: Springer.

Neisser U. (1988). Five kinds of self-knowledge. Philosophical Psychology, 1: 35–59.

Potocky M., Murgatroyd S. (1993). What is reversal theory? // Kerr et al. (Eds). Advances in reversal theory (pp. 9–26). London: Taylor & Francis.

Preston V. (1963). A handbook for modern educational dance. London: MacDonald & Evans.

Ryle G. (1979). The concept of mind. Harmondsworth: Penguin.

Schilder P. (1970). The image and appearance of the human body in everyday life, 2nd ed. New York: International Universities Press.

Shanon B. (2002). The embodiment of mind. Manuscrito, 25 (2): 531–572.

Shapiro D. (1965). Neurotic styles. New York: Basic Books.

Smith B. H. (1997). Belief & resistance: Dynamics of contemporary intellectual controversy. Cambridge: Harvard University Press.

Sodré Dória C. (1974). Psicologia do ajustamento neurótico, 5th ed. Rio de Janeiro: Vozes.

Winnicott D. W. (1974). Playing and reality. Harmondsworth: Pelican Books.

7. Семейная танцевально-двигательная терапия: системная модель. Дайан Дуликай

Введение

В этой главе описывается применение танцевально-двигательной терапии (ТДТ) в работе с семьями, а также тот теоретический фундамент, на котором строится терапевтическое вмешательство. Автор рассматривает, как исторически складывалось развитие разных аспектов семейной терапии в синтезе с теорией танцевально-двигательной терапии и наблюдением за движением и двигательным развитием. Описание практического применения семейной танцевально-двигательной терапии приводится вместе с указанием на некоторые клинические аспекты невербальной двигательной системы оценки и на навыки, необходимые для свободного переключения между вербальным и невербальным каналами коммуникации. Приводятся примеры сессий, иллюстрирующие теорию, и примеры исследовательских проектов, которые тестируют этот метод в различных сеттингах и с различными группами населения.

Семья как система

Согласно определению Американской ассоциации танцевальной терапии, танцевально-двигательная терапия – это «терапевтическое использование движения как процесса, который способствует эмоциональной, социальной, когнитивной и физической интеграции индивида». Интеграция как заключительный элемент, а по моему мнению, и отличительная черта этой терапии, служит краеугольным камнем такого рода вмешательства. Для интеграции целостности любой личности необходимо воспринимать ее как часть семейной системы, встроенной в сообщество внутри нации, которая, в свою очередь, является частью окружающего мира. Интеграция же одного отдельно взятого индивида становится более достижимой, если рассматривать пациента в контексте семьи и общества.

Семьи зачастую приходят или направляются к вам в связи с их трудностями, и часто они приходят с тем, кто и является причиной этих трудностей. Первые одну – две сессии я предлагаю использовать для того, чтобы лучше узнать ближайших родственников, а также ядерные семьи обоих родителей. Например, семья может сказать вам, что младший из двух детей всегда был болезненным и тревожным в отличие от старшего ребенка. Семейный терапевт обычно использует для такого ребенка термин «идентифицированный пациент». Ситуация будет выглядеть по-разному в зависимости от принимаемых в расчет обстоятельств. Ребенок может иметь генетическую предрасположенность к астме, проживая вблизи какого-либо вредного для здоровья производства в очень бедной стране с ограниченным доступом к медобслуживанию.

Оценка ситуации и последующий план лечения может быть совершенно иным, если семья живет в менее загрязненной зоне и имеет более свободный доступ к медицинскому обслуживанию. Связанный с болезнью семейный стресс зависит от разницы в обстоятельствах и доступности для семьи медицинских ресурсов. Так, зрелые, стабильные во всех отношениях родители, скорее всего, будут испытывать меньший стресс и легче справятся с имеющейся в семье болезнью, вследствие чего между ними будет меньше конфликтов. Иногда человек бывает чрезвычайно подавлен факторами, которые вызывают серьезное напряжение в семейной системе. Мы должны рассматривать тех, кто приходит к нам, в контексте микро- и макроаспектов их жизни, с тем, чтобы наметить соответствующие цели для терапии. Посмотрите, как каждый член семьи описывает семейную проблему. В некоторых культурах считается, что болезнь может быть признаком слабости – и тревога воспринимается как проблема, а не как сигнал. Чем объективнее вы оцените пришедшую к вам семью, тем лучше вы сможете помочь ей.

На заре моей профессиональной карьеры меня отговаривали от идеи лечить индивида без учета его среды. Получив работу в качестве танцевально-двигательного терапевта и будучи еще новичком в профессии, я начала практиковать в рамках относительно новой дисциплины – семейной терапии. Меня учили оценивать не пациента, а семейную систему, частью которой является пациент. Альберт Шефлен (Scheflen, 1972), директор по исследованиям и клиническому развитию, ранее опубликовал статьи, часть из них совместно с Рэйем Бердвистелом, где определялись показатели двигательного поведения, которые следует учитывать во время проведения беседы с семьями (Birdwhistell, 1963). Полное понимание этого вопроса, описанное Шефленом и Бердвистелом (Beels and Ferber, 1969), выходит за рамки настоящей главы, но я кратко приведу их теоретические составляющие, важные для настоящей работы.

Наблюдая за другими коллегами по обучению, я начала замечать двигательные характеристики, проявляемые ими во взаимодействии, и со временем научилась выделять паттерны целой группы участников коммуникации. Навыки, необходимые для наблюдения семьи, – это нечто совершенно другое по сравнению с тем, чему нас учили во время занятий по наблюдению за движением, там от нас требовалась наблюдать за одним человеком. Лишь позднее я получила возможность изучать взаимодействие матери и ребенка по системе Кестенберг (Kestenberg, 1975).

Шефлен и Бердвистел определили невербальные единицы коммуникации – кинесические[50] факторы, регулирующие и расширяющие взаимодействие, особенно в семьях. Такое двигательное поведение, как смена позы или жест в отношении другого члена семьи, если оно синхронизировано с разговорными компонентами, дает больше информации, чем один только вербальный канал коммуникации. Паттерны двигательного поведения могут соответствовать или сводить на нет устные заявления. Изучение паттернов невербального выражения дает представление о характерных правилах коммуникационного обмена в семье. Мой опыт указывал на то, что анализ двигательных качеств, используемых в системе Лабана[51], при наблюдении за семейной коммуникацией также имеет большое значение, и я с нетерпением ждала, чтобы протестировать эту гипотезу. Например, когда мать тянется через стол, чтобы пальцем коснуться плеча своего маленького сына, она может сделать это нежным прикосновением или сильным нажатием, и такой жест будет нести совершенно разную информацию. Шефлен бы отметил, что именно было сделано в данном случае (жест [матери] в сторону ребенка, то есть M-g > c). Сочетание кинестетических движений с элементами усилий Лабана давало более точную оценку (M-g > c, с легкостью или силой), которая положила начало методике, названной мной «Невербальная оценка семейных систем» (Dulicai, 1977). Я продолжала наблюдать за семьями и в течение следующего десятилетия.

Важные навыки наблюдения

В одной из ранних публикаций Шмайс (Schmais) сформулировала основные гипотезы, лежащие в основе ТДТ (Schmais, 1974). Она утверждает, что «(1) движение отражает личность, (2) отношения, установленные между терапевтом и пациентом через движение, содействуют изменению поведения, и (3) значительные изменения происходят на уровне движения, что, в свою очередь, может повлиять на общее функционирование» (p. 10). Это верно и для двигательного поведения в семейной системе, где семейные способы связи друг с другом отображаются в интерактивном двигательном поведении. Семейная ТДТ входит в эту систему, и возникают терапевтические отношения. Когда происходят изменения в способе общения в рамках семейной системы, изменяются взаимосвязи на уровне движения, а затем изменяется и внешняя демонстрация поведения. Для получения нужных навыков наблюдения, необходимо одновременно наблюдать за несколькими людьми, например, за диалогом двух человек, первый из которых производит двигательную фразу, продолжительностью в несколько секунд, на которую реагирует второй. Хотя обычное взаимодействие не следует простому формату стимул/реакция, это лучший способ начать, чтобы продвинуться далее до более сложных уровней наблюдения. Наблюдатель должен рассматривать это с некоторого расстояния, желая взглянуть на происходящее взглядом хореографа, чтобы разглядеть связный танец. Наблюдатель записывает то, что происходит (кинесическое движение), а также то, как это происходит (факторы усилий). Я часто начинаю сеанс только с кинесических движений и только после некоторой практики добавляю качества усилия. Заинтересованные читатели могут обратиться к работам Шлефена (Scheflen, 1972), чтобы получить представление о полном диапазоне характеристик взаимодействий в движении и/или к методике оценки Дуликай (Dulicai, 1977), представленных в исследовании 1974 года.

Описательная часть данных может выглядеть следующим образом:

Сидящий № 1 медленно наклоняется вправо, при этом едва заметно отклонившись назад и постепенно отводит правую руку в сторону, возвращаясь обратно сдержанно и напряженно, туловище остается отклоненным назад.

Сидящий № 2 отвечает из слегка наклоненного влево положения, ноги скрещены, быстро движется к своему центру, и напористым круговым жестом правой руки подстраивается под медленный легкий жест сидящего № 1.

Очевидно, что это слишком многословное описание наблюдения без видеозаписи. Ниже приводится вариант описания данных наблюдения. Я считаю весьма полезными стенографические записи, приведенные в оригинальной статье (см. ниже). При должной практике терапевт может делать наблюдение вживую (Dulicai, 1977). Для тех, кто не знаком с нотацией Лабана, я использовала слова, а не символы, для описания двигательных качеств. «T» обозначает терапевта.

Невербальный канал: сидящий человек № 1 M > r (движется вправо), PG < T (поза/жест от терапевта). Используйте символы Лабана для описания медленного/легкого жеста – торс отклонен назад и удерживается в этом положении.

Вербальный канал: «Когда она ушла, я знал, что она не вернется».

Невербальный канал: человек № 2 (терапевт) T-P < № 1 (терапевт отодвигается от клиента) x-lower (пересекает нижнюю часть туловища), используйте символы Лабана для обозначения слов «сильный» и «быстрый», acc № 1 G (терапевт подстраивается под жест пациента № 1).

Вербальный канал: «Что означает для вас уход из комнаты после этого напряженного момента?».

В этом примере слова были записаны на видео, а движение описывается в качественных параметрах.

Используемый язык усилий – это термины, употребленные в предыдущих исследованиях Марион Норт (North, 1972). Человек № 1 (пациент) демонстрирует позу и жест, идущие из центра тела с качеством легкости и замедления, при этом он отклоняется назад. Через вербальный канал они обсуждали ситуацию, когда невеста пациента ушла из комнаты, услышав грубые слова. Прежде, чем пациент заканчивает фразу, терапевт подстраивает свою позу под позу пациента и отражает качество его жеста, который Шефлен называл «квазиухаживанием». Терапевт подстроился под жест пациента – жест общности, бросив вызов вербальному компоненту (Scheflen, 1965). В этом примере я использовала небольшую двигательную фразу, показанную на видео. Эти навыки можно тренировать, сначала в ролевой игре, обыгрывая с коллегами любую короткую фразу двигательного взаимодействия. Если вы обнаружите, что вербальное общение отвлекает внимание от невербального, попробуйте взаимодействовать на расстоянии, когда вербальное сообщение становится неслышимым. Так начинается тренировка навыков и появляется потребность в практике и постепенном увеличении продолжительности наблюдения.

Для такой практики хорошо подходят телевизионные интервью, и на первое время лучше отключить звук. В приведенном выше примере показано наблюдение движения с добавлением вербальной секции и, наконец, толкование увиденного. Этот пример охватывает лишь несколько секунд в отличие от терапевтического сеанса длительностью в один час, на котором собираются и анализируются страницы информации на основе знания и данных, полученных в исследовательских работах. Нужен большой опыт для наработки этого навыка, но он необходим для определения подходящей интервенции в работе с семьей. Опять же обратите внимание: короткий эпизод произошел в определенный момент времени в определенной ситуации в данных конкретных отношениях. Но вам нужно иметь значительно больше информации о различных ситуациях, чтобы сопоставить профиль движения этого человека с его индивидуальными возможностями во время общения в течение более продолжительного периода. Как бы то ни было, это навык, который необходим для такого рода работы. Работа с семьей – это как игра в карты с группой людей, которые знают правила, а вы нет. Вам нужно сначала узнать правила этой системы, при этом семья не сможет и не будет говорить лишь одними словами.

Данные могут быть организованы и проанализированы несколькими способами в зависимости от того, как их хотят использовать. Одним из способов может быть поиск случаев кинесических событий для каждого человека в семье. Это зачастую наиболее полезный метод при исследовании. Его можно применять при создании норм для конкретного слоя или группы населения, например, можно использовать при сравнении нормальных семей с нарушенными семьями или для фиксирования изменений в семьях с течением времени. Для клинического использования данных гораздо полезнее начать с выявления повторяющихся на сессии поведенческих последовательностей или паттернов, записывая их в вертикальной форме и добавляя вербальное содержание, которое их сопровождает. Например, если в длинной строке данных обозначилась определенная последовательность движения, то, изучая обсуждаемую тему при каждом появлении паттерна, можно установить характерный для данной семьи способ общения. На одном из сеансов наблюдалась следующая ситуация. Каждый раз, когда затрагивалась тема интимности, ее сопровождал характерный паттерн движения, показывающий реакцию данной семьи на эту тему.

Запись данных ведется по вертикали, одно событие следует после другого, например, как в этом примере:

M-P/G > F (мать, поза/жест, по направлению к отцу);

F-acc М (отец подстраивается под действие матери);

PP-dis. ft (показывает, что пациент выставил вперед правую ногу) сильно и быстро;

M-P/G < F (мать, поза/жест, направленный в противоположную сторону от отца) (Dulicai, 1977).

Полезные навыки ТДТ

Оттачивая мастерство наблюдения за семьями, рассмотрим навык, использованию которого учатся во время обучения ТДТ, – это способность переходить от движения к речи, и наоборот. В первую очередь доверяйте движению; оно имеет смысл, и именно вы должны открыть этот смысл.

Бартениефф цитирует Лабана, который писал: «Источник, откуда должно исходить совершенствование и окончательное овладение движением, есть понимание той части внутренней жизни человека, откуда исходят движения и действия» (Bartenieff, Lewis, 1980). На сессии ТДТ после разминки можно начать какое-то простое движение, скажем, перенос веса из стороны в сторону, и довольно скоро случится так, что один из членов вашей группы каким-то образом модифицирует это движение. Если вы проследите за этими небольшими изменениями, то сможете увидеть, что личность проявляется в движении, подобно тому как человек в разговоре берет какую-либо тему и персонализирует ее под определенным углом. Вы наблюдаете процесс, происходящий в группе так же, как если бы вы были вербальным терапевтом, слушающим вступительную часть, как это описано Яломом (Yalom, 1985). Однако в процессе этого наблюдения вы также задаете себе вопросы. Почему этот человек сначала раскачивается из стороны в сторону, затем с силой подается вперед, к группе, а после этого очень осторожно назад? Он говорит сам с собой или обращается к групповому процессу? Ожидая реакции группы на эту инициативу, вы видите, что группа уже выполняет более сильное движение в другом направлении. Вы можете задать несколько вопросов о действии, чтобы перейти от выразительного движения к выразительной вербализации. Или может возникнуть обратная ситуация. В вашей группе найдется человек, который в качестве защиты будет безостановочно говорить, прерывая движение. Я часто прошу такого человека «продвигать это», а не говорить об этом. Переход от чувств к мыслям и наоборот, когда вы принимаете это решение на основе своего клинического видения, является важным навыком. Танцевально-двигательный терапевт может научиться с легкостью продолжать движение в течение всей сессии, но часто с семьями, как и с индивидуальными клиентами, нам нужно уметь выкристаллизовывать определенный момент, чтобы обсудить и проанализировать его (Boyer, 2012). Это также способ, с помощью которого мы учим клиентов распознавать двигательное поведение, и этот инструмент, используемый в рамках терапии, они могут применять и после ее прохождения.

Простой пример, взятый из групповой сессии, демонстрирует оба подхода. Во время сессии двигательной терапии с больными, которые уже давно лежат в стационаре, в комнату, шаркая ногами, вошел мужчина с опущенной головой. Он сам никогда не вступал в разговор и отвечал, если только к нему обращались по имени. Этот человек присоединился к групповому действию, похожему на выкапывание канавы лопатой. У меня были сомнения по поводу продолжения этой темы, поскольку (первичный) процесс, скорее всего, привел бы к выкапыванию могилы. В данном случае я решила, что пациенты не были достаточно защищены для исследования этой темы, и поэтому взяла на себя инициативу и вместо движения лопаты вниз показала замедленное движение лопаты вперед на высоте пояса, спросив, какой инструмент используется подобным образом (вторичный процесс). Когда я сделала это, обычно шаркающий ногами мужчина выпрямился и, глядя прямо на участников группы, сказал: «Однажды я был пекарем». Он рассказал им о работе, которую когда-то действительно любил. Это позволило ему наладить взаимодействие с группой. Иногда вы спрашиваете группу о том, на что похоже движение, и получаете ответ на уровне вторичного процесса, когда вы ожидаете реакции на уровне первичного процесса, или наоборот. Однако в ситуации, когда обычно хорошо защищенный и проницательный пациент хочет постоянно объяснять, запутывать и отрицать какое-либо значение движения, вам нужно суметь перевести сеанс на уровень чувств. Необходимо комфортно переходить от одного к другому, поскольку вам нужно будет делать это при работе с семьями.

Случай из практики

Вот пример сессии с семьей, в которой я упустила из вида очевидную информацию о бессознательном содержании и конкретной динамике. Эта семья пришла с «идентифицированным пациентом» – младшим из пяти детей. Родители пояснили, что у их пятилетнего мальчика имелись многочисленные проблемы, например, ночное недержание мочи, сосание пальца, истерики в стрессовых ситуациях и жестокость по отношению к домашнему питомцу. Первые 10–15 минут сеанса прошли в общении между родителями и мной, я собирала информацию о структуре семьи, включая семьи родителей. Выяснилось, что родители несколько раз расставались, и в каждом случае мать уходила из дома. Когда они заговорили об этом, «идентифицированный пациент» начинал стучать ногами по перекладине стула и толкать своего брата. Я неправильно посчитала, что ему было скучно, и организовала работу по составлению семейной генограммы, в которой могли бы участвовать все.

Когда семья нарисовала свое генеалогическое древо в трех поколениях и обсудила все родственные связи, снова возникла тема «ухода», на этот раз речь шла об умирающей бабушке. Вдруг в комнате стало темно, возник хаос и некоторые дети захохотали. «Идентифицированный пациент» нашел выключатель в комнате без окон с зеркалом для одностороннего наблюдения. К счастью, в целях обучения, моя коллега вела запись этого сеанса, и я смогла просмотреть ее заметки и увидеть, как я пропустила первый сигнал. Семья не собиралась говорить о конфликте до тех пор, пока младший мешал им. Было общее понимание, хотя и не осознаваемое, что этот ребенок может отвлечь внимание от проблемных вопросов, действуя во вред себе. Позже я поняла, что проблемы утраты и/или ухода оба родителя не могли разрешать самостоятельно, что негативно сказывалось на всей семейной динамике. Ни один из родителей не смог увидеть, что этот вопрос затрагивает их сына и влияет на его поведение. Напротив, они очень заботились о своем сыне, но считали, что его «проблема» касалась только его самого.

После просмотра записей моей коллеги мы обнаружили, что этот паттерн появился в начале сессии. Когда отец и мать говорили о проблеме, решение которой им виделось по-разному, мать блокировала отца, ставя ногу наискось от него – жест ее тела, который закрывал отцу выход, все это сопровождалось нервным выбросом вперед ступни. Ребенок перенимал ритм этого выпада, воспроизводя его ногами или иногда барабаня пальцами по стулу. Мальчик перенимал беспокойство родителей, особенно матери, и «разыгрывал его» для них. Один или оба родителя останавливали разговор, реагировали на «плохое» поведение мальчика, и сеанс возобновлялся. На самом деле это произошло три раза, прежде чем погас свет.

Определив паттерн, терапевт должен посмотреть, какую функцию он выполняет в достижении семейного гомеостаза. Посмотрим, что мы узнаем из этой последовательности. Между родителями существует неурегулированный конфликт, хотя на данный момент терапевту неизвестен источник этого конфликта.

Мы также знаем, что младший ребенок настраивается на невербальное поведение матери и иногда начинает вести себя плохо. В возрасте пяти лет он выполняет такие важные задачи, как посещение детского сада и переход к независимости. Процессы сепарации присутствуют в семейной системе и затрагивают каждого ее члена. Почему он реагирует на беспокойство своей матери?

Таких представителей чистого системного подхода, как Билс и Фербер (Beels, Ferber, 1969), упоминавшихся ранее, а также Босорменьи-Наги (Boszormenyi-Nagy, Spark, 1973) и Боуэна (Bowen, 1976) интересуют отношения между нынешними паттернами взаимодействия в семье и их межличностными паттернами прошлого. Понимание стиля взаимодействия в этой конкретной семье даст возможность самому младшему ее члену освободиться от такого рода ответственности, а родителям начать говорить о собственном конфликте. Взгляд на их генограмму дал еще одну подсказку. Терапевт попросил клиентов указать красной линией членов семьи, которые им ближе всего, а зеленой линией обозначить членов семьи, с которыми сложнее всего. Идентифицированный пациент соединил себя с родителями ярко красным цветом, затем переделал это, нарисовав красный треугольник, состоящий из него и родителей и исключающий братьев и сестер.

Дальнейшее обсуждение генограммы показало, что эта семья живет в мультикультурном районе большого города, в котором проживает средний класс. Оба родителя имеют образование выше среднего, хорошие зарплаты и интересную работу. У детской школы хорошая репутация, и старшие дети учатся хорошо. Учитель младшего ребенка заявляет, что тот будет хорошо учиться, если избавится от проблем с поведением. Я узнала, что отец матери был военным, и в ее детстве семья часто переезжала, и, наконец, когда она была подростком, отец покинул семью. Особенно близка с младшим ребенком была бабушка. Бабушки и дедушки с обеих сторон живут на другом конце страны и редко их навещают, хотя отец, единственный ребенок в семье, утверждает, что его отношения с обоими родителями хорошие. На видеозаписи, сделанной во время составления генограммы, можно отметить расстояние между всеми членами семьи, а также мало совпадений по позе и жестам и еще меньше прикосновений, хотя пространство взаимодействия было довольно небольшим.

У нашего идентифицированного энергичного и привлекающего внимание пациента наблюдается соответствующий его возрасту репертуар движений. Читатели должны ознакомиться с работами Кестенберг (Kestenberg Amighi et al., 1999) и Норт (North, 1972), а также иметь возможность использовать инструменты диагностики ребенка, подобные Шкале развития моторики Пибоди (Folio, Fewell, 1983). Не менее важно исследовать когнитивное развитие как часть интеграции личности (Rosen, 1977). Полезна и работа Изарда, поскольку он рассматривает взаимосвязь моторных, неврологических, эмоциональных, перцепционных и когнитивных систем, которые позволяют человеку развиваться в виде организованной целостной конфигурации, которую мы определяем как автономная личность (Izard et al., 1984).

В этой семье не нашлось никаких доказательств когнитивных нарушений или характеристик движения, указывающих на неврологические проблемы, поэтому нам было необходимо рассматривать более сложные двигательные паттерны.

Все факторы движения[52], определенные Лабаном как усилия, присутствуют, поэтому рассмотрим их видимые комбинации и то, как они используются во фразах. Во время интервью мальчик чаще использует два элемента, чем сочетание трех факторов, что ожидаемо. Во время сессии он переходит к действию, когда его родители подходят близко к конфликтному вопросу. Чаще всего он использует два элемента – силу и внезапность (вес и время), предполагающие его энергичность, а также связанное и ускоренное движение (поток и время), отображающие его беспокойство и сдерживаемые наклонности. Когда он перенимает эмоциональный выпад своей матери, он переходит к трем элементам сильного, направленного и быстрого качества (вес-пространство-время). Его движения ускоряются, а способ построения двигательной фразы меняется от свингового к ударному[53]. Иногда возникает еще один трехэлементный паттерн, особенно когда его отец отодвигается от матери. В это время появляются выкручивающие движения (сочетание качеств сильного – замедленного – ненаправленного, то есть веса, времени и пространства). Сначала эти двигательные характеристики проявляются по отношению к небольшим предметам, затем они усиливаются и становятся все более деструктивными.

Проанализировав с моим супервизором всю информацию, устное интервью, генограмму и движения, мы запланировали на ближайшую сессию следующие цели и задачи:

1) укрепление границ между старшими и младшими;

2) улучшение отношений между братьями и сестрами независимо от родителей;

3) расширение способности идентифицированного пациента уходить от активных действий без чрезмерного усиления и ускорения.

Босорменьи-Наги подчеркивает важность безопасной и твердой границы между поколением родителей и детей и описывает возможные формы отреагирований, когда такие границы неясны (Boszormenyi-Nagy, Spark, 1973). В данном случае видно, что младший ребенок «ведет себя плохо» когда видит, что у родителей возникает неурегулированный конфликт. Его роль становится разрушительной, когда на сессии рассматривается тема отношений его родителей. Они заинтересованы в таком его поведении, так как оно не дает конфликту разрешиться и тем самым поддерживает гомеостаз.

Льюис и его коллеги разработали оценку функционирования семьи на основе своего исследовательского проекта функционирующих и нефункционирующих семей. Первой в списке элементов оценки идет структура использования власти в семье, начиная от открытой власти до эгалитарной. Далее по важности следует коалиция родителей, которая варьируется от коалиции «родитель – ребенок» до слабой родительской коалиции и сильной родительской коалиции (Lewis et al., 1976).

Определяя возможности проведения ТДТ-сессии, следует иметь в виду, что существует множество вариантов решения этих задач. Есть еще одна идея, которая заслуживает внимания при работе с семьей: нужно пригласить на сеанс ко-терапевта – еще одного танцевально-двигательного терапевта или другого специалиста из сферы помогающих профессий, знакомого с движением и, по возможности, лучше другого пола. К счастью для меня, в данном случае мне удалось работать с коллегой – социальным работником, который получил представление о танцевально-двигательной терапии во время своего обучения. Однако такие идеальные условия появлялись нечасто, и во многих случаях я работала в одиночку, что гораздо сложнее.

Мы начали следующую сессию с объяснения того, как используется невербальное, а также вербальное выражение для понимания функционирования семьи и провели разминку, в которой использовали игру на убегание для всей семьи. Во время разминки мама заняла позицию рядом с идентифицированным пациентом, а папа расположился напротив мамы рядом со старшей дочерью. Через несколько минут мы предложили образовать два круга – один для детей и один для родителей. Мой помощник отвел детей в большую комнату, а я осталась со взрослыми. Он продолжил игру, расставив всех по кругу и поставив одного человека в центре круга. Затем все участники игры последовательно менялись местами с человеком в центре круга. По завершении игры они обсудили свои впечатления от нахождения на каждой позиции. Я же во время работы с родителями, используя растягивающуюся ткань, пыталась образовать с ними треугольники, при этом стараясь занять как можно более удаленную позицию. Теоретически эта игра приводит к осознанию триангулированных отношений в каждом конкретном случае. После этого я смогла перевести эту концепцию триангулированных отношений между людьми на уровень обсуждения, уже в контексте их семейной системы. Мы рассмотрели генограмму и поговорили о существующих там треугольниках.

В начале следующей сессии мы вспомнили, что было на предыдущей сессии и какие события произошли на неделе между ними. Мы с моим котерапевтом расположились напротив родителей, справа и слева от нас разместились дети, а идентифицированный пациент занял место рядом с моим помощником. Во время разминки я провела семью через разные вариации усилий, закончив возможностями, которые дает фактор времени. Я назначила старшую дочь судьей, который первым объявит о «поражении», если все станет угрожающе быстрым, а идентифицированного пациента назначила объявлять о том, что стало «очень скучно», когда все слишком замедлится. Родители неоднократно пытались вмешиваться, однако оба терапевта продолжали игру, позволяя детям регулировать ее. Мы смогли поговорить о том, кто кого регулирует и как стать хорошим лидером, начав рассказывать о том, как терапевты составляют планы лечения, и как им приходится учитывать происходящие изменения. Даже без последовательного рассмотрения следующих сессий можно увидеть, в каком направлении и как мы идем, используя движение и разговор, руководствуясь поставленными целями и задачами, но с учетом жизненных перемен. Через восемь месяцев мы стали свидетелями того, как родители стали лучше выполнять свои ролевые функции и обрели новые копинговые механизмы совладания с тревогой и конфликтами, не позволяя детям брать их вину и ответственность на себя. Идентифицированный пациент закончил детский сад, постепенно приобрел способность справляться с тревогой без отыгрывания ее в действии и чаще выражать ее в словесной форме.

Резюме и выводы

Помимо описанных ситуаций, терапевтов могут также попросить поработать только с парами или провести дополнительную сессию для всей семьи. Клюфт в своей магистерской диссертации выделила двигательные характеристики невербального поведения в супружеских парах, и она продолжает использовать их в качестве ориентиров для осуществления ТДТ-интервенции (Kluft, 1981). Ломан предлагает модель стадий развития при работе с детьми и их родителями (Loman, 1998). Микамс и Сбильо сосредоточили свою работу на детях, которые живут в семьях, где проявляется насилие (Meekums, 1991; Sbiglio, 1999). Это создает особые сложности в работе терапевта, такие как понимание и учет законов о насилии в отношении детей. Этот вид работы требует особенно тщательной супервизии и дополнительных способов терапевтичекой помощи, если это вообще возможно.

В конце 1960-х годов ученые начали исследовать невербальный канал связи и его значимость в семейных отношениях. Дэвис изучала последовательности движения и сопроводительной речи, проиллюстрировав оба канала записью слов и усилий (Davis, 1966). В этот же период Кестенберг издала первую из своих многочисленных публикаций о движении, детях и их семьях, где объединила концепции и теории Лабана с психоаналитическим мышлением (Kestenberg, 1965). Десять лет спустя, основываясь на исследованиях этих первопроходцев, я разработала методику «Невербальная оценка семейных систем», а в более позднем исследовании изучала когнитивные нарушения у детей, подверженных воздействию свинца. Взаимодействие семьи оказалась промежуточной переменной, поскольку высокий уровень семейного взаимодействия, как представляется, компенсирует когнитивные навыки у этих детей (Dulicai, 1995). Петерсон использовала этот инструмент оценки для изучения признаков распределения невербального поведения в семьях (Peterson, 1991). Гудилл (Goodill) применила «Двигательный анализ профиля действий» – the Action Profile Movement Analysis (Ramsden, 1973), обычно используемый в изучении управленческих команд, к характеристикам движения в нормальных и неблагополучных семьях (Goodill, 1980).

Таковы лишь основные моменты непрекращающихся исследований семьи в различных обстоятельствах, культурах и конфигурациях. Я хотела бы завершить эту главу прекрасным примером коллективной работы семейных терапевтов, кульминация которой нашла отражение в диссертации недавней выпускницы – Кейси Слейтон. В ее исследовании рассматривались дети с первазивным нарушением развития и их родители в условиях стресса. Она участвовала в работе мобильной группы центра психического здоровья, принимавшей участие в крупном проекте городского отдела полиции. Когда полиция получала сообщение о насилии в семье с детьми, об этом сообщалось специальной группе профессионалов в области психического здоровья, которая выезжала на место. Предполагалось, что при немедленном вмешательстве душевные травмы детей могут быть устранены быстрее, что приведет к сокращению долгосрочного эмоционального ущерба для ребенка. Директор Берт Руттенберг посчитал, что в эту группу следует включить танцевально-двигательных терапевтов, приводя в пример их способность использовать движение для немедленного успокоения детей. Эта задача, подобная роли врача скорой помощи, была поставлена перед Слейтон, и она с ней справилась. Ее диссертация будет важным материалом для тех, кто заинтересован в такой работе (Slayton, 2000).

Литература

Bartenieff I., Lewis D. (1980). Body movement: Coping with the environment. New York: Gordon & Breach Science Publishers.

Beels C. C., Ferber A. (1969). Family therapy: A view. Family Process, 8: 280–318.

Birdwhistell R. L. (1963). The kinesic level in the investigation of the emotions // P. H. Knapp (E d.). Expressions of the emotions in man (pp. 1213 –139). New York: International Universities Press.

Boszormenyi-Nagy I., Spark G. (1973). Invisible loyalties: Reciprocity in intergenerational family therapy. Hagerston, PA: Harper & Row.

Bowen M. (1976). Theory in the practice of psychotherapy. New York: Gardner Press. Boyer L. (2012). Community violence exposure: A pilot study of mother – child dance/movement therapy. Philadelphia, PA: Drexel University.

Davis M. (1966). An effort – shape movement analysis of a family therapy session. New York: Dance Notation Bureau, 21.

Dulicai D. (1977). Nonverbal assessment of family systems: A preliminary study. International Journal of Art Psychotherapy, 4 (2): 55–62.

Dulicai D. (1995). Movement indicators of attention and their role as identifiers of lead exposure. Unpublished research, The Union Institute, Cincinnati.

Folio M. R., Fewell R. R. (1983). Peabody developmental motor scales and activity cards. Chicago, IL: Riverside Publishing Co.

Goodill S. W.[54] (1980)*. A comparison of normal and dysfunctional families using the action profile movement analysis. Philadelphia, PA: Hahnemann University.

Izard C. E., Kagan J., Zajonc R. B. (1984). Emotions, cognition and behavior. Cambridge: Cambridge University Press.

Kestenberg J. (1965). The role of movement patterns in development. International Psychoanalytic Quarterly, 34: 1–36.

Kestenberg J. A. (1975). Children and parents: Psychoanalytic studies in development. New York: Aronson Press.

Kestenberg Amighi J., Loman S., Lewis P., Sossin K. M. (1999). The meaning of movement. London – New York: Brunner – Routledge.

Kluft E. (1981)*. Nonverbal communication and marriage: An investigation of the movement aspects of nonverbal communication between marital partners. Philadelphia, PA: Hahnemann University.

Lewis J. M., Beavers W. R., Gossett J. T., Phillips V. A. (1976). No single thread: Psychological health in family systems. New York: Brunner/Mazel.

Loman S. (1998). Employing a developmental model of movement patterns in DMT with young children and their families. American Journal of Dance Therapy, 20 (2): 101–114.

Meekums B. (1991). Dance/movement therapy with mothers and young children at risk of abuse. The Arts in Psychotherapy Journal, 18 (1): 223–230.

North M. (1972). Personality assessment through movement. London: Macdonald & Evans.

Peterson D. (1991). The kinesics of family systems: Distributional features of nonverbal interaction. Unpublished research, Minneapolis, MN: Minnesota School of Professional Psychology.

Ramsden P. (1973). Top team planning: A study of the power of individual motivation in management, 2nd ed. New York: John Wiley & Sons.

Rosen H. (1977). Pathway to Piaget: A guide for clinicians, educators and developmentalists, 1st ed. Cherry Hill, NJ: Postgraduate International.

Sbiglio M. G. (1999)*. A pilot comparative study of nonverbal interactions in Puerto Rican families with and without a history of family violence. Unpublished research, Philadelphia: Hahnemann University.

Scheflen A. E. (1965). Quasi-Courtship behavior in psychotherapy. Psychiatry, 28: 245–257.

Scheflen A. E. (1972). Body language and social order. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall.

Schmais C. (1974). Dance therapy in perspective // K. Mason (Ed.). Focus on Dance VII (pp. 7–12). Reston, VA: American Alliance for Health, Physical Education and Recreation.

Slayton C. (2000)*. Mobile family dance/movement therapy for children with pervasive developmental disorder: A multiple case study. Unpublished case study, Philadelphia: Drexel University.

Yalom I. D. (1985). The theory and practice of group psychotherapy, 3rd ed. New York: Basic Books.

8. Как снова обрести целостность: танцевально-двигательная терапия с людьми, страдающими расстройствами пищевого поведения. Сьюзан Кляйнман

Введение

Людям с расстройствами пищевого поведения трудно мириться со своими чувствами и выдерживать их. Они часто говорят, что они бесплотны или что в их теле живет какой-то чужак или враг (Kleinman, Hall, 2006). Чтобы излечить их, очень важно помочь им вновь пробудить жизненную силу, соединиться со своими чувствами. Марта Грэм (Graham, 1952, p. 335) говорила: «Существует витальность, жизненная сила, энергия, стимуляция, которая транслируется через вас в действие. И поскольку во все времена есть только один такой человек, как вы, это двигательное проявление является уникальным. И если вы блокируете его, оно никогда не будет воплощено через кого-то другого и будет навсегда потеряно».

Танцевально-двигательная терапия позволяет людям с расстройствами пищевого поведения (РПП) полнее ощутить свою телесность путем полного выражения себя через движение и выявления связи между заболеванием и скрывающимися за ним проблемами (Kleinman, Hall, 2005). Вероятность излечения зависит от самоощущения личности, важными составляющими которой являются то, как человек существует в своем теле, и его готовность получить доступ к своему бессознательному. Далее будет показано, почему и каким образом использование танцевально-двигательной терапии может быть полезно страдающим РПП. В этой главе описано лечение, затрагивающее женщин и девочек, поскольку именно с ними автор в основном работала, хотя танцевально-двигательная терапия для мальчиков и мужчин проводится аналогично. Имена и личные данные всех пациентов были изменены для защиты их частной жизни.

Что такое расстройство пищевого поведения?

Предполагается, что возникновению того разрушительного состояния, которое называется расстройством пищевого поведения, способствует сложное взаимодействие биологических, экологических и культурных факторов (Kleinman, Hall, 2005). Двадцать миллионов женщин и десять миллионов мужчин в Соединенных Штатах страдают от расстройства пищевого поведения на каком-то этапе своей жизни (Wade et al., 2011). Хотя процент людей, чье расстройство пищевого поведения, возможно, имеет биологическую основу, неизвестен, считается, что может существовать и генетическая предрасположенность к этому заболеванию. В настоящее время исследования по этой теме продолжаются (National Eating Disorders Association, 2013). Расстройство пищевого поведения может появиться в любом возрасте. Оно часто бывает спровоцировано такими событиями в жизни людей, которые делают их слишком восприимчивыми и уязвимыми. Это могут быть какие-то жизненные изменения, связанные с взрослением или возмужанием, например окончание колледжа или женитьба, или утрата, например развод или смерть близкого человека. Маркерами проявления расстройства пищевого поведения являются навязчивые мысли и ритуальное поведение, вечно плохое настроение, постоянное стремление к перфекционизму и неумение справляться с эмоциональными ситуациями. Человек, переживший словесную, эмоциональную или сексуальную травму, может быть предрасположен к пищевым нарушениям в попытке избежать слишком болезненной связи с реальностью. Кроме того, люди, родившиеся в странах, где наблюдаются завышенные или очень конкретные ожидания от детей, особенно уязвимы для расстройств пищевого поведения. Когда внешняя среда кажется излишне контролирующей, расстройство пищевого поведения может создать иллюзию контроля, а также более безопасный фокус внимания.

Расстройства пищевого поведения, похоже, наиболее распространены в промышленно развитых странах. Это может отчасти объясняться давлением, которое оказывается на человека, заставляющим его конкурировать и преуспевать в этом мире, а также влиянием средств массовой информации, которые поощряют определенные физические стандарты и влияют на них (APA DSM-IV, 2000, p. 583–595). Вполне возможно, что стресс, исходящий из такой культурной среды, способен спровоцировать расстройство пищевого поведения у человека, имеющего к нему определенные предпосылки.

Наибольшее число людей с РПП относятся к категории, обозначаемой как «неумеренная потребность в еде – обжорство». Сюда относится компульсивное переедание или эмоциональное переедание. Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам (DSM-V), выпущенное в мае 2013 года, впервые официально классифицирует обжорство как расстройство (Binge Eating Disorder Association, January, 2013).

Расстройства пищевого поведения имеют серьезные медицинские последствия вплоть до смертельного исхода. Среди женщин в возрасте от 15 до 24 лет, страдающих нервной анорексией, смертность, вызванная этим заболеванием, в двенадцать раз выше, чем смертность в результате всех остальных причин. Кроме того, в этой категории наблюдается и самый высокий процент преждевременной смерти по сравнению с другими психическими заболеваниями (Sullivan, 1995). Кроу с соавторами (Crow et al., 2009) сообщили, что общий коэффициент смертности равен 4,0 % от анорексии, 3,9 % от булимии и 5,2 % от расстройства пищевого поведения неспецифического характера. Они также обнаружили, что среди тех, кто страдает булимией, наблюдается высокий уровень самоубийств.

Хотя подразумевается, что термин «пищевые расстройства» касается еды, на самом деле эти расстройства можно назвать эмоциональными, потому что человек обращается к пище вместо того, чтобы разобраться со своими эмоциональными проблемами. Расстройство пищевого поведения считается адаптивным расстройством, потому что человек не рождается с этой проблемой, а приобретает ее по ходу своего развития. Швиммер (Schwimmer, 2003, p. 7) по этому поводу пишет следующее: «При нормальном развитии человек учится тому, как поддерживать надлежащий уровень самосознания, саморегуляции импульсов и аффектов, а также эмоциональной самозащиты. Когда этих возможностей нет или их недостаточно по причине различного патологического [или невалидного] опыта, могут развиться другие неадаптивные паттерны выживания. Внутреннее ощущение расстройства пищевого поведения и распространение симптомов этого расстройства иногда лучше всего понимать как проявление таких альтернативных и неадаптивных паттернов».

Жизнь в теле, в котором обитает расстройство пищевого поведения

«Движение определяет нас с момента рождения до дня нашей смерти. С первого толчка в утробе матери до последнего дыхания мы участвуем в танце жизни и испытываем силу движения» (Kleinman, 1994, p. 70). У людей с расстройством пищевого поведения повреждено ощущение телесности и способ бытия в теле. В сущности, их образ тела искажен. Образ тела определяется Ресслером (Ressler, 2000) как «наше мысленное представление о себе. Он отражает наши представления о том, как нас воспринимают другие, и передает наше ощущение „жизни“ в теле» (p. 35). Люди с расстройствами пищевого поведения строят свою жизнь вокруг еды, веса, габаритов своего тела и любой ценой избегают танца, который наполнен жизнью и выразительными движениями.

Отличительной чертой людей с расстройствами пищевого поведения является их склонность контролировать или приглушать свои чувства, навязчивое беспокойство, черно-белое мышление и фиксация внимания на искаженном восприятии самих себя. Один пациент объяснил мне это так: «Гораздо проще сосредоточиться на том, сколько калорий я потребляю в день, чем иметь дело с такими повседневными событиями, как споры с родителями, зарабатывание хороших оценок или ощущение признания со стороны других». Ниже приводятся два примера, поясняющих, как такие люди пытаются справиться с событиями своей жизни с помощью беспорядочного питания.

Кэрол, амбулаторная пациентка, страдала от анорексии, а также от булимии. Ее образ тела был сильно искажен. Подвергаясь сексуальному насилию уже с пяти лет, она считала свое тело врагом и старалась отключиться от всех своих чувств. Она мало спала, потому что ей было слишком страшно расслабиться. Она тратила много времени на планирование и размышления, и это заставляло ее чувствовать себя напряженной, обремененной и оторванной от себя. Вот как она изложила мне события одного утра, отражающие ее ежедневный опыт: «Сегодня утром я проснулась, встала на весы, и, конечно, я весила столько же, сколько и вчера, и позавчера. Я по-настоящему „растерялась“ этим утром. Я плакала все время, пока была в душе, и была все еще в слезах, приехав на работу. Поэтому я заставила себя добраться до тренажерного зала в 4: 30 дня, и не уходила оттуда до 8:30 вечера. Я посетила два занятия, побегала на беговой дорожке, покрутила педали и позанималась на нескольких тренажерах. Я не знаю, что я стану делать, если завтра встану на весы и мой вес не изменится».

Если Кэрол хочет выздороветь, ей следует заново сбалансировать свой образ тела, чтобы негативные мысли уже больше не доминировали. Одним словом, ей нужно шире взглянуть на свою способность решать проблемы, связанные с образом тела, изучив влияние собственных представлений о себе на свою жизнь. Нужно акцентировать внимание именно на самой жизни, а не на том, чтобы контролировать ощущение жизни в своем теле.

У Джейн, которой был поставлен диагноз «булимия», расстройство пищевого поведения также проявилось как способ справиться с сексуальным надругательством, произошедшим в раннем детстве. Ее бросало из крайности в крайность. Она то ограничивала себя в пище, не прикасаясь к ней, чтобы не ощущать ее вкуса, то переедала, а затем вызывала рвоту, избавляясь от неприятного ощущения нахождения пищи внутри тела. Однажды вечером во время устроенного мною ужина, который был частью терапии, она призналась, что ей тяжело ощущать вкус пищи и она хочет избавиться от него, съедая больше. Она призналась, что ей некомфортно и нужно съесть какой-то десерт, чтобы избавиться от этого вкуса. Я посоветовала ей взглянуть на ее дискомфорт не как на проблему физического голода, а как на некую эмоциональную потребность и пригласила в опыт танцетерапевтического исследования. Джейн смогла почувствовать себя в нем достаточно безопасно, чтобы двигаться и свободно говорить о своем дискомфорте. В обоих этих примерах описана лишь малая часть тех страданий и мучений, которые ежедневно испытывают люди с расстройством пищевого поведения.

Методы, используемые для лечения расстройств пищевого поведения

Расстройство пищевого поведения влияет на здоровье человека, поэтому методы лечения должны отражать масштабы этого расстройства. Практическое руководство АПА (Американской психиатрической ассоциации) для лечения пациентов с расстройствами пищевого поведения (2006) признает ценность междисциплинарного подхода. Для лечения этого навязчивого расстройства предлагается задействовать следующих специалистов: врача-терапевта, чтобы он выявил, диагностировал и лечил тяжелые физические последствия этого заболевания; психиатра, который медикаментозно облегчит симптомы базовых эмоциональных состояний; диетолога, специализирующегося на лечении расстройств пищевого поведения, индивидуального психотерапевта, который использует такие подходы, как когнитивно-поведенческая терапия, межличностная терапия, психодинамическая терапия или семейная терапия. Танцевально-двигательная терапия тоже упоминается как потенциально полезная терапевтическая модальность (p. 17). В последние несколько лет к типам терапии, доказавшим свою эффективность в лечении расстройств пищевого поведения, были добавлены диалектическая поведенческая терапия и терапия принятия и ответственности (ACT)[55].

Одним распространенным симптомом расстройства пищевого поведения является алекситимия. Алекситимия обозначает трудности индивида при осознании и выражении эмоций. Помощь пациенту в вербальном и невербальном выражении его чувств является ключом к лечению расстройства пищевого поведения.

Люди с расстройствами пищевого поведения сместили свой жизненный акцент на еду, вес и физическое тело, и задача терапевтов состоит в том, чтобы переместить этот акцент обратно на естественный образ жизни, который включает ощущение и проживание чувств. Клейнман и Холл (Kleinman, Hall, 2006, p. 3) утверждают: «Игнорирование внутренних состояний сродни захоронению чувств, и место захоронения находится в самом теле. Поскольку чувства могут «нагнаиваться» под поверхностью тела и выйти наружу тогда, когда они станут невыносимыми, нам надлежит помочь нашим пациентам создать прочные связи с этой жизненно важной частью самих себя».

Танцевально-двигательная терапия расстройств пищевого поведения

Хотя читатели, несомненно, узнают в этом подходе различные психотерапевтические влияния, например, влияние Салливана, Юнга и феминистской теории, данный подход к танцевально-двигательной терапии строится на возможностях, которые я должна была сначала изучить, затем понять, как с ними выразительно работать на уровне тела, а позже сформулировать последовательность творческого процесса, который раскрывался для меня со временем. Этот процесс выглядит так:

• Основываясь на том, что телесно проживаемый опыт вызывает когнитивное понимание, танцевально-двигательная терапия способна преобразовать идиосинкратическое поведение в выразительное и перевести несвязанные переживания в осмысленное выражение и понимание опыта, который может способствовать появлению стойких изменений (Kleinman, 2003).

• Поскольку человеку с расстройствами пищевого поведения трудно переносить и выражать свои чувства, он часто обращается к альтернативным видам поведения в попытке обрести контроль над ситуацией. Танцевально-двигательная терапия дает возможность пациентам с расстройствами пищевого поведения снова начать испытывать чувства, выражать эти чувства на языке тела и формулировать то, что этот опыт означает для них в плане эмоциональных проблем и моделей адаптации.

Роль танцевально-двигательного терапевта

Поскольку люди умели общаться посредством тела задолго до того, как научились говорить, язык тела, в сущности, является нашим родным языком (Kleinman, Hall, 2006). Танцевально-двигательные терапевты работают напрямую с чувствами, используя свое тело в качестве эмпатического рецептора и респондента, реагирующего на пациентов (Harris, 2008). Трансформация своего родного языка в терапевтические навыки освобождает танцевально-двигательного терапевта, позволяя ему спонтанно развивать язык тела тех, с кем он работает, в значимые взаимодействия. По сути, терапевты посвящают себя тому, чтобы доверять врожденной способности «оказывать помощь» эмпатически, реагировать искренне и трансформировать невербальный опыт в когнитивные озарения. Реакция на невербальные сигналы пациента, включая интонацию, выражение лица, глаз и телодвижения, может выявить скрытые изменения в состоянии ума и тела. По словам Дэниэла Сигела, «вхождение в резонанс с этими выражениями первичных эмоций требует от терапевта переживания чувств, а не простого концептуального их понимания» (Siegel, 1999, p. 290).

Ощущение терапевтом собственного тела, способность получать доступ к бессознательному и существование в теле составляют его чувство своего Я и играют важную роль в процессе лечения (Kleinman, 2004). Поддерживая эту предпосылку, Вирджиния Сатир (Satir, 1987, p. 27) красноречиво утверждает: «Когда я нахожусь в контакте с самой собой, моими чувствами, моими мыслями, с тем, что я вижу и слышу, я расту, чтобы стать более целостным Я. Я более гармоничная, более „целостная“, в состоянии больше контактировать с другим человеком».

Танцевально-двигательный терапевт способствует выражению чувств, приглашая пациентов начать замечать ранее приглушенные или чрезмерно контролируемые ощущения, импульсы, естественные движения и сознательно реализовать эти движения. Это может произойти в рамках группы, индивидуально или на сеансе для семьи или пар. Часто, боясь следовать за своими чувствами, а также двигаться в экспрессивной манере, а не в контексте упражнений или стилизованных движений, они начинают проявлять больший интерес, когда понимают, почему эта терапия имеет важное значение для их восстановления, чего от них ожидают и насколько их вклад важен для процесса. Терапевт предоставляет краткую информацию или может пригласить другого пациента поделиться собственным опытом на групповом или семейном сеансе.

Любое поведение считается релевантным, и коммуникация присутствует всегда. Пациентам рекомендуется отвлечься от привычной сосредоточенности на еде и проблемах физического веса, чтобы исследовать более серьезные, базовые эмоциональные проблемы. Такие проблемы, как утрата чего-либо или кого-либо, боязнь стать успешным, неудачи, изменения, потеря контроля, отсутствие осознания границ тела, страх быть замеченным и так далее, быстро становятся видимыми в опыте, который начинает раскрываться. Пациенты быстро распознают свои типичные переживания и, кажется, обретают утешение, когда другие сочувствуют им и выражают это словесно.

Поскольку танцевально-двигательная терапия начинается с разрешения вывести эти переживания на первый план, пациенты могут исследовать свое новое осознание и пытаться понять, как и почему оно формируется в их жизни через действия, которые они выбирают сознательно или по привычке. Это принятие себя помогает исследовать возможные изменения.

Практические понятия

Три взаимосвязанных понятия составляют основу этого терапевтического процесса: ритмическая синхронность, кинестетическое осознание и кинестетическая эмпатия. Эти понятия содействуют развитию конструктивных отношений, которые, в свою очередь, способствуют сотрудничеству, расширению возможностей и взаимности (Kleinman, Hall, 2006, p. 4).

Ритмическая синхронность – это способность сонастраиваться на себя и на пациентов. Она может возникнуть во время движения в ритме с другим человеком (например, во время прогулки с ним, дыхания в одном ритме или даже во время разговора в темпе, который дублирует его ритм). Когда ритм танцевально-двигательных терапевтов не совпадает с ритмом пациентов, их движения могут стать слишком быстрыми или слишком медленными, они могут давать слишком сложные указания или даже говорить слишком быстро. Это приводит к тому, что пациенты отстраняются, почувствовав чрезмерную усталость. Однако если терапевты смогут сознательно подстроиться под ритмы пациентов, позже в ходе этого процесса они получат возможность разделить и их эмоции.

Кинестетическое осознание – это способность физически ощущать свое Я на внутреннем и внешнем уровне. Например, танцевально-двигательные терапевты могут проводить лечебное вмешательство и одновременно концентрироваться на собственных внутренних состояниях и ощущениях. Если они полагаются исключительно на свой когнитивный разум и не в контакте с языком тела, их интервенции могут отражать отсутствие у них связи с самими собой, поэтому вполне вероятно, что их пациенты будут реагировать с той же степенью отрешенности. Чтобы облегчить переживания, которые помогают их пациентам воспринимать и регулировать свои чувства, они должны не только уметь управлять собственными чувствами, но и понимать, как это сделать, не теряя своего терапевтического баланса. Необходимо сохранять соответствующие границы, чтобы удерживать баланс между сонастройкой с пациентами и одновременно с самими собой (Bloomgarden et al., 2003, p. 9–10).

Мириам Роскин Бергер объясняет третье понятие – кинестетическую эмпатию – как восприятие эмоционального поведения других и одновременное ощущение этого в своем собственном теле (Berger, 1956, p. 170). Кинестетическая эмпатия представляет собой способность терапевта содействовать совместному выражению чувств, где терапевт сопровождает и поддерживает пациента на эмоционально-двигательном уровне. Герштейн с соавторами (Gerstein et al., 2004, p. 16) утверждают: «Тонкая настройка на свое Я (кинестетическое осознание) может позволить терапевтам отсеивать и отделять чувства, которые свидетельствуют о том, что они слишком отождествляются с пациентом, в то же время допуская возможность того, что они таким образом соприкасаются с проблемами пациента телесным, менее сознательным способом [кинестетическая эмпатия]».

Реакция танцевально-двигательных терапевтов может включать осознание собственного ощущения пациента, основанное на тех чувствах, которые они испытывают. Палларо (Pallaro, 2007) считает, что «недавнее открытие зеркальных нейронов может свидетельствовать о том, что способность реагировать на состояния чувств других и понимать их, по сути, является результатом телесно проживаемой кинестетической эмпатии» (p. 183).

Чтобы побудить пациентов с расстройствами пищевого поведения понять свои ощущения, связанные с пребыванием в собственном теле, – а ведь именно это является главной составляющей настоящих перемен, – необходимо сосредоточиться на фасилитации переживаний, обращающихся к языку тела, выражению чувств и мыслей, лежащих в основе представленных проблем. Это, в свою очередь, влияет на то, какой жизнью они будут жить, и служит признаком того, что восстановление произошло и что пациент находится на пути к более полной, более осмысленной и продуктивной жизни (Ressler, Kleinman, 2006, p. 17). Для сравнения: когда пациенты пытаются удержать все под контролем, они производят запланированные, вынужденные действия, заставляющие их чувствовать себя напряженно, подавленно и отчужденно от самих себя. Когда мы помогаем пациентам взять ответственность за самих себя, они получают возможность следовать своим подлинным жизненным силам, отыскивая естественные источники внутри себя, открывающие новые возможности. Одна пациентка, Мэри, объяснила мне, что это значит для нее. Вот ее слова: «Удерживать все под контролем – это значит тратить так много энергии, пытаясь достичь совершенства во всех смыслах этого слова, что упускается из вида повседневная жизнь. Беда в том, что попытки удержать все под контролем, как правило, приводят к тому, что очень многое выходит из-под контроля. Тогда жизнь наполняется стрессом, и мы целиком сосредоточиваемся на его контроле. Я хочу со временем научиться чувствовать себя так, как будто мне не нужно контролировать все. Я хочу, чтобы было так, что я могу позволить жизни идти свои чередом. Когда вы берете на себя ответственность за свою жизнь, вы доверяете своей настоящей, истинной сущности. Вы знаете, что с вашей истинной сущностью все в порядке, и вы знаете, что вы можете верить этой внутренней части себя в каждом аспекте вашей жизни. Это, должно быть, чудесное чувство. Именно к этому я стремлюсь: уметь доверять себе достаточно, чтобы хотеть взять на себя ответственность за свою жизнь».

Клиническое применение

Способность терапевта поддерживать наполненную смыслом экспрессию приводит к тому, что пациенты получают способность ощутить более прочную связь со своим телом, доверять своим чувствам, исследовать то, что они передают через язык своего тела, и обнаруживать метафорические связи между тем, как они двигаются по жизни, и проблемами, с которыми они сталкиваются (рисунок 8.1). Ниже описана сессия, на которой группа из семи пациентов была вовлечена в процесс, который помог добиться всех вышеназванных целей.

Для начала я попросила каждого члена группы определить свои ощущения. Это позволило мне получить представление об их способе коммуникации, выслушать все, что они хотели сообщить группе, например, чувствуют ли они беспокойство, болит ли у них голова, волнуются ли по поводу сессии с семьей. Я приняла к сведению все, что они рассказали, вместе мы выбрали музыку и приготовились двигаться по комнате, чтобы начать исследовать помещение, где мы сейчас находимся. Далее, я попросила каждого выбрать для себя комфортное место. Так как многие люди с расстройствами питания обычно хорошо выполняют роль ведомых, я стала искать проявления спонтанной или аутентичной экспресии. Я также искала признаки лидерства, которые можно было бы задействовать. Мне показалась интересной конфигурация группы, поскольку она, словно нить, могла вывести меня куда-то еще. Я попросила каждого пациента описать, как они видят эту конфигурацию, если ее можно было бы изобразить точками. Каждый из них нашел описание, такое как «птицы», «свободная форма», «расширяющийся», и это привело к ассоциации со свободой и полетом. Желая узнать, что это может означать для пациентов, я решила исследовать эти ассоциации в движении, чтобы лучше их понять. Я попросила каждого пациента инициировать свободные, широкие движения. Мы все присоединились к ним, пытаясь понять, как каждое выполняемое движение ощущается в нашем теле. Каждое движение получало невербальное и вербальное подтверждение через одобрительные замечания, исходившие от меня и членов группы.

Рис. 8.1. Исследование ощущения себя свободным

Последней начала движение Тэсс. Она изобразила движения пловца брассом. Чувствуя, что это движение ясное и дает возможность фокусировки, я решила развивать его дальше, прося всех поработать с партнером и выявить собственный творческий способ перемещения в пространстве. Я знала, что, делая это, мы будем решать проблему эмпирически и что, следуя этой логике, мы будем метафорически работать над способами решения проблем пациентов, связанных с привнесением изменений в их жизнь. Я поняла, что это приведет нас как группу и каждого в отдельности к тому, чтобы пролить свет на значимые проблемы, которые касались отношения каждого пациента с собой и другими и заставляли их обращаться к расстроенному пищевому поведению вместо того, чтобы разобраться с лежащими в его основе более серьезными эмоциональными проблемами.

После того как пары успели выбрать и попрактиковать движения, я попросила каждую пару исполнить эти движения. Мы с группой наблюдали за тем, как каждая пара перемещается через пространство, затем пары поделились своими наблюдениями (рисунок 8.2). Мы добавили наши собственные комментарии к увиденному, отражавшие индивидуальную точку зрения участниц из позиции наблюдателя. Каждая пара поочередно повторила все заново, но с закрытыми глазами, чтобы усилить свои ощущения.

Наблюдения и выводы

1. Энн и Мардж прыгали как лягушки, отталкиваясь друг от друга. Энн выявила у себя боязнь приблизиться к себе и другому человеку, в то время как Мардж, профессиональная танцовщица, признала, что ее часто настолько увлекает танец, что она отрывается от собственного тела. Она распознала в этом знакомый ей паттерн игнорирования своих внутренних сигналов, реализация которого часто приводила ее к серьезным физическим травмам. Она также признала, что это отчуждение от себя заставляло ее отключаться от способности ощущать эмоциональные сигналы.

Рис. 8.2. Сотрудничество с партнером

2. Тэсс и Эдди крутились и вертелись над и под руками друг друга, бешено вращаясь до тех пор, пока не достигли конечной точки своего передвижения в пространстве. Они признали свою склонность создавать хаос в своей жизни, обнаружили, что, когда они замедлялись и продолжали движение, могли одновременно слушать друг друга. Тэсс и Эдди объяснили это тем, что стали слушать свое тело.

3. Элли и Ребекка стояли спина к спине, но смотрели вбок в том направлении, в котором они решили двигаться. Элли положила руку на руки Ребекки, сделав ее ведущей. Обе плавно двигались к своей цели, но не смотрели на нее. Ребекка объяснила плавное движение своей склонностью требовать совершенства от себя в каждом аспекте жизни. Она связала это с временами, когда она была певицей и беспокоилась о том, что подумают о ней другие, а потом, чувствуя себя осуждаемой, паниковала. Она также признала, что ей казалось, будто постоянно кричит внутри себя, но снаружи пытается казаться спокойной. Это заставляло ее почти всегда испытывать беспокойство, потому что она пыталась контролировать свои неконтролируемые внутренние чувства. Элли призналась, что она часто позволяла другим брать на себя инициативу и что это давало ей направление, потому что она боялась ошибиться и быть несовершенной.

4. Я была в паре с Ари. Мы шли боком к нашей цели, лицом друг к другу, руки в карманах. Как только мы прошли немного, мы повернулись к месту назначения, вынули руки из карманов и двинулись задом наперед к нашей цели. Ари признала, что она часто зависит от своих родителей или других людей в плане указаний и ждала подсказок от меня, поэтому, когда мы двигались параллельно друг другу, она чувствовала давление, потому что не могла понять, что я делаю.

Простота этого процесса позволила нам сотрудничать как группе в создании пространства, где мы могли быть свободными и спонтанными. Это привело к появлению инсайтов, которые подтвердили способность пациентов двигаться в сторону принятия ответственности за свою жизнь.

Творческий подход к сопротивлению

Следующий краткий пример работы с группой из пяти девочек-подростков, проходящих программу лечения в стационаре. Большинство из них были новичками в группе. Когда они вошли в комнату, я отметила, что некоторым из них было очень некомфортно. Я знала, что мне нужно создать чувство безопасности, чтобы поощрить их участие. Я думала, что постановка конкретных задач может помочь ослабить напряженность, повысить безопасность и обеспечить плацдарм для исследования и выражения чувств.

Я попросила группу выйти на улицу и выбрать объект, который им понравится, например, лист, веточку или травинку. Как только они вернулись, я попросила каждую кратко описать свой объект в письменном виде и указать три сильных и три слабых стороны их объекта. Как только это было сделано, я попросила каждую участницу прочитать ее описание, определив сильные и слабые стороны, связанные с их объектом.

Анна написала, что ее объект представляет собой очень маленький лист, напоминающий по форме сердце. Она сказала, что он был одинок. Бетти показала группе свой кусок дерева, заметив вслух, что снаружи он загнивает слой за слоем, хотя внутри выглядит твердым и прочным. Синди отметила, что ее нежный лист по краям истрепался. Дана показала свою твердую веточку на крошечном заостренном сучке. «Это может кого-то поранить», – отметила она.

По описаниям этих объектов я получила некоторое представление о каждой девушке. Я знала, что важно просто вовлечь их в этот процесс и не побуждать их слишком раскрываться, ибо это может подавить их и повлиять на их желание придти на следующие сессии. После того как каждая девушка прочитала свое описание и кратко пояснила его, я попросила их выбрать безопасное место в комнате для их объектов. Затем я попросила каждую стать олицетворением своего объекта, выбрав положение тела, из которого их объект может ожить. Я думала, что определение безопасного места и последующее воплощение объекта может постепенно привести их к тому, чтобы они начали двигаться сами. Анна выбрала место у дальней стены, свернувшись калачиком, а затем перевернулась на спину; Бетти села в дверном проеме открытой двери, в стороне от всех; Синди расположилась рядом с еще одной дверью, обхватив себя руками; Дана легла рядом с дверью моего кабинета, втянув голову в футболку, словно черепаха. Постепенно она стала выглядывать оттуда и сказала, что для нее это был прогресс.

Поскольку члены группы, казалось, застыли в своих безопасных местах, я подошла к каждой девушке индивидуально; так появилась общая тема, связанная с боязнью потерять контроль. В это время в комнату вошла Ева, объясняя свое опоздание тем, что она была на сеансе семейной терапии. Она уже много раз посещала групповые сеансы раньше, и ей было комфортно. Я быстро объяснила ей задачу. Следуя моим объяснениям, Ева вышла на улицу и вернулась с листком, который она назвала потрепанным. Она признала своим безопасным местом пространство под столом, легла там на спину и ухватилась за ножки стола. Остальные смотрели, как я стала играть с Евой, когда она держалась за стол, а я словно бы пыталась отнять его у нее. Я попросила Еву принять такую же позу подальше от стола и оставила ее лежащей на спине, ничем не прикрытой. Ева призналась, что почувствовала себя выставленной напоказ.

Используя сигналы Евы как показатель «барометра» для группы, я почувствовала, что, если позволить им управлять движением терапевта, это, скорее всего, принесет пользу. Поэтому, попросив членов группы давать мне указания, как двигаться, я стала послушно следовать им. Ева начала первой, а другие быстро последовали ее примеру. Эта интервенция, казалось, придала им сил, и за этим последовало веселое игровое взаимодействие. К моему удивлению, каждая девушка вышла из своего безопасного места и присоединилась к группе. Потом они коротко рассказали о своих страхах и двойственных чувствах по поводу расстройства пищевого поведения.

Когнитивные маркеры терапевтического процесса

Когнитивные маркеры представляют собой пять этапов терапевтического процесса, а именно исследование, открытие, признание, связь и интеграцию. Эти маркеры придают форму терапевтическому процессу и представляют собой способ структурировать происходящее (Kleinman, 1977; Stark, Lohn, 1993, p. 130–131; Kleinman, Hall, 2006, p. 14–15). Они могут использоваться, чтобы помочь терапевту отслеживать процесс терапии и не потеряться в переживании пристуствия. Они также могут помочь пациентам отслеживать сигналы на уровне тела как во время сессии, так и в повседневной жизни. Пациенты сообщают, что использование когнитивных маркеров дает им фокус, который помогает понимать себя и более четко объяснять свои действия.

С точки зрения психотерапевта, это означает признание того, что фасилитация переживаемого опыта побуждает пациентку изучать себя во внутриличностном и межличностном аспекте, в том числе открывать новые смыслы в своих исследованиях и признавать, что в этих открытиях есть правда, находить связь между этими смыслами и привычным паттерном поведения или переживанием и интегрировать их так, чтобы эти инсайты можно было развивать и исследовать дальше. Интеграция, кроме того, предполагает какое-то завершение. Хотя маркеры являются нелинейными, они следуют по определенному пути (Kleinman, Hall, 2005, p. 224; Kleinman, Hall, 2006, p. 14–15).

Следующий пример – индивидуальная сессия танцевально-двигательной терапии с 24-летней Трейси, страдающей анорексией, которая готовилась к выписке из стационара в течение недели. Когнитивные маркеры используются для объяснения событий, происходивших в этой терапии. Трейси призналась, что она была крайне обеспокоена и расстроена. Она сказала, что ей трудно «находиться» в своем теле. Ее преследовали навязчивые идеи. Я знала, что мне нужно помочь ей почувствовать себя более комфортно, прежде чем она сможет сосредоточиться на решении проблемы. Через ее вербальные и невербальные сигналы я старалась понять, что происходит. Как только я почувствовала, что у меня достаточно информации, я разработала план, чтобы попытаться быстро справиться с навязчивыми идеями и перейти к решению главных проблем. Во-первых, я попросила Трейси определить уровень ее фрустрации (от 1 до 10) и выразить его ударами мягкой поролоновой битой по стулу, чтобы помочь ей высвободить достаточно напряжения и уменьшить ее дискомфорт.

Она связала свою фрустрацию со своим искаженным образом тела, пожаловавшись на то, что она толстая и уродливая. Я знала, что акцент на теле был ее способом попытаться получить контроль, поэтому я попросила ее закрыть глаза и создать ментальный снимок ее внутреннего состояния, чтобы выявить более глубокие проблемы, которые она не осознает. Она признала наличие дополнительных мыслей об одержимости телом и расстройстве питания, поэтому я еще раз попросила ее символически перемещать мысленные картинки до тех пор, пока в конце концов она не обнаружит ту, на которой изображено что-то другое. И она остановилась на образе, в котором видела себя восьмилетней девочкой, которая пыталась удержать отца за ногу. Отец часто путешествовал и готовился к очередной поездке. Мы исследовали этот образ лишь в той мере, которая позволила нам обеим понять, какое влияние имели на нее в детстве отъезды отца. Вспомнив, что она когда-то рассказывала мне о том, что ей нравилось ездить на лошадях, я предложила эту тему, чтобы обеспечить безопасный способ обратиться к ее болезненному признанию в незащищенности и брошенности. Учитывая ее постоянную тревогу, я решила сосредоточиться на том, чтобы воссоздать у Трейси ощущение удовлетворенности и комфорта, получаемые от ее отношений с лошадьми. Я думала, что это поможет ей испытать чувство целостности и почувствовать, что она сама является «хозяйкой ситуации».

Мы исследовали наши отношения друг с другом с помощью эластичной резинки, которую мы обе держали, обсуждая переживания, которые появлялись в нашем взаимодействии (рисунок 8.3). Например, Трейси осознавала, что движется быстро. Я подтвердила, что тоже чувствую это, и далее мы исследовали конфликт, переживаемый ею при общении с лошадьми, когда она тоже ускоряется. Она признала, что повторяет этот же принцип и в других аспектах своей жизни. Она поняла, что, когда она пыталась контролировать своих лошадей, они сопротивлялись, потому что она автоматически нацеливалась на «результаты», а не на «ощущения». Мы исследовали, как ей нужно применять этот вид телесной осознанности в ее отношениях с собой, чтобы использовать его в жизни, таким образом интегрировав этот навык. Она обнаружила и признала, что, когда она не убегает от своих чувств, а использует их для усиления своей осознанности, ее беспокойство уменьшается. Я дала Трейси бланк регистрации когнитивных маркеров, чтобы она могла отразить все в письменной форме – это еще один способ интеграции полученного опыта. Позже она вернула мне его для получения обратной связи. Написанное на листе показало, что она понимает все не только когнитивно, но и на уровне тела. В разделе «интеграция» она написала: «Мне нужно работать с семейными проблемами, вопросами заброшенности, побеждать страхи, вместо того чтобы бежать от них, и больше доверять себе». В заключение она сказала: «Мне больше всего понравилось [когда мы работали вместе] то, что я была в контакте с моим телом, расслабилась и работала с другим человеком». Я ответила ей, что она уже определила свои цели, и у нее есть свои задачи в жизни. На нашем последнем сеансе Трейси попросила разрешения оставить себе резинку. Она сказала, что, если она будет наматывать ее на запястье или на волосы, это поможет ей вспомнить нечто очень важное для нее (Kleinman, 2004).

Рис. 8.3. Связь через резинку. Источник: фото предоставлено центром Ренфрю (Флорида)

Резюме

Человек начинает общаться на языке тела задолго до того, как научится говорить. Люди с расстройствами пищевого поведения, однако, отстраняются как только могут от слушания своего тела и реагирования на него. Они пытаются контролировать свою тревогу, закрываясь эмоционально путем использования различных моделей поведения, нацеленных на отвлечение от самих себя. Такое поведение, берущее начало от тела, может принимать различные формы, начиная с тряски ног, щипания кутикул, до выдергивания волос и даже чрезмерной работы. В попытке создать иллюзию контроля они часто оказываются отчужденными от жизни, оставаясь наедине со своими мыслями, расстройствами поведения и частью себя, которую они называют «эмоциональное расстройство». Танцевально-двигательная терапия помогает людям с расстройствами пищевого поведения научиться восстанавливать связь с самими собой, тем самым добиваясь появления аутентичных перемен как на словах, так и на деле и признания своего Я необходимой частью своей жизненной силы.

Приложение: когнитивные маркеры: руководство по событиям процесса

Разработано Сьюзан Кляйнман, 1977; © Сьюзан Кляйнман, 2001

Когнитивные маркеры оформляют жизненный процесс и представляют собой терапевтическую систему координат происходящего. Эти маркеры служат руководством для:

1) изучения опыта;

2) совершения открытий, касающихся того, что было исследовано;

3) признания открытия, которое кажется важным;

4) соединения смысла открытия со знакомым паттерном или опытом;

5) интегрирования смысла открытия и обнаруженной связи, с тем чтобы эти инсайты можно было исследовать дальше в другое время. Интеграция также включает в себя завершение опыта.

Когнитивные маркеры

Используйте эти маркеры в качестве руководства, чтобы проработать ваши ощущения. Пусть ваши описания будут простыми, помните, что это ваши чувства и мысли и вы сами не можете ошибиться. Представьте, что вы детектив, собирающий улики, чтобы разгадать тайну – тайну ваших ощущений (одного за другим). Удачи!

Исследование

Пишите о своем опыте, изучая и отмечая чувства, ощущения и последующие мысли, которые исходят из него.

Открытие

Напишите о своем осознании ваших чувств и ощущений, а также какие-либо наблюдения, которые вы заметили в процессе исследования. Что вы обнаружили? Будьте как можно более конкретными.

Признание

Признайте, что ваше открытие имеет смысл для вашей жизни, а если не имеет, то почему вы думаете, что совершили это открытие и оно не актуально для вашей жизни.

Связь

Поймите, насколько чувства, ощущения и мысли, которые вы обнаружили и признали, важны для вашего нынешнего опыта, вписываются в вашу жизнь и похожи на подобный опыт в прошлом.

Интеграция

Суммируйте этот опыт, отмечая любые вопросы, которые вы считаете важными и хотите исследовать в дальнейшем, в том числе те вопросы или вещи, которые вам показались интересными. Кроме того, определите действия, которые можно предпринять, или стратегии, которые можно использовать при решении этих вопросов.

Не забудьте разрешить себе исследовать и открывать новые способы решения этих старых проблем и паттернов и начните включать эти новые инструменты в свой растущий репертуар навыков. И тогда вы начнете добавлять новые связи к вашему опыту.

Литература

American Psychiatric Association. (2000). Diagnostic manual and statistical manual of mental disorders, DSM-IV-TR, 4th ed. Washington, DC: Author.

American Psychiatric Association. (2006). Treatment of patients with eating disorders, 3rd edition. American Journal of Psychiatry, 163 (7 Suppl.): 8–57. PubMed Author.

Berger M. R. (1956). Bodily expression of experience and emotion // J. Fried, S. Katz, S. Kleinman, J. Naess (Eds) (1989). A collection of early writings: Toward a body of knowledge. Vol. 1. Columbia, MD. American Dance Therapy Association.

Binge Eating Disorder Association (2013). Retrieved on January 20, 2013 from www.bedaonline.com/news_press/pdfpress/bedapr_dsm5%2012_11_12.pdf.

Bloomgarden A., Mennuti R., Cohen E. (2003). Therapist self-disclosure: Implications for the therapeutic connection. The Renfrew Center Working Papers. Volume 1, Fall (pp. 9–10). Philadelphia, PA: Renfrew Center Foundation.

Crow S., Peterson C., Swanson S., Raymond N., Specker S., Eckert E., Mitchell J. (2009). Increased mortality in bulimia nervosa and other eating disorders. American Journal of Psychiatry, 166 (12): 1342–1346.

Gerstein F., Botwin S., Kleinman S. (2004). Developing connections in group therapy. The Renfrew Center Working Papers. Volume 2, Fall (p. 16). Philadelphia, PA: Renfrew Center Foundation.

Graham M. // DeMille, A. (1952). Dance to the Piper. Boston, MA: Little, Brown & Company (p. 335).

Harris R. (April, 2008). Personal communication.

Kleinman S. (1977). A circle of motion. Unpublished master’s thesis. San Francisco, CA: Lone Mountain College.

Kleinman S. (February, 1994). Submission for the Record, Statement of The American Dance Therapy Association to the Sub-committee on Ways and Means, House of Representatives Hearing on The Congressional Budget Office’s Analysis of the President’s Health Care Reform Proposal, Volume X11, President’s Health Care Reform Proposals: Impact on Providers and Consumers, Part 3 of 3, (pp. 70–74). Serial 103–91, US Government Printing Office, Washington, 1994.

Kleinman S. (2003). Body talk: Giving form to feelings. Proceedings of the American Dance Therapy Association 38thAnnual Conference. Columbia, MD: American Dance Therapy Association.

Kleinman S. (2004). Use of self as a dance/movement therapist: Our greatest therapeutic tool. Proceedings of the American Dance Therapy Association 39thAnnual Conference. Columbia, MD: American Dance Therapy Association.

Kleinman S., Hall T. (2005). Dance movement therapy with women with eating disorders // F. Levy (Ed.). Dance/movement therapy, A healing art. Revised Edition (pp. 221–227). Reston, VA: The American Alliance for Health, Physical Education, Recreation and Dance.

Kleinman S., Hall T. (2006). Dance/Movement therapy: A method for embodying emotions // W. Davis, S. Kleinman (Eds). The Renfrew Center Foundation Healing Through Relationship Series: Contributions to Eating Disorder Theory and Treatment (Vol. 1): Fostering Body – Mind Integration (pp. 2–19). Philadelphia, PA: Renfrew Center Foundation.

National Eating Disorders Association (2013). National Eating Disorders Association. Research Committee Retrieved on January 20, 2013 from www.nationaleatingdisorders.org/factors-may-contribute-eating-disorders.

Pallaro P. (2007). Somatic countertransference: The therapist in relationship // P. Pallaro (Ed.) Authentic Movement: Moving the body, moving the self, being moved (pp. 176–193). London: Jessica Kingsley.

Ressler A. (2000). A Body to Die For: Rethinking Weight, Wellness and Body image. The official publication of the International Spa Industry, Sept – Oct (p. 35). Lexington, K Y: International Spa Industry.

Ressler A., Kleinman S. (2006). Reframing body image identity in the treatment of eating disorders // W. Davis, S. Kleinman (Eds). The Renfrew Center Foundation Healing Through Relationship Series: Contributions to Eating Disorder Theory and Treatment (Vol. 1): Fostering Body – Mind Integration (pp. 2–19). Philadelphia, PA: Renfrew Center.

Satir, V. (1987). The therapist story // M. Baldwin, V. Satir (Eds). The use of self in therapy (p. 23). New York: The Haworth Press.

Schwimmer C. (2003). Psychoeducation and skills development. The Renfrew Center Working Papers, Vol. 1, Summer (p. 7). Philadelphia, PA: Renfrew Center.

Siegel D. J. (1999). The developing mind (p. 290). New York: The Guilford Press.

Stark A., Lohn A. (1993). The use of verbalization in dance/movement therapy // S. Sandel, S. Chaiklin, A. Lohn (Eds). Foundations of dance/movement therapy: The life and work of Marian Chace (pp. 130–131). Columbia, MD: The Marian Chace Memorial Fund of the American Dance Therapy Association.

Sullivan P. (1995). American Journal of Psychiatry, 152 (7), 1073–1074. Retrieved on June 2, 2008 from www.nationaleatingdisorders.org/p.asp?webpage_id=286&profile_id=41138.

Wade T. D., Keski-Rahkonen A., Hudson J. (2011). Epidemiology of eating disorders // M. Tsuang, M. Tohen (Eds). Textbook in Psychiatric Epidemiology, 3rd ed. (pp. 343–360). New York: Wiley.

9. Танцевально-двигательная психотерапия при лечении детей младшего возраста и в детской онкологии. Сюзи Тортора

«Я хочу войти… Я хочу войти, я хочу войти… Я хочу войти. Дверь еще открыта? Дверь еще открыта? Сюзи внутри? Сюзи внутри? Я хочу войти. Я хочу войти. Я хочу войти». Через закрытую дверь моей студии я слышу быстрый, прерывистый, но «певучий» голос моего нового пациента, шестилетнего Тимоти, которому поставлен диагноз «первазивное расстройство развития без дополнительных уточнений» (ПРР БДУ). Когда я открываю дверь, меня встречает маленький худой мальчик со сверкающими голубыми глазами. Мельком посмотрев на меня, он сразу же переключает внимание на интерьер комнаты за моей спиной. Его голова покачивается из стороны в сторону, кажется, что его тело движется вперед и назад практически одновременно. Его руки переплетаются в предплечьях, когда он стискивает кисти рук в резко-порывистом, пульсирующем ритме. Сила такого ритмично производимого стискивания рук вынуждает Тимоти почти подпрыгивать. «Это танец приветствия или нерешительности?» – сразу же задаюсь вопросом я. «Наблюдай движение, следуй за его действиями и вскоре узнаешь», – напоминаю я себе. Все станет ясно, если я продолжу и дальше сонастраиваться на качество его действий.

Остановка, рывок вперед, остановка, он усиливает сжатие, оглядывается вокруг, один-два подскока – Тимоти входит в комнату по-своему. Шаг вперед, затем назад. «Танцуем? Привет, Сюзи. Танцуем». Интересно, это вопрос или утверждение. Я замечаю, что мое тело начеку и готово сразу же откликнуться на его слова или действия. Я не уверена, куда он поведет меня, когда мы начнем наш диалог в танце, но я замечаю проснувшиеся ощущения в каждой моей конечности; мои мысли заполнены вопросами; и моя эмоциональная реакция – интерес с оттенком беспокойства. Я заинтригована, однако чувствую, что должна действовать с осторожностью. Я отмечаю эти реакции и спрашиваю себя, как они связаны с тем, что в данный момент чувствует Тимоти.

Так начинается сеанс танцевально-двигательной терапии с Тимоти. Во время его еженедельных визитов я, его танцевальный терапевт, буду использовать свои наблюдения и ощущения в качестве инструментов, используя которые, можно получить представление о том, как Тимоти переживает и выражает себя в своем окружении. С помощью крайне эклектичного, но конкретного метода я буду узнавать Тимоти на его условиях, создавая безопасную «поддерживающую/холдинговую среду» (Winnicott, 1991), которая позволит ему проявить себя, одновременно развивая способность справляться с проблемами в его эмоциональном, социальном и коммуникативном мире. Поскольку этот метод достаточно сильно направлен на физический аспект, Тимоти также серьезно продвинется в физическом и когнитивном плане. В этой главе будет описан метод, который был создан мной. На примере случаев из практики будет показано, как он используется в частной практике и в медицинских учреждениях/больницах.

Основные методы

В программе «Способы видеть» для детей и их семей в качестве диагностики, терапевтических интервенций и для составления плана обучения различным навыкам и качествам используется наблюдение за невербальным поведением и движением, танец, музыка и игра (Tortora, 2006, 2013). Это мультисенсорной подход, основанный на принципах анализа движения Лабана (АДЛ), дисциплине аутентичного движения, практике танцевально-двигательной терапии, исследованиях раннего детского развития, игре, творчестве, практике осознанного присутствия и внимательности и гипнозе. Термин «способы видеть» был выбран для того, чтобы подчеркнуть многообразие путей поиска, оценки и получения информации о себе и других. В рамках этой программы терапевт должен уметь осознавать, опираясь на наблюдение и взаимодействие, как опыт невербального выражения и мультисенсорного восприятия влияет на переживания индивидов. Под индивидами подразумеваются сам терапевт, дети, а также другие члены семьи, участвующие в программе лечения или обучения/развития ребенка. Наблюдение за личными ощущениями терапевта или родителя является важной составляющей лечения, равно как и наблюдение за указанным пациентом. Программа «Способы видеть» подчеркивает, что наблюдение за невербальным и личным чувственно проживаемым опытом («felt sense») является основным методом, который способствует пониманию себя и других.

Основной принцип программы заключается в том, что каждый человек создает невербальный стиль движения или профиль, состоящий из уникального сочетания качеств движения, которые заметны опытному глазу. Эти стили движения раскрывают аспекты взаимодействия движущегося пациента с его окружением. Данная программа приглашает терапевта и родителя посмотреть шире, а не просто на свое первоначальное впечатление от поведения ребенка и спросить себя: «Если это действие есть коммуникация, то о чем говорит этот ребенок?». В свою очередь, терапевта и родителей просят обратить внимание на свои собственные реакции и отклик на поведение ребенка через определенную систему самонаблюдения, которую мы будем обсуждать позже в этой главе, чтобы осознать, как личные внутренние реакции и внешнее поведение могут способствовать взаимодействию, известному как танцевальный диалог.

Этот диалог основан на отношениях с сильной эмоциональной связью, имеющей первостепенное значение, и поддерживает все другие области развития. Участие родителей приветствуется как на сессиях с детьми, так и в формате индивидуальных родительских встреч. Это лечение полезно для самых разных детей, включая детей с аутизмом, первазивным расстройством развития (ПРР), задержками в развитии, коммуникативными и речевыми расстройствами, нарушением сенсорной интеграции, синдромом дефицита внимания с гиперактивностью (СДВГ), синдромом Туретта, проблемами, связанными с нарушением навыков выстраивать отношения, адаптацией, травмой, а также проблемами привязанности в паре «родитель – ребенок». Эта программа была адаптирована для применения в комплексном больничном лечении, в том числе в рамках протокола при проведении болезненных медицинских процедур. Несколько вариантов применения этой программы будет представлено в этой главе.

Теоретический подход танцевально-двигательной психотерапии

Термин «психотерапия» добавляется к описанию танцевально-двигательной терапии, чтобы подчеркнуть, что основа этой программы психотерапевтическая. Упор в этом виде лечения делается на психологию. Первая задача заключается в создании социально, эмоционально и функционально безопасной среды, которая позволит ребенку выражать свои чувства, проблемы, тревоги и интересы, прошлые и нынешние переживания, которые влияют на его оптимальное психологическое функционирование. Танцевально-двигательная психотерапия использует средства музыки и танца и направлена на поддержку психического и эмоционального развития. Поскольку движение тела является важным элементом лечения, эта форма терапии также способствует развитию и интеграции моторики, перцептивно-двигательных и вербальных процессов, социальных навыков, а также познавательных и коммуникативных способностей. Ввиду того, что этот метод лечения имеет мультифункциональные аспекты, наблюдатели часто ошибочно принимают его за форму физиотерапии или терапии занятостью.

Термин «психотерапия» подчеркивается здесь, чтобы отличить танцевально-двигательную терапию от других ориентированных на тело видов терапии, которые часто используются в работе с детьми. Эти методы, как правило, ставят цели, которые направлены на развитие специфических функциональных навыков, таких как улучшение силы хватания, укрепление мышц, расслабление мышц и улучшение координации. Хотя такие улучшения проявляются и при лечении танцевально-двигательной психотерапией, ее основной задачей является эмоциональное выражение, построение отношений и улучшение социальных навыков. Тело, движение и танец служат дополнительными инструментами в рамках психологического терапевтического процесса и поддерживают развитие социального и эмоционального текущего и прошлого опыта ребенка. Использование таких невербальных средств самовыражения позволяет выявить довербальные, бессознательные или травматические переживания.

Основные принципы программы

Основные принципы этой программы:

• Каждый человек создает невербальный стиль поведения, основанный на мультисенсорном опыте, состоящем из уникального сочетания качеств движения.

• Эти качества ребенка являются выразительным/коммуникативным стилем независимо от того, насколько типичным или атипичным может быть этот стиль.

• Умение и уровни развития рассматриваются в контексте качества невербального поведения ребенка.

• Даже суровые ограничения движения обладают качественным элементом; это может проявляться на уровне напряженности в мышцах, позы, которую обычно принимает тело, или частоте или отсутствии зрительного контакта.

• Способ выражения этих качеств создает ощущение, отношение, реакцию «движущегося» на тех, кто его окружает.

• Наблюдающий такое поведение имеет реакцию, основанную на собственном опыте.

• Именно это действие-реакция влияет на развитие социальных и эмоциональных отношений и на воздействие лечебных и обучающих мероприятий.

Исходя из практики аутентичного движения (Adler, 1987, 2002), терапевта просят контролировать личные мультисенсорные и невербальные реакции через определенный процесс самонаблюдения, сначала объективно отмечая подробности действий движущегося (свидетельствование[56]), осознавая и отражая свои собственные сенсорно-обоснованные реакции в теле (кинестетическое видение/ощущение) и осознавая и отражая эмоциональные реакции пациента, полученные из опыта таких взаимодействий, которые включают в себя собственно «примерку» действий движущегося (кинестетическая эмпатия). Работая в таком ключе, терапевт принимает активную роль во взаимодействии с ребенком.

Осознание и настройка на свои мультисенсорные реакции и отклики выполняет две функции. Во-первых, это позволяет терапевту стать более открытым для возможных мультисенсорных способов, с помощью которых ребенок может воспринимать свое окружение. Маленькие дети изначально изучают, открывают, проявляют себя в своем мире, в первую очередь, через мультисенсорный и невербальный опыт. Во-вторых, самонаблюдение терапевта за мультисенсорной и невербальной реакциями позволяет ему осознать ту роль, которую он играет в развитии отношений на более глубоком эмпирическом уровне. Хотя невербальные действия и реакции происходят одновременно с вербальной и когнитивной обработкой в процессе общения и взаимодействия с другими людьми, мы обычно сознательно не регистрируем эти реакции и способы выражения. Большая часть подробностей сенсорного и невербального взаимодействия фиксируется бессознательно. Важно подчеркнуть, что терапевту следует быть осторожным и не выдавать наблюдения за своими собственными переживаниями как наблюдения, которые представляют опыт ребенка, потому что нельзя по-настоящему знать чужой опыт. Процесс самонаблюдения расширяет внимательность терапевта в этом способе видения, обеспечивая дополнительный ракурс, который поддерживает развитие терапевтических отношений и интервенций.

Первый рассказ иллюстрирует то, как я использовала этот процесс самонаблюдения для настройки на Тимоти. Я скрупулезно описываю свои действия и первые мысли, когда я слышу его за дверью моего кабинета, и когда он входит в комнату (свидетельствование). Я обращаю пристальное внимание на ощущения тревожной готовности, исходящие от моего тела (кинестетическое видение/ощущение), когда я слышу его вопросы; а по мере того как я все больше вовлекаюсь во взаимодействие с ним, я замечаю мое эмоциональное волнение, сопряженное с осторожностью (кинестетическая эмпатия).

Ощущение телесности

Согласно ключевой концепции, младенцы входят в этот мир с ощущением тела, из которого они изначально осознают свое окружение и которое используют для самовыражения. Как ощущение ядерной самости, основанное на опыте, о котором рассуждал Стерн (Stern, 1985), можно сказать, что и ощущение телесности формируется благодаря опыту общения ребенка со своим телом, межличностным отношениям и проявлением индивидуальности. Оно функционирует, исходя из понимания, что физические переживания, эмоциональный, когнитивный и перцептивный опыт взаимосвязаны (Piaget, 1962, 1970; Piaget, Inhelder, 1969; Tortora, 2006, 2009, 2010, 2011, 2013). Это понятие было разработано на основе убеждения в том, что свои первые ощущения младенец получает через тело. Эти ощущения первоначально регистрируются на соматическом, кинестетическом, эмоциональном уровне (Gaensbauer, 2002, 2004). Подобные телесно-ориентированные ощущения формируют способы, с помощью которых ребенок начинает осмысливать свое окружение и развиваться как чувствующее, действующее, двигающееся, общающееся, осознающее существо в этом мире (Tortora, 2006, 2010, 2011, 1013). Результаты современных неврологических исследований предполагают наличие нейропсихобиологической основы той роли, которую играют телесный опыт и мультисенсорные ощущения, действия и намерения в ощущении себя и других (Gallese, 2009; Gallese et al., 2007; Schore, 2001).

Через телесные переживания, которые включают в себя ощущение собственного тела, а также тел других людей, ребенок впервые начинает танец общения (Stern, 1977, 1985, 2004). Тело и интерактивный танец взаимоотношений постоянно переплетаются, информируя и развивая друг друга. Терапевт постоянно думает о том, как исключительно физическое восприятие мира ребенком влияет на способ, с помощью которого ребенок получает впечатления, реагирует и отвечает на них. Моя точка зрения основана на тщательных исследованиях и теориях раннего детства, которые будут кратко обсуждаться ниже. То, как я использую понятие ощущения телесности, будет проиллюстрировано примером моих личных записей об этом процессе, в которых я анализирую действия, производимые мною и Тимоти во время последующего сеанса.

Я заинтригована тем, как Тимоти переплетает руки в предплечьях и подтягивает их к себе, сцепляя пальцы и образуя крепкий контейнер, держащий верхнюю часть тела. В этой напряженной позе его пальцы то резко выпрямляются, то сгибаются, образуя сцепку в виде чередующихся зазубрин, и окончательно быстро и наглухо скрепляются. Я выбираю музыкальное произведение с устойчивым ритмом, чтобы подхватить и поддержать кратковременный пульсирующий ритм, который он создает своими руками. Это возбуждает Тимоти, об этом свидетельствует то, как он подтягивает руки к себе, создавая еще более плотный пульсирующий жест, который, словно бы исчезает в фиксированной сцепке. Свидетельствование: как интересно. Его действия соответствуют его словесному выражению: он быстро перескакивает с мысли на мысль и, как бы спотыкаясь, постоянно повторяет какую-то мысль и теряет спонтанность при обмене репликами. Кинестетическое видение/ощущение: когда я пробую этот жест, я замечаю, как меня поглощает ощущение моих рук, выступающих надежным щитом, защищающим от внешнего мира. Я кладу свои руки на его руки, подстраиваясь под его спорадический ритм. Удерживая его руки, я в соответствии с тактом задаваемым музыкой придаю еще больше ритмичности пульсации, а также делаю несколько шагов. Он делает со мной два шага, прежде чем его накрывает волна напряжения, которая останавливает нас! Тимоти, улыбаясь, смотрит на меня, и его голубые глаза излучают радость. Кинестетическая эмпатия: я ощущаю прилив радостного волнения. Это были первые шаги нашего танцевального дуэта! Его энтузиазм слишком ощутим. Свидетельствование: начало и остановка его жестов кажутся компульсивными, а не целенаправленными, равно как и его владение языком, поэтому я должна продолжать добавлять движения, которые создают плавность и непрерывность, это позволит ему чувствовать себя физически и эмоционально устойчиво во время социального взаимодействия.

В течение последующих шести месяцев этот ритмичный танец становится все лучше, и Тимоти уже постоянно двигается в такт, удерживая мои руки и танцуя по всей комнате. Мы танцуем под музыку вальса, чтобы еще глубже развить его кинестетическое ощущение потока и текучести. Его своеобразный зажим рук возникает все реже и реже, и его речь становится все более связной; я могу видеть, как каждая мысль сочетается со следующей мыслью творческим и ассоциативным способом и как начинает проявляться его способность отвечать на вопросы или комментарии.

Основные принципы и стратегии, которые направляют сессию

Есть три вопроса, которые задает терапевт каждую сессию:

1. Как способы взаимодействия и движения ребенка окрашивают его переживания?

2. Как это чувствовать и воспринимать мир через конкретное структурированное построение движений ребенка?

3. Как я могу выстроить такую среду, которая позволит ребенку прочувствовать собственный способ коммуникации и функционирования и одновременно через этот опыт исследовать новые способы взаимодействия с окружающей средой?

Ответы на эти вопросы можно найти, прочувствовав стиль движения ребенка во время сессии, отмечая чувственный тон, уровень энергии и общий настрой, витающий в воздухе (эмоциональная атмосфера). Чувственный тон – эмоциональное настроение ребенка. Анализ и оценка фактических действий тела и движений, выполняемых ребенком, по отношению к силе концентрации, которую требует текущая деятельность, показывает уровень энергии. Энергетический уровень ребенка может быть классифицирован как высокий, нейтральный или спокойный, низкий или вялый. Общий настрой (эмоциональная атмосфера) обозначает чувства и эмоции, которые присутствуют и ощутимы в комнате, когда ребенок и другие значимые лица, присутствующие на сеансах, участвуют в интерактивной деятельности во время сессии. Эти элементы оцениваются с учетом того, что они во многом основаны на субъективных интерпретациях терапевта. Эти интерпретации могут находиться под влиянием собственных проекций терапевта, непонимания или неспособности воспринимать некоторые аспекты ребенка в некий конкретный момент. Процедура самонаблюдения (см. выше) специально разработана для того, чтобы показать, как такие субъективные реакции могут влиять на наблюдение, восприятие и действия терапевта.

Создание эмпирических терапевтических мероприятий для использования социального и эмоционального диалога осуществляется через процедуру, состоящую из четырех частей:

1) подстройка – почувствовать качество невербальных сигналов через сонастройку или зеркальное отражение;

2) диалог – создать диалог с помощью этих движений;

3) исследование и расширение – исследовать, приумножить и развить эти движения;

4) перевод невербального в вербальное – переместить общение с невербального на вербальный обмен репликами, если доступен такой уровень коммуникативных навыков.

Сонастройка и зеркальное отражение – это два основных метода, используемых для «примерки» движений ребенка. Во время сонастройки терапевт подстраивается под особое качество движения ребенка, а не изображает всю фигуру, форму, ритм действия в точной синхронности и одновременно с ребенком. Характеристика действий передается, но может и не выполняться с одной и той же частью тела, пространственным вниманием или интенсивностью. Отзеркаливание терапевтом буквально воплощает в себе точную фигуру, форму, движение и качества действия ребенка, создавая зеркальное изображение движущегося. Эта качественная подстройка включает в себя изображение и подключение к эмоциональной экспрессивности движений ребенка. Поскольку точно отражать движения очень сложно, я разработала три категории отзеркаливания, чтобы более точно представлять происходящее в процессе отражения: модифицирующее зеркало, преувеличивающее зеркало и преуменьшающее зеркало. При модифицированном отзеркаливании общий стиль движения остается нетронутым, но некоторые аспекты могут быть слегка изменены. Во время преувеличенного отзеркаливания терапевт расширяет двигательные качества ребенка, в то время как общий смысл и стиль движения остаются неизменными. Во время преуменьшенного отзеркаливания терапевт уменьшает некоторые аспекты качества движения ребенка, но общий смысл и стиль движения остаются прежними.

Оценка качества движения с помощью анализа движения Лабана

Для анализа невербальных качеств движения ребенка используются пять элементов системы анализа движения Лабана (АДЛ) (Bartenieff, Lewis, 1980; Laban, 1976; Tortora, 2010, 1013). Вот эти пять элементов: усилие, тело, пространство, форма и фразирование.

Названные качественные элементы движения обозначают конкретные описательные компоненты двигательного действия. Эти качественные элементы предоставляют информацию о том, как выполняется действие (усилие); какие части тела выполняют действие (тело); где происходит действие применительно к другим и к окружающей пространственной среде (пространство). Форма движения определяет формы, которые создает тело движущегося в пространстве. Она отражает то, как движущийся создает изменяющиеся формы тела по отношению к себе и другим в его окружении. Фразирование обозначает то, как движения группируются в течение определенного периода времени, создавая поток, пульс, ритм и мелодию в ситуации, когда действия начинаются, продолжаются, приостанавливаются и прекращаются. Фразирование выделяет разворачивающийся поток двигательной последовательности. Эти детали окрашивают переживания ребенка и влияют на невербальное выражение. Именно эти качественные элементы создают невербальный язык движения.

Динамические процессы

Во время сеансов возникает динамический процесс деятельности с использованием тела, движения и танца. Термин «динамический» применяется здесь в значении теории систем, чтобы подчеркнуть то, что характер сессии, а также изменения и развитие во время сессий могут происходить одновременно, а не по иерархическому принципу. Есть четыре динамических процесса, которые регулируют сеанс.

Динамический процесс I: установление раппорта; цель каждой сессии – улучшить социально-эмоциональное и коммуникативное развитие и привязанность ребенка.

Динамический процесс II: выражение чувств; в результате каждой сессии активизируется выражение и исследование чувств, эмоций, травм, сознательного и бессознательного прошлого и настоящего.

Динамический процесс III: создание навыков; аспекты телесности, движения и танца позволяют укреплять и развивать физические, когнитивные навыки и умения справляться с трудностями в тандеме с изначально основанной на психологии социальной, эмоциональной и коммуникативной направленностью сессии танцевально-двигательной терапии.

Динамический процесс IV: исцеляющий танец; на каждой сессии ребенок может изучать исцеляющие и радостные по своей сути ощущения от танца, движения и встречи с мультисенсорным опытом.

Инструменты вмешательства

Существует большое разнообразие способов использования тела, движения и танца во время сеанса. Здесь ради краткости в простой форме изложено обоснование наиболее общих и базовых мероприятий, проводимых во время танцевально-двигательной терапии.

• Движение. Наблюдайте за фактическими действиями, которые решает использовать движущийся (они могут быть сознательными или бессознательными). В частности, подмечайте то, как выполняется движение, поскольку через это можно выявить много информации об этом человеке.

• Танец подчеркивает лиризм. Наблюдение за движением и взаимодействием в танце меняет видение терапевта, направляя его на то, как движения связываются вместе.

• Театральная постановка и рассказывание истории в танце-игре – использование движений, пантомимы и театрализации являются очень полезными инструментами для малышей и детей постарше, способствуя развитию воображения и включению символического исследования чувств.

• Упражнения и йога – эти конкретные организованные формы движения могут быть использованы для добавления структурированного исследования движения к импровизационным аспектам сессии.

• Релаксация и визуализация. Эта активность часто связана с работой дыхания, позволяя ребенку лучше осознать тело, обрести спокойствие, модулировать и организовывать тело.

• Пространство. Размещение собственной личности, других людей и объектов, типы пространственных путей и то, как используется все помещение или части помещения, может давать обширную информацию и влиять на ход сессии.

• Тело – это основной инструмент, с помощью которого танцевально-двигательный терапевт поощряет самовыражение ребенка. Терапевт и родитель (если присутствует) используют свои тела для отзеркаливания и настройки на ребенка. Применение тела в качестве терапевтического инструмента обеспечивает спонтанную интерактивную структуру. Существуют бесконечные возможности для вариаций качественного спектра путем внесения изменений в лицевой аффект, мышечный тонус, физическую форму, прикосновение, дыхание и звук.

• Сенсорно насыщенная среда – весь реквизит (например, шарфы, шарики, текстуры, растяжки, подушки, коврики, одеяла) в открытом доступе способствуют развитию активного интереса и воображения у ребенка.

• Музыка и ритм – широкое использование разнообразных музыкально-ритмических стилей, которые могут быть задействованы для того, чтобы повлиять на окружающую среду. Ритмы можно задать, используя музыку, а также без нее. Эти элементы могут изменить общее настроение, царящее в комнате, или настроение отдельных участников. Это может создать ощущение спокойствия и релаксации; стимулировать самовыражение и память; мобилизовать, активизировать и регулировать движущегося.

Связь с развитием ребенка

Важным компонентом данной программы является использование исследований в области раннего детского развития. Я особенно сосредоточилась на работах, которые фокусируются на младенческой памяти, овладении языком, раннем развитии мозга, мультисенсорном опыте и развитии привязанности через подробный невербальный анализ детско-родительской диады. Эти исследования позволяют понять, что может происходить посредством невербальной деятельности, используемой во время сеансов танцевально-двигательной психотерапии, что поддерживает улучшение у детей навыков общения и способности выражать свои внутренние чувства.

Эту программу в значительной степени определяют теория привязанности, работы педиатра и психоаналитика Винникотта (Winnicott, 1958, 1972, 1991/1971) и исследователя младенчества Стерна (Stern, 1977, 1985, 2004, 2008, 2009, 2010). Боулби (1969), считающийся отцом теории привязанности, утверждает, что роль матери заключается в создании безопасного убежища – надежной цитадели, в которой младенец сможет получать удовольствие, понимание, комфорт и уют через точное прочтение его потребностей и ответную реакцию на них мамы. Из этой надежной цитадели ребенок способен познавать мир и чувствовать, что во время опасности он всегда может обратиться к маме.

Винникотт (Winnicott, 1958, 1972, 1991/1971) делает акцент на способности матери реагировать на сигналы ее ребенка в начале его жизни. Он утверждает, что через заботливость матери ребенок впервые может почувствовать, что его видят, и ощутить, что он существует. Винникотт также подчеркивает значимость ощущения ребенком матери в отношениях «мать – ребенок», говоря о роли, которую играет тело в развитии у ребенка ощущения собственного Я. Винникотт связывает психику (psyche) и тело (soma) вместе, утверждая, что именно через телесные ощущения при контакте с матерью младенец узнает о себе в союзе с другими и отдельно от других через творческие игровые взаимодействия с матерью.

Стерн (Stern, 1985) тоже признает роль тела и телесных ощущений в раннем периоде жизни ребенка, утверждая, что первый уровень самоощущения возникает через телесное ощущение Я. Он утверждает, что с самого начала младенец ощущает свое Я как существо, отдельное от других, и это продолжает развиваться, когда ребенок взаимодействует с мамой. Стерн использует понятия «аффекты витальности» (Stern, 1985, 2004, 2008, 2009, 2010) и «формы витальности» (Stern, 2009 2010), чтобы описать живые, выразительные качественные аспекты невербальных действий каждого движущегося в рамках общения «мать – младенец».

На самом деле основной фактор в создании прочной и надежной привязанности – это родительские способности, чувствительность, точное считывание и соответствующая и постоянная реакция на детские реплики и сигналы (Ainsworth, 1978; Egeland, Erickson, 1999; Stern, 1985, 2004, 2008, 2009, 2010; Winnicott, 1958, 1972, 1991/1971). Это в значительной степени поддерживает широкое использование анализа отдельных невербальных качеств личного репертуара движения детей и применяется как для оценки опыта и самовыражения ребенка, так и для анализа отношений «родитель – ребенок» и взаимодействия ребенка с другими людьми в окружающей среде.

Роль невербального взаимодействия и использования невербальной деятельности для поддержки взаимодействия рассматривается в работе Хофера. В ходе обширных исследований привязанности детенышей животных, проведенных Хофером (Hofer, 1981; Tortora, 200b), изучалась роль поведения и действий матери в формировании и регулировании физиологических, нейрофизиологических и психологических функций ее детенышей. В его работе делается вывод о том, что регуляторы физиологии встроены в отношения с матерью. Качество отношений «мать – детеныш» влияет на физиологию, нейрофизиологию и психологию детеныша.

Обмен между матерью и ребенком разворачивается во время каждого взаимодействия и совместно создается на невербальном уровне. В этом процессе задействуется саморегуляция и интеракция или совместная регуляция (Beebe, Lachmann, 2002). Саморегуляция, как описано Биби, отмечает то, что способность каждого человека взаимодействовать с другим человеком зависит от его собственного поведения и состояния внутренней регуляции. Интерактивная или совместная регуляция зависит от того, как каждый из участников взаимодействия влияет на поведение другого участника. Порджес развивает эти идеи (Porges, 2004). В исследованиях неврологической регуляции у малышей он пришел к выводу, что это процесс развития, который зависит от социально-эмоционального взаимодействия. Он разработал термин «нейроцептивный», чтобы подчеркнуть чувство безопасности, которое устанавливается с помощью невербальных и голосовых сигналов, которые необходимы на неврологическом уровне для поддержки социальной активности ребенка.

Исследователи, которые изучали интрапсихические механизмы, связывающие эмоциональное общение, познание и мысленное представление с языковым выражением и развитием отношений привязанности, также признают, что невербальный опыт играет важную роль в отношениях между ребенком и заботящимся взрослым, трансформируя и организуя опыт в язык (Appelman, 2000; Bucci, 1993, 1997). Буччи (Bucci, 1993, 1997, 2011) классифицировала одновременные многочисленные невербальные каналы репрезентации в своей теории множественного кода. Некоторые из этих систематических способов обработки информации осознаются, некоторые не осознаются.

В этой системе она определила как невербальные символические, так и невербальные субсимволические категориальные формы. Невербальные символические формы обработки базируются на языке и дискретных воспринимаемых визуальных образах, которые позволяют младенцу классифицировать события, объекты и ощущения на группы дискретных прототипных образов. Режим невербальной субсимволической обработки информации основывается не на систематическом последовательном символизме, а на быстром и одновременном восприятии тонких различий обрабатываемой информации на нескольких уровнях. Этот имплицитный режим обработки восприятия является сложным и включает в себя все сенсорные модальности, моторное поведение, а также висцеральные и соматические переживания (Bucci, 1993, 1997). Буччи утверждает, что невербальные субсимволические переживания организуются в невербальные перцептивные образы, которые находятся за пределами осознания. Невербальные режимы возникают до символизации, интуитивно понятны и выражаются через тело. Они позволяют младенцу различать тонкие изменения в невербальном выражении, в том числе в выражении лица, вокальных изменениях и качественных сдвигах в движении тела. Эти перцептивные образы становятся невербальными символами, которые существуют автономно от языка (Appelman, 2000). Они являются основой, из которой невербальные ощущения соединяются с языковым выражением (Appelman, 2000).

Ключевой элемент невербального взаимодействия, поддерживающий развитие безопасной связи, который отмечают многие исследователи, – важность того факта, что младенец способен общаться гибко и спонтанно. Спонтанные динамические невербальные взаимодействия воспитателя и ребенка создают мысленные представления, которые организуют опыт для младенца (Bowlby, 1969). Гибкость в отношениях и способность ребенка ориентироваться самостоятельно в своем окружении становятся важными компонентами здорового функционирования. Как утверждают Телен и Смит (Thelen, Smith, 1994), ребенок, который способен реагировать и исследовать новизну и изменения в окружающей среде, демонстрирует широкий диапазон возможностей и гибкости.

Эти понятия используются для создания терапевтической среды, которая ощущается защищенной и безопасной, для понимания роли основных отношений между значимым заботящимся взрослом и ребенком, для постоянного напоминания о роли каждого из участников в интерактивном невербальном диалоге в танце и для широкого использования невербального обмена в качестве основного средства развития общения и отношений. Каждая сессия развивается, следуя за ребенком. Виды деятельности включаются спонтанно путем настройки на сигналы и невербальные указания ребенка. Значимые заботящиеся о ребенке взрослые часто принимают активное участие в терапевтическом сеансе.

Использование невербального опыта и его роль в поддержании довербального и/или травматического опыта

Использование невербальных движений и связанной с телом деятельности также приводит к естественному появлению во время лечения довербальных, несимволических, кинестетических или бессознательных переживаний. Этот аспект танцевально-двигательной психотерапии особенно важен, поскольку он открывает путь к переживаниям, которые обычно трудно обнаружить, потому что они относятся к раннему возрасту и/или могут носить травматический характер. Гэнсбауэр (Gaensbauer, 2004) подробно изучал память младенцев с особым акцентом на травматические события первых лет жизни. Он утверждает, что в младенчестве ребенок воспринимает и связывает эмоциональный и соматический опыт, развивая доречевую и сенсорную систему памяти. Ранние переживания формируют воспоминания, которые регистрируются и организуются через соматические, сенсорные, кинестетические и невербальные модальности. Из этого опыта создаются и воплощаются перцептивные образы через «перцептивно-когнитивно-аффективно-сенсорно-моторную схему», которая переводит этот опыт в наблюдаемые действия (Gaensbauer, ibid). Этот процесс связывает эмоциональный и соматический опыт, создавая довербальную и сенсорную систему памяти.

Эти знания внесли большой информационный вклад в метод «способы видеть». Терапевт должен постоянно помнить о том, как предыдущий опыт может влиять на поведение пациента, наблюдаемое в его личном невербальном стиле движения, деятельности, которую он выбирает, в его отношении к другим и в сюжетных линиях, которые развиваются во время терапевтического танца-игры. Он также должен помнить о том, как текущий опыт может повлиять на дальнейшее развитие человека и будет раскрыт подобным образом. Невербальные, кинестетические и чувственные воспоминания возникают на протяжении всей жизни. Они могут серьезно повлиять на формирование личного образа тела и ощущение собственного Я и способны изменить их. Упор на ранние, телесно ощущаемые кинестетические воспоминания особенно сильно повлиял на разработку данной программы для медицинских учреждений, оказывающих педиатрическую онкологическую помощь.

Медицинская танцевально-двигательная терапия в педиатрической онкологии

Медицинская танцевальная терапия, определяемая Гудилл (Goodill, 2005, p. 17) «как применение танцевально-двигательной терапии для людей с основным медицинским диагнозом и членов их семей» развивается в качестве области специализации с 1970-х годов. Я разрабатываю программу танцевально-двигательной психотерапии для больных детей в больнице онкологической помощи с 2003 года. Эта программа предлагается в отделении интегративной медицины. Лечение проводится как в стационарных, так и в амбулаторных подразделениях больницы. Эти услуги включают в себя индивидуальные занятия у постели больного и групповые занятия в игровой комнате. Возраст пациентов, которые проходят танцевально-двигательную терапию, варьируется от нескольких недель до тридцати двух лет. Многие из этих сеансов, особенно с очень маленькими детьми (от рождения до пяти лет), также посещают члены семьи, которые часто находятся там вместе с ребенком. Цели этих занятий следующие:

1) облегчение/управление болью и создание комфорта;

2) укрепление осознания тела и образа тела/Я по отношению к изменениям в организме пациента из-за проводимых процедур;

3) разработка персональных методов релаксации;

4) снижение тревожности по отношению к госпитализации и процедурам лечения;

5) создание среды, которая поддерживает эмоциональное самовыражение в отношении переживания пациентом болезни через символические образы и импровизации, через движение, танец и музыку;

6) наслаждение радостными, приятными и лечебными аспектами активного использования своего тела в творческом танцевальном самовыражении;

7) предоставление эмоциональной поддержки, информации и двигательной активности членам семьи, что придает им дополнительные возможности для занятий со своим ребенком.

Протокол из четырех вопросов в медицинских учреждениях

Протокол из трех вопросов, приведенный выше, немного изменяется в медицинских учреждениях для поддержки пациента с учетом того, как болезнь и медицинские процедуры влияют на его нынешнее самоощущение и отношения. Терапевту предстоит решить еще одну задачу – обнаружить, кем «является» пациент под этим слоем болезни и как начало болезни может влиять на его текущее поведение. Конечная цель – помочь пациенту чувствовать себя комфортно, отображая знакомое или его естественное Я, насколько это возможно.

1. Как присущий пациенту способ общения и движения отражает его переживания своей болезни?

2. Как переживание пациентом болезни окрашивает присущий ему способ общения и движения?

3. Каково это – воспринимать мир через экспрессивный репертуар движений этого пациента?

4. Каким образом структурировать терапевтическую среду так, чтобы пациент мог переживать свою невербальную экспрессию в качестве коммуникативного инструмента, и одновременно позволить пациенту использовать этот опыт, чтобы исследовать новые способы борьбы с его болезнью?

Эти вопросы поясняются следующим коротким рассказом. Ввиду конфиденциального характера этой работы рассматриваемые случаи из больничной практики представляют собой собирательный пример индивидуальных сеансов танцевальной терапии.

Я вхожу в комнату Франчески, трехлетней девочки с лейкемией, которая получает лекарство через трубку, закрепленную на груди. Я уже танцевала с этой светлоглазой, обычно энергичной девочкой, но сегодня она очень тиха. Ее отец говорит мне, что она не двигалась в течение двадцати четырех часов. Франческу привезли в больницу вчера на быструю амбулаторную процедуру, но оставили из-за лейкопении – уменьшения в крови лейкоцитов. Это состояние опасно риском инфекции. Врачи хотят понаблюдать за ней и сделать больше анализов. Она была подавлена, когда я впервые предложила ей потанцевать. Я отмечаю ее печаль и спрашиваю себя, не промелькнула ли тень гнева на ее лице, когда она посмотрела в сторону. Я ставлю танго с захватывающим, средним ритмом и загадочной привлекательной мелодией, сажусь напротив нее. Франческа не может удержаться от того, чтобы не начать притопывать ногой в такт песни. Учитывая мои собственные кинестетические эмпатические реакции, я чувствую ее действие как акт неповиновения, когда настраиваюсь на ее ритм, хлопая в ладоши в такт с ее ногой. Я делаю короткий хлопок при каждом притопывании ее ноги. Она притопывает сильнее. Я хлопаю сильнее, чтобы еще больше признать ее чувства. Но, как часто бывает при такой сонастройке, мы не можем не начать общаться. Гнев испаряется, а наш танцевальный диалог становится все более и более игривым. Внезапно Франческа начинает прыгать на своей кровати под ритм танго, а я подхватываю трубку, подсоединенную к ее телу вверху, и создаю арочный мост, вокруг которого и под которым можно двигаться. Входит медсестра, и ее тоже увлекает наш танец, она начинает размахивать руками в воздухе. Папа Франчески, как завороженный, тоже присоединяется к нам. Мы завершаем наш сеанс успокаивающим вальсом, взявшись за руки и покачиваясь в такт волнообразному ритму. Когда я ухожу, я слышу, как Франческа спрашивает: «Папа, ты можешь поиграть со мной?».

Мультисенсорный подход в медицинской танцевально-двигательной психотерапии

Для нас как для танцевально-двигательных терапевтов основным инструментом интервенций является тело, которое представляет собой мультисенсорный организм. Я объединила многолетний опыт использования тела как инструмента для выражения и изменения со своей подготовкой в качестве специалиста по раннему детскому развитию, и естественным образом я пришла к работе с пациентами с медицинскими проблемами. Этот подход опирается на основные принципы танцевально-двигательной терапии с учетом той важной роли, которую играет мультисенсорный опыт в раннем детском развитии. Программа учитывает, как мультисенсорный опыт влияет на восприятие и переработку информации индивидом, его самовыражение, как эти события сохраняются через воспоминания, которые зарегистрированы на нескольких уровнях, в том числе невербальном, чувственном и кинестетическом.

Привнесение мультисенсорного фокуса в педиатрию имеет большое значение, так как может облегчить те методы лечения, которые маленькие пациенты могут ощущать как инвазивные и болезненные. Несмотря на нежность и доброту медицинских работников, ухаживающих за такими больными, педиатрический пациент может испытывать постоянный шквал атак на свое тело, а лечение требует как внутреннего, так и внешнего зондирования, врачебного вмешательства, операций, которые могут включать удаление частей тела, и прием неприятных на вкус лекарственных препаратов. Лекарства, питание и забор, или переливание, крови часто назначают внутривенно через медицинский порт, вставляемый обычно под ключицу или капельницу, вводимую через катетер или шприц прямо в вену, обычно на запястье или руке, иногда на ноге.

Эти процедуры могут мешать свободному движению. Физически дети проходят через периоды ощущения слабости, тошноты или вялости. Эмоционально их реакции охватывают весь спектр, включая повышенную привязанность к значимым членам семьи, уход в себя, страх, дискомфорт, застенчивость, депрессию, неповиновение и гнев. Эти состояния могут поставить под угрозу нормальное развитие на всех уровнях: физическом, эмоциональном, социальном, коммуникативном и когнитивном. Все эти медицинские процедуры осуществляются на том этапе жизни детей, когда их образ тела и чувство собственного Я естественным образом еще только формируется. Эта ситуация потенциально сильно влияет на то, как они формируют эти аспекты и представления о своем внутреннем Я.

Мультисенсорный подход способствует повышению уровня осознания своего Я и своего тела. Это позволяет пациенту обрести чувство контроля над своим телом и больничными переживаниями. Это важно, потому что агрессивный и непредсказуемый характер лечения и болезнь могут оставить у пациента ощущение, что многое из того, что происходит с ним, неподвластно его контролю. Использование этого мультисенсорного подхода, когда пациент чувствует себя больным или когда проводится болезненная медицинская процедура, может принести значительное облегчение за счет отвлечения сознания от конкретного болезненного или неприятного ощущения. У больного развиваются эмоциональные и физические копинг-стратегии. Эта работа помогает выразить чувства, которые ощущаются, но тяжело вербализируются.

Мультисенсорный подход к управлению болью

Применение этого мультисенсорного подхода к управлению болью особенно успешно помогает маленьким пациентам и их семьям справиться с медицинскими процедурами, которые могут быть болезненными. Мероприятия, разработанные мной для поддержки детей и семей во время этих процедур, основаны на принципах метода «способы видеть» с добавлением приемов из практики гипноза (Olness, 1996), медитации (Kabat-Zinn, 1990; Kaiser Greenland, 2010), а также управления болью (Gorfinkle, 1998). Из этих областей я включила такие понятия, как техники сосредоточенного дыхания, управляемое воображение и сфокусированное внимание. Их можно использовать для того, чтобы удержать внимание ребенка, отвлекая его от дискомфорта. Здесь природные склонности детей к фантазии и воображению также особенно полезны.

На основании открытий в области неврологии и классических понятий Пиаже, описанных в этой главе и утверждающих, что дети впервые узнают о мире и ощущают его через мультисенсорные средства, данный метод лечения задействует все семь способов восприятия (вкус, осязание, слух, обоняние, зрение, проприоцептивность и вестибулярность). Он создает среду, которая стимулирует, перенаправляет и расслабляет ребенка на физическом и висцеральном уровне. Он поддерживает даже управление болью у маленьких детей. Важность первичной привязанности к родителям и другим членам семьи играет особую роль во время этих мероприятий: родители и другие значимые взрослые (часто бабушки и дедушки) являются желанными и важными членами лечащей команды.

Мультисенсорные инструменты, используемые во время медицинских процедур

Конкретные инструменты, используемые в этом мультисенсорном методе, включают следующее:

1) прикосновение – массаж, ритмичные покачивания;

2) осознанное дыхание;

3) создание историй (тодлеры);

4) музыка – расслабляющая и/или ритмичная;

5) музыкальные инструменты: барабан, большой барабан, бубен, посох дождя, тоновый бар;

6) вокализация болевых ощущений;

7) использование психотерапевтом голоса, в том числе вокальный резонанс, настройка или подстройка к вокализации пациента через тональность голоса; использование слов мягким, плавным, эмпатическим образом; и/или создание гипнотически монотонных повторяющихся вербализаций и вокализации;

8) применение физических, сенсорных реквизитов, задействующих тактильный уровень: шарфы, мягкие игрушки, небольшие пластиковые фигурки животных, одеяла, личные предметы из дома; визуальный уровень: осветительные палочки, приглушенное освещение в комнате, пузыри и другие визуальные средства, включая телевизионные или компьютерные персонажи и образный ряд;

9) медицинский уровень: кислород, горячие и/или холодные подушки, прохладительные напитки;

10) участие/помощь родителей, их обучение этим техникам.

Примеры из практики

Следующие описания показывают, как эти инструменты используются для управления болью. Описанные здесь случаи представляют собой обобщение отдельных сеансов танцевально-двигательной терапии.

Эрнест, возраст – два с половиной года

Эрнест испытывает трудности в управлении болью, вызванной конкретным лечением. Этот протокол лечения включает в себя пятидесятиминутную процедуру, когда лекарство вводят через медицинский порт. Введение нескольких обезболивающих препаратов обычно приносило облегчение; однако это не всегда полностью устраняло боль. Маме Эрнеста было очень тяжело смотреть на то, как ее сын терпит мучения, а она не может ничем ему помочь. В самые душераздирающие моменты, которые могли длиться от двадцати до тридцати минут в трудный день, Эрнест плакал, кричал, размахивал руками и ногами, сворачивался калачиком, бился и задерживал дыхание. Задержка дыхания являлась особенно проблематичным моментом, поскольку она уменьшала уровень кислорода, после чего требовалось дополнительное медицинское вмешательство.

Я прихожу на сеанс и вовлекаю Эрнеста в игру с полами моего красочного шарфа. Мы подбрасываем их и ловим руками, бьем ногами, чтобы поддерживать активную мобилизацию конечностей. Полезно держать тело в движении и активном действии. Мы играем с образами ветра, когда делаем глубокие вдохи, чтобы надуть шарф, и наши руки парят, как крылья птицы, когда мы широко расставляем их в стороны. Мы топаем через океанские волны, когда Эрнест решительно отбрасывает темно-синий шарф. Я создаю упор своими руками у его ног, тем самым вызывая усиление его ритмичных резких движений ногами. Мы замедляем наши действия, спокойно дыша, будто плывем на вершине океанской волны, потом взмываем в небо, как птицы в свободном полете. Поскольку эти действия стимулируют его воображение и психику, мы также создаем впечатления как на психологическом, так и сенсорном уровне, которые мы можем призвать позже, когда появится боль. Я включаю музыку океанских волн с лирическим сопровождением оркестра в качестве фона. Мама участвует во всех аспектах игры. В какой-то момент действия Эрнеста становятся менее энергичными, и он начинает уходить в себя, подтягивая к себе ноги. Это происходит внезапно. Он становится спокойным и движением показывает, что он хочет, чтобы мама взяла его на колени в кресле. Когда Эрнест оказывается на коленях у мамы, я поручаю маме раскачивать его в чуть пульсирующий, но монотонной манере. Эрнест начинает стонать. Я отзеркаливаю стон, но увеличиваю продолжительность тона, сохраняя его непрерывным, и глубоко дышу. Эрнест подстраивается под мои стоны, и мама тоже подключается к нам. Мы раскачиваемся, постанывая под музыку, обеспечивая ввод слуховых, вестибулярных и тактильных стимулов. Эрнест подстраивается под ритм, но потом чувствует резкую боль в ногах и резко дергает ими. Я подставляю ему свои руки, чтобы он мог оттолкнуться от них, и он с готовностью откликается. Мы создаем сильный пульсирующий толчок, и вскоре он расслабляется снова, возвращаясь к звуковому тону, когда мама снова начинает раскачивать все его тело. На этот раз Эрнест закрывает глаза и, кажется, более глубоко оседает. Это наблюдается во всем его теле, когда он уютно «встраивается» в форму тела мамы, которая обнимает его сильнее. Эрнест, похоже, погрузился в медитативное состояние, когда он впитывает ощущения и концентрируется на всей сенсорной стимуляции; он почти уснул, но не совсем. Это подтверждает и последующее событие. Медсестра заходит, чтобы спросить маму, хочет ли она, чтобы была введена вторая порция обезболивающих препаратов, которую обычно вводят в это время. Мама отказывается от этой порции лекарств, чувствуя, что Эрнест неплохо «оседлал боль». Этот сиюминутный разговор заставляет маму прекратить раскачивания. Эрнест открывает глаза и начинает шевелиться и хныкать. Эта немедленная реакция на кратковременную приостановку одного из сенсорных видов стимуляции свидетельствует о том, что он глубоко соединился с каждым элементом. Эта целостность, создаваемая всеми сенсорными элементами, позволяет ему оставаться в комфорте и без боли, создавая полную сенсорную среду, которая поглощает его внимание и блокирует ощущение боли. Он и мама продолжают находиться в этом состоянии остальную часть сеанса, когда я раскачиваюсь рядом с ними, чередуя вокальные тональности со словесными аффирмациями, которые я шепчу маме, чтобы она передала их Эрнесту: «Вдыхай и выдыхай, и засыпай… вдыхай и выдыхай, и отдыхай… ты расслаблен и находишься в безопасности в руках мамы…». Мама и ребенок постепенно дрейфуют в место спокойствия и уюта. Лечение заканчивается в этом безмятежном состоянии. Они чувствуют себя спокойно и соединенными друг с другом. Позднее в тот же день мама сообщает, что Эрнест смог вернуться в свое активное состояние с гораздо большей легкостью и энергией, чем после предыдущих сеансов лечения. Они воодушевлены своим успехом в борьбе с болью и подходят к следующему сеансу лечения, чувствуя, что теперь у них есть инструменты для прохождения этого опыта. Наша мультисенсорная деятельность становится их ритуалом, который они практикуют каждую ночь и используют на каждом сеансе лечения.

Забар, возраст – пять лет

Забар родом из другой страны и знает всего несколько английских слов. Он упорно пытается справиться со своей болью при таком же лечении, которое получал Эрнест, но дается ему это нелегко. Он дружелюбный мальчик, который обычно кажется сильным. Он очень разочарован своей неспособностью преодолеть боль, которая приходит к нему внезапно. Погруженный в тревожные мысли, когда мы начинаем наш сеанс, он ведет себя очень тихо. Я достаю большой барабан, у которого внутри видны небольшие металлические шарики. Шарики катаются по обшивке барабана, когда его наклоняют и трясут, быстро, медленно или средне, создавая звучание океанских волн, накатывающих мягко или сильно в зависимости от того, как на нем играют.

Забар бьет в барабан, и шарики начинают кататься. Он, кажется, чувствует себя сильным от этого звука и начинает играть очень энергично. Он экспериментирует с разными звуками. В какой-то момент мы начинаем дуть на поверхность барабана, наклоняя шарики внутри него. Это завораживает. Забар способен дуть сильно и последовательно. Он, кажется, глубоко соединяется с собой. Когда появляется боль, он кладет голову на колени мамы. Мама трет ему спину круговыми движениями, иногда и его голову, распределяя прохладный кислород (из трубки) над головой.

Мультисенсорной танец продолжает развиваться, когда мама и я сообща обеспечиваем ввод слуховых, вестибулярных и тактильных стимулов. Я добавляю несколько звуковых слоев, чтобы заполнить комнату. Я играю на барабане над головой, потом сбоку, по диагонали над головой, затем перед ним. Он, кажется, настраивается на этот звук. Затем я добавляю спокойную колыбельную музыку и мои вокальные напевы, чтобы подстроиться под его нечастые стоны. В комнате слышен этот резонанс. Я массирую его ступни, продолжая оказывать ему сопротивление, чтобы он смог отталкиваться ногами от моих рук, когда он двигает ступнями или брыкается. Иногда я держу его ступни, раскачивая тело от пяток до копчика мягкими толчками, чтобы выстроить эту связь в теле (пятки – копчик)[57]. Когда мы с его мамой массируем его тело, мы поддерживаем ровный поток собственного дыхания, показывая ему пример, которому нужно следовать.

После наблюдения за сеансом и своим опытом, я пишу в своих заметках: «Это наслоение вводимых сенсорных стимулов представляется ключевым; дополнительно вводимые мультисенсорные стимулы сообща создают равномерный успокаивающе-плавный ритм; мы действительно формируем полную сенсорную среду. Эта успокаивающая, мультисенсорная стимуляция отвлекает ребенка от сенсорной стимуляции медицинского лечения или противодействует ей».

Заключительные замечания

Подход танцевально-двигательной психотерапии был разработан на основе интеграции многих областей науки, особенно посвященных исследованиям и теориям, которые поддерживают примат движения и невербальной коммуникации при раннем развитии детей. Они основаны на понятии о том, что наше тело рассказывает истории, которые повествуют о нашем опыте (Tortora, 2004а). Эти переживания начинают накапливаться с самого начала жизни, когда каждый младенец входит в мир с развивающимся ощущением тела. Телесные ощущения, реакции, выражения и переживания у всех детей возникают в результате большой физической восприимчивости к сенсорному восприятию как ранние переживания себя. Эти телесные ощущения определяют и постоянно информируют их о том, кто они есть. Исходя из этого понимания, лечебное вмешательство фокусируется на том: 1) как ощущение тела ребенком воздействует на его опыт; 2) как невербальный стиль ребенка влияет на «ребенка в целом», если смотреть на развитие всех аспектов его личности на эмоциональном, социальном, интеллектуальном, физическом и коммуникативном уровне; 3) как преобразовать и развить существующее у ребенка ощущение тела, отраженное в его невербальном стиле, чтобы поддержать развитие более сложных и функционально адаптивных стилей поведения и общения, в которых будут учтены все аспекты его Я; 4) как понимание роли многофункционального сенсорного опыта можно использовать для поддержки маленького ребенка при устранении боли, испытываемой из-за болезни. Наблюдение за невербальным поведением, музыка, танец, движение, ощущение собственного тела и игра – вот несколько ключевых инструментов этого подхода танцевально-двигательной терапии, которые квалифицированные психотерапевты могут использовать для наилучшего содействия развитию детей раннего возраста и изменению из состояния.

Литература

Adler J. (1987). Who is witness? Contact Quarterly: Dance Journal, XII (1) 20–29.

Adler J. (2002). Offering from the conscious body: The discipline of authentic movement. Rochester, V T: Inner Traditions.

Ainsworth M. D. S. (1978). Patterns of attachment: A psychological study of the strange situation. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum.

Appelman E. (2000, April). Attachment experiences transformed into language. American Journal of Orthopsychiatry, 70 (2): 192–202.

Bartenieff I., Lewis D. (1980). Body movement: Coping with the environment. New York: Gordon & Breach Science Publishers.

Beebe B., Lachmann F. (2002). Infant research and adult treatment: Co-constructing Interactions. Hillsdale, NJ: The Analytic Press.

Bowlby J. (1969). Attachment and loss: Vol. 1. Attachment. New York: Basic Books.

Bucci W. (1993). The multiple code theory and the psychoanalytic process: A Framework for research. Annual of Psychoanalysis, 22: 239–259.

Bucci W. (1997). Symptoms and symbols: A multiple code theory of somatization. Psychoanalytic Inquiry, 17: 151–172.

Bucci W. (2011). The interplay of subsymbolic and symbolic processes in psychoanalytic treatment: It takes two to tango – But who knows the steps, who’s the leader? The choreography of the psychoanalytic interchange. Psychoanalytic Dialogues, 21: 45–54.

Egeland B., Erickson M. F. (1999). Findings from the parent – child project and implications for early intervention. Zero to Three: Bulletin of National Center for Clinical Infant Programs, October/November, 20 (2): 3–16.

Gaensbauer T. J. (2002). Representations of trauma in infancy: Clinical and theoretical implications for the understanding of early memory. Infant Mental Health Journal, 23 (3): 259–277.

Gaensbauer T. J. (2004, May). Telling their stories: Representation and reenactment of traumatic experiences occurring in the first year of life. Zero to Three, 24 (5): 25–31.

Gallese V. (2009). Mirror neurons, embodied simulation and the neural basis of social identification. Psychoanalytic Dialogues, 19 (5): 519–536.

Gallese V., Eagle M., Migone P. (2007). Intentional attunement: Mirror neurons and the underpinnings of interpersonal relations. Journal of the American Psychological Association, 55 (1): 131–176.

Goodhill S. (2005). An introduction to medical Dance/movement therapy: health care in motion. Philadephia: Jessica Kingsley Publishers.

Gorfinkle K. (1998). Soothing your child’s pain: From teething and tummy aches to acute illnesses and injuries – How to understand the causes and ease the hurt. Chicago, IL: Contemporary Books.

Hofer M. A. (1981). The roots of human behavior: An introduction to the psychobiology of early development. San Francisco, CA: W. H. Freeman and & Company.

Kabat-Zinn J. (1990). Full catastrophe living: Using the wisdom of your body and mind to face stress, pain and illness. New York: Bantam Doubleday Dell Publishing.

Kaiser Greenland S. (2010). The mindful child: How to help your child manage stress and become kinder, happier and more compassionate. New York: Free Press.

Laban R. (1976). The language of movement. Boston, MA: Plays.

Olness K. (1996). Hypnosis and hypnotherapy with children. New York: Guilford.

Piaget J. (1962). Play, dreams and imitation in childhood. New York: Norton.

Piaget J. (1970). Science of education and the psychology of the child. New York: Penguin Books.

Piaget J., Inhelder B. (1969). The psychology of the child. New York: Basic Books.

Porges S. (2004, May). Neuroception: A subconscious system for detecting threats and safety. Zero to Three, 24 (5): 19–24.

Schore A. (2001). Contributions from the decade of the brain to infant mental health: An overview. Infant Mental Health Journal, 22 (1–2): 1–6.

Stern D. (1977). The first relationship: Infant and mother. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Stern D. (1985). The interpersonal world of the infant. New York: Basic Books.

Stern D. (2004). The present moment in psychotherapy and everyday life. New York: W. W. Nor ton & Compa ny.

Stern D. N. (2008). The clinical relevance of infancy: A progress report. Infant Mental Health Journal, 29 (3): 177–187.

Stern D. N. (2009). Early interpersonal experience and intersubjectivity. Practice Plenary paper presented at the Zero to Three 24th National Training Institute, Dallas, TX.

Stern D. N. (2010). Forms of vitality: Exploring dynamic experiences in psychology, the arts, psychotherapy and development. Oxford: Oxford University Press.

Thelen E., Smith L. (1994). A dynamic systems approach to the development of cognition and action. Cambridge, MA: A Bradford Book, The MIT Press.

Tortora S. (2004a). Our moving bodies tell stories, which speak of our experiences. Zero to Three, 24 (5): 4–12.

Tortora S. (2004b). Studying the infant’s multisensory environment: A bridge between biology and psychology: An interview with Myron Hofer. Zero to Three, 24 (5): 13–18.

Tortora S. (2006). The dancing dialogue: Using the communicative power of movement with young children. Baltimore, MD: Paul H. Brookes.

Tortora S. (2009). Case study // A. Fogel (Ed.). The psychophysiology of self-awareness: Rediscovering the lost art of body sense (pp. 159–180). New York: W. W. Norton & Co.

Tortora S. (2010). Ways of Seeing: An early childhood integrated therapeutic approach for parents and babies. Clinical Social Work Journal, 38 (1): 37–50.

Tortora S. (2011). 2010 Marian Chace Lecture: The need to be seen: From Winnicott to the mirror neuron system, dance/movement therapy comes of age. American Journal of Dance Therapy, 33 (1): 4–17.

Tortora S. (2013). The essential role of the body in the parent – infant relationship: Nonverbal analysis of attachment // J. Bettmann, D. Friedman (Co-Editors). Attachment-based clinical social work with children and adolescents (pp. 141-164). New York: Springer.

Winnicott D. W. (1958). Collected papers: Through pædiatrics to psycho-analysis. New York: Basic Books.

Winnicott D. W. (1972). Basis for self in body. International Journal of Child Psychotherapy, 1 (1): 7–16.

Winnicott D. W. (1991). Playing and reality. London: Routledge/Tavistock (Original work published 1971).

10. Путешествие амазонки: танцевально-двигательная терапия как способ интервенции при паллиативном лечении. Джаннет Макдональд

Ни разу не упасть – не самая большая заслуга в жизни. Главное – каждый раз подниматься.

Нельсон Мандела

Введение

Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ, 2014) определяет паллиативную помощь так: «Подход, который улучшает качество жизни людей и их семей, столкнувшихся с проблемами, связанными с угрожающей жизни болезнью, благодаря предупреждению и облегчению страданий посредством раннего выявления, точной оценки и лечения боли и других проблем, физических, психосоциальных и духовных».

В XXI веке отчасти благодаря успехам медицины многие люди способны справляться с опасными для жизни болезнями и получать паллиативную помощь при заболеваниях, не заканчивающихся летальным исходом. Следовательно, паллиативная помощь – это не только помощь неизлечимо больным или умирающим. Важно понимать ее эволюцию. Следует признать, что все мы движемся в одном направлении – к окончанию нашей земной жизни. С точки зрения западного общества смерть кажется последней запретной темой. Присутствует элемент ее отрицания (Kubler Ross, 1969), поскольку люди стали жить дольше и поскольку благодаря достижениям медицины и улучшению санитарно-эпидемиологического состояния сейчас предотвращаются многие заболевания и недуги, которые обрывали жизнь людей предыдущих поколений. Проработав много лет в национальной службе здравоохранения Великобритании (НСЗ) с женщинами, находящимися на пороге смерти, я по-настоящему осознала реальность существования точки зрения, согласно которой смерть сегодня рассматривается скорее как медицинская осечка, нежели естественная составляющая жизни (Jeffrey, Jeffrey, 2013). Большинство женщин, с которыми я работаю, страдают от метастатического рака; рака, который распространился из первоначального очага в другие части тела. При таком раке прогноз касается, скорее, возможности управления болезнью, нежели полного избавления от нее. Медикаментозное лечение рака может восприниматься как оказывающее разрушительное воздействие на тело и включать хирургическое вмешательство, возможно, лучевую терапию, химиотерапию и дополнительную гормональную терапию. Физические, эмоциональные и психологические последствия такого лечения могут быть серьезными, и вдобавок прогноз, подразумевающий смертельный исход, способен вызывать сильный экзистенциальный страх. Важно понимать, что мы не способны избавить наших пациентов от страданий, но мы можем сопровождать их на этом пути и сохранять постоянное эмпатическое присутствие. Этот подход предлагает совершенно иной качественный уровень по сравнению с рядом других процедур, которые могут проходить пациенты. Танцевально-двигательная терапия, обычно обозначаемая как ТДТ, может предложить скорее опыт того, как быть с кем-то, а не быть объектом действия. Когда мы сознательно уделяем внимание тому, чтобы присутствовать с пациентом в текущем мгновении, оно становится бесценным мгновением перемен (Stern, 2004). Исследования показали, что медики, работающие в онкологии, как правило, страдают от профессионального выгорания (Trufelli et al., 2008), и поэтому, когда возможно, я включаю и медиков, и пациентов в группы ТДТ. Это позволяет пациентам и врачам, медсестрам или иным медицинским работникам увидеть друг друга в иной обстановке, каждому получить безопасное пространство для воплощения и выражения сложных мыслей и чувств и через то, что Стерн (2004) называет мгновениями встреч, общаться друг с другом в интерсубъективной плоскости.

Достижения медицины в лечении рака молочной железы, возможно, увеличили продолжительность жизни, но в ущерб ее качеству. Результаты исследования эффективности ТДТ для онкологических пациентов показывают улучшение качества жизни (КЖ) и рекомендуют проведение более структурированных исследований (Bradt et al., 2011). В паллиативной помощи именно КЖ является основным фокусом внимания, поскольку здесь мы ведем речь о группе женщин, лицом к лицу столкнувшихся с перспективой собственной смерти. Перед началом занятия с группой мы планируем наше путешествие и обсуждаем поддержание приемлемого качества жизни; однако решения могут быть приняты лишь непосредственно самим человеком. Здесь говорится о наших путешествиях, в ходе которых я присоединяюсь к своим пациентам как участник-наблюдатель в группе движения. Пациенты имеют возможность получить здесь полезную неангажированную информацию о позитивных и негативных последствиях своего выбора лечения.

Мой путь – мой выбор – моя ответственность

Поскольку большая часть этой работы проводилась для пациенток с раком груди, я называю эти путешествия «танцами амазонок». Согласно греческой мифологии (Homer, 1998), амазонками называлось племя воительниц, у которых удалялась правая грудь для того, чтобы освободить правую руку для более эффективного метания копья и натяжения лука в бою. Я решила, что этот факт может служить подходящей метафорой для нашего путешествия на пути овладения жизнестойкостью (резилентностью), а также для моего собственного пути, поскольку я сама недавно потеряла правую грудь из-за рака.

В этих путешествиях мы движемся к физической, эмоциональной, психологической и духовной жизнестойкости, признавая экзистенциальные страхи и ощущение утраты. Есть два места для занятий: одно – помещение клиники Женского здоровья, а другое – хоспис; оба закреплены за больницей. Хоспис следует определенной философии и предоставляет вид ухода, направленный на паллиативное лечение боли и симптомов хронически больных, неизлечимо больных или серьезно больных пациентов и на удовлетворение их эмоциональных и духовных потребностей. Хотя в Западной Европе представление о такой службе существует с незапамятных времен, современные основополагающие принципы были впервые сформулированы в Великобритании в 1950-е годы обладательницей ордена Кавалерственной дамы Сесилей Сандерс.

Здесь описана данная работа. Я буду делать обобщения, опираясь на структуру типичного сеанса. Затем я приведу две виньетки: выдержку из дневника анонимной пациентки, касающуюся группового путешествия, и случай индивидуального путешествия.

Развитие жизнестойкости

То, что лежит позади вас, и то, что лежит перед вами, меркнет в сравнении с тем, что находится внутри вас.

Ральф Уолдо Эмерсон

Жизнестойкость становится все более изучаемой областью психологии человека. Жизнестойкость – это способность оправиться после какого-то несчастья и продолжить жизнь в некоем подобии нормальности. Я лично вместе с Раттер (Rutter, 2012) придерживаюсь мнения, что жизнестойкость – это процесс, а не черта характера и что ее можно развивать, направляя внимание индивида на его внутренние и внешние ресурсы. В ТДТ танец рассматривается как внешнее выражение внутренней жизни и как инструмент для работы с психологическими проблемами (Meekums, 2002; Leventhal, 2008). Большинство исследований жизнестойкости, возникающей в результате столкновения с трудностями, посвящено адаптации, происходящей в раннем детстве и подростковом возрасте (Masten, Coatsworth, 1998; Bell, 2001; Richardson, 2002). Исследования жизнестойкости взрослых часто посвящены людям, пережившим войну и пытки и имеющим посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) (Agaibi, Wilson, 2005; Harris, 2007). Однако в этой статье мое внимание направлено на взрослых женщин, которые не демонстрируют пороговой или подпороговой психопатологии (например, симптомы депрессии или ПТСР). Я склонна согласиться с утверждением Бонанно (Bonanno, 2004), что существуют различные и порой неожиданные пути развития жизнестойкости. В научной литературе наблюдается преобладание количественных данных, а не примеров из жизненного опыта и повествований пациентов, переживших рак молочной железы. Я всегда подходила к этой работе с феноменологической позиции, хорошо описанной танцевально-двигательным терапевтом Джанет Кайло (Kaylo, 2006) и состоящей в том, что терапевту следует интерсубъективно и активно участвовать совместно с пациентом или целой группой в процессе движения. Феноменология, как это утверждает Мерло-Понти (1996), касается жизненного опыта тела в контексте пребывания в этом мире, а не упрощенного анатомического описания тела в позе, жесте и движении. Исследования функционирования зеркальных нейронов (Gallese et al., 2007) дает научное подтверждение интуитивного эмпатического понимания, полученного в совместном физическом движении с другим существом. Я призываю студентов быть активными исследователями и плавно переключаться между доказательствами, основанными на практике, и практикой, основанной на доказательствах, и при этом всегда ставить практику на первое место в нашей работе со страдающими людьми. Американская психологическая ассоциация (APA, 2014) перечислила десять наиболее оптимальных путей повышения жизнестойкости, некоторые из них я посчитала полезными для работы конкретно в этой группе в качестве участника-наблюдателя. Вот они:

1) устанавливать с вязи;

2) стараться не воспринимать кризисы как неразрешимые проблемы;

3) принять то, что изменения являются частью жизни;

4) двигаться в сторону реалистичных целей;

5) предпринимать решительные действия;

6) искать возможности для самопознания;

7) придерживаться позитивного представления о себе;

8) видеть все в более широком жизненном контексте;

9) сохранять надежду и заботиться о себе;

10) найти дополнительные полезные способы анализировать чувства.

В групповой работе я могу взять один из этих пунктов как тему сессии, например, признание того, что изменения являются частью жизни. От темы мы движемся к символическому или метафорическому мотиву. Символы и метафоры в танцевально-двигательной терапии заимствованы из искусства танца, это описала танцевально-двигательный терапевт Розмари Самариттер (Samaritter, 2009). С уважением относясь к тому факту, что участники группы могут иметь совершенно разную культуру и жизненный опыт, я использую архетипические и природные метафоры и символы, такие как горы, реки, деревья, ветер, дождь, солнце и т. д., поскольку они являются узнаваемыми и наполнены личностным смыслом. Символически мы – это группа амазонок, отправившихся в личный поход или путешествие.

Мы начинаем это путешествие у истоков реки. Река имеет разные коннотации для каждого члена группы, и часто именно с этого места они начинают оживлять свой внутренний мир и личные образы и формы. В ходе качественного исследования Халприн, изучавшей работу с больными раком с помощью движения и образов, наблюдались позитивные изменения в отношении к жизни и желании жить (Halprin, 2000). Принятие изменений – это один из оптимальных способов повышения жизнестойкости. Воплощая в движении и пуская в тело ритмы жизни и смерти, а затем исследуя эти психические образы, мы способны глубоко проникнуть в понимание процесса перетекания жизни в смерть и смерти в жизнь, продолжая наше путешествие воительниц вдоль этой реки к безбрежному океану. Реки – это очень личное, некоторые из них встречают много препятствий на пути, а некоторые безмятежно вливаются в море. Я редко пользуюсь музыкой в моей работе. Она имеет мощное, неосознаваемое воздействие на тело, а в танцевально-двигательной терапии мы стремимся найти аутентичное движение тела, когда оно возникает из когнитивных, аффективных, субъективных действий, взаимодействий и внутренних действий. В этом процессе внутренние действия (образы) очень важны, и я рекомендую пациентам сразу же делать рефлексивные записи каждого путешествия в личных дневниках. Танец – это сосуд, куда помещается непосредственный опыт (MacDonald, 2006), время, пространство, форма искусства, трудный опыт по истечении определенного момента. После путешествия в рамках сеанса выделяется время для ведения дневника. Ведение записей сразу же после двигательного опыта дает возможность конкретизировать мимолетные мысли, образы и чувства, возникшие в ходе движения.

Хотя я не задействую музыку, я использую ритмические, словесные интервенции, когда соединяю или разъединяю свою личную реку с рекой других или плыву с ними параллельно. Это процесс сонастройки, движения и взаимодействия с пациентом, что дает доступ к ощущению качества его движения, созданию гармоничного целого без слов, благодаря взаимному обмену движением, дыханием, иногда прикосновением, которое активирует зеркальные нейроны мозга, создавая возможность для эмпатического реагирования (Gallese et al., 2007). Реагировать на пациента постоянно, безусловно и позитивно, как описано гуманистическим психологом Карлом Роджерсом (Rogers, 1961), – это наиболее ценный подход к созданию доверительных отношений, который дает возможность пациенту подпитывать положительное представление о себе, столь необходимое для развития жизнестойкости.

Мало кто из пациентов в этих группах обладает какой-либо танцевальной подготовкой, и я подчеркиваю тот факт, что нас волнует создание личных танцев, а не номера для выступления. Хотя это может происходить в других группах, в рамках паллиативной помощи в контексте укрепления жизнестойкости мне не нравится идея создания танцев для публичного исполнения, хотя процесс экстернализации, трансформации и реинтеграции, концептуализированный Джонсоном (Johnson, 1998), может быть очень ценным. Это хореографический процесс, занимающий главное место в моей практике ТДТ и описанный в моей работе с ПТСР (MacDonald, 2006).

Я использую словесные интервенции во время движения, чтобы подтолкнуть клиента к вербализации, – сопроводительный комментарий о состоянии ощущений и подсказки о происходящем в их когнитивном, аффективном и двигательном потоке.

О чем вы думаете? Что вы чувствуете? Как вы двигаетесь? Что это значит для вас? Я сама также делюсь потоком моих субъективных ответов на эти вопросы. Вербальные и невербальные формы являются составляющими полноценного общения друг с другом и, как правило, интегрированы в повседневную жизнь с недостаточным вниманием к осознанному движению. В этом случае вместе мы создаем сознательный диалог в движении.

Мы уважаем личный выбор каждого – двигаться с другими или в одиночку; вербализировать или не вербализировать опыт. В этом процессе мы поощряем решительные действия и создание возможностей для самопознания и поиска дополнительных действенных способов перерабатывать чувства.

Недавно, с января 2014 года, мне пришлось заняться рассмотрением вопроса самораскрытия, потому что после того, как мне поставили диагноз «рак молочной железы» и произвели правостороннюю мастэктомию (это был мой личный осознанный выбор), я почувствовала необходимость пересмотреть свою позицию в этой клиентской группе. Я чувствовала, что символически я забралась в их лодку и, учитывая, что ранее мои границы всегда исключали самораскрытие терапевта из-за убежденности в том, что пациенты не должны нести наше бремя, теперь я почувствовала, что с этой группой мое самораскрытие уместно и усиливает мою позицию в качестве участника-наблюдателя этой группы. Я действительно принадлежала группе по-настоящему, аутентично. Я чувствовала, что мое путешествие с амазонками должно также включать и раненого целителя как физически, так и в юнгианском смысле теневой раны (Dunne, 2000).

Мне нравится подход Асклепия (Kearney, 2000, p. 91–102), который можно понять метафорически как попытку активировать врожденный принцип способности к исцелению сомы и психики пациента. Это может произойти в моменты отношений в гармоничном движении, в совместном путешествии. Это также помогает процессу создания связей. Я согласна с Эриком Кэсселом, утверждающим, что наша целостность как личности, наша связность и единство проистекают не из целостности тела, но из целостности сети отношений с собой и другими (Cassell, 1991).

В поисках экзистенциальных изменений через ТДТ именно качество складывающихся отношений определяет, произойдет ли такое изменение (Gendlin, 1973).

Иногда, когда мы путешествуем вниз по реке, я могу ввести какое-то препятствие – плотину из огромных валунов, пороги, крокодилов, сухое русло реки, – существует множество вариантов. На самом деле иногда эти препятствия вводятся самими пациентами. Они, как правило, открывают интригующие внутренние ресурсы, чтобы преодолеть различные препятствия. Таким образом, мы помогаем друг другу «не воспринимать кризисы как непреодолимые проблемы». Я применила метафору реки, чтобы привести пример процесса, направленного на раскрытие и развитие скрытых личных и индивидуальных аспектов жизнестойкости. Эта метафора также является вместилищем для выражения личной истории, юмора, разочарования, печали, гнева, одиночества, любви, потери и т. д., а также бесчисленных человеческих эмоций, выраженных через движение, символ, метафору и трансформированных в танцы воительниц. При формировании жизнестойкости мы работаем не с агрессивным воздействием на тело рака или медицинских вмешательств непосредственно, но с экзистенциальными источниками страха.

Экзистенциальные источники страха являются частью человеческого существования; Ялом (Yalom, 1980) выделил четыре основные проблемы, которые часто населяют наше бессознательное – смерть, свобода, изоляция и бессмысленность. Это те страхи, которым нам так трудно противостоять. Однако противостояние этим страхам помогает нам получить пользу от жизни, которая у нас есть. Паллиативная помощь – это не про смерть, это про достойную жизнь в данный момент. Философ Мартин Хайдеггер (Heidegger, 1962) считал, что столкновение со смертью может привести нас к осознанности бытия. Созерцание и размышление о смерти может только усилить опыт проживания жизни.

При оказании паллиативной помощи в хосписах и сообществах Великобритании используется мультидисциплинарный командный подход в соответствии с рекомендациями Всемирной организации здравоохранения (WHO, 2014), который подразумевает работу с пациентами и их семьями в контексте их лечения. Моя работа с семьями в рамках паллиативной помощи остается за пределами этой главы, но для того, чтобы прояснить смысл некоторых отрывков и очерков из дневников, которые последуют далее, важно отметить, что в этой работе участвуют семьи.

Выдержки из дневников воительниц-танцовщиц

Джейн

Джейн, женщина за пятьдесят, высокая, худая, с резкими чертами лица, слегка сутулящаяся. Она быстро перемещается в пространстве, с легким весом и быстрыми, как у птицы, движениями головы, будто постоянно пугаясь. Она прошла через двойную мастэктомию и последующую интенсивную лучевую терапию, химиотерапию и продолжает проходить курс вспомогательной гормональной терапии. После восемнадцати месяцев жизни Джейн без рака обнаружилось, что у нее развился неоперабельный вторичный рак головного мозга. Единственными симптомами этой болезни стали возникающие время от времени изнурительные головные боли, против которых она принимала сильные обезболивающие. Джейн получала паллиативную помощь по месту жительства и по собственному желанию посещала женскую клинику, где проводились различные дополнительные занятия, включая и «танцы амазонок». Данная группа занимается раз в неделю по три часа. Это закрытая группа из восьми пациенток, занятия которой проходят блоками по восемь недель. Все пациентки амбулаторные. Инвалидов-колясочников в ней нет.

Вот что она говорит: «Я не уверена, должна ли я быть в этой группе. Я не танцую. Я никогда не танцевала, помимо дергания на дискотеке в подростковом возрасте. Джаннет говорит о жизнестойкости. Фух! Я ничего не знаю об этом! Не знаю, почему я здесь на самом деле».

Джейн была очень застенчива. Она просидела весь первый сеанс, скрестив руки и прижав их к телу, словно замерзнув, но поскольку она пришла по собственному желанию, я надеялась, что она все же вернется.

«У меня появилось странное чувство сегодня, когда я начала двигаться с Джаннет. Мы танцевали, будто двигаясь через лес. Я стала вырубать подлесок. Я была действительно свирепой. Мне по-настоящему казалось, что, если я уберу эти заросли с пути, то смогу двигаться быстрее. Когда некоторые из других участниц увидели меня, они стали присоединяться ко мне. Ух, это было здорово! Я вела за собой армию. Да, я. Сильная, как бык. Откуда это пришло? Мы все здорово смеялись потом. Немного удивили сами себя. Было бы забавно попробовать это снова когда-нибудь».

Это был поворотный момент для Джейн. Она вдруг начала делать сильные, резкие движения обеими руками. Она топтала и давила землю ногами. Она явно получила доступ к очень глубокому чувству. Я не могу назвать его за нее, но когда я присоединилась к ней в движении, я начала ощущать сильный гнев. Вскоре вся группа присоединилась к ней, и мое чувство стало меняться. Джейн начала петь: «Следуйте за мной, следуйте за мной», – и ее тело поднялось, и она замахала руками в воздухе и стала двигаться вперед, шагая и подпрыгивая. Последовав некоторое время за Джейн, вскоре все опустились на землю истощенные и захихикали как дети. Катарсис, а для некоторых и трансформация. Шмайс (Schmais, 1985) выделяет восемь лечебных факторов в групповой ТДТ: синхронность, экспрессия, ритм, оживление, интеграция, сплоченность, образование и символизм. Я хотела бы добавить сюда катарсис и экзистенциальные факторы (Yalom, Leszcz, 2005).

«Сегодня не очень хорошо себя чувствую. Не надо было приходить на самом деле. Они хотят, чтобы я присоединилась к какой-то их забаве – лазанию по горам. На самом деле это было нормально. Некоторые говорили: да ладно, Джейн, у нас есть веревки, чтобы помочь тебе. Давай, мы не хотим оставлять тебя позади. Ну, они неплохая компания на самом деле. У нее есть некоторые идеи, у этой Джаннет, но мы, на самом деле, настоящая толпа. Я, правда, верю, что мы могли бы быть амазонками, или как она нас там называет. Чувствую себя лучше, чем когда я пришла. Старик говорит, что это улучшает мне настроение. Не знаю насчет этого, я думаю, он просто любит, когда меня нет дома, благослови его Господь».

Муж Джейн оставил свою работу, чтобы быть с ней целый день. Он привозил ее на сеансы, ждал ее и отвозил обратно домой. Несомненно, между ними была сильная связь, полная любви. У них не было детей, но были племянники и племянницы, которые иногда сопровождали мужа Джейн и ждали с ним, составляя ему компанию. Джейн продолжила заниматься и приняла участие во втором блоке из восьми занятий. На четвертой неделе Джейн не присутствовала, но пришел ее муж. Он спросил, может ли он обратиться к группе (некоторые из них были новичками и знали Джейн лишь в течение трех сеансов). Он сообщил нам, что Джейн умерла, но что она попросила его попрощаться с танцующими амазонками. У меня нет слов.

Люси

Она была самым молодым членом группы. Ей было чуть за тридцать, замужем, молодая семья – две девочки, шести и восьми лет. Люси прошла через мастэктомию левой груди с реконструктивной хирургией. Она проходила курс интенсивной лучевой терапии, но без химиотерапии. Она получала курс дополнительной гормональной терапии.

Люси демонстрировала положительный настрой. Она среднего роста. Кругленькая, небольшой избыточный вес. Ей комфортно в ее теле. Ее движения направленные и очень заземленные. Она регулярно посещала женскую клинику и получила направление в группу от местного физиотерапевта. У Люси развилась лимфедема после операции и лучевой терапии. Это состояние часто развивается как осложнение операции по поводу рака молочной железы и лучевой терапии, когда повреждаются лимфатические узлы. Оно может вызывать отек рук и туловища и сильный дискомфорт. Оно лечится с помощью массажа и ношением компрессионного белья. Но такое белье некомфортно, оно сковывает движения. Люси была очень говорливая и веселая. Постоянно смеялась и шутила. Она присоединилась к группе через шесть месяцев после завершения курса лучевой терапии.

Вот ее слова: «Меня попросили написать о моем опыте, но я не знаю, что сказать. Она спрашивает меня, что ты чувствуешь, о чем думаешь, как ты двигаешься. Я не знаю. О боже, я не хочу знать. Я не хочу ЧУВСТВОВАТЬ. Моя жизнь перевернулась с ног на голову. Если я думаю об этом и ЧУВСТВУЮ это, я схожу с ума. Ох, я обещала присутствовать здесь на 8 занятиях. Это хуже, чем операция».

Люси явно сопротивляется ощущению, описанному Джендлином (Gendlin, 1978), когда замечает происходящее в теле, признавая чувство, признавая то, что Дамасио (Damasio, 1994) описывает как соматические маркеры.

«Некоторые из этих бедных женщин находятся в гораздо худшем состоянии, чем я. Я начинаю думать больше о том, как мне повезло иметь моих милых детей и дорогого Б. [ее муж]. Я чувствую себя любимой. Я хочу поделиться этим чувством с некоторыми из этих бедных женщин. Я не готова умереть, но если я должна, то я перестану шутить так много и отталкивать всех от себя».

Когда Люси пробует более активно взаимодействовать с другими членами группы, она начинает думать об этом ощущаемом чувстве и сравнивать свое положение с положением некоторых других участниц группы. Физическое состояние Люси является в значительной степени более обременительным, чем состояние других членов группы, но поддержка и любовь, которую она получает в жизни, дает ей возможность почувствовать себя в более выгодном положении. Это контрфактуальное мышление, описанное Тайген (Teigen, 2005). Она чувствовала себя счастливой. Она заводила знакомства и поддерживала положительное мнение о себе самой. Это способствовало развитию ее жизнестойкости.

«Я люблю эти танцы. Б. и я стали гораздо ближе. У нас был действительно хороший разговор. Я помогла С. (другая участница группы) сегодня в танце джунглей. Я женщина-амазонка».

Люси почувствовала, что сможет отказаться от своей защитной говорливости и позволить мужу увидеть ее уязвимость. В процессе отзеркаливания в танце джунглей она смогла распознать уязвимость С. Она взяла С. (которая застряла и застыла) за руку, вывела ее из джунглей на солнце. Так она описала это словами.

Люси посетила две группы, всего шестнадцать занятий. Она продолжила работать волонтером в нашей клинике женского здоровья и создала группу поддержки для женщин, страдающих от лимфедемы. Мне сказали, что они, кажется, много танцуют там. Физиотерапевт сказал мне, что Люси стала более спокойной, расслабленной, дружелюбной и не такой нервной.

Барбара

Барбара была пациенткой хосписа. Она перенесла двойную мастэктомию, лучевую терапию, химиотерапию и дополнительную гормональную терапию. Она жила без рака в течение шести месяцев после лечения, но рак дал метастазы в ее кости, печень и мозг. Она была прикована к постели, но ей давали достаточно лекарств, чтобы избавить ее от боли.

Барбара уже ранее посетила два восьминедельных блока «амазонских танцев» и попросила меня прийти к ней. Ей было за сорок – одинокая мать двоих детей, мальчика шестнадцати и девочки четырнадцати лет. Она была довольно полной до болезни, но сейчас сильно исхудала, и ей не хватало мышечного тонуса. Хотя она и была ослабленной, у нее было приятное выражение лица, и она сидела, опираясь на множество мягких подушек. Она была одета в очень красочную ночную рубашку или халат, и около ее постели было много цветов и растений. Она спросила меня, могу ли я вспомнить некоторые из танцев, которые мы создавали, когда она была в группе, и, если да, то не могла бы я изложить их ей в виде истории, в то время как она будет сидеть с закрытыми глазами. Она сказала, что хочет посмотреть, можно ли будет прочувствовать те чувства, которые она испытала в то время. Я спросила Барбару, был ли какой-то конкретный танец особенно значим для нее. Я также получила ее разрешение записать наш сеанс на диктофон, так как она была не в состоянии вести записи. Она дала разрешение при условии, что сможет услышать записанное и что в случае ее одобрения я отдам копию записи ее детям. Я согласилась.

Вот, что она сказала: «Пожалуйста, возьмите меня за руку, Джей, и расскажите мне историю того танца, когда мы взяли большие каноэ и отправились на маленький остров. Вы помните ее?».

Наши танцы рождаются во время сеанса. Разные путешествия, в которые мы отправляемся, создаются группой в момент танца. Единственная структура – это время, пространство, мое присутствие и идея о том, что они женщины-воительницы. Танцы и путешествия, которые возникают, – это совместное творение женщин. Иногда я присоединяюсь к ним, иногда я свидетельствую. Это форма активного воображения, как описано Джоан Ходоров (Chodorow, 1991). Я веду запись сеансов в своем дневнике, но этот сеанс я помнила и так. Мне не нужно было обращаться к моим записям.

Когда Барбара закрыла глаза, я взяла ее руку и медленно и ритмично стала рассказывать историю путешествия на маленький остров. Я начала говорить, и тело Барбары реагировало на содержание рассказа. Порой ее дыхание становилось совсем поверхностным, и тогда время от времени она вздыхала. Порой я видела, как ее плечи напрягаются и поднимаются почти до ушей. Сила, с которой она сжимала мою руку, менялась. Ее лицо реагировало, иногда хмурясь с выражением глубокой сосредоточенности, без улыбки. В конце концов она выпустила мою руку и открыла глаза. Она выглядела совершенно измотанной.

И вот что она сказала: «Я помню, как сижу позади Л. в каноэ. Я хочу больше места. Я чувствую себя сдавленной. Я чувствую, как М. дышит мне в затылок. Мы движемся слишком быстро. Медленнее, пожалуйста. Что за спешка? Волны очень жестокие. Я чувствую тошноту. Рука побаливает. Ой, я уронила весло. Теперь я не могу ничего сделать, я просто пассажир. Ничего не поделаешь. Меня будет нести дальше, пока мы не прибудем на место. Так много проблем здесь, но я не могу ничем помочь. Я не должна позволить себе навалиться своим весом на Л. Давай, выпрямись. Я чувствую, что мой позвоночник разрушается. О нет, о нет. Не обременяй Л. Я ощущаю такую сильную усталость, когда пытаюсь сесть прямо. Мы почти на месте. Когда мы доплывем, я собираюсь лежать на песке под солнцем. На острове нас кто-то ждет. Я думаю, что это тот, кого я знаю. Я не могу вспомнить. Мы доплыли. Я говорю остальным, чтобы шли вперед. Я буду лежать на песке под солнцем. Я так устала. Я просто хочу почувствовать спиной теплый песок. Это очень приятно. Тепло и спокойно. Я так устала. Если я собираюсь на этот маленький остров, я хочу туда как можно быстрее. Пожалуйста, отпустите меня».

Между фразами были долгие паузы. Барбара мирно скончалась спустя десять дней в окружении своих детей. За день до смерти она попросила меня отдать эти записи ее детям.

Я работала с ее детьми после смерти Барбары, но описание этой работы выходит за рамки данной главы.

Заключение

Главная тема этих коротких рассказов – это сила воображения. Повысить жизнестойкость наших пациентов, когда они сталкиваются с болезненными жизненными изменениями, возможно, помогая им открыть для себя здоровые аспекты их личности. Ведение дневника послужило полезным инструментом фиксирования жизненного опыта, как показано и в исследованиях Лейна (Lane, 2005).

В течение четырех лет он проводил герменевтическое, феноменологическое исследование с участием шестидесяти трех человек под названием «Исцеление Духа и Тела». Он изучал опыт искусства и исцеления (используя метод исследования жизненного опыта, применяемый Максом Ван Маненом, – 1990). Записывались интервью с художниками и госпитализированными раковыми больными, которые могли описать свой живой опыт искусства и исцеления, фиксировались наблюдения художников за работой, журнальные записи и материал программы «Искусство в медицине» клиники Шандс университета штата Флорида. Лейн интерпретировал данные с помощью метода записей Ван Манена, проводя опрос участников исследования, чтобы выявить темы их переживаний. Возникали следующие темы: 1) уход в темноту, 2) уход в другое место, 3) принятие искусства как поворотной точки, 4) ускользание сквозь вуаль, 5) чувство исцеляющей энергии любви и сострадания, 6) отдача себя во власть процесса, 7) знание истины и 8) переживание трансцендентности. Понимание огромных возможностей искусства в исцелении разума, тела и духа имеет важное применение в практике сестринского ухода за онкологическими больными. Медсестры могут самостоятельно применять различные виды искусства в своей работе с пациентами.

Восемь, сформулированных здесь тем можно обнаружить и в дневниковых записях, представленных в этой главе. Нам представляется, что в формировании жизнестойкости свою роль также играют любовь и поддержка друзей и семьи.

Аудиозаписи Барбары дают представление о силе метафоры и символа, которые облегчают переход от жизни к смерти и показывают интенсивность реакции слабого организма на глубокую работу души, когда мы задействуем дух танца. Хотя Барбара была прикована к постели, ее тело реагировало на рассказ о ее двигательном путешествии в группе.

Очень важно прокомментировать ускоряющиеся катарсические рубящие движения. Джейн Ходоров (Chodorow, 1991) описывает, как при внезапном возникновении такого первичного аффекта он может быть настолько сильным, что способен прервать процесс воображения. Если, однако, мотивирующий образ достаточно силен, он может сопровождаться катарсическим выражением, которое сохраняется в процессе воображения в движении. Именно это и произошло с Джейн. Действительно процесс воображения не только содержал катарсис, но и его выражение трансформировалось в движение воздуха и света. Джейн буквально прыгала от радости, совершала движения, которые были заразительны для группы. Следуйте за мной! Следуйте за мной! И они следовали. По моему опыту, важно, чтобы выражение катарсиса имело определенное вместилище, которое придает смысл выражению и не позволяет катарсису становится самоцелью.

Паллиативная помощь – важная область помощи в рамках профессии танцевально-двигательного терапевта сейчас и особенно в будущем, поскольку демографические данные свидетельствуют о старении населения. Я представила пример этой работы с группой онкологических больных, но ее терапевтическое значение применимо в большинстве областей паллиативной помощи и не зависит от пола. Как раненые целители, мы встречаемся с жизненными темами утраты, что позволяет нам присоединиться к нашим пациентам в танцах, которые мы создаем вместе. Благодаря этому опыту мы можем разработать стратегии для укрепления и развития скрытой в нас жизнестойкости. Как танцовщица, терапевт и человек, переживший рак, я лично осознаю богатые возможности ТДТ, благодаря которым можно выразить прожитый опыт борьбы с собственной смертностью и трансформировать наши экзистенциальные страхи в любовь к жизни.

«Танцевально-двигательная терапия, опираясь на мощную теоретическую базу, а также богатый опыт эмпирической работы, предлагает комплексную поддержку людям, переживающим ухудшение физического состояния и стоящим перед лицом своей смерти», – считают Дилленбек и Хаммонд-Мейерс (Dillenbeck, Hammond-Meiers, 2009).

Литература

American Psychological Association (APA) (2014). Retrieved 27 July 2014 from www.apa.org/helpcenter/road-resilience,aspx.accessed.

Agaibi C. E., Wilson J. P. (2005). Trauma, PTSD, and resilience: A review of the literature. Trauma, Violence & Abuse, 6 (3): 195–216.

Bell C. C. (2001). Cultivating resiliency in youth. Journal of Adolescent Health, 29: 375–381.

Bonanno G. A. (2004). Loss, trauma and human resilience: Have we under-estimated the human capacity to thrive after extremely aversive events? American Psychologist, 59 (1): 20.

Bradt J., Goodill S. W., Dileo C. (2011). Dance/movement therapy for improving psychological and physical outcomes in cancer patients. Cochrane Database of Systematic Reviews, 10.

Cassell E. (1991). The nature of suffering and the goals of medicine. Oxford: Oxford University Press.

Chodorow J. (1991). Dance therapy and depth psychology: The moving imagination. New York: Routledge.

Damasio A. (1994). Descartes’ error. New York: G. P. Putnam’s Sons.

Dunne C. (2000). Wounded healer of the soul. New York: Parabola Books.

Dillenbeck M., Hammond-Meiers J. A. (2009). Death and dying: Implications for dance/movement therapy. American Journal of Dance Therapy, 31 (2): 95–121.

Emerson R. W. Ralph Waldo Emerson – Quotes. Retrieved 28 July 2014 from www. goodreads.com/author/quotes/12080. Ralph_Waldo_Emerson.

Gallese V., Eagle M. N., Mignone P. (2007). Intentional Attunement: Mirror neurons and the neural underpinnings of interpersonal relations. Journal of American Psychoanalytic Association, 55: 131–176.

Gendlin E. T. (1973). Experiential phenomenology. Phenomenology and the Social Sciences, 1: 281–319.

Gendlin E. T. (1978). Focusing. London: Bantam Press.

Halprin A. (2000). Dance as a healing art: Returning to health with movement and imagery. Mendocino, CA: Life Rhythm.

Harris, D. A. (2007). Dance/movement therapy approaches to fostering resilience and recovery among African adolescent torture survivors. Tor t u re, 17 (2): 134–155.

Heidegger M. (1962). Being and time. New York: Harper & Row.

Homer. (1998). The Iliad (E. V. Rieu, Transl.). London: Penguin Classics.

Jeffrey E., Jeffrey D. (2013). Enhancing compassion in end of life care through drama. London: Radcliffe Publishing.

Johnson D. R. (1998). On the therapeutic action of the creative therapies: The psychodynamic model. The Arts in Psychotherapy, 25: 85–99.

Kaylo J. (2006). The body in phenomenology and movement observation. E-motion Association for Dance Movement Therapy (ADMT) UK Quarterly, X I V (18) 5, 11.

Kearney M. (2000) A place of healing. Oxford: Oxford University Press.

Kubler Ross E. (1969). On death and dying. New York: Simon & Schuster/Touchstone.

Lane M. R. (2005). Spirit body healing – a hermeneutic, phenomenological study examining the lived experience of art and healing. Cancer Nursing, 28 (4): 285–291.

Leventhal M. (2008). Transformation and healing through dance therapy: The challenge and imperative of holding the vision. American Journal of Dance Therapy, 30 (1): 4–23.

MacDonald J. (2006). Dancing with demons: Dance movement therapy and complex post-traumatic stress disorder // H. Payne (Ed.). Dance movement therapy: Theory, research and practice (pp. 49–70). London – New York: Routledge.

Masten A. S., Coatsworth J. D. (1998). The development of competence in favorable and unfavorable environments. American Journal of Psychology, 53: 205-220.

Meekums B. (2002). Dance movement therapy: A creative psychotherapeutic approach. London: Sage.

Merleau-Ponty M. (1996). Phenomenology of perception. Delhi: Motilal Banarsidass Publisher.

Richardson G. E. (2002). The metatheory of resilience and resiliency. Journal of Clinical Psychology, 58: 307–321.

Rogers C. (1961). On becoming a person. Boston, MA: Houghton Mifflin.

Rutter M. (2012). Resilience as a dynamic concept. Development and Psychopathology, 24: 335–344.

Samaritter R. (2009). The use of metaphors in dance movement therapy. Body, Movement and Dance in Psychotherapy, 4 (1): 33–43.

Schmais C. (1985). Healing processes in group dance therapy. American Journal of Dance Therapy, 8 (1): 17–36.

Stern D. (2004). The present moment in psychotherapy and everyday life. New York: Norton & Co.

Teigen K. H. (2005). When a small difference makes a big difference: Counterfactual thinking and luck // D. R. Mandel, D. Hilton, P. Catellani (Eds). The psychology of counterfactual thinking (pp. 129–146). London: Routledge.

Trufelli D. C., Bensi C. G., Garcia J. B., Narahara J. L., Abrao M. N., Diniz R. W., Vda C. M., Soares H. P., Del Giglio A. (2008). Burnout in cancer professionals: A systematic review and meta-analysis. European Journal of Cancer Care, 17 (6): 524 – 531.

Van Manen M. (1990). Researching lived experience. New York: State University of New York Press.

World Health Organisation (WHO) (2014). Retrieved 27 July, 2014 from www.who.int/cancer/palliative/definition/en/

Yalom I. D. (1980). Existential psychotherapy. New York: Basic Books.

Yalom I. D., Leszcz M. (2005). The theory and practice of group psychotherapy. New York: Basic Books.

11. Танцевально-двигательная терапия и реабилитация после черепно-мозговой травмы. Синтия Ф. Беррол

Введение

Представьте себе молодого взрослого мужчину (Теда), который однажды вечером мчится по шоссе со скоростью 65 или 70 миль в час и вдруг теряет контроль над своим транспортным средством, съезжает с дороги, и происходит прямое столкновение с деревом. Когда автомобиль замирает, молодой человек ударяется головой о лобовое стекло. Как загустевший студень, его мозг, заключенный в твердую оболочку, перекатывается взад и вперед, ударяясь о переднюю и заднюю внутренние поверхности черепа в ходе возвратно-поступательных движений, вызванных ударом. Помимо этого, его височные доли натыкаются на внутренние костные выступы на боковых поверхностях черепа.

Находящегося без сознания Теда отвозят в больницу на лечение. Чудом выжив в аварии, спустя две недели после выхода из комы он не может вспомнить, что произошло, и удивляется тому, что находится в незнакомом месте в больничной одежде, в окружении чужих людей. Тед приобрел тяжелую, диффузную закрытую черепно-мозговую травму, влияющую в той или иной степени на все сферы его поведения и функционирования.

Для сравнения: рваная рана, например, образованная в результате проникающего ранения из дробовика, следствием которой становится отверстие в черепе (открытая черепно-мозговая травма), скорее всего, вызывает более локализованные повреждения. Инсульт – еще одна форма приобретенного повреждения головного мозга (ППГМ) – отличается от черепно-мозговой травмы (ЧМТ) в плане этиологии тем, что он является событием, имеющим внутренние причины и затрагивающим одно из полушарий головного мозга. Функциональные последствия инсульта будут несколько отличаться от последствий травмы Теда, диффузное повреждение мозга которого имеет более высокий риск серьезных вторичных осложнений, связанных с закрытой черепно-мозговой травмой. Пациенты с ЧМТ, как у Теда, выходя из комы, как правило, не помнят о том, что произошло; последние их воспоминания о самих себе – как о целом и невредимом человеке (Berrol, 1984).

По существу, тяжесть закрытой черепно-мозговой травмы определяется продолжительностью комы, а это шесть и более часов. Прогноз обычно основывается на двух факторах – продолжительности комы и продолжительности посттравматической амнезии (ПТА) (Rosen, Gerring, 1986; Cook, 1987). Таким образом, для человека, находящегося в коме десять часов, вероятность восстановления будет значительно выше, чем для Теда, пролежавшего в коме две недели. Второе отклонение, вызываемое последующей ПТА, – это невозможность вспомнить события или запоминать информацию после травмы. Чем короче промежуток времени между этой формой амнезии и появлением способности последовательно вспоминать события после травмы в дополнение к умению ориентироваться во времени и пространстве, тем лучше результат. Однако память об аварии безвозвратно пропадает.

В данной главе исследуется природа приобретенного повреждения головного мозга (ППГМ) (закрытого и открытого) и инсульта, то есть этиология, механизмы повреждения и восстановления головного мозга, а также возникающие осложнения, которые влияют на тело и психику и их взаимосвязь. Все три типа повреждения мозга, несмотря на то, что они затрагивают различные области функционирования, отличаются в плане вызываемой ими невропатологии, функциональных осложнений и последствий. Ниже приведены три примера, показывающие, как применялась ТДТ в групповом и индивидуальном формате терапевтической работы. В первом примере рассматриваются случаи тяжелой ЧМТ, во втором – травмы головного мозга (ТГМ) вследствие инсульта, в последнем – травма нервной системы, вызванная проникающим пулевым ранением.

Обзор: анатомия мозга и его функционирование

Мозг человека имеет вес немногим более килограмма (1200–1350 г), его поверхность напоминает «мягкий сморщенный грецкий орех». Это довольно уязвимая структура, содержащая от 20 до 100 миллиардов нейронов, которая находится в защищающем ее костяном черепе (Restak, 1984). Топографически мозг может быть разделен на три глобальных зоны: кору головного мозга (слой, находящийся ближе всего к наружной поверхности и эволюционно самый молодой), ствол мозга (включающий средний мозг, продолговатый мозг и варолиев мост) и мозжечок[58].

Помимо этого, мозг делится на два кажущихся симметричными полушария, соединенных между собой мозолистым телом – большой группой нервных волокон, которые поддерживают нейронные связи между полушариями. Каждое полушарие состоит из четырех долей, отличающихся по местоположению и функциям, – лобной, теменной, височной и затылочной. Ассоциативные зоны состоят из нервных клеток, находящихся в зонах перекрытия областей и не имеющих конкретных функций, они тесно связаны с интеграцией сложных форм поведения, а не с конкретными сенсорными или двигательными операциями (Thompson, 1975).

Дамасио (Damasio, 2010) и Стюсс (Stuss, 1988) отмечают, что лобные доли подключены ко всем областям мозга и, следовательно, играют важную роль во всех аспектах когнитивного, физического и эмоционального поведения. Лобные доли мозга имеют обширные связи с лимбической системой, являющейся «местом эмоций», контролируют баланс между интеллектом и первичными эмоциями. При травмах лобной доли этот баланс может быть разрушен, что проводит к изменениям в проявлении аффектов и к эмоциональной нестабильности. Кроме того, Дамасио (Damasio, 2010) и Лурия (Luria, 1970) утверждают, что повреждения ассоциативных областей лобных долей мозга (коры головного мозга), ответственных за интеграцию сигналов различных нейронных источников, может вызвать серьезные когнитивные нарушения, такие как неспособность осмысливать ситуацию, планировать, принимать взвешенные решения либо выполнять простую последовательность действий. К сожалению, при большинстве тяжелых диффузных травм головного мозга серьезно повреждаются лобные доли.

Механизмы ЧМТ

Мозг, который считается движущей силой всего человеческого поведения и функционирования, представляет собой переплетенную массу мягких морщинистых извилин серого и белого вещества. Во время автомобильной аварии, такой как у Теда, травма наносится, когда голова ударяется о твердую поверхность (например, о стекло). Серия ударных волн, возникающих внутри мозга, вызывает диффузное повреждение нейронов. В случае огнестрельных пулевых проникающих ранений черепа и головного мозга создается очаг повреждения, степень воздействия которого зависит от области мозга, подвергшейся повреждению. В любом случае, если индивидуум переживет эти травмы, то ряд факторов определяет, будет ли данное повреждение классифицировано как легкое, среднее или тяжелое.

Инсульт, или острое нарушение мозгового кровообращения (ОНМК), возникает по внутренним причинам. Важнейшей характеристикой этих нарушений, спровоцированных различным состоянием сосудов, является прерывание поступающего в мозг потока крови из-за блокировки или разрыва артерий. В обоих случаях нервные клетки, находящиеся поблизости, уничтожаются. Если только одно из полушарий головного мозга повреждается из-за закупорки кровотока, физические симптомы (паралич, частичный паралич или слабость мышечного тонуса) будут проявляться на противоположной стороне тела. Выживаемость и прогноз зависят от локализации и степени повреждения головного мозга (National Stroke Association, б/г).

Краткий обзор уровня распространения травм и демографических показателей

Население в целом

Свыше полутора миллионов человек ежегодно получают черепно-мозговые травмы (Center for Disease Control, 2005; Rutland-Brown et al., 2006). Согласно данным американской ассоциации по изучению черепно-мозговых травм, причины варьируются от дорожно-транспортных происшествий (39 %, из них 19 % связаны с пешеходами) до падений (28 %) и разбойных нападений, в том числе с использованием огнестрельного оружия (18 %). Огнестрельные ранения (многие из них самострелы) являются основной причиной смерти от ЧМТ. Вследствие велосипедных аварий – преобладающей причины травматизма среди детей в возрасте от 5 до 14 лет – отправляются в травмпункты ежегодно 350 000 детей. Что касается пола, то мужчины получают ЧМП в полтора раза чаще, чем женщины. Есть две группы наибольшего риска: 0–4 лет и 15-29 лет. У пожилых лиц (за 75 лет) основными причинами травм мозга являются инсульт и падения (Brain Injury Association of America, б/г).

Спорт

Опубликовано немного исследований спортивных травм, однако пресса все чаще акцентирует внимание на последствиях сотрясения мозга (легкая ЧМТ) в контактных видах спорта, особенно в американском футболе. Наиболее распространенными группами потенциальных осложнений, связанных с синдромом сотрясения (СС), являются: головная боль, тремор, трудности с концентрацией внимания и ухудшение памяти при эмоциональной и поведенческой тревожности. Поскольку подтверждающие признаки повреждения головного мозга при СС не определяются через механизмы нейросканирования, диагноз основывается на наблюдаемом физическом, когнитивном и эмоциональном поведении (MacGregor et al., 2011; Bazarian et al., 2013).

Как сообщают представители Института по изучению сотрясений мозга в спорте, риск получить сотрясение в американском футболе (то есть среди спортсменов) составляет 75 %; в европейском футболе, который является наиболее частой причиной СС у женщин, риск составляет 50 %. Отмечается также, что большинство этих травм фиксируется во время обычной игры, а не во время тренировок (Sports Concussion Institute, б/г).

На основе анализа данных, собранных Национальной ассоциацией студенческого спорта (NCAA), Хутман с соавторами (Hootman et al., 2007) сообщили о 182 000 травм в межвузовских спортивных соревнованиях с 1988-1989 по 2003–2004 гг. – существенном увеличении случаев сотрясения мозга за этот период. Они признают, что, возможно, этому способствовало улучшение выявляемости сотрясений наряду с увеличением участия в соревнованиях. В американском футболе, имеющем высочайший уровень СС, количество сотрясений на тренировках (9,6 % в расчете на 10000) было значительно ниже, чем в обычной игре (35,97 % в расчете на 10000) (Sports Concussion Institute, б/г).

Что касается профессионального спорта, то среди контактных видов спорта больше всего сотрясений мозга происходит в американском футболе. Джуди Баттиста сообщила в «Нью-Йорк таймс» (Battista, 2013) об интересном феномене. Оказывается, Национальная футбольная лига планирует внедрить недавно разработанный «обязательный» инструмент оценки сотрясения мозга. Этот предсезонный тест (состоящий из двадцати четырех пунктов), требующий примерно от шести до восьми минут, будет использоваться для создания исходной оценки, с которой будут сравниваться данные, полученные после повреждения головного мозга. Кроме того, при рассмотрении результатов тестов планируется присутствие независимого невролога, с которым будет советоваться спортивный врач команды. Батиста добавляет, что, по признанию различных врачей, этот тип тестов не является «идеальным» инструментом для диагностики и может упустить важные показатели. Ключевое значение здесь имеет то, что с возросшим признанием и вниманием к сотрясению мозга, индуцированному контактными видами спорта (то есть к легким черепно-мозговым травмам), произошло улучшение профилактики и ухода за больными.

Военные

В настоящее время данные по участникам боевых действий в Ираке и Афганистане, считающихся главным поставщиком случаев ЧМТ, не учтены в гражданской статистике (например, те, о которых говорилось выше); Управление по делам ветеранов отвечает за демографические данные по ЧМТ, а также за посттравматическое лечение. Хотя в этой главе внимание концентрируется на среднетяжелых и тяжелых черепно-мозговых травмах у гражданского населения, по-прежнему важно иметь представление о характере травм головы, появившихся в результате вооруженных боевых действий.

По оценкам Центра по изучению травм головного мозга среди ветеранов, около 20 % военнослужащих в Ираке и Афганистане получили травмы головного мозга определенного типа, прежде всего, легкие (сотрясение мозга). Основываясь на выборке 2074 ветеранов, Макгрегор с соавторами (Mac-Gregor et al., 2011) сообщили, что 89 % этих травм были легкими и чаще всего были получены в результате взрывов. Кроме того, эти авторы отметили высокую корреляцию между повторными травмами и усилением тяжести повреждения головного мозга. Что касается американских участников боевых действий, то почти у 5000 были выявлены травмы мозга в 2002–2008 годах. Разительный контраст с этим составляют сообщения самих пациентов (например, случайно выбранные), согласно которым количество ЧМТ из-за «воздействия взрыва» было равно 300000 за тот же пятилетний период (Sayer et al., 2008; Tanelian, Jaycox, 2008).

Последние работы по этой теме рассматривают осложнения синдрома сотрясения (то есть легкие черепно-мозговые травмы – ЛЧМТ), определяемые в первую мировую войну как контузии. Например, симптомы сотрясения мозга продолжительностью меньше трех месяцев считаются посткоммоционным синдромом (ПКС), но длящиеся больше одного года – хроническим ПКС (MacGregor et al., 2011). Аналогичным образом повторные сотрясения способны привести к увеличению неврологических повреждений, агрессивному поведению и в долгосрочной перспективе увеличивают риск преждевременной деменции. Как указывалось выше, диагноз основывается на видимом физическом, когнитивном и эмоциональном поведении пациента (MacGregor et al., 2011; Bazarian et al., 2013).

Важно, что была выявлена серьезная связь между легкими травами мозга и посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР). Хотя посттравматическое стрессовое расстройство иногда путают с ЛЧМТ, его отличительными симптомами являются: «повторяющееся переживание травматического события через флэшбеки, избегание раздражителей, связанных с этим событием, и трудности с концентрацией внимания» (например, чрезмерное возбуждение) (Bazarian et al., 2013, p. 1). Кроме того, по мере накопления травм и воздействия взрывов во время повторных военных командировок возрастает уязвимость к посттравматическому стрессовому расстройству. Как и в случае с ЛЧМТ, диагностика посттравматического стрессового расстройства производится на основе симптомов, поскольку с помощью технических средств нейровизуализации (МРТ, КТ) прямого повреждения структур мозга не обнаруживается. Тем не менее считается, что происходят изменения в химическом составе мозга. Базариан с соавторами считают, что «13–17 % ветеранов войны в Ираке пережили посттравматическое стрессовое расстройство, в то время как среди взрослого населения США этот показатель равен 4 %» (Bazarian et al., 2013, p. 1).

Осложнения: средние и тяжелые приобретенные повреждения головного мозга (ППГМ)

Возвращаясь к случаям приобретенных черепно-мозговых травм, выходящих за пределы параметров управления по делам ветеранов, мы начнем со сложного спектра последствий, которые следуют за ними. В результате умеренной и тяжелой нейротравмы все области жизнедеятельности человека – физическая, когнитивная и психосоциальная – в различной степени разрушаются. Как отмечалось ранее, одним из критериев для определения тяжести нанесенного вреда, а также прогнозирования исхода является продолжительность комы. Человек пробуждается в странном новом мире, будучи не в состоянии понять, что произошло, он дезориентирован, сбит с толку, взволнован и зачастую напуган; это время поведенческой фрагментации.

Затем начинается медленный процесс восстановления, длящийся недели, месяцы, годы, а иногда и всю жизнь. Тем не менее независимо от того, насколько значителен прогресс, тяжелая черепно-мозговая травма препятствует полному восстановлению прежнего состояния бытия. Личность, поведение, познание, эмоции, физические атрибуты – все это в определенной степени страдает. Семье и друзьям, не готовым к таким осложнениям, нелегко признать этого изменившегося человека и произошедшую с ним метаморфозу. Хотя индивидуальные физиологические нарушения различаются по тяжести и степени протекания, как длительное ослабление функций, так и скоротечные симптомы требуют подключения междисциплинарной команды медиков для оказания помощи в процессе абилитации и реабилитации пострадавшего, а также значимых для него людей (di Joseph, 1981; Berrol, 1984; Generelli, 1984). После острой фазы специалисты по реабилитации могут включать в программу лечения традиционные виды терапии, такие как психотерапия, физиотерапия, терапия занятостью, логопедическая терапия, а также дополнительные методы, такие как танцевально-двигательная терапия (ТДТ).

Танцевально-двигательным терапевтам важно знать физические, психосоциальные и когнитивные признаки ППГМ, изложенные ниже, а также понимать, каким образом можно повлиять на каждый аспект жизни пациента.

Физические нарушения

При ППГМ часто возникают проблемы с моторикой, то есть управлением движениями. Масштабы и степень тяжести нарушения зависят от локализации и обширности повреждения головного мозга. Дисфункция может включать парез (то есть частичный паралич), сильную слабость скелетной мускулатуры или аномально высокий мышечный тонус в одной или нескольких частях тела вплоть до паралича (полная потеря двигательной функции) в одной или нескольких областях тела. Чем диффузнее повреждение головного мозга, тем больший диапазон дисфункций может наблюдаться.

Перцептивно-моторные нарушения

Потенциально проблемы зрительно-моторного восприятия включают ориентацию в пространстве и субъективную оценку, зрительно-моторную координацию (рука – глаз), различения правой и левой сторон, восприятие глубины, сокращение поля зрения (белые пятна в сегментах зрительного поля), восприятие схемы тела (например, осознание частей тела и их взаимного расположения) и т. д.

Сенсорные нарушения

Сенсорные расстройства могут включать в себя потерю или снижение чувствительности к прикосновениям, боли, надавливанию и сжатию или температурным воздействиям. Может возникнуть и обратная проблема, то есть повышенная чувствительность к прикосновению, боли, надавливанию, сжатию или температуре.

Когнитивные нарушения

Хотя потеря воспоминаний о событиях до и после травмы является типичным следствием ППГМ, ожидается, что память по большей части восстановится. В случаях повреждения областей мозга, связанных с краткосрочной и долгосрочной памятью, а также отвечающих за извлечение воспоминаний, могут возникнуть соответствующие функциональные ограничения (Long, 2006). Проблемы с памятью и способностью решать проблемы (последнее из-за повреждения префронтальной зоны коры больших полушарий – области, которая управляет абстрактным мышлением) приводят к появлению психосоциальных трудностей. Кроме того, часто возникают связанные с этим проблемы концентрации внимания и обучения, особенно у детей школьного возраста (Berrol, Katz, 1985; Rosen, Gerring, 1986).

Психосоциальные нарушения

Хотя семьи легче принимают физические ограничения, вызванные ЧМТ, особенно разрушительными для отношений с пострадавшим являются изменения личности. Человек, которого они знали и любили, трансформировался в чужака, который им не знаком. Через год после травмы чаще всего сообщается о таких психосоциальных проблемах, как агрессивное поведение, неспособность справляться со стрессом, депрессия, эмоциональная неустойчивость и импульсивность (Center for Disease Control, 2005; Baguley et al., 2006).

В недавнем исследовании, в ходе которого изучалось агрессивное поведение 228 больных с умеренными и тяжелыми травмами, Багули с соавторами (Baguley et al., 2006) создали такой дизайн исследования, в котором сочетались срезовые и лонгитюдные (на протяжении 5 лет) методы. Показатели измерений включали данные шкалы комы Глазго и шкалы исходов Глазго, продолжительности комы, данные шкалы явной агрессии (ШЯА), шкалы депрессии Бека и шкалы низкой удовлетворенности жизнью. ШЯА и шкала Бека применялись трижды после травмы: через шесть месяцев, тридцать пять месяцев и 60 месяцев. Большинство пострадавших были жертвами дорожно-транспортных происшествий (66 %), падений (17 %), нападений (12 %) и других обстоятельств (5 %). Особый интерес представляет то, что уровни агрессии не изменялись со временем и ни травмы, связанные с нарушениями, ни их тяжесть, ни факторы, имевшие место до болезни (до травмы), не были достоверными предикторами агрессивного поведения. Кроме того, результаты показали, что чем моложе возраст получения травмы, тем чаще наблюдались случаи агрессии и низкая удовлетворенность жизнью.

Особо следует отметить, что была зафиксирована значительная и устойчивая корреляция между депрессией и агрессивным поведением. Таким образом, Багули с соавторами (Baguley et al., 2006) пришли к выводу, что управление депрессией является важным фактором при лечении.

Пластичность мозга: нейрофизиологические механизмы травмы и восстановления

Современные теории физиологического развития и функционирования человека подчеркивают роль динамической системы врожденных свойств саморегуляции, самоорганизации и гомеостаза (Stern, 1985/2000; Schore, 1994; Campbell, 2000). Иначе говоря, внутренние механизмы постоянно находятся в работе, чтобы поддерживать баланс нейрофизиологических систем. Аналогичным образом после травмы головного мозга эти механизмы функционируют, пытаясь самовосстановиться. Нейропластичность головного мозга является главным механизмом содействия динамический реорганизации – постоянному процессу, который способствует восстановлению. Хотя пластичность мозга замедляется с возрастом, различные типы усиления и стимуляции вызывают появление новых нейронных соединений и также способны укрепить ослабленные соединения. Ниже рассматриваются три формы: диасхиз (феномен Монакова), коллатеральное прорастание (спроутинг) и денервационная сверхчувствительность (Bach-y-Rita, 1981; di Joseph, 1981).

Диасхиз

Определяемый как «отек и измененное мозговое кровообращение» (di Joseph, 1981) диасхиз является одним из основных механизмов, связанных с восстановлением. Вызванный первоначальным шоком от травмы, он приводит к нарушению и подавлению работы мозга. По мере постепенного исчезновения этого типа расстройства нервной системы иногда в течение нескольких лет происходит постепенное восстановление связанных функций.

Коллатеральное прорастание (спроутинг)

Еще один тип нейропластичности – это процесс, при котором аксоны нетронутых областей мозга отправляют дендритные ответвления в пострадавшие области для формирования новых синаптических связей, то есть реактивного синаптогенеза. Хотя коллатеральное прорастание считается фактором, способствующим излечению, оно может также выступать в качестве неадаптивного сдерживающего фактора, когда новое соединение несовместимо с рецепторами поврежденного участка.

Денервационная сверхчувствительность

Эта реакция нейронов обозначает феномен, при котором нетронутые волокна поврежденного места становятся сверхчувствительными к нейрохимическим веществам в синапсах, передающим сенсорную информацию. При нормальных обстоятельствах уменьшенное количество нервных волокон не будет реагировать на раздражители; в этих измененных условиях развивается гипервозбудимость, а это означает, что оставшиеся нейроны получают возможность реагировать на раздражители, на которые ранее реагировала вся область.

Прочие соображения

Другие факторы, влияющие на динамическую реорганизацию мозга, – это возраст, окружающая среда и медикаментозное лечение. Существует общее мнение, согласно которому, чем моложе человек, тем лучше прогноз и тем быстрее проходит его реабилитация (Rosen, Gerring, 1986). Бах-и-Рита (Bach-y-Rita, 1981) отмечает, что усиленная доза социальной стимуляции, то есть увеличение возможностей для позитивного взаимодействия, повышает потенциал восстановления. Кроме того, можно применять конкретные препараты для стабилизации функций центральной нервной системы (ЦНС).

Также важно отметить, что происходит спонтанное восстановление разной степени, особенно в первый год после получения травмы, так как ЦНС стремится самовосстановиться через врожденные механизмы нейропластичности. При инсульте параметры прогноза, как правило, более ограниченны и предсказуемы, чем при ЧМТ. Например, прогресс в восстановлении речи, нарушение которой часто сопровождает повреждения левого полушария, начинает замедляться через четыре месяца после инсульта и по большей части прекращается после первого года (Berrol, 1984; Wikipedia, б/г). С другой стороны, хотя при ЧМТ улучшение значительно замедляется через год после травмы, улучшение функционирования, хотя и непредсказуемое, может продолжаться годами, особенно при закрытой ЧМТ, где смешанные осложнения могут постепенно начать ослабевать (Kay, Lezak, б/г). После устранения острых стадий травмы медицинскими средствами и стабилизации положения может понадобиться полный набор мероприятий по реабилитации для максимального восстановления функций.

Принципы лечения

Диффузная дисфункция, вызванная умеренным или тяжелым черепно-мозговым инсультом, особенно при закрытой черепно-мозговой травме, требует мультимодального командного подхода к лечению для того, чтобы обратиться к физической, психосоциальной и когнитивной области поведения и деятельности. Этот подход фокусируется на одновременном стимулировании различных сенсорных систем человека (например, тактильных, визуальных, слуховых, двигательных) для получения доступа к его сильным сторонам, чтобы активировать слабый канал. Кроссмодальное обучение путем одновременной стимуляции различных сенсорных каналов – это распространенная методика обучения, в первую очередь при лечении лиц с особыми потребностями.

Другие стандартные принципы лечения в рамках ТДТ и большинства других лечебных и образовательных дисциплин включают следующие рекомендации:

1) начинайте на нынешнем уровне функционирования индивида;

2) отталкивайтесь от знакомого и того, что было выучено (что равно сформированному условному рефлексу) и не пострадало от полученной травмы;

3) мотивируйте индивида, представив раздражители, которые являются значимыми для него; считается, что ЦНС реагирует на эмоционально заряженные ситуации, то есть на то, что воспринимается как угроза или возбуждает; то, что воспринимается как нейтральное, обычно отфильтровывается (di Joseph, 1981);

4) поощряйте активное и проактивное участие (общая характеристика ТДТ); эффекты лечения, как правило, усиливаются и продлеваются при проактивном, а не пассивном или реактивном участии (Berrol et al., 1997);

5) придумайте структурированный, последовательный формат, который включает ритуал и повторения плюс некоторые изменения, чтобы избежать привыкания (то есть отключения). Изначально при работе с этой группой населения рекомендуется директивный подход со стороны терапевта. По мере укрепления доверия в терапевтических отношениях поощряется большее использование инициативы пациентом/клиентом.

Области вмешательства

Именно в рамках принципов лечения происходит обращение к целевым областям вмешательства. Терапевтические цели проистекают из общих осложнений, типичных для ППГМ и классифицируемых ниже как физические, психосоциальные и когнитивные (см. таблицу 11.1). Эти области функционирования будут подробно описаны ниже.

В зависимости от того, имеется ли ЧМТ у пациента или его близкого человека, цели восстановления могут различаться. Для последнего пагубные последствия изменения личности и когнитивные расстройства часто являются приоритетными. А между тем больные, как правило, сосредотачиваются на своих физических ограничениях – параличе, парезе, атаксии (равновесии) и т. д., а не на психосоциальных вопросах, которые мешают их личным взаимодействиям и адаптации к изменениям образа жизни.

Клинические примеры

Описанные ниже лечебные вмешательства показывают, как сеансы ТДТ проводились в трех различных лечебных заведениях с тремя различными категориями лиц, имеющих ППМГ. Первый пример – работа, проводимая с группой лиц, перенесших тяжелую ЧМТ, второй – с группой пожилых людей, перенесших инсульт, а третий – со взрослым мужчиной, пережившим почти смертельное огнестрельное ранение. На лечение с помощью ТДТ повлияло несколько факторов, среди них характер и миссия медицинского учреждения, уровень восстановления или функционирования группы и/или индивида и в некоторых случаях цели и задачи, установленные группой специалистов по реабилитации на основе различных нейропсихологических и функциональных оценок.

Групповой пример: ЧМТ (Berrol, Katz, 1985)

Лечебное вмешательство с помощью ТДТ, о котором рассказывается здесь, имело место в центре временного проживания. Его целью было предоставить концентрированную программу услуг по реабилитации лицам, которые перенесли тяжелые ЧМТ. Пациенты проживали и получали значительную часть услуг в большом частном доме, преобразованном в реабилитационный центр. Общей целью работы с ними было улучшение психосоциальных и повседневных навыков, максимизация потенциала клиентов для существования в сообществе и улучшения общего качества их жизни.

Таблица 11.1. Основные направления терапевтических интервенций методами ТДТ для пациентов с ППГМ

Этот пример дает обзор формата и содержания ТДТ-сессий, проводимых один раз в неделю в течение года. Группа состояла из восьми участников в возрасте 20–60 лет (7 мужчин и одна женщина), которые принимали участие в занятиях через шесть-десять месяцев после травмы. Двое участников группы не проживали в стационаре, и большинство имело проблемы с речью и способностью выражаться. У всех, помимо проблем с самоорганизацией и концептуализацией, в той или иной степени наблюдался дефицит памяти и трудности с планированием и оценкой. Кроме того, у них отсутствовала инициативность и самомотивация. Эти участники в разной степени демонстрировали классические расстройства, связанные с серьезным повреждением мозга. Формат каждой сессии включал разминку, развитие темы и завершение.

Разминка

Разминка служила нескольким целям: организовать группу и тело каждого из участников, стимулировать когнитивные процессы, облегчить взаимодействие между участниками группы и увеличить их осознанность, а также позволить терапевту оценить текущую ситуацию и потребности участников. Бах-и-Рита (Bach-y-Rita, 1981) подчеркивает важность социальной и когнитивной стимуляции через групповые взаимодействия. Когда я выступала в роли терапевта, мы обычно начинали сессию, формируя круг для обозначения видимых границ и создания структуры для сосредоточения внимания. Используя внешнюю ритмичную музыку, я обычно начинала с того, что выбирала наблюдаемое движение (Метод Чейс; см.: Chaiklin, Schmais, 1993), а затем побуждала участников поочередно становиться ведущим, действия которого копируют другие участники. Таким образом, мы использовали нелокомоторные движения (то есть без перемещения по пространству), задействуя разные части тела, сначала изолированно, а затем переходя к более скоординированным движениям, включающим все тело, – изгиб, растяжение, размахивание, покачивание и т. п. Используя стандартные динамические качества (по Лабану), мы исследовали разные полярности, например, ускоренное – замедленное движение, активный сильный – легкий (вес), большая – маленькая и открытая – закрытая форма движения и т. д.

Чтобы задействовать когнитивные функции, использовались простые образы, служившие средством для стимуляции символических процессов. На некоторые базовые вопросы, например: «На что похоже это движение?» или «О чем оно напоминает?» – могли быть получены такие ответы, как «Прошу милостыню» или «Я плаваю», «Прощаюсь», «Бросаю мяч» и т. п. Аналогичным образом эти образы служили стимулом для усиления определенных качеств и расширения диапазона движения.

Тема

Возникающие темы позволили группе исследовать через движение общие, волновавшие всех вопросы. Повторяющейся проблемой для этих участников, а также для большинства переживших тяжелую черепно-мозговую травму является потеря контроля над собственной жизнью, что равносильно потере ощущения собственного Я. Хотя суть реабилитации состоит в том, чтобы подготовить людей к большей независимости, как это ни парадоксально, процесс реабилитации может невольно усилить зависимость. Реальность такова, что директивный подход в высокоструктурированной среде часто является оправданным, он адекватен в случае нарушения у пациентов суждений и способности планировать или иногда даже принимать простейшие решения. Такие факторы, как масштаб и степень невропатологии, стадия восстановления, а также условия окружающей среды, по большей части определяют степень когнитивной, психоэмоциональной и социальной дезорганизации.

Во время одного сеанса участники работали в парах, попеременно сменяя друг друга в роли активного движущегося и пассивного ведомого. Активно движущийся участник своими руками управлял изменением позы своего партнера. Во второй части этого задания ранее пассивный индивид должен был не позволять себя сдвигать с места. Интересно, что тем участникам, которые были явно уступчивыми, было трудно противостоять настойчивости активного движущегося, и они сдавались, оказав минимальное сопротивление. Затем мы организовали совместное упражнение, разделившись на две подгруппы. Поочередно одна группа сообща делала из участников второй группы некий фриз (групповую скульптуру). Далее следовало словесное обсуждение. Участникам было предложено несколько вопросов, связанных с их опытом: какая роль для них была комфортней – активная или пассивная; могут ли они вспомнить ситуацию, в которой они ощущали себя пассивно или чувствовали, что ими манипулируют; каково им было оказывать сопротивление; как им понравилось участие в групповых действиях. Были даны самые разные ответы. От комфорта, обретенного в пассивности, и отсутствия идей о том, что делать дальше, до удовлетворенности, ощущаемой в обеих ролях, и дискомфорта при сопротивлении. По мере обсуждения один участник дал такой комментарий: «Люди просто помыкают вами». Другой заметил: «Вы должны быть сами за себя». Третий сказал: «Мне нравится быть с каждым; это улучшает мое настроение». Все выразили удовольствие от совместного опыта, полученного в ходе создания групповых скульптур.

Завершение сессии

Заключительная часть этого и других сеансов обычно состояла из спокойного периода – времени фокусирования внимания на теле и периода для осмысления и восстановления сил в завершении процесса. Обзор и обобщение опыта путем воссоздания последовательности компонентов сессии (вербально или через движение) является важным когнитивным инструментом для укрепления памяти. Аналогичным образом релаксация и дыхательные техники часто включались в эту часть сеанса для облегчения сенсорно-моторной осознанности, усиления образа тела, повышения концентрации и стимулирования внутренних размышлений.

Групповой пример: инсульт

Нижеприведенный случай из финансируемого федеральным правительством исследовательского проекта (Berrol et al., 1997) представляет собой сеанс ТДТ с пожилыми людьми, чья нейротравма была вызвана инсультом. Сессии проекта проводились в течение пяти месяцев в пяти различных регионах США; клинический пример, приводимый здесь, имел место в дневном стационаре по уходу за пожилыми людьми в Сан-Франциско, штат Калифорния. Группа из восьми пожилых афроамериканцев в возрасте не менее 60 лет собиралась два раза в неделю на сеанс ТДТ продолжительностью 45 минут. У них были ограничения подвижности разной степени (несколько человек использовали инвалидные кресла и вспомогательные средства для ходьбы), у всех функционировала речь. Области, предназначенные для терапии в этом исследовании, включали: физические функции, познание, настроение, социальные взаимодействия и навыки повседневной жизни. Так же как и в предыдущем примере группы, ТДТ являлась неотъемлемым элементом этой большой программы, и каждая сессия включала разминку, развитие темы и завершение. Здесь обобщенно описывается один сеанс, который я наблюдала в течение последнего месяца проекта.

Разминка

Адаптированная к физическим ограничениям группы разминка сосредоточивалась главным образом на нелокомоторных движениях, начиная от простых упражнений для отдельных частей тела до моторной активности, требующей более общей координации. На протяжении всего сеанса важным элементом являлось соблюдение последовательности действий, образующей ритуал. Сеанс начинался с ритуала, когда все рассаживались по кругу и ведущий задавал вопрос: «Как вы себя чувствуете сегодня?» (этот же вопрос повторялся как ритуал при завершении сеанса). Каждый участник отвечал на вопрос посредством жеста – от касания ладонями до размаха рук на 180 градусов друг от друга вместе с произнесением соответствующей цифры. Например, цифра 1 – прикосновение ладоней – символизировала самый низкий уровень настроения; цифра 10 – руки раскинуты на 180 градусов – представляла самый высокий уровень настроения. Выступление каждого участника сопровождалась пространными устными комментариями.

Тема

После неторопливой разминки отдельных частей тела под руководством терапевта активность группы пришла к более общему совместному движению. Тема возникла, когда руководство разминкой спонтанно перешло к членам группы: один человек решил перейти из сидячего положения в положение стоя, все встали и стали активно участвовать в ритмичных движениях, опираясь на инвалидное кресло, приспособление для ходьбы или на руку соседа. В качестве наблюдателя сеанса я отметила, что, когда группа взяла на себя лидерство, терапевт занял позицию участника, продолжая двигаться в кругу вместе со всеми, при этом ненавязчиво руководя, направляя группу и переходя к прямому руководству только тогда, когда коллективная энергия истощалась. Преобладающая музыка – свинг, джаз и блюз – казалось, была объединяющим катализатором для синхронного движения, которое подпитывало группу и будило воображение ее участников. В какой-то момент все представили себя музыкантами оркестра, которые играли на различных инструментах – фортепиано, гитаре, валторне, барабане, и наконец появился дирижер.

Завершение сессии

Имея время для переключения внимания и тщательного обдумывания, участники обменялись пережитым опытом и поделились друг с другом своими чувствами и воспоминаниями. Они давали и взамен получали положительную обратную связь и поддержку группы. В качестве примеров интегрирующих прикосновений были предложены самомассаж – растирание/поглаживание конечностей, пожимание рук и плеч, надавливание руками и т. д. Возникли спонтанные действия, когда один человек начал обнимать себя; другие сразу же отзеркалили это, произнося хором: «Я люблю себя». Эта последовательность переросла в синхронное покачивание, при котором все изображали укачивание младенца. В ходе этого покачивания состоялся диалог на тему наличия у участников детей. Во время ритуала завершения руки уже были разведены шире, а соответствующие цифровые выражения стали выше. В этот момент было заметно словесное оживление и интерактивный диалог. Члены группы комментировали достижения друг друга, хлопая в ладоши, смеясь и произнося подбадривающие и эмпатические фразы типа: «Молодец!», «У вас все получится!», «У вас получается все лучше и лучше», «Вы выглядели гораздо сильнее сегодня», «Продолжайте, вы способны сделать это. Я не мог ходить после инсульта, а взгляните на меня сейчас. У вас тоже все получится».

Индивидуальный пример: огнестрельное ранение (Berrol, 1990)

Лечебное вмешательство, которое здесь описывается, произошло на территории университета г. Копенгагена, Дания, в рамках программы интенсивного дневного лечения для взрослых, переживших ППМГ. Я проводила там лечебные ТДТ-сеансы как в групповом, так и в индивидуальном формате. Группа реабилитации включала несколько нейропсихологов, двух специальных педагогов, одного физиотерапевта и одного логопеда. Только восемь «студентов» (как они назывались) были приняты на весь период лечения, на срок в четыре месяца – это эквивалент школьного семестра. Участников в данную программу тщательно отбирали по следующим критериям: потенциальная возможность трудоустройства, академическая или профессиональная подготовка, частично сохраненная способность общаться, способность отслеживать (рефлексировать) свое состояние, мотивация для лечения, способность самостоятельно передвигаться.

Профиль Л. Г.

35-летний мужчина Л. Г. получил серьезную травму головы после того, как его супруга выстрелила ему в голову. Пуля прошла через его правую височную долю и инкапсулировалась между стволом мозга и мозжечком. После месяца комы и трех месяцев госпитализации он получил один год стационарной реабилитации. Через четыре года после получения травмы и при минимальном лечении он начал посещать дневную программу. Хотя Л. Г. и жил со своей сестрой, которая помогала ему совершать покупки, прибирать в доме и готовить пищу, он был независимым с точки зрения самообслуживания и повседневных действий. Он пользовался общественным транспортом, чтобы добраться до лечебного центра.

Его особые проблемы включали общее отсутствие инициативы и сложности со слуховой и когнитивной обработкой. Например, при прослушивании краткого выпуска новостей по радио его мозг перегружался так, что не мог фильтровать более чем одну часть информации за раз или выполнять более одной задачи одновременно, например, слушать и делать заметки. Вербальная и физическая реакции Л. Г. также осуществлялись с задержками по времени. Интересно, что его краткосрочная память осталась нетронутой; после того как кусок информации запоминался, пусть и при большом количестве повторений, он сохранялся в памяти и легко из нее извлекался.

Л. Г. демонстрировал низкую толерантность к фрустрации, слишком легко сдаваясь при выполнении поставленных задач. Как правило, он резко прекращал выполнение задачи со словами: «Я не могу сделать это». С точки зрения аффекта он не проявлял никаких эмоций, когда ему задавали потенциально эмоционально заряженные вопросы, например, про его бывшую жену или инцидент со стрельбой. Хотя он и мог говорить о самом инциденте, но, когда его спрашивали, что он чувствует, он обычно отвечал: «Ничего». Л. Г. высказывал скепсис по поводу своего места в жизни, говоря, что ему кажется, будто он стоит неподвижно, застыв во времени. Безнадежность по поводу своей жизни и своего будущего были преобладающей темой в его самоотношении.

На физическом уровне у Л. Г. были серьезные проблемы с равновесием и осанкой. Его походка была неровной из-за слабости левой стороны, его шаги небольшими и прерывистыми. Его движение было очень неуверенным и контролируемым, лишенным каких-либо вариаций по динамическим качествам. Он был не в состоянии скоординировать или воспроизвести даже простую моторную последовательность. Обычно, наклонив голову и верхнюю часть туловища вперед, он постоянно смотрел вниз, сидя или стоя, в движении или оставаясь неподвижным. Тем не менее во время разговора один на один он был способен удерживать зрительный контакт с собеседником.

Психосоциальные, когнитивные и физические цели лечения, установленные реабилитационной командой с учетом пожеланий самого Л. Г., определили приоритеты сессий ТДТ. Когда Л. Г. спросили, почему он обычно смотрит вниз, он заявил, что наклоняет голову вниз, чтобы увидеть, куда он идет, то есть куда ступают его ноги (это очевидные для его травмы нарушения в проприоцептивном притоке и контроле равновесия). Принимая это как адаптивную модель почти в течение четырех лет, Л. Г. считал, что это был единственный способ, с помощью которого он мог успешно передвигаться, что без этой визуальной подсказки он упадет. Л. Г. сказал, что он хотел бы поработать над своим равновесием и физической слабостью. Таким образом, физическая область стала мотивационной ступенькой и основным каналом для обращения к его психологическим и когнитивным проблемам.

Формат сеансов

Чтобы стимулировать когнитивные процессы – важный компонент его плана лечения, – мы обычно начинали со словесного обмена и обзора того, над чем мы работали на предыдущем сеансе, а также обсуждали возможную повестку текущего сеанса. Эти пункты были перечислены на доске, на видном месте, так осуществлялась стратегия укрепления когнитивных процессов. Для обеспечения стабильной и безопасной обстановки каждую неделю в сеанс включались знакомые движения, усиленные вариациями и модификациями.

Как правило, мы начинали с какой-то проприоцептивной деятельности, которая позволяла Л. Г. полнее ощутить вес его тела – почувствовать себя «более заземленным». Принимая разнообразные позы, мы толкали друга друга физически. Задача состояла в том, чтобы попытаться вывести терапевта из равновесия. И она оказалась эффективным стимулом. Иногда для усиления сенсорного сигнала к его левой лодыжке (слабой) прикреплялся дополнительный вес. В сессию всегда были включены упражнения на фокусировку взгляда и смену темпа. В течение первых недель музыка была важным внешним ритмическим организатором, создавая устойчивый, подспудный ритм, под который он мог подстроиться. Когда Л. Г. ходил, опираясь на ритм музыки, он старался смотреть перед собой (на уровне глаз), а потом стал называть предметы, которые видел в комнате. Позже музыку заменил словесный счет. После установки первоначального ритма Л. Г. обычно считал вслух и двигался. Позднее он стал считать про себя и, наконец, его движения при ходьбе стали более разнообразными и плавными. Он менял темп, был способен произвольно менять направление и фокусировать взгляд на разных объектах. Активность Л. Г. в процессе сеанса возросла – он сам стал выбирать темп, направление и амплитуду своего движения. Это пример принятия им пространственных и временных решений.

Оценив по достоинству эту недавно обнаруженную способность контролировать свое тело, Л. Г. стал целенаправленно и сосредоточенно носиться по коридору заведения, как если бы опаздывал на встречу, в терминах Лабана это было ускоренное движение с направленным вниманием в пространстве. Персонал быстро заметил и прокомментировал его резко изменившуюся походку и поведение. Анализируя свои ощущения от таких перемен, Л. Г. заметил, что теперь он может смотреть на окружающий мир и видеть вещи вокруг себя, когда идет по улице. «Сейчас я чувствую себя свободнее».

Решая его проблемы со схемой тела, его ограниченной кинесферой и репертуаром движения, мы часто изучали вариации движения с помощью отзеркаливания. Чередуя роли, иногда мы двигались синхронно, как зеркальное отображение или же подобно эху, производя задержки отклика или изменяя качества движения, то есть воспроизводя движение быстрее или медленнее, легче или с большим усилием (весом), преувеличивая или преуменьшая и т. п. Обычно, когда движение инициировал Л. Г., он возвращался к медленным, симметричным паттернам. Прорыв произошел во время одной из наших последних встреч, когда я неоднократно предлагала асимметричные и быстрые движения. В противоположность этому, когда Л. Г. начинал первым, он замедлял темп и возвращался к своим привычным, симметричным позам. В какой-то момент произошел перелом, когда он спонтанно настроился на свой ритм, предлагая мне отзеркалить различные несимметричные фигуры. Л. Г., наконец, начал предъявлять расширенный диапазон движения как по количеству, так и по качеству.

Во время нашего заключительного сеанса, когда я спросила его, что для него было наиболее значимым в наших занятиях танцевально-двигательной терапией, он ответил: «Я обнаружил, что у меня есть тело».

Замечания персонала

Сотрудники клиники признали физический и поведенческий прогресс Л. Г., в значительной мере благодаря вмешательству ТДТ, отмечая, как он проявился и в других аспектах программы. На групповых сеансах Л. Г. теперь сидел прямо на своем кресле и принимал более активное участие в дискуссии, что контрастировало с его ограниченной способностью к коммуникации в начале программы. Он хорошо удерживал внимание, был приветлив и даже демонстрировал хорошее чувство юмора.

Специальный педагог отметил, что он казался более уверенным, желая продолжать выполнение когнитивной задачи, ранее отклоняемой им, и что он не так легко расстраивался. Психолог, с которым он регулярно работал, признал, что в случае Л. Г. опыт движения стал катализатором для улучшения его психологического и когнитивного состояния, что для Л. Г. его физическая сущность, похоже, стала ключом к его психическому состоянию.

Когда Л. Г. осознал улучшение своего моторного состояния и понял, что он способен контролировать свои физические функции, у него появилась более позитивная самооценка и самосознание.

Отслеживание ситуации

Через два года после лечения записи показали, что Л. Г. живет самостоятельно, осуществляет покупки и готовит для себя. Хотя он и не нашел оплачиваемой работы, он успешно занимался личными делами, такими как увлечение живописью и ремонт своей квартиры. Посещая занятия в общественном колледже, он получал хорошие оценки. Одним словом, похоже, что жизнь Л. Г. обрела цель и смысл.

Резюме и выводы

Обзор общих составляющих ППГМ показывает, что его глобальные последствия могут серьезно влиять на лиц, переживших нейротравму, а также на их близких. Таким образом, реабилитация – это процесс, затрагивающий все стороны жизни. Он требует слаженной работы команды специалистов по поддержанию здоровья. В некоторых ситуациях ТДТ является частью этой общей работы.

Эта глава призвана осветить ключевые аспекты, относящиеся к работе с жертвами ППГМ в рамках реабилитации. Охватывая широкий спектр вопросов, связанных с ТДТ, тема этой главы включает: природу и патологические механизмы ППГМ (в частности, ЧМТ и инсульт); этиологию и демографические данные; общие функциональные последствия травм; нейрофизиологические факторы, влияющие на излечение; принципы, а также целевые области лечения. В заключительном разделе представлены три случая лечебного вмешательства с помощью ТДТ: первый – описание работы с группой, находящейся в центре временного проживания для лиц с тяжелой нейротравмой; второй – группы посещающих дневной стационар для пожилых людей с нарушениями – последствиями инсульта; и третий случай взрослого мужчины, чья невропатология была вызвана пулевым ранением. В каком-то роде уникально, что этот последний пример из практики имел место в центре по изучению травм мозга, расположенном в университете, то есть в образовательном, а не в медицинском учреждении.

Хотя во всех трех случаях порой использовался реквизит, два групповых вмешательства имели более общие черты, присущие природе группового процесса. Они характеризовались следующим: 1) использование круга и музыки для организации участников и поощрения интерактивного общения, а также самовыражения через ритмичные движения; и 2) единый формат разминки, переходящей в тему сессии, и потом завершение в той или иной форме.

Индивидуальная работа в ТДТ определялась целями центра реабилитации с упором на когнитивные и психосоциальные проблемы, однако учитывала основные затруднения пациента с его ограничениями движения и сильной мотивацией работать с соответствующими проблемами. Когда Л. Г. получил контроль над своим физическим состоянием, у него проявились улучшения в психологической и когнитивной областях. В этом случае особенно ярко проявился целительный потенциал движения как способа воссоединения разума и тела, что облегчает все аспекты функционирования и поведения человека.

Важно, чтобы в реабилитационных программах, в которых присутствует ТДТ, терапевт имел базовое понимание различных видов травм мозга и их функциональных последствий. Аналогичным образом для построения прогноза психотерапии необходимо представлять возможную путаницу при нейрогенной патологии. В частности, в некоторых случаях проблемы нейрогенного происхождения могут маскировать проблемы психогенного характера; с другой стороны, органические нарушения могут быть ошибочно идентифицированы как психогенные. Эти переменные помогают не только определить потенциальные возможности абилитации и реабилитации, но и сформулировать цели лечения, а также спланировать ожидаемое воздействие лечебного процесса. ТДТ как терапевтический подход, основанный на восстановлении единства разума и тела, вносит ценный вклад в реабилитацию людей, переживших нейротравму, – в индивидуальную и групповую работу.

Литература

Bach-y-Rita P. (1981). Central nervous system lesions: Sprouting and unmasking in rehabilitation. American Journal of Physical Medicine and Rehabilitation, 62: 413 – 417.

Baguley I. J., Cooper J., Felmingham K. (2006). Aggressive behavior following traumatic brain injury. How common is common? The Journal of Head Trauma Rehabilitation, 21 (1): 45–56.

Battista J. (2013). NFl will expand concussion efforts during games. New York Times. Retrieved April 1, 2013 from www.nytimes.com.

Bazarian J. J., Donnelly K., Peterson D. R., Warner G. C., Zhu T., Zhong J. (2013). The relation between posttraumatic stress disorder and mild traumatic brain injury acquired during operations enduring freedom and Iraqi freedom. The Journal of Traumatic Head Injury, 28 (1): 1–12.

Berrol C. F. (1990). Dance/movement therapy in head injury rehabilitation. Brain Injury, 4 (3): 257–265.

Berrol C. F., Katz S. S. (1985). Dance/movement therapy in the rehabilitation of individuals surviving severe head injuries. American Journal of Dance Therapy, 8: 46–66.

Berrol C. F., Ooi W. L. I., Katz S. S. (1997). Dance/movement therapy with older adults who have sustained neurological insult: A demonstration project. American Journal of Dance Therapy, 19 (2): 135–160.

Berrol S. (1984). Coma management in perspective. Paper presented at Braintree Hospital’s Fifth Traumatic Head Injury Conference, Braintree, MA.

Brain Injury Association of America. Causes of brain injury. Retrieved January 30, 2006 from www.biausa.org/pages/causes_of_injury.html.

Campbell S. (2000). The child’s development of functional movement // S. Campbell, D. V. Linden, R. Palisano (Eds). Physical Therapy for Children, 2nd ed. (pp. 3–44). Philadelphia, PA: S. B. Saunders.

Center for Disease Control (2005). Traumatic brain injury in the United States: A report to Congress. Retrieved February 7, 2006 from www.cdc.gov/doc.do/id-090001f^3ec800101e6.

Chaiklin S., Schmais C. (1993). The Chace approach to dance therapy // S. Sandel, S. Chaiklin, A. Lohn (Eds). Foundations of Dance/Movement Therapy: The Life and Work of Marian Chace (pp. 75–97). Columbia, MD: Marian Chace Memorial Fund of the American Dance Therapy Association.

Cook J. (1987). The nature of ABI // J. Cook (Ed.). The ABI Handbook Serving Students with Acquired Brain Injury in Higher Education (pp. 9–34). Sacramento, CA: California Community Colleges.

Damasio A. (2010). Self comes to mind: Construction of the conscious brain. New York: Pantheon Books.

Di Joseph L. (1981). Traumatic head injury: Mechanisms of recovery. Paper presented at the Coma to Community, Workshop presented at Santa Clara Valley Medical Center, San José, CA.

Generelli T. (1984, October). Recent developments in acute pathophysiology of head injury. Paper presented at Braintree Hospital’s Fifth Traumatic Head.

Hootman J. M., Randall D., Angel J. (2007). Epidemiology of college injuries for 15 sports: Summary and recommendation for injury preventions initiatives. Journal of Athletic Training Injuries, 4 (2): 311–319.

Kay T., Lezak M. Debunking ten myths of recovery. Retrieved June 11, 2008 from www.getrealresultd.com/tenmyths.htm.

Long C. J. (2006) Memory. Neuropsychology/Behavioral Neuroscience. Retrieved January 16/20, 2006 from http://neuro.psyc.memphis.edu/neuropsyc/np-ugpmemory.htm.

Luria A. R. (1970). The functional organization of the brain. Scientific American, 222 (3): 66–78.

MacGregor A. J., Dougherty A. L., Galarneau M. R. (2011). Injury-specific correlates of combat-related traumatic brain injury in operation Iraqi Freedom. Journal of Traumatic Head Injury, 26 (4): 312–318.

National Stroke Association. What is stroke? Retrieved February 7, 2006 from http://infostroke.orf/siteinfo.

Restak R. (1984). The brain. New York: Bantam Books.

Rosen C. D., Gerring J. (1986). Head trauma: Educational reintegration. San Diego, CA: College Hill Press.

Rutland-Brown W., Langlois J. A., Thomas K. E., Xi Y. L. (2006). The Incidence of traumatic brain injury in the United States. Journal of Head Injury Rehabilitation, 21 (6): 544–548.

Sayer N. A., Chiros C. E., Sigford B., Scott S., Clothier B., Pickett T., Lew H. L. (2008). Characteristics and rehabilitation outcomes among patients with blast and other injuries sustained during the Global War on Terror. Archives of Physical Medicine and Rehabilitation, 89 (1): 163–170.

Schore A. N. (1994). Affect regulation and the origin of the self: The neurobiology of emotional development. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum Associates.

Sports Concussion Institute. Retrieved 2013 from www.concussiontreatment.com/ concussionfacts.html#sfaq9.

Stern D. (1985/2000). The interpersonal world of the infant: A view from psychoanalysis and developmental psychology. New York: Basic Books.

Stuss D. (1988, April). What the frontal lobes do. Paper presented at the Paper presentation: Rehabilitation: Coma to Community, San José, CA.

Tanelian T., Jaycox L. H. (Eds) (2008). Invisible wounds of war: Psychological and cognitive injuries, their consequences and services to assist recovery. Santa Monica, CA: RAND Corporation, MG-720-CCF, available at http://veterans.rand.org.

Thompson R. F. (1975). Introduction to physiological psychology. New York: Harper & Row.

Wikipedia. Stroke recover y. Retrieved, June 11, 2008 from http://en.wikipedia.org/ wiki/strokerehabilitation.

12. Танец надежды: танцевальная терапия с людьми, страдающими деменцией. Хизер Хилл

Оставь надежду всяк сюда входящий.

Данте Алигьери

В конце ХХ века болезнь Альцгеймера сместила рак с первой строчки в списке самых больших угроз здоровью. Действительно, эта болезнь гораздо опаснее рака. Если рак – это патологический процесс, атакующий наше физическое тело, то болезнь Альцгеймера рассматривается как процесс, поражающий сознание, самую сущность человека. Болезнь Альцгеймера является гораздо большей угрозой, потому что она, по сути, способна не только убить тело, но и наше собственное Я.

Доминирующей моделью лечебного ухода за пациентами, страдающими деменцией, была и остается биомедицинская модель, причем основная часть средств, выделяемых правительством, идет на биомедицинские исследования и практику. Однако в последние двадцать лет с этой моделью стали конкурировать психологические подходы, в частности, личностно-ориентированный подход оказания медицинской помощи. Эти две модели существенно отличаются друг от друга своим пониманием деменции, человека с деменцией и фокуса организации поддержки и ухода.

Биомедицинский взгляд на болезнь Альцгеймера

Болезнь Альцгеймера – это, по меньшей мере, одна из ста различных разновидностей деменции, но при этом самая распространенная. В ХХ веке после того, как Алоис Альцгеймер впервые идентифицировал эту болезнь, ее поначалу воспринимали как редкий патологический процесс, наблюдаемый у довольно молодых (а именно у людей среднего возраста; это так называемая «пресенильная деменция»), и отличали от старческого слабоумия, считавшегося нормальной составляющей процесса старения. Однако позже ее стали воспринимать как болезнь, жертвами которой становятся и люди более старшего возраста. Сейчас эта болезнь представляется настоящей эпидемией, которая может губительно разрастаться с увеличением количества стареющего населения. Ключевые аспекты деменции с биомедицинской точки зрения перечислены ниже.

Понимание деменции

Деменция рассматривается как результат ряда патологических изменений в головном мозге. Это прогрессирующее и необратимое заболевание. Человек с деменцией неизбежно теряет функции во всех областях – психической, социальной и физической. «Болезнь Альцгеймера постепенно отключает жизненно важный обмен информацией (между клетками мозга), который и делает нас теми, кто мы есть» (Snowdon, 2001, p. 93).

Человек с деменцией

При этой трактовке деменции представление о человеке-личности практически отсутствует. Прогрессирование болезни означает, что человек постепенно разрушается до тех пор, пока от него ничего не остается. Это «смерть, которая оставляет за собой тело» (Kitwood, 1997), полное «разрушение личности» (Gidley, Shears, 1987), поэтому индивид является беспомощной жертвой патологического процесса и его поведение есть не более чем симптом этой болезни.

Цель лечения деменции

На данный момент есть препараты, которые можно давать на ранних стадиях деменции, чтобы замедлить этот процесс и, возможно, отсрочить госпитализацию. Однако от этой болезни до сих пор нет излечения, и после того, как человека госпитализировали, лучшее, что можно предложить, – это хороший физический уход, оберегание его от причинения вреда себе или другим и контроль поведенческих нарушений, часто с помощью лекарственных препаратов. Хотя сегодня есть понимание необходимости проведения таких жизненно важных мероприятий, как культурные, арт-терапия и т. д., по сути, это «дополнения» к существующей организации медицинской помощи, которая включает в себя физическую помощь и контроль симптомов.

Индивидуальное путешествие: найти личность в деменции

Впервые я начала работать танцевально-двигательным терапевтом в психиатрической больнице старого типа. Это было скучное, тоскливое учреждение, заселенное массой стареющих, безжизненных тел, сидящих повсюду или беспокойно расхаживающих взад и вперед. Тем не менее эта работа зародила во мне пожизненную страсть к занятиям с людьми, страдающими деменцией, ибо, несмотря на жестокость места и диагноза, я обнаружила на сеансах танцевально-двигательной терапии креативность, юмор, чувства, страсть, я встретила там людей! Танцы с людьми с деменцией стали для меня одной из самых интересных, сложных и творческих областей практики танцевальной терапии. Пусть происходило все это в общей атмосфере безнадежности.

Поиск чего-то ценного в, казалось бы, «потерянных» людях был понятен с точки зрения моей подготовки в качестве танцевально-двигательного терапевта и моей личной философии, но этот поиск, похоже, не имел смысла в модели лечебного ухода за больными с деменцией, который там доминировал. Именно поэтому я ощутила большое волнение, когда в конце концов наткнулась на работу Китвуда (Kitwood) и позже Гаррата и Хамильтон-Смитт (Garratt, Hamilton-Smith, 1995), посвященную лечебному уходу, центрированному на личности.

Человекоцентрированная модель при учете влияния патологии головного мозга указывает на то, что на ощущение деменции воздействуют многие другие факторы, среди них личная история, культура, стиль общения, среда, личность и – самое главное – текущие отношения с опекунами. Теоретики, придерживающиеся этой модели, утверждают, что личность больного деменцией фактически сохраняется и что при поддержке окружающих людей человек может достичь состояния хорошего самочувствия. Кроме того, больной рассматривается как активный участник этой ситуации, пытающийся разобраться в своем мире. Хотя поведение такого человека может показаться бессмысленным для нас, оно может быть значимым с точки зрения фрагментированной и запутанной реальности этой личности. Проникая в эту реальность и совместно создавая ее, мы можем поддержать человека в его попытках добиться понимания и ощущения благополучия. Этот подход дает не только человеку, страдающему деменцией, но и его опекунам надежду на то, что они на самом деле могут как-то изменить его жизнь.

По этой причине Китвуд предложил сделать поддержание личности основной психологической задачей ухода за больными деменцией в контексте центрированного на человеке подхода. Конечно, такой подход включает наилучший физический уход, но при этом ставит эмоциональный/социальный уход на один уровень с ним, а не в качестве дополнения к нему.

Я с радостью приняла идеи человекоцентрированной философии, ибо заложенный в ней подход позволил мне понять то, с чем я сталкивалась в моей работе с людьми, страдающими деменцией. А самое важное заключалось в том, что эта основополагающая философия соответствовала моим внутренним убеждениями и ценностям как личности и как танцевально-двигательного терапевта. Танцевальная терапия и центрированная на личности практика, как представляется, имеют много общего:

• в целом гуманистический и комплексный подход, который обращается к людям, а не к диагнозам и скорее оказывает помощь, нежели управляет и контролирует;

• признание и принятие человека с деменцией как творческой личности независимо от когнитивных способностей; восприятие человека с деменцией как активного участника, а не пациента или жертвы;

• принятие реальности человека и работа с этим;

• высокая ценность присутствия и использования собственной личности (в отношениях) для улучшения самочувствия и развития других.

Таким образом, моя увлеченность человекоцентрированным подходом к оказанию медицинской помощи помогла заострить внимание на том, что я делала как танцевально-двигательный терапевт в работе с пациентами, страдающими деменцией, – на необходимости концентрироваться на их ощущении собственного Я. Это, несомненно, присутствует во всех видах терапии, но, учитывая экстремальные проблемы с Я при деменции, здесь это главный момент. Я стала воспринимать танцевально-двигательную терапию как нечто, способствующее достижению общей цели поддержания индивидуальности, заключающейся в том, чтобы сохранить у индивида ощущение собственного Я и улучшить его состояние внутреннего благополучия. Включив мои принципы танцевальной терапии в более широкий контекст, я ощутила, что у меня не только появилась более отчетливая цель, но и способность расширить работу, которую я уже делаю.

Практика танцевальной терапии при деменции в рамках человекоцентрированного подхода

Основной целью человекоцентрированного подхода является поддержание индивидуальности. Здесь есть две основные составляющих: (1) поддержка и подпитка Я индивида с деменцией и (2) поддержка ощущения внутреннего благополучия. В действительности эти две цели не являются отдельными, они неразрывно связаны – глубокое ощущение собственного Я само по себе имеет большое значение для хорошего самочувствия индивида.

В этом разделе мы обсудим практику танцевальной терапии, которую я разработала в области деменции, опираясь на теорию танцевально-двигательной терапии и человекоцентрированный подход к оказанию медицинской помощи.

Пространство: пространство, чтобы быть самим собой

«В такой маленькой комнате оказалось так много места, чтобы быть самими собой» (пациент дома престарелых). Гаррат и Гамильтон-Смит (Garratt, Hamilton-Smith, 1995, p. 33) предлагают следующий взгляд на конструкцию самости и проблемы (приведены в скобках), с которыми сталкиваются люди, проходя через процесс деменции:

• идентичность (Кто я?);

• отношения со значимыми другими (Где мои значимые другие?);

• память (Я не могу вспомнить – фрагментация памяти);

• чувство собственного достоинства (Я чувствую себя бесполезным, бесхарактерным, зависимым);

• ориентация в реальности (Где я, почему я здесь?);

• способности (Почему я не могу сделать это?).

Таким оказывается «пространство», в котором живет человек с деменцией, где все, что касается его и окружающего мира, поставлено под сомнение, фрагментировано и лишено смысла.

Как танцевально-двигательные терапевты мы должны привести человека в другое пространство. Создание «пространства для танца» является краеугольным камнем танцевальной терапии. Оно должно обеспечивать безопасную, поддерживающую среду, которая предоставляет (и действительно облегчает) возможность трансформации. При деменции это означает среду, которая имеет определенный фокус внимания и может контейнировать и держать человеческое существо; это ясное и последовательное, а не фрагментированное пространство. Это место принятия личности и ее реальности, которое дает ей свободу быть (в безопасных пределах) и приглашает индивида проявить себя, выразить себя и общаться. В терминах Лабана качество движения, характерное для этого места, будет относиться к Spell Drive (состоящего из комбинации таких факторов, как вес, пространство, поток). Оно будет гипнотизирующим, притягивающим, пропускающим, заразительным, объединяющим. Это качество служит выражением бытия (вес), внимания (в пространстве) и непрерывной магнетической энергии, которая привлекает и объединяет людей. Оно должно создавать сильную холдинговую (поддерживающую) среду для фрагментированного Я.

Отношения с терапевтом

В области деменции готовность терапевта задействовать свою человечность имеет первостепенное значение, хотя мы никоим образом не умаляем ценности и необходимости навыков и знаний. Китвуд (Kitwood, 1997) говорит, используя термины Бубера, о необходимости отношений Я – Ты, а не отношений Я – Оно. Отношение Я – Ты обозначает отношение равных, совместный путь (Buber, 1965). Именно благодаря такому отношению индивид способен «объединиться» со своим Я.

Через доверительные отношения с танцевально-двигательным терапевтом и потоком движения индивид способен выйти за рамки этих отношений к другим людям. Укрепление социального опыта, безусловно, является одной из целей сеанса танцевально-двигательной терапии.

Воспитание личности

Китвуд (Kitwood, 1997) определил действия «позитивной личностной работы», которые улучшают индивидуальность и внутреннее ощущение благополучия: признание, переговоры, сотрудничество, игра, стимуляция (работа с органами чувств), празднование, релаксация, подтверждение/одобрение, поддержка, фасилитация. К этим действиям он добавляет креативность и отдачу со стороны лица с деменцией (Kitwood, 1997). Включение двух последних элементов напоминает нам о важности того, чтобы человек с деменцией отдавал, а не только получал. В последние годы, получая информацию от людей с деменцией (Bryden, 2005; Taylor, 2007), мы стали рассматривать их как гораздо более активных участников жизни с оставшимися силами и способностями. На сеансе танцевально-двигательной терапии мероприятия, предлагаемые Китвудом, проявляются в следующих ключевых видах деятельности:

• продолжительные разминки, которые включают много приветствий и медленную, постепенную разминку всей группы; ритмичная музыка (2/4 или 4/4) и вальс (3/4) часто кажутся наилучшим выбором; сеанс заканчивается продолжительными прощаниями;

• осознание тела/самости/Я; поощрение ощущения своего Я через движение, прикосновение к другим и к себе;

• контроль, освоение на основе усиления ощущения самости – личного пространства и своего Я в пространстве через работу с дыханием – и движения на вытягивание, растягивание и дотягивание;

• ощущение своего Я через использование силы (работа с фактором веса, по Лабану) – толкание, потягивание; пожилые люди рады открыть для себя и показать свою силу;

• использование голоса, чтобы высвободить энергию и заявить: «Я здесь!»;

• пение; там, где есть культура пения в обществе, это способ объединить людей, а также помочь им начать двигаться;

• использование реквизита для концентрации внимания и заземления индивида (ощущение Я в теле), а также для сенсорного обогащения; яркие, цветные шарфы, а также хула-хупы могут привлечь внимание и помочь физическому контакту с другими. Эластичный шнур и другие принадлежности, изготовленные из лайкры, содействуют исследованию различных качеств отношений, таких, как притягивание и отталкивание; я обнаружила, что большой кусок синей ткани из лайкры стал одним из моих самых ценных реквизитов в качестве видимого центра связи для группы и «синего легкого» для материализации группового дыхания и репрезентации моря с его меняющимся настроением;

• плавные действия, активизирующие поток движения, которые способствуют коммуникации, ощущению присутствия и объединяют людей для взаимодействия друг с другом, содействуют высвобождению и релаксации и удерживают человека в текущем моменте; они включают хлопанье в ладоши, тряску, раскачивание отдельно и с партнерами, танцы с шарфами и сари;

• использование аспектов танца/движения, которые поощряют направленность, внимание и согласованность – непосредственное использование пространства, ритма, физического контакта;

• быть увиденным и быть признанным другими; важная часть моих сессий – это показ участниками тех движений, которые они создали;

• подтверждение/одобрение и утверждение человека, как указывалось выше, всевозможными способами, например, используя его идею движения в группе, обращение к его личным воспоминаниям и поощрение участников делиться как движениями, так и словами;

• принятие чувств, когда они появляются; печаль, ностальгия, тоска наряду с более радостными эмоциями и юмором; люди должны иметь возможность выражать и чувствовать и первое, и последнее;

• очень важно, чтобы человек с деменцией рассматривался как танцевальный партнер, а не пациент (хотя, очевидно, кому-то может понадобиться дополнительная поддержка, чтобы иметь возможность выполнять эту роль).

• сеанс с людьми, находящимися на более поздней стадии деменции, часто означает работу один на один в рамках группы; в таких ситуациях терапевту важно придерживаться идеи группового/социального опыта, даже если большая часть работы проводится с отдельными участниками; хотя сессии могут быть короче или длиннее в зависимости от того, насколько устоялась группа, я выделяю час для каждого сеанса; активного движения может быть лишь три четверти часа, ибо с пожилыми людьми необходимо больше времени тратить на приветствия и прощания; в рамках сеанса очень важно дозировать активность, чередуя периоды восстановления с более активными фазами. Однако не стоит недооценивать энергичность и энтузиазм, которые еще имеются у пожилых людей;

• возможно, самое главное – полное, осознанное и внимательное присутствие/отношение – способность терапевта проникнуть в мир человека с деменцией и задействовать то, что имеет смысл для этого индивида.

Содействие ощущению внутреннего благополучия

Китвуд (Kitwood, 1997) определил следующие основные потребности, которые находятся под угрозой у людей с деменцией:

• привязанность;

• идентичность;

• комфорт;

• значимое занятие;

• любовь (которая лежит в основе всего вышеперечисленного).

Совершенно очевидно, что танцевальная терапия удовлетворяет эти потребности через эмпатию, поддерживающие отношения, которые дают ощущение безопасности и принадлежности, утверждают личность и предлагают активность, которая затрагивает в человеке то, что значимо для него. Для того чтобы дать более четкую картину написанного выше, я представлю описание клинического случая, которое было предметом магистерской диссертации, посвященной опыту танцевально-двигательной терапии с человеком, страдающим деменцией. В данном описании я намеренно сосредоточиваю внимание на опыте этого индивида, а не на клинических преимуществах танцевально-двигательной терапии, потому что даже на сегодняшний момент голос человека с деменцией часто игнорируется в научных исследованиях.

Клинический случай: из коробочки… на свет

Это было феноменологическое исследование четырех индивидуальных сессий танцевальной терапии, проведенных с восьмидесятипятилетней женщиной Элси, страдающей деменцией, которая в то время была пациенткой в гериатрической психиатрической больнице. Я решила не планировать сессии, а импровизировать, исходя из появляющихся возможностей. Музыкальный терапевт ставил нам в основном специальную музыку, реагируя на увиденное во время нашего двигательного общения. Через несколько часов после каждой сессии мы с Элси садились вместе смотреть видеозапись встречи; наш просмотр тоже записывался на видео, что позволяло мне получить доступ к вербальной и невербальной реакции Элси на то, что она видела. Просмотр видеозаписи сессии, таким образом, позволял Элси подумать о том, что она сделала в танце, если бы ей просто задавали вопросы об этом, было бы трудно разговаривать с ней. Из всех этих данных я выбрала важные моменты первой сессии для исследования, а также стенограммы всех видеозаписей просмотра сессии. На этом были основаны мои выводы об ощущениях Элси. Решение подробно изучить первую сессию было правильным, поскольку он показывал развитие отношений через танец и путешествие, в которое отправилась Элси. Элси пришла на ту встречу довольно уставшей, и, хотя она предпочла прийти, я почувствовала некоторую амбивалентность и чувство вины за то, что позволила ей сделать это. В то же время я боролась с беспокойством по поводу того, что не получу полезных данных для моего исследования (что, в свою очередь, заставило меня чувствовать себя еще более виноватой). Тем временем Элси сражалась с усталостью и желанием быть полезной для меня. И только тогда, когда мы отпустили ситуацию (в физическом смысле через глубокое дыхание и поглаживающие прикосновения) и смирились с усталостью и тем, что ничего не произойдет, что-то начало происходить. Самым значимым движением было проявление силы, когда Элси отталкивала меня и притягивала к себе, как будто тестировала себя и меня. Это окончательно разрешилось, когда сила превратилась в поток. Музыка играла роль поддерживающей среды, а мы двигались лишь иногда, в основном просто находясь рядом в сильной связи друг с другом.

Важные моменты сессии 1

Первые два важных момента привнесли следующие элементы: отношения, усталость, всплески энергии, испытания прочности, юмор, – которые были больше всего исследованы в последний важный момент. На ранних стадиях усталость помешала Элси естественным образом отреагировать на юмор, контакт и силу. Именно само признание этой усталости обеих, Хизер и Элси, казалось, освободило Элси в некотором роде от этой усталости и установило более равноправные отношения между нами. Без этого признания и доверия в отношениях с Хизер Элси вряд ли смогла бы провести более рискованный эксперимент, который привел к третьему важному моменту.

В этот момент она полностью проверяла себя и Хизер и, по сути, полностью контролировала выполняемые действия. Элси показала себя энергичным человеком, сильным и веселым, которому нравилось управлять, но при этом она чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы разделить свою власть с кем-то еще. Окончательная развязка сеанса пришлась на сцену, в которой мы были друзьями, с акцентом на слове «были». Больше не существовало необходимости делать, действовать, тестировать, доказывать. Существовало просто признание и самопринятие.

Элси проделала значительный путь в ходе этой сессии. Она больше уже не была уставшей, неуверенной, неопределившейся Элси, которой она была вначале. Усталость перестала быть для нее врагом. Ее приняли и трансформировали в релаксацию, легкость бытия. Элси уже не была больше пациентом, последователем, но равноправным партнером в дружбе (Hill, 1995, p. 60). («Дружба» в этом контексте означает отношения равенства и взаимности между партнерами.)

В результате этого опыта появилось ясное ощущение того, что через танцевальные отношения в некоторые моменты Элси может становиться более «собранной», более уверенной и более сильной. Я считаю, что это происходило в те моменты танца, когда она была полностью вовлечена в него, полностью едина с собой и со мной. Стенограммы просмотра видео сессий значительно расширили мое понимание ее опыта, потому что они ввели меня в процесс, который выходит за рамки отдельных моментов. Слова Элси показали это в ходе всего процесса. Я увидела, что она возобновила контакт с собой и что ее ощущение собственного Я укрепилось, а самоуважение увеличилось. Это было очевидно, когда она говорила об изображениях, которые она видела на видео. Женщина, танцевавшая на первой сессии, была кем-то другим: «Я бы хотела делать то же самое, но там просто не я» (Hill, 1995, p. 172). Элси говорила о себе в третьем лице и решительно отвергала любые заявления об обратном. Ко второй встрече Элси начала иногда называть себя в первом лице. К третьей сессии она признала личность, изображенную на экране, и уже отождествляла себя со своим «старым» Я. Это вызвало много воспоминаний. Интересно, что когда я говорила с ее дочерью о наших встречах, она упоминала о каких-то «сражениях на воде», которые были связаны со значимыми детскими воспоминаниями, о которых Элси часто рассказывала другим. Казалось, что через процесс танцевальной терапии и возможность поразмыслить над ним, наблюдая его в видеозаписи, самооценка и уверенность Элси в ходе исследования увеличились. Она соединилась со своей силой и чувством юмора («Я рада, что я сильная» – Hill, 1995, p. 179), которые всегда были частью ее, а также соединилась со своим прошлым и принесла эти позитивные чувства в настоящее. Она поняла роль, которую опыт танца и наши отношения сыграли в этом процессе: «Это вывело вялость из меня… на свет» (Hill, 1995, p. 195); «Это вывело меня из моей коробочки» (p. 193); «Я рада, что встретила вас» (p. 196) (слова Элси на последней встрече). Сильная связь, которую мы создали, танцуя вместе, сохранялась еще долго после завершения сеансов. Спустя несколько месяцев, когда я посетила Элси в ее новом доме престарелых, она, возможно, и не помнила, кто я такая, но она помнила, что я – какой-то значимый для нее человек, старый друг, с которым у нее было что-то особенное в прошлом.

Суть танцевальной терапии при работе с деменцией

Танцевальная терапия при работе с деменцией – это, по сути, работа с Я пациента. Это не работа с патологией, но выведение на свет и питание личности. Это пространство, где фрагментированное, раздробленное Я может найти признание, поддержку, внутреннюю связность и возможность достичь более легкого состояния бытия.

Другие благоприятные факторы танцевальной терапии

Нолан с соавторами предлагают нам выйти за рамки человекоцентрированной помощи и перейти к более инклюзивной модели, которая охватывает «взаимозависимости» и взаимосвязи, которые лежат в основе заботливого отношения к пациенту» (Nolan et al., 2002, p. 203). Считается, что такой подход отражает крайне индивидуалистическое представление, которое не учитывает взаимного влияния друг на друга семей, профессионалов по уходу и человека с деменцией. По этой причине они предлагают термин «уход, ориентированный на отношения». На этой более широкой арене танцевально-двигательные терапевты могут также сыграть важную роль.

Работа с семьями и человеком с деменцией

Конечно, у членов семьи, опекающих больных деменцией, существует огромная потребность иметь возможность позаботиться о себе и поделиться переживаниями с людьми, оказавшимися в подобном положении. Это та область, где навыки танцевальной терапии могут способствовать релаксации и освобождению от напряженности, веселью, социальному взаимодействию, а также совладанию с разочарованием, печалью, гневом, грустью, отпусканием ситуации и т. д. Однако я вижу, что еще одна очень важная роль танцевальной терапии заключается в том, чтобы помочь семьям и человеку с деменцией найти удовлетворительные способы совместного времяпрепровождения. Для супружеских пар, например, диагноз «деменция» означает почти немедленные перемены в отношениях – муж и жена превращаются в опекуна и опекаемого. Изменения, связанные с этой болезнью, приносят, конечно, большие эмоциональные и психологические проблемы для личности, но и создают огромное ощущение потери своего партнера, не говоря уже о физическом и эмоциональном бремени, связанном с ролью опекуна. Самое большое желание семьи, чтобы партнер или родственник вернулся к своему прежнему существованию, неосуществимо. Поэтому семья находится в растерянности по поводу того, как относиться к этому «новому» человеку. Контакты становятся некомфортными и порой невыносимо грустными. Танцевальная терапия может предложить семьям пространство, где они просто могут быть вместе. Это происходит благодаря ее инклюзивности, люди с деменцией и без деменции являются равноправными участниками структуры, которая поддерживает участников в их взаимодействии в соответствии со своей эстетикой; люди занимаются творческим делом, которое обогащает, дает смысл и затрагивает самые сокровенные их чувства.

Как снова стать мужем и женой

В рамках программы сообщества четыре супружеских пары (один из партнеров в каждой паре страдал деменцией) собрались вместе на сеанс «движения и релаксации». В какой-то момент сеанса я как ведущая усадила мужей по кругу напротив жен, а затем мы исследовали способность партнеров дотягиваться друг до друга. Вдруг Артур (который был болен) опустился на колени и дошел на коленях через круг к своей жене. Он взял ее за руку и поцеловал. Просто нет слов, чтобы выразить эмоции, которые мы испытали, когда стали свидетелями этого. Отзывы участников и мои собственные наблюдения подчеркнули значение такого рода опыта, который позволил людям иметь возможность снова быть мужьями и женами. Пространство танцевальной терапии дало им язык, на котором они могли общаться со своим супругом, язык, в котором слова не обязательны. Даже когда мы добрались до вербального контекста, устроив совместное послеобеденное чаепитие, отношения по-прежнему были равноправными, и казалось, что это обычное социальное мероприятие с участием пар, общающихся с другими парами. После сеанса организатор, который также присутствовал там, написал мне: «Джей, опекун, оставшаяся в ожидании такси, отметила, что находится на антидепрессантах, но после сегодняшнего дня, по ее словам, она будет спать без проблем. У Джей был такой веселый день, что она даже пританцовывала, когда говорила об этом».

Обучение персонала: в направлении заботливых отношений Я – Ты

Бриджес (Bridges, 2006) обратила внимание на то, что у танцевально-двигательных терапевтов есть много навыков, которые могут применяться за пределами нашей конкретной работы. Она считает, что важно определить наличие у нас этих навыков. Я думаю, что это очень верно при работе с больными, страдающими деменцией. Обучение в этой области, как правило, сосредоточено на фактах – характере деменции (с точки зрения биомедицинской модели) – и навыках. Однако этого недостаточно, чтобы существенно повлиять на практику работы и сделать ее более ориентированной на человека. Ширд (Sheard, 2002) считает, что нам необходимо выйти за рамки фактов к «настоящим чувствам и реальной жизни». Персоналу следует общаться с людьми с деменцией, чтобы воспринимать их как обычных людей, конечно, за исключением того, что они борются с болезнью. Специалисты должны иметь возможность встать на место такого человека, чтобы узнать больше о его опыте и о том, почему он может делать то, что делают они. В диссертации я предположила (Hill, 2004), что обучение должно выходить за рамки вербального/когнитивного опыта и действовать через воплощенное в телесном опыте обучение не только в смысле работы по развитию эмпатии, но и как средство эффективного обучения для всех аспектов лечения деменции. Телесное обучение затрагивает человеческое существо на более глубоком уровне, чем только когнитивное, потому что оно укореняется в телесном опыте. Тодрес (Todres, 2007, p. 2) отмечает, что «живое тело таким образом укореняет понимание, непосредственно участвуя в мире, который может показать новые горизонты и смыслы… дает понимание текстуры и живости „плотского“ мира, который имеет отношение к болеющим индивидам». Иными словами, оно доносит до человека понимание лучше, чем просто абстрактные факты.

Философия и знания танцевально-двигательной терапии предполагают наличие следующих основных ценностей в процессе обучения:

• в первую очередь, признание того, что обучение и знания приходят через разные модальности, включая тело;

• признание того, что человек уже знает, и принятие того, где этот человек находится сейчас;

• содействие движению, с тем чтобы предложить варианты и новые возможности;

• поощрение вопросов, размышлений.

В человекоцентрированном подходе к оказанию медицинской помощи акцент делается на Я, в частности, на Я в отношениях. Танцевально-двигательные терапевты имеют все возможности работать с опекунами, помогая им осознавать себя в отношениях и развивая эти навыки, особенно принимая во внимание важность невербального компонента этой болезни. Гибсон (Gibson, 1998) свидетельствует о том, что люди с деменцией в любом случае более чувствительны к аффективной, невербальной атмосфере. Им нужны опекуны, которые способны общаться с ними на этом уровне. Таким образом, важно, чтобы занятия учитывали природу телесной воплощенности в обучении и отношениях. Именно с этим хорошо знакомы танцевально-двигательные терапевты.

Заключение

Я считаю, что танцевально-двигательные терапевты могут играть исключительно важную роль в системе ухода и оказания поддержки людям с деменцией, поскольку они обладают навыками работы с тем, как человек воплощен в своем теле, с эмпатией и чувствительностью к невербальным аспектам взаимоотношений и окружающей среды. Я также считаю, что эти специалисты могут внести огромный вклад, применяя свои знания и навыки в области деменции в работе с семьями и с профессионалами по уходу. Акцентируя человечность во всех нас, танцевально-двигательная терапия может быть мощным голосом для всех, кто живет и работает с этой болезнью, признавая боль и трудности, но и принося луч надежды. Я думаю, что следующие слова двух американских танцевально-двигательных терапевтов, Лиат Шустик и Триа Томпсон (Shustik and Thompson, 2002, p. 76), резюмируют вышесказанное: «Танец и движение с другими людьми могут открывать сердца не только для жизненных страхов и разочарований, но и для поразительной силы и красоты, проявляемой в телесном выражении и коллективных связях. У больных деменцией есть дар надежды, чтобы поделиться с нами. Благодаря их простоте, уязвимости и глубокой мудрости они ведут нас к вечному танцу, в котором мы как партнеры сможем поделиться друг с другом универсальной хореографией жизни».

Литература

Bridges L. (2006). Applying dance movement therapy, principles in treatment settings. Moving On, DTAA Quarterly Journal, 4 (4): 21–23.

Bryden C. (2005). Dancing with dementia. London: Jessica Kingsley.

Buber M. (1965). The knowledge of man: A philosophy of the interhuman. New York: Harper & Row.

Garratt S., Hamilton-Smith E. (Eds) (1995). Rethinking dementia: An Australian approach. Melbourne: Ausmed Publications.

Gibson F. (1998, 29 October–4 November). Unmasking dementia. Community Connections, 6–7.

Gidley I., Shears R. (1987). Alzheimers. Sydney: Allen & Unwin.

Hill H. (1995). An attempt to describe and understand moments of experiential meaning within the dance therapy process for a patient with dementia. Masters Dissertation, Latrobe University, Bundoora, Vic, Australia. Published online. Australian Digital Theses: http://webstat.latrobe.edu.au/url/hdl.handle.net/1959.9/57412.

Hill H. (2004). Talking the talk but not walking the walk: Barriers to person centred care in dementia. Doctoral Dissertation, Latrobe University, Melbourne. Published online. Australian Digital Theses http://webstat.latrobe.edu.au/url/hdl.handle.net/1959.9/57328.

Kitwood T. (1997). Dementia reconsidered: The person comes first. Buckingham: Open University Press.

Nolan M., Ryan T., Enderby P., Reid D. (2002). Towards a more inclusive vision of dementia care practice and research. Dementia, 1 (2): 193–211.

Sheard D. (2002). Beyond mechanistic dementia care training are real feelings and real life. Signpost to Older People and Mental Health Matters, 7 (2): 10–12.

Shustik L., Thompson T. (2002). Dance/movement therapy: Partners in personhood // A. Innes, K. Hatfield (Eds). Healing arts therapies and person-centred dementia care (pp. 49–78). London: Jessica Kingsley.

Snowdon D. (2001). Ageing with Grace: What the nun study teaches us about leading longer, healthier and more meaningful lives. New York: Bantam Books.

Taylor R. (2007). Alzheimer’s from the inside out. Baltimore, MD: Health Professions Press.

Todres L. (2007). Embodied enquiry: Phenomenological touchstones for research, psychotherapy and spirituality. Basingstoke: Palgrave Macmillan.

Раздел 3. Анализ движения, научные исследования и учет культурных особенностей как неотъемлемые аспекты практики танцевально-двигательной терапии

13. Теория движения Лабана: взгляд танцевально-двигательного терапевта. Элисса Кейкеп Уайт

Введение

В начале 1960-х годов Мэриан Чейс организовала в нью-йоркской музыкальной школе «Тертл-бей» свои знаменитые трехнедельные курсы танцевальной терапии. После завершения курса Чейс встречалась с отдельными учениками, чтобы оценить их успехи. Каждый из них шел своим путем. Некоторым повезло, и они продолжили учиться у Чейс в больнице Святой Елизаветы в Вашингтоне. Другие находили учреждения и организации, в которых пригодились бы их новые навыки, а потом собирались и делились опытом.

В такой ситуации нельзя было не задаться вопросами: чем я занимаюсь? как мне узнать, есть ли от этого какая-то польза? как мне объяснить, что и зачем я делаю? может быть, от меня больше вреда, чем пользы? Те, которые изначально были профессиональными танцовщиками, продолжили заниматься хореографией, но уже иначе – постоянно анализируя свои движения и пытаясь понять, какой смысл, какое послание они несут. Профессионалы обращали внимание на форму, на техническую безупречность. И вопросы были соответственно иными: что видят и переживают пациенты, когда я двигаюсь? удается ли мне выразить телом то, что я действительно хочу выразить? могу ли я общаться с пациентами языком движения? является ли мое тело подходящим средством общения? могу ли я правильно отражать движения других? Этим вопросам не было конца.

С чего все начиналось

В то время как ученики Мэриан Чейс задавались подобными вопросами, Ирмгард Бартеньефф открыла курсы по изучению «Усилий-и-формы» (Bartenieff, Davis, 1965) в Бюро танцевальной нотации в Нью-Йорке. Программу сертификации «Усилия-и-форма» Бартеньефф запустила вместе со своими ученицами Мартой Дэвис и Форрестин Паулей. Это был метод наблюдения за движениями, их нотации и анализа, основанный на идеях Рудольфа Лабана, в особенности на его теории факторов движения или усилий (Laban, 1960; Laban, Lawrence, 1974). Их формальные корреляты были осмыслены и описаны Уорреном Лэмом (Dell, 1970). На момент появления программы «Усилия-и-форма» в США система танцевальной нотации, разработанная Лабаном (лабанотация) (Laban, 1956), в кругах танцовщиков и хореографов была уже хорошо известна и преподавалась в специально созданном Бюро танцевальной нотации. В 1978 году Институт исследования движения Лабана-Бартеньефф стал независимой организацией со своей сертификационной программой в области так называемого Анализа движения Лабана («Усилия-и-форма» были частью этого метода). Я училась в Бюро танцевальной нотации в первой сертифицированной группе 1971 года выпуска.

Использование в танцевально-двигательной терапии

Сама идея того, что можно изучать, записывать и анализировать движения не только с помощью системы лабанотации, очень понравилась первым танцевально-двигательным терапевтам. Используя раздел «Усилия-и-формы», мы можем получать и передавать (например, психологам или психиатрам) информацию о том, что происходит с пациентами во время сеансов танцетерапии. Это инструмент, с помощью которого можно эти «невербальные» сеансы обсуждать с коллегами на обычном языке (разумеется, только в том случае, если все с этой системой знакомы).

В начале 1968 года меня попросили провести семинар для танцевально-двигательных терапевтов и обучить их тому, что мне дает знание системы «Усилия-и-форма». Тогда я официально работала танцетерапевтом чуть больше года. Потом, анализируя прошедший семинар, я осознала, что система «Усилия-и-форма» – это не только удобный инструмент для оценки того, что мы видели, но и прекрасный способ узнать, каков наш, так сказать, предпочитаемый двигательный репертуар. Возможно, двигательный анализ для танцетерапевтов – это то же самое, что прохождение психоанализа для начинающего психоаналитика (Schmais, White, 1968; White, 1974)? Считалось, что система «Усилия-и-форма» поможет танцевальным терапевтам узнать как свои сильные стороны, так и ограничения своих «двигательных привычек», а также узнать, как расширить и задействовать этот новый более разнообразный репертуар движений. Действительно, более широкий репертуар позволит терапевту эмпатически понять большее число людей, стать восприимчивее и конструктивнее в работе с пациентами.

В рамках ТДТ терапевты пытаются установить танцевально-двигательный диалог с пациентами. В основном я буду касаться групповой танцевальной терапии, хотя похожие явления могут происходить и на индивидуальных сессиях. Итак, танцетерапевты должны внимательно следить за всем, что они видят в танце. Наблюдая за движениями пациента, они их подхватывают, «эмпатически отражают» (Sandel, 1993). Чувства, выраженные в движениях пациентов, таким образом становятся доступны танцевально-двигательным терапевтам – и диалог продолжается. Как хореографически отзеркаливать движения, возвращая их пациенту, зависит от чувствительности к тому, что в данный момент пытается выразить сам пациент, а также от того, какие в репертуаре терапевта имеются движения для наиболее адекватного поддержания танцевальной коммуникации. Зачастую свой вклад вносит вербализация символов и образов, так как при помощи словесных объяснений пациент однозначно способен понять, что он пытается выразить в движении (Stark, Lohn, 1993). А это первый шаг к более здоровому функционированию. Прием вербализации постоянно используется танцетерапевтами в сессии, поскольку так легче поддерживать эмоциональный и двигательный процесс пациентов.

Перспективы использования идей Лабана

Философская позиция Рудольфа Лабана, согласно которой жизнь есть движение, а движение есть жизнь, стала основой для создания им лабанотации, которая также известна как кинетография (Laban, 1956; Preston-Dunlop, 1970), и разработки концепций «пространственной гармонии» (Laban, 1966) и «усилий» или факторов движения (Laban, 1960). Сам Лабан был танцовщиком, хореографом, педагогом, занимался живописью, математикой, архитектурой.

Лабану легко удавалось переключаться между сферами искусства и науки, и благодаря этому он создал теорию движения, а также разработал специальную систему его записи. В качестве педагога он поощрял учеников полностью реализовывать потенциал в том, что им было действительно интересно, поэтому многие из них развивали его теорию в самых разных направлениях. Например, Уоррен Лэм, разработавший ту часть системы «Усилия-и-форма», которая касается формы (Dell, 1970). Затем он развивал идеи Лабана в области оценки и обучения специалистов на предприятиях (Lamb, 1965; Lovell, 1993). Мэрион Норт в своей работе «Оценка личности с помощью движения» (North, 1972) пишет о смысловом многообразии каждого двигательного фактора и их различных сочетаний. Позднее в книге «Обучение движению и танцу» (North, 1990) она описала, как эти идеи применяются на практике. Психоаналитик Джудит Кестенберг, учившаяся и работавшая вместе с Уоррен Лэмом и Форрестин Паулей, вдохновившись работами М. Норт, создала свой метод оценки движений («Двигательный профиль Кестенберг»), а также основала Центр детского развития «Сэндс-пойнт» (Lewis, Loman, 1990). Идеи и практики Лабана и его последователей, соратников – Мэри Вигман, Хани Холм, Курта Йосса – и их учеников оказали решающее влияние на развитие современного танца.

Категории наблюдения

Многочисленные аспекты анализа движения Лабана стали неотъемлемой частью моей работы с пациентами и студентами. Три категории наблюдения – тело, пространство (пространственная гармония) и усилия (двигательные факторы) – всесторонне описывают все, что происходит во время сеанса танцевальной терапии. Лабан разработал символы для частей тела, пространства и двигательных факторов. Обо всем этом можно прочитать в его работах и в посвященных его системе исследованиях (Bartenieff, Davis, 1965; Bartenieff, Lewis, 1980; Dell, 1970; Laban, 1960; Laban, Lawrence, 1974; Lepczak, 1989; North, 1972; Preston, 1963). Выучив символы – эту своеобразную стенографию – можно гораздо быстрее и эффективнее наблюдать за движениями в режиме реального времени, записывать их, а затем переводить в словесное описание. Когда я училась системе «Усилия-и-форма», то начинали мы с усилий, однако здесь я начну с формы. Обучая системе «Усилия-и-форма» студентов-выпускников базовых программ по танцевально-двигательной терапии, мы заметили, что обучающиеся использовали терминологию усилий, то есть такие слова, как «парить», «ударять», «легкий», «направленный» и т. п. Такой подход оказался контрпродуктивным, поскольку студенты использовали эту лексику для защиты от собственных чувств, образов и метафор. Они полагались на когнитивную объяснительную силу терминологии для описания движений, что мешало им погружаться в чувства и пытаться осознать, что они видели. Так, обучение сначала категории пространства, или пространственной гармонии, слишком рано знакомит студентов со способами вербализации образов и символов, исследовать которые глубже они смогут лишь в последующих семестрах.

Выше мы уже перечисляли три категории наблюдения – это «тело», «пространство» и «усилие». Вот, что сам Лабан писал о теле: «Поток движений во многом определяется конфигурацией участвующих в них частей тела» (Laban, 1960). Исходя из этого допущения, Мэрион Норт в начале 1970-х годов смогла показать, как пересекаются области тела, пространства и усилий. Однако даже если метод наблюдения и позволяет рассматривать эти три аспекта изолированно, по мнению Норт, первым в фокусе всегда оказывается тело. Мы обсудим все три области по отдельности, хотя они безусловно составляют единый и неделимый объект анализа.

Тело

Использование и включение частей тела

В общем и целом люди начинают фразу с движений примерно одних и тех же частей тела. Это очевидно и во время танцевальной терапии – так, танцетерапевты обычно начинают сеанс с простого ритмичного переноса веса тела с одной ноги на другую. Когда тот же терапевт начинает подключать, например, руки, то один из пациентов может заметить и подхватить это движение. Когда же пациент сам начинает задействовать часть тела, которая пока не использовалась, это очень симптоматично. И для терапевта очень важно это изменение заметить, ведь так он сможет понять, что нечто начало меняться. Знание системы наблюдения и анализа, созданной Лабаном, позволяет отслеживать, какие части тела включаются в движение, – и это может иметь решающее значение.

Форма тела

Выделяют четыре формы тела – узкую, широкую, согнутую и скрученную (North, 1972). Эти формы могут меняться, а могут и оставаться статичными. Форма определяется по внешнему виду корпуса тела. Сначала можно подумать, что узкая форма тела описывает худых и стройных людей, а широкая – людей плотных и полных, однако это совсем не так, и на деле все немного сложнее: широкую форму мы можем наблюдать у людей худых, а узкую – у людей полных. С согнутой и скрученной формами немного проще, поскольку они буквально описывают положение тела. Типичная согнутая форма наблюдается у людей, которые как будто бы несут тяжкое бремя. Яркий пример скрученной формы – манекенщицы, какими мы их видим на фотографиях. Изменение формы тела может иметь очень глубокий смысл. Вот самый простой пример такого изменения: тело больного человека имеет сильно согнутую форму, какой бы ни была его форма в здоровом состоянии. Наблюдения за формой тела могут быть полезными в случаях душевно больных пациентов. У них, как правило, формы тела статичны, и если вдруг начинает наблюдаться какое-то изменение в области корпуса (где форма тела проявляется), то это может означать начало психических перемен.

Жест – Поза

Смысл этих слов всем известен. Жестикуляция затрагивает одну часть тела, оставляя недвижными другие. Также жесты могут возникнуть одновременно в нескольких частях (обычно в руках и/или ногах), при этом все остальное тело не задействуется. Изменение позы затрагивает все тело – оно может начаться в одной его части, а затем распространиться на все другие, включив все тело. На сеансах ТДТ, пытаясь добиться того, чтобы действовало все тело целиком, мы всегда обращаем внимание на позу, ведь именно поза (или «постуральные движения») способны полностью выразить эмоцию. «Существует тесная связь между интеграцией изменений позы и сменой психической установки» (Chaiklin, Schmais, 1993, p. 77).

Одновременные/последовательные движения

Говоря об одновременных движениях, мы подразумеваем двужения двух или более частей тела, например, когда человек двумя руками тянется за каким-то предметом. Последовательные движения – это случай, когда какое-то движение начинается в одной части тела, а потом передается другой, потом – третьей и т. д. Обычно при последовательных движениях пациенты испытывают более широкий спектр чувств и эмоций.

Пространство

Все, о чем писал Лабан, происходит в так называемой «сфере движения», или кинесфере (Laban, 1950, 1966). Есть множество способов заставить тело двигаться гармонично и плавно в пространстве от одной определенной точки к другой (всего их двадцать шесть, двадцать седьмая – это «само место»). То, как тело движется от одной точки к другой, показывает спектр его способностей изгибаться, выпрямляться, менять форму, быть податливым и др. (Laban, 1950, 1966; Preston, 1963). Двадцать шесть точек объединены в «двигательные гаммы». Мы представим здесь только три гаммы в их базовом варианте как части раздела о пространственной гармонии. Наиболее глубоко эти вопросы разрабатываются в так называемой хоревтике (Laban, 1966).

Двигательные гаммы очень полезны для тех, кто обучается ТДТ, потому что с их помощью осваивают разные способы движения в пространстве в дополнение к привычным передвижениям. Различные точки этих гамм позволяют танцетерапевтам видеть возможности движения и помогать пациентам понимать, что их движения выражают. Например, двигательная фраза со значительным эмоциональным содержанием может быть очень экспрессивной, и повторение этой фразы по тем же пространственным путям само по себе может стать интенсивным переживанием. Танцетерапевт должен замечать, когда движение достигло своего эмоционального и когнитивного пика, и осознавать, что пациенту может понадобиться более полное проживание и глубокое понимание того, что он выражает. Особый пространственный путь может позволить пациенту наиболее полно пережить пик его двигательного самовыражения.

Кинесфера

Кинесферой называется пространство вокруг тела, которое можно задействовать или охватить движением рук и ног из положения «стоя» или при передвижении. Обычно говорят, что ваша кинесфера – всегда с вами, куда бы вы ни пошли. Также используется образ «пузыря» или «шара», в котором находится ваше тело, в то время как ваши конечности двигаются в нем вокруг тела на близкой, средней или дальней дистанции. Чтобы добраться до какого-то предмета, можно использовать как «дальнее» пространство (дотянуться до него), так и ближнее пространство (придвинуться к нему ближе). Порой пациентам трудно использовать дальнее пространство, простирая руки высоко над головой или вытягиваясь в направлении другого, стоящего в кругу. Когда я однажды во время групповой сессии попросила пациента дотянуться до другого, стоящего в кругу, он просто подошел к нему, даже не пытаясь использовать свое дальнее пространство. Несколько примеров использования кинесферы в повседневной жизни: работа на компьютере предполагает использование ближнего пространства, мытье полов – ближнее и среднее, а попытка дотянуться до предмета, лежащего на самой высокой полке, обязательно заставит вас использовать дальнее пространство вашей кинесферы.

Метки пространства

Опыт показал, что точки пространства удобнее обозначать специальными символами, а не с помощью слов. Отмеченные точки весьма специфичны и неизменны; танцевально-двигательный терапевт может перемещаться в пространствах между точками, которые обычно не используются. Во время сеансов ТДТ терапевту важно замечать, какие пространства используются чаще, а какие почти не задействуются. Например, во многих культурах использование пространства «вперед» является нормой, в то время как пространство «назад» игнорируется.

Основные зоны пространства

Перечислим три основные зоны пространства вокруг человеческого тела[59]:

Верхняя (В) – High (H) – над телом

Средняя (C) – Middle (М) – вокруг тела

Глубинная (Г) – Deep (D)[60] – ниже лини талии

Также есть и другие метки:

слева (Л) – left (L)

справа (П) – right (R)

вперед (Вп) – forward (F)

назад (Нз) – backward (B)

центр (Ц) – center (C)

Пространство также поделено на три плоскости (представьте себе тело в центре каждой из них), которые совпадают с трехмерностью тела: вертикальную, горизонтальную и сагиттальную. Каждая плоскость имеет два измерения – первичное и вторичное.

Первичные измерения (оси координат):

Вертикальное (В → Н)

Горизонтальное (Л → П)

Сагиттальное (Вп → Нз)

Вторичные измерения (оси):

Горизонтальное (Л → П) для вертикальной плоскости

Сагиттальное (Вп → Нз) для горизонтальной плоскости

Вертикальное (В → Н) для сагиттальной плоскости

Там, где пересекаются первичные и вторичные измерения каждой плоскости, образуются четыре «угла» плоскостей, которые мы называем: Дверь, Стол и Колесо (рисунок 13.1) (Preston, 1963).

Вертикальная: Дверь – верхний правый – ВП (high right – HR), глубинный правый – ГП (deep right – DR), глубинный левый – ГЛ (deep left – DL), верхний левый – ВЛ (high left – HL).

Горизонтальная: Стол – правый передний – ПВп (right forward – RF), левый передний – ЛВп (left froward – LF), левый задний – ЛНз (left backwards – LB), правый задний – ПНз (right backward – RB).

Сагиттальная: Колесо – передний верхний – ВпВ (forward high – FH), передний глубинный – ВпГ (forward deep – FD), задний глубинный – НзГ (backward deep – BD), задний верхний – НзВ (backward high – BH).

Хотя мы и используем все плоскости ежедневно, каждый из нас предпочитает только одну или несколько из тех, в которых чувствует себя наиболее комфортно. Тот, кто предпочитает плоскость «дверь», всегда готов выступать перед другими. Приверженцы «стола» любят общаться, в то время как сторонники «колеса» – самые активные и деятельные.

Гамма основных измерений

Пространственные зоны в двигательной гамме основных измерений (Preston, 1963) известны как трехмерный крест (Laban, 1950), или гамма защит (Bartenieff, Lewis, 1980). Они последовательно соединены с правой ведущей стороны: В (верхняя) = H (high), Г (глубинная) = D (deep), Л (налево) = L (to the left), П (направо) = R (to the right), Нз (назад) = backward (B), Вп (вперед) = forward (F).

Рис. 13.1. Три плоскости, четыре угла, первичные и вторичные измерения

Такая последовательность позволяет телу ощущать единые измерения пространства и двигаться из центра тела. Последовательность включает постоянное движение (при помощи правой руки): подъем (H), опускание или падение (D), пересечение середины тела, закрывающий жест (L), движение «от тела», открывающий жест (R), отступление назад (B), продвижение вперед (F). Переход от одной точки к другой вызывает разные ощущения движения в пространстве в зависимости от того, двигаетесь ли вы через центр тела или соединяете метки по периферии. Эта базовая двигательная гамма позволяет почувствовать всю многомерность нашего Я в измерениях вверх – вниз, влево – вправо или вперед – назад. Также движения по этим измерениям дают понять, в каком из них человек чувствует себя более комфортно, а каких старается избегать.

Гамма А

Двигательная гамма А состоит из набора четырех углов для каждой плоскости в последовательности «Дверь – Колесо – Стол». Переходы от одного места к другому происходят по периферии, и если чертить линию соединения точек, то получится икосаэдр – фигура с двадцатью гранями (рисунок 13.2).

Движение в гамме А осуществляется правой рукой и стороной тела. Однако можно начать из любой «дверной» точки: (начинаем с позиции LB) – HR, BD, LF, DR, BH, RF, DL, FH, RB, HL, FD, LB = (ЛНз) – ВП, НзГ, ЛВп, ГП, НзВ, ПВп, ГЛ, ВпВ,ПНз, ВЛ, ВпГ, ЛНз

В зависимости от пути из одной точки в другую отклонения тела характеризуются как «плоские», «пирамидальные» или «поперечные». При каждом из них торс и конечности – из-за периферических переходов от одной точки к другой – испытывают скручивание, расширение, вытягивание и перемещение (Preston, 1963; Bartenieff, Lewis, 1980), которые не свойственны им в повседневных движениях. Эта гамма позволяет танцевально-двигательному терапевту предлагать пациентам различные непривычные формы движения сквозь пространство. Танцевать становится интереснее и приятнее. Я дала очень краткое описание двигательной гаммы, для более полного ознакомления с ней нужно изучить работы Престон (Preston, 1963), Бартеньефф и Люьис (Bartenieff, Lewis, 1980).

Рис. 13.2. Икосаэдр

Диагональная гамма

Диагональная гамма включает все первичные измерения плоскостей и области их пересечений. Ввиду специфического строения человеческого тела мы не можем точно соответствовать этой гамме. Эта гамма максимально отражает нашу подвижность в пространстве. Если изобразить тело в центре куба, то две проведенные диагонали дадут нам восемь конечных точек. Все линии этой гаммы проходят через центр тела, поэтому их можно назвать центральными переходами. Важность этой гаммы для ТДТ заключается в том, что она дает возможность задействовать в движении все тело целиком. Именно к этому стремилась Мэриан Чейс (Chaiklin, Schmais, 1993). Вместе с «полным усилием» (об этом см. ниже) повседневные движения, такие как рубка, спортивные упражнения, домашние дела, становятся намного проще, в том числе благодаря их проигрыванию во время сеансов.

Вот, как выглядит гамма:

HFR (вверх, вперед, направо) → DBL (глубоко/вниз, назад, налево)

HFL (вверх, вперед, налево) → DBR (глубоко/вниз, назад, направо)

HBL (вверх, назад, налево) → DFR (глубоко/вниз, вперед, направо)

HBR (вверх, назад, направо) → DFL (глубоко/вниз, вперед, налево)

Уже отмечалось, что для танцевально-двигательного терапевта знание двигательных гамм может стать бесценным навыком. Это телесное знание способствует развитию новых гармоничных, разнообразных, интересных и спонтанных способов движения в пространстве. Одна из опасностей, подстерегающих танцевально-двигательного терапевта, – это оказаться в плену своих собственных двигательных моделей, ведь мы должны понимать, что эти ограничения – как в нас, так и в пациентах – говорят об определенных расстройствах. Диалог между двумя индивидами также может выкристаллизоваться в застывшие модели. Однако я не из тех, кто считает, что стоит только заставить человека двигаться по-другому, и он тут же изменится. Мой опыт показывает, что человек может измениться только тогда, когда сам готов к этому. Едва заметным показателем перемен может быть та разница в движениях, которую терапевт начинает замечать. Только в этот момент он может использовать эту маленькую перемену для дальнейшего развития. Например, танцевально-двигательный терапевт видит, что пациент двигается только вверх-вниз в вертикальной плоскости, он ждет, когда пациент полностью погружается в ритм движений и начинает направлять его в другие плоскости, например, по диагонали. Так, пациент получает доступ к другим зонам пространства и возможностям самовыражения.

Усилия – факторы движения

Экспрессивные и коммуникативные аспекты телодвижений вполне различимы и поэтому могут быть записаны и систематизированы с помощью многих переменных, которые Лабан назвал двигательными факторами или просто «усилиями». «Усилия человека визуально выражаются в ритмах его телодвижений» (Laban, Lawrence, 1974, p. 2). Лабан и Лоуренс, который был консультантом крупных компаний и организаций, пытались во время Второй мировой войны помочь рабочим на заводах использовать свои силы наиболее эффективно. И хотя изначально разработанные ими методы служили исключительно промышленным целям, Лабан был уверен, что принципы «Усилий» могут быть применены и в области искусства и пантомимы (Laban, 1960; Laban, Lawrence, 1974).

Когда люди начинают двигаться, их тела перемещаются в пространстве уникальным образом, и это свидетельствует об особенностях их личности. Эти качественные, или динамические, аспекты движения были описаны в терминах усилий. По аналогии с музыкой можно сказать, что ноты – это структура (пространственное местоположение), а динамические оттенки (пианиссимо, форте, анданте, аллегро и т. д.) можно сравнить с усилиями. Знание того, какие усилия обычно задействует пациент, позволяет танцевально-двигательному терапевту подстраиваться под его уникальность и подхватывать его движения. Такая способность невербальной настройки способствует установлению доверительных отношений, столь необходимых для нормального терапевтического процесса. Это тот принцип, о котором говорила Мэриан Чейс, – начинать работу с той точки, где пациент сейчас находится.

В теории усилий принято говорить о четырех двигательных факторах: пространстве, весе, времени и потоке. При этом у каждого фактора есть два полюса. Лабан считал, что эти факторы суть способы проявления – сознательные или бессознательные – наших внутренних импульсов и энергий в движении (Laban, 1950). Такие проявления – не просто пассивные телодвижения, они интенциональны и субстанциальны (Laban, 1950, 1960; Laban, Lawrence, 1974; North, 1972, Preston; 1963).

Двигательный фактор пространства состоит из элементов «направленного» и «гибкого» (иногда называемого «ненаправленным»). Направленные движения производятся по прямой траектории, в то время как гибкие идут по окольному, зигзагообразному, волнообразному пути. Продевание нитки в иголку – это пример направленного качества действия. Намерение пройти через толпу людей требует гибкого или ненаправленного подхода.

Фактор веса имеет две стороны: «сильную» и «легкую». Сильная также называется «твердой» – такие движения решительны и энергичны. В повседневной жизни сила проявляется в пинках, ударах, топтании или подъеме тяжелых вещей. Легкие или утонченные движения создают впечатление нежности, чувствительности и деликатности. Примеры легкости – ласка новорожденного ребенка, мягкое похлопывание по плечу, чтобы привлечь внимание человека.

Временной фактор «внезапности», который иногда также называют фактором «быстроты», «ускорения», отвечает за чувство мгновенности, в то время как фактор «долговременности», называемый также «замедлением», отвечает за чувство оттягивания, зависания, неторопливости. Пример первого – отдернутая от раскаленной конфорки рука, пример второго – неспешная прогулка или потягивание.

Фактор потока имеет две стороны – связанную и свободную. Движение, которое контролируется, ограничивается или которое может быть прервано в любой момент, имеет качество связанного потока. Этот тип потока может пригодиться, когда вы осторожно идете по неровным камням или аккуратно собираетесь взять какой-то маленький предмет. Движение, которое трудно остановить, которое течет легко, безостановочно и беспрепятственно, имеет качество свободного потока. К нему относятся любые покачивания и колебания, а также тот порыв теплых чувств, который испытывают два неожиданно встретившихся друга. В случае пациентов психиатров – возможно, из-за особенностей их заболеваний или действия препаратов – поток, как правило, связан. Это видно по туловищу, которое человек как бы постоянно пытается удержать.

Вот, что пишет Лабан (Laban, 1960, p. 85): «Человек, научившийся искусно соотносить себя с Пространством, обладает Вниманием. Человек, научившийся искусно соотносить себя с Весом, обладает Намерением и, наконец, он обладает Способностью принимать решения, если научился управлять фактором Времени».

Свобода или сдержанность, или четкость, с которой производится действие, зависят от Потока.

Мы понимаем, что весь представленный здесь материал кажется абстрактным, что все это невозможно понять посредством чтения – нужно двигаться, протанцовывать, кинестетически переживать те ощущения, которые вызывает то или иное усилие или его элемент. Более подробное исследование категорий «Пространство – Внимание», «Вес – Намерение», «Время – Решение», «Поток – Точность» содержится в работе М. Норт (North, 1972). Там ясно и полно описаны значения всех двигательных факторов, которые мы встречаем в движении.

Повседневные движения человека, как правило, варьируются в пределах двух-трех двигательных факторов. Сочетания двух факторов «раскрывают внутренние состояния сознания» (North, 1972, p. 246), отражая внутреннюю установку движущегося. Перечислим их и внутренние состояния: пространство и время (бодрствование), поток и вес (дрема), пространство и поток (отдаленность), вес и время (близость), пространство и вес (стабильность), время и поток (подвижность) (Laban, 1960; Preston, 1963). Сочетания трех двигательных факторов были названы драйвами. Их всего четыре: «страсть» (не используется пространство), «видение» (нет веса), «заклинание» (нет времени) и «действие» (нет потока). Когда свободный или связанный поток добавляется к драйву действия, мы получаем целостное усилие (Bartenieff, Lewis, 1980). Подробное разъяснение всех этих сочетаний не входит в задачи нашей статьи, но важно помнить, что в разные моменты жизни мы их все переживаем и что мы можем наблюдать за ними на сеансах ТДТ.

Интересным представляется идея Лабана о том, что те или иные двигательные факторы легче и естественнее проявляются и воспроизводятся в определенных пространствах. Он называл это родственными свойствами пространства и усилия (Bartenieff, Lewis, 1980). Лабан пишет об этом в связи с двигательной гаммой измерений: «Трехмерный крест способен… привязывать двигательные факторы веса к измерению „вверх – вниз“ (легкое/тяжелое), факторы пространства к плоскости двух сторон (направленный/гибкий), а время… к измерению „вперед – назад“» (Laban, 1950, p. 125). Двигательные факторы лучше понимаются в контексте их родственного пространственного измерения, хотя усилия могут прилагаться в любой области пространства.

Для целей ТДТ восемь основных усилий, иногда называемых «базовыми усилиями драйва действия» (Laban, Lawrence, 1974; Bartenieff, Lewis, 1980), оказались незаменимыми, поскольку один из принципов ТДТ – поддерживать и развивать движение всего тела целиком (таблица 13.1). Систематизация усилий и действий позволяет легче отслеживать их в движениях пациентов. Пространство, Вес и Время в контексте их пространственного родства позволяют человеку двигаться в пространстве максимально динамично и быстро. Легче понять эту схему, если представить себе тело человека внутри куба с пересекающимися восемью диагоналями, соответствующими восьми усилиям (рисунок 13.3).

Обычно во время сеанса ТДТ терапевт поощряет «резкие» движения, которые кажутся более адекватными способами выражения агрессии или гнева – обычно это пинки или удары. Но гнев могут выражать и рубящие, скручивающие и давящие движения. Повторяющиеся скручивающие и давящие движения могут привести к переживанию тревоги или ощущению силы. Человеку бывает очень важно почувствовать свободу «рубить с плеча». Поскольку использование ритма и формы – основы ТДТ, рубящие движения будут абсолютно безопасны, правильно направлены и подконтрольны.

Переходы

Важная составляющая процесса ТДТ – использование переходов между движением и эмоциональным событием. В течение сеанса ТДТ, как правило, происходит несколько ключевых событий (интервенции, связанные с символическим материалом, телодвижением и вербализацией), между которыми выстраиваются переходы. И переходить от одного к другому можно очень по-разному. Переходы могут быть постепенными, менее постепенными и резкими (Preston, 1963). Примером плавного перехода может быть переход от движения «парения» к «скольжению», меняется только фактор пространства (от гибкого к направленному). При менее постепенном переходе меняются сразу два фактора: например, от парения к легким постукиваниям. В данном случае пространство переходит от гибкого к направленному, а время от замедленного к ускоренному. Наконец, резким будет переход от парения к ударам (легкий, замедленный, гибкий переходит в сильный, ускоренный, направленный). Каждый из трех типов переходов в зависимости от действий танцевально-двигательного терапевта может вызывать разные действия и сопутствующие эмоции. Важный момент в работе с переходами – зная склонности пациента, дать ему возможность пережить максимально комфортно новые и несвойственные ему движения. Например, терапевт замечает, что пациент постоянно использует движения-удары (сильный, ускоренный, направленный), и тогда можно, сохраняя два из трех элементов, постепенно менять третий. Замена «сильного» на «легкий» добавит чувствительности и мягкости, и действие удара изменится на постукивание. Одна из основных идей Лабана заключается в том, что все различные усилия нужно попробовать на себе, пережить, испытать их энергетический потенциал. Чтение и разговоры тут не помогут.

Таблица 13.1. Базовые усилия действий

Рис. 13.3. Диагональная гамма с показателями усилий

Овладение переходами облегчает процесс смены одного танцевального действия на другое. Так, сеанс ТДТ проходит непрерывно, а все физические и эмоциональные порывы органически встраиваются в общий процесс развития. Например, резкий переход от «парения» (чувствительный/легкий, тянущийся/замедленный, податливый/гибкий в пространстве), когда вы чувствуете себя над всем происходящим, к «удару» (твердый/сильный, нацеленный/направленный, ускоренный), когда вы даете о себе знать, попадаете точно в цель, вызывает совсем другие эмоции, нежели переход от «парения» к «скольжению», где только гибкость переходит в направленность, позволяя ясно осознать свое местоположение в пространстве.

Пациентка, с которой я занималась ТДТ, постоянно находилась в сфере действия фактора времени. Во всех ее движениях преобладал элемент ускорения – «быстроты». Ее поток был связанным, а в факторе пространства преобладал элемент «направленности». При этом «ускоренность» постоянно требовала от нее обновления; из-за этого она постоянно находилась в лихорадочном состоянии цейтнота. Двигаясь вместе с ней, я понимала, что она осознает свое состояние. Когда я спросила, что будет, если она начнет двигаться медленнее, она сказала, что не любит замедляться потому, что начинает яснее осознавать свои чувства. Пока она находилась в движении драйва видения (без веса), было трудно заставить ее отказаться от привычных элементов ускоренности, связанного потока и направленности. Двигательный фактор веса периодически появлялся, когда мы танцевали вместе. Причем я делала это неосознанно. Просто все, чему я училась, все техники Лабана настолько укоренились в моем теле, что мне легче всего было внести в наше взаимодействие элемент силы/веса. Этот путь, казалось, больше подходил телу, чем насильственное разрушение ее двигательных привычек. Только позже, прослушивая и пересматривая свои записи, я поняла, что произошло. Во время танца ей было важно почувствовать намерение, свое Я, а не уступать или ослаблять свою лихорадочность. Я уверена, что, когда вы настраиваетесь на движения пациента и подхватываете их, проявляя абсолютную эмпатию, память тела, само бессознательное обязательно укажет вам необходимый путь.

Выводы

Необходимость танцевать во время сеанса ТДТ не дает возможности записывать все, что происходит, и анализировать движения непосредственно. Крайне важно, чтобы танцетерапевт мог кинестетически встраивать в свое тело (мышечную память и чувства) движения пациентов так, чтобы потом он мог бы их вспомнить и воспроизвести. Танцевально-двигательный терапевт, таким образом, сохраняет эти движения для дальнейшей работы. Те навыки, которые мы получаем при изучении теории Лабана, повышают уровень понимания движений, поскольку наблюдение за движениями и процесс эмпатического отражения (Sandel, 1993) становятся единым процессом.

Танцевально-двигательного терапевта должна вдохновлять возможность понять, что танец означает для человека. В многочисленных заявках студентов, желающих продолжать обучаться ТДТ, чаще всего встречается фраза «танец изменил мою жизнь». И мы должны надеяться, что через такое преобразование можно помочь пройти и другому человеку. Танцевально-двигательный терапевт постоянно думает о том, как поддерживать огонь танца в себе и в другом человеке. Знание теории Рудольфа Лабана очень помогает в этом деле, поскольку открывает целый мир динамических и пространственных хореографических возможностей.

Мэриан Чейс использовала понятие «базового танца». «Этот термин был введен для того, чтобы отличать такой танец от искусственного, разработанного танца, который создают для развлечения, а не для общения» (Chace, 1968, p. 410). Обучая других, Чейс постоянно говорила об искусстве и эстетике танца, для нее грациозность и изящество были показателями здоровья. Она призывала нас работать со здоровой частью пациента. Танцевально-двигательный терапевт должен быть хорошим танцовщиком, потому что движение и танец – это тот язык, на котором он общается с пациентом (хотя иногда мы и прибегаем к вербализации). При этом обучающихся ТДТ всегда просят абстрагироваться от профессиональных танцевальных техник, соблюдая при этом базовые принципы – фразировку, ритм, пошаговую структуру и т. п. Идеи Лабана углубляют понимание этих процессов, открывая перед нами бесконечные возможности использования пространственных и динамических структур. Так, мы можем автоматически фокусироваться на выражении и общении с пациентом, одновременно вдыхая жизнь и смысл в его танец.

«Все то, что человек выражает движением, невозможно передать словами. Самый простой шаг может передавать нечто, о чем мы даже не подозреваем. И при всяком движении в нас втекает и из нас истекает нечто большее, чем просто нежность и благоговение» (Laban, 1975, p. 35).

Литература

Bartenieff I., Davis M. (1965). Effort – shape analysis of movement: The unity of Function and Expression. New York: Albert Einstein College of Medicine.

Bartenieff I., Lewis D. (1980). Body movement: Coping with the environment. New York: Gordon & Breach Science Publishers.

Chace M. (1968). Talk for Louisiana State Community Ballet Group Conference // S. L. Sandel, S. Chaiklin, A. Lohn (Eds). Foundations of dance/movement therapy: The life and work of Marian Chace (pp. 408–414). Columbia, MD: The Marian Chace Memorial Fund of the American Dance Therapy Association.

Chaiklin S., Schmais C. (1993). The Chace approach to dance therapy // S. L. Sandel, S. Chaiklin, A. Lohn (Eds). Foundations of dance/movement therapy: The life and work of Marian Chace (pp. 75–97). Columbia, MD: The Marian Chace Memorial Fund of the American Dance Therapy Association.

Dell C. (1970). A primer for movement description using effort – shape and supplementary concepts. New York: Dance Notation Bureau.

Laban R. (1950) (Revised by Ullman L.) (1988). Modern educational dance. London: Northcote House.

Laban R. (1956). Principles of dance and movement notation. London: Macdonald & Evans.

Laban R. (2nd ed. by Ullman L.) (1960). The mastery of movement. London: Macdonald & Evans.

Laban R. (1966). Choreutics. London: Macdonald & Evans.

Laban R. (1975). A life for dance. London: Macdonald & Evans.

Laban R., Lawrence F. C. (1974). Effort: Economy in body movement, 2nd ed. London: Macdonald & Evans.

Lamb W. (1965). Posture and gesture. London: Duckworth.

Lepczak B. (1989). Martha Graham’s movement invention viewed through Laban analysis // L. Y. Overby, J. H. Humphrey (Eds). Dance: Current selected research, Vol. 1 (pp. 45–62). New York: AMS.

Lewis P., Loman S. (1990). The Kestenberg movement profile: Its past, present applications and future directions. Keene, NH: Antioch New England Graduate School.

Lovell S. M. (1993). An interview with Warren Lamb. American Journal of Dance Therapy, 15 (1): 19–34.

Moore C. (2009). The harmonic structure of movement, music and dance according to Rudolf Laban. Lewiston, New York: The Edward Mellon Press.

North M. (1972). Personality assessment through movement. London: Macdonald & Evans.

North M. (1990). Movement and dance education. London: Northcote House.

Preston V. (1963). A handbook for modern educational dance. London: Macdonald & Evans.

Preston-Dunlop V. (1970). Readers in Kinetography. Laban: Motif writing for dance. London: Macdonald & Evans. Series B, Books 1–4.

Sandel, S. L. (1993). The process of empathic reflection in dance therapy // S. L. Sandel, S. Chaiklin, A. Lohn (Eds). Foundations of dance/movement therapy: The life and work of Marian Chace (pp. 98–111). Columbia, MD: The Marian Chace Memorial Fund of the American Dance Therapy Association.

Sandel S. L., Chaiklin S., Lohn A. (Eds) (1993). Foundations of dance/movement thera py: The life and work of Marian Chace. Columbia, MD: The Marian Chace Memorial Fund of the American Dance Therapy Association.

Schmais C., White E. Q. (1965). Movement analysis: A must for dance therapists. Proceedings, Fourth annual conference of the American Dance Therapy Association. Reprinted (1989) A collection of early writings: Toward a body of knowledge (Vol. 1). Columbia, MD: American Dance Therapy Association.

Schmais C., White E. Q. (1968). Introduction to dance therapy. Proceedings, Postgraduate Center for Mental Health Conference on Research in Dance Therapy.

Stark A., Lohn A. F. (1993). The use of verbalization in dance/movement therapy // S. L. Sandel, S. Chaiklin, A. Lohn (Eds). Foundations of dance/movement therapy: The life and work of Marian Chace (pp. 120–135). Columbia, MD: The Marian Chace Memorial Fund of the American Dance Therapy Association.

White E. Q. (1974). Effort – Shape: Its importance to dance therapy and movement research. Focus on Dance, VI (1): 33–38. Washington, D. C.: AAPHER Special Focus issue on Dance Therapy.

14 Двигательный профиль Дж. Кестенберг в танцевально-двигательной терапии: введение. Сьюзан Ломан и К. Марк Соссин

Введение

Двигательный профиль Кестенберг (ДПК) – это комплексный инструмент описания, оценки и интерпретации невербального человеческого поведения. В течение долгих лет, начиная со своего обучения у Пола Шильдера (Schilder, 1950), Кестенберг занималась глубокими исследованиями природы и смыслового значения невербального поведения. В начале 1950-х годов она посвятила себя изучению системы анализа «Усилия-и-формы», в основу которого были положены теория так называемых двигательных факторов, разработанная Рудольфом Лабаном (Laban, Lawrence, 1947; Laban, 1960) и в дальнейшем развитая Уорреном Лэмом (Ramsden, 1973). К 1953 году Кестенберг начала лонгитюдное исследование двигательных паттернов трех детей, за которыми велось наблюдение в течение последующих двадцати лет. Позднее все полученные Кестенберг данные о роли невербального поведения в лечении и диагностике были проработаны группой изучения движения «Сэндс-пойнт». Кестенберг внесла большой вклад в теорию и клиническую практику наблюдения за младенцами, детьми и взрослыми.

Изначальной теоретической базой для ДПК стала метапсихология детского психоанализа Анны Фрейд (Freud, 1965). Члены первой исследовательской группы осознали, что с точки зрения психоанализа движение никогда не изучалось, что в этой области не было никаких ориентиров и стандартов. Более того, интерес исследователей вызывали не только взрослые пациенты, но и еще не овладевшие речью младенцы и дети. Другими словами, разрабатывалась методология, которая могла бы с известными оговорками подходить для работы с разными возрастными группами. Так, объектами исследования стали и младенцы, еще не выписанные из роддомов, дети в яслях, детских садах и маленькие пациенты клиник. С расширением изучения ДПК начали наблюдать и за детьми, росшими в израильских кибуцах.

С 1972 по 1990 год в Исследовательском центре детского развития для детей и родителей на Лонг-Айленде были разработаны новые методы первичной профилактики для детей с внутриутробного состояния до возраста четырех лет, при этом особое внимание уделялось невербальным двигательным процессам, диаде «родитель – младенец» и семейным отношениям. Семьи начинали посещать специалистов Центра еще в период беременности супруги. За это время было сделано и записано огромное количество ДПК, поскольку регулярное наблюдение за движениями было частью работы. Оценка ДПК превратилась в эффективный инструмент диагностики наблюдаемых детей и взрослых.

Метод ДПК продолжал разрабатываться и дополняться Кестенберг и ее коллегами на протяжении тридцати лет (Kestenberg et al., 1971; Kestenberg, 1975; Kestenberg, Sossin, 1979; Kestenberg Amighi et al., 1999). Благодаря полученным данным удалось окончательно связать двигательные паттерны с определенными этапами развития и психологического функционирования. Наблюдение за движениями дополняют исследования Кестенберг (Kestenberg, 1975, 1976, 1980a, b), посвященные разным граням процесса развития. В частности, через призму развития она изучала пол, беременность, материнство, психотравму и обсессивно-компульсивное расстройство. Основной акцент большинства работ был сделан на разработке специальных техник первичной профилактики эмоциональных расстройств с использованием психотерапевтических и психоаналитических теорий. В рамках одной главы можно лишь кратко описать специальный язык движений ДПК и его основные теоретические аспекты. Подробный обзор этой системы и соответсвующей теории дан в книге Дж. Кестенберг Амиги и соавторов (Kestenberg Amighi et al., 1999). Информация, полученная методом ДПК, о внутреннем психологическом функционировании личности адекватна для любого возраста, некоторые паттерны можно изучать даже во внутриутробном состоянии (Loman, Brandt, 1992; Loman, 2007). Взяв два или более профилей (например, матери и ребенка), можно получить информацию о межличностных отношениях, конфликтах и уровне гармонии. В Детско-родительском центре профиль использовался для оценки межличностной динамики (периодов гармонии и конфликтов) в отношениях членов семьи, для оценки врожденных двигательных предпочтений, уровней пройденного развития, задержек развития и/или регрессий, а также факторов, показывающих когнитивные и социальные способности.

Краткое описание метода двигательного профиля Кестенберг (ДПК)

Двигательный профиль Кестенберг включает девять категорий двигательных паттернов по двум направлениям развития. Система I (диаграммы на левой стороне профиля) описывает направление развития, начиная от двигательных паттернов, доступных уже плоду и новорожденному и используемых на протяжении всей жизни. Ритмы потока напряжения связаны с внутренними потребностями и соответствуют стадиям развития. При помощи атрибутов ритмов потока напряжения описываются те аффекты, которые связаны с темпераментом (а также чувствами удовольствия/неудовольствия). Система I представляет далее диаграммы предусилий и усилий, которые отражают более продвинутые паттерны реакций на обучение и приспособление к окружающей среде. Паттерны предусилий схожи с тем, что мы обычно называем механизмами защиты, в то время как паттерны усилий связаны с процессами адаптации и развития навыков. Система II (диаграммы на правой стороне профиля) описывает направление развития, связанное с отношениями к людям и объектам. Диаграммы вверху – биполярная и униполярная форма-поток – представляют двигательные паттерны, доступные уже плоду и новорожденному и используемые на протяжении всей жизни. С их помощью описывается симметричное и несимметричное расширение и сокращение тела соответственно. Паттерны биполярной формы-потока привязаны к переживаниям комфорта и дискомфорта, в то время как униполярные паттерны больше связаны с приближением и отдалением. Далее, дизайн формы-потока представляет направления движения к телу и от тела, за ним следует изменение формы (shaping) по направлениям, которое обозначает паттерны движения по линейным векторам (осям), и завершает Систему II изменение формы (shaping) в плоскостях, которое представляет эллиптические структуры движения в одной или более пространственных плоскостях. ДПК графически отображает 120 отдельных двигательных факторов (в двадцати девяти полярных измерениях) и включает как описание телесной установки, так и обработку численных характеристик. В том, что касается усилий и изменения формы (shaping) в плоскостях, проводятся различия между жестикуляционными и постуральными паттернами (см.: Lamb, 1965). Каждая из девяти диаграмм ДПК соотносится с особым двигательным паттерном (рисунок 14.1 – это пример типовой незаполненной формы ДПК). Ниже мы кратко опишем наблюдаемые, возрастные (по стадиям развития) и истолковательные характеристики двигательных паттернов ДПК.

Ритмы потока напряжения

Методика ДПК основана на особом взгляде на развитие, в соответствии с которым каждый этап последнего соотносится с ритмами потока напряжения (см.: Kestenberg Amighi et al., 1999). По мере того как один период развития сменяется другим, отдается предпочтение определенным двигательным паттернам. К тому же меняется и качественная сторона самих движений. Интервалы между колебаниями свободного и связанного потока нерегулярны, но при этом подчинены определенному ритму. Выделяют десять ритмических паттернов, которые попарно соответствуют пяти основным стадиям развития: оральной, анальной, уретральной, внутренней генитальной и наружной генитальной (Kestenberg, 1975). Десять основных ритмов – это: сосание, кусание, скручивание, напряжение/высвобожение, бег/дрейф, движение/остановка, покачивания, нарастание силы/рождение, прыжки и рывки/удары. В начале каждой стадии должно присутствовать максимальное количество типичных для нее ритмов, однако при этом в распоряжении индивида всегда есть все виды ритмов. Например, ритм сосания, характерный для оральной стадии, будет ярче всего проявляться в этот определенный период. Все части тела способны двигаться во всех ритмах, и все ритмические паттерны так или иначе присутствуют (в разной степени) во время всех стадий. Плотность распределения отражает закономерные индивидуальные различия, а различные части тела могут демонстрировать логичные или нелогичные ритмические паттерны. Помимо десяти базовых ритмов, есть и множество смешанных, сочетаний двух или более ритмов. Индивидуальное предпочтение одного ритма потока напряжения означает, что этот человек получает разрядку именно таким способом. Сравнение ритмических паттернов потока напряжения в межличностных отношениях (как, например, между матерью и ребенком) выявляет области потенциальной комплементарности или конфликта (в смысле реализованных или нереализованных потребностей).

Рис. 14.1a. Двигательный профиль Кестенберг. Бланк регистрации (англоязычный оригинал).

Сокращения: P – pure; M – mixed; T – total; I – indulging; F – fighting; MR – measure results; Ac – action; N – neutral; LF – load factor; GE – gain-expense factor; G – gesture; P – posture. Блок 2: o – oral sucking; os – oral snapping/biting; a – anal twisting; as – anal strain/release; u – urethral running/drifting; us – urethral starting/stopping; ig – inner genital swaying; igs – inner genital surging/birthing; og – outer genital jumping; ogs – outer genital spurting/ramming. Блок 7: N – near; I – intermediate; R – reach

Рис. 14.1b. Двигательный профиль Кестенберг. Бланк регистрации (русифицированный).

Сокращения: Ч – чистые ритмы потока-напряжения; С – смешанные ритмы потока-напряжения; В – всего; У – паттерны удовольствия/уступки; Б – паттерны борьбы; РИ – результаты измерения; Д – действие/движение; Н – нейтральное; КН – коэффициент нагрузки; ПР – коэффициент прихода – расхода; _/:/_ – соотношение свободного и связанного потока; Ж – жест; П – поза. Блок 2: См. таблицу 14.1. Блок 7: Бл – ближняя; Ср – средняя; Дл – дальняя кинесфера

Таблица 14.1. Расшифровка диаграмм ДПК[61]

Примечание. Чистые ритмы являются моторным выражением особых потребностей. Они направлены на то, чтобы удовлетворять потребности наиболее адекватным образом. Смешанные ритмы отражают индивидуальные предрасположенности и формы ситуативной адаптации. Они либо ослабляют оптимальный способ функционирования, либо помогают правильно подойти к той или иной потребности.

Атрибуты потока напряжения

Поток напряжения – это проявление живой мышечной эластичности. Связанный поток сдерживает двигательный паттерн, который «запускается» в момент одновременного сокращения мышц агонистов и антагонистов. Свободный поток высвобождает движение, производимое в ситуации, когда сокращение мышцы-агониста не нейтрализуется сокращением антагонистов. Под нейтральным потоком обычно понимаются различные потоки, наблюдаемые в состоянии слабости, вялости или онемения. Нейтральный поток является своеобразной функцией ущемленных аффективных состояний.

Поток напряжения можно также классифицировать в терминах атрибутов (или факторов интенсивности), которые описывают изменения напряжения в трех измерениях: ровное/адаптивное, высокоинтенсивное/низкоинтенсивное, резкое/постепенное. Атрибуты потока напряжения (АПН) относятся к боевым и удовлетворяющим паттернам возбуждения и спокойствия. Предпочтения АПН начинают складываться с момента рождения (и, возможно, даже раньше). И в процессе роста и взросления они поразительным образом не меняются, но развиваются под влиянием внешних и внутренних (характерологических) факторов. Хотя паттерны потока напряжения разнообразно проявляются в течение всей жизни, они со временем подчиняются, особенно как часть целенаправленных действий, более развитым двигательным факторам.

Можно истолковать это как связь потока напряжения с процессом регуляции аффектов: связанный поток и боевые атрибуты (fighting) связаны с осторожным и осмотрительным поведением, в то время как свободный поток и удовлетворяюшие атрибуты (indulging)[62] связаны с беспечностью и легкомысленностью. Более тонкие или сложные аффекты соотносятся с сочетаниями АПН.

Предвестники усилия

Лабан использовал термин «усилие» (Laban, 1960; Laban, Lawrence, 1947), когда описывал изменение движения (в том числе «поток напряжения») в его отношении к пространству, весу и времени. В ходе развития усилиям предшествуют так называемые «предвестники усилия», или «предусилия», под которыми понимаются аффективно заряженные способы манипуляции внешней средой – специфические моторные аналоги защитных механизмов и модальностей обучения. В ДПК отражены шесть попарно сгруппированных предусилий: канализирование – гибкость, горячность/старание – мягкость, внезапность – нерешительность. Первый элемент каждой пары имеет свойство борьбы, второй – удовольствия. Например, канализирование удерживает ровный поток напряжения, необходимый для следования по точным пространственным траекториям. Это активно-агрессивное качество имеет характеристику борьбы. Его противоположность – гибкое предусилие – меняет уровни напряжения, позволяя как бы блуждать в пространстве (здесь очевидно качество удовольствия). С точки зрения защитных механизмов изоляция (защитное отчуждение мысли или действия от сопряженных с ним чувств) может принять форму канализирования, задействуя ровный поток напряжения. Избегание становится защитным механизмом, принимая форму гибкости. Подобно самим защитам, предусилия могут быть подчинены творческим целям или использоваться при решении проблем. Изоляция может быть признаком как аффективной диссоциации (усугубляемой нейтральным потоком), так и беспристрастного мышления. Предусилия одновременно ориентированы на тело (происходит чередование свободного и связанного потока напряжения) и на реальность (пространство, вес, время). Следовательно, предусилия исполняют роль посредников между потоком напряжения и усилием.

Усилие

Усилия – это моторные механизмы взаимодействия с внешней реальностью в аспектах пространства, времени и веса. Так, усилие может быть направленным и ненаправленным (пространство), тяжелым и легким (вес), ускоренным и замедленным (время). Направленный, тяжелый, ускоренный – это активные и агрессивные элементы движения (свойство борьбы); ненаправленный, легкий, замедленный – более компромиссны (свойство удовольствия). Линия развития всякого усилия восходит к определенному предусилию, а на более глубинном уровне – к определенному паттерну потока напряжения. Уникальная констелляция усилий зрелого индивида показывает его предпочтения в том, что касается внимания, намерения и принятия решений (рисунки 14.2–14.3).

Биполярная форма-поток

Изменения формы-потока выражают сдвиги в аффективных отношениях к объектам окружающей среды. Биполярная форма-поток – это симметричное разрастание и сжатие тела в ответ на внешние, средовые стимулы. Так, например, в процессе дыхания разрастание происходит на вдохе, а сжатие – на выдохе. Разрастание и сжатие происходят в трех измерениях: горизонтальном (ширина), вертикальном (длинна) и сагиттальном (глубина). Биполярная форма-поток выражает эмоциональную реакцию индивида на внешнюю среду и структурирует выражение агрессивных (свойство борьбы) и потакающих (свойство удовольствия) порывов, импульсов и мотивов. Особенно ярко биполярная форма-поток проявляется в аффектах комфорта и дискомфорта (по отношению к реальному или воображаемому окружающему миру). Следовательно, все чувства «пребывания Я в мире» передаются биполярной формой-потоком.

Униполярная форма-поток

В случае униполярной формы-потока тело разрастается и сжимается асимметрично, выражая либо притяжение к стимулам, либо отторжение от них. Униполярная форма-поток существует в трех измерениях: горизонтальном (латеральный – медиальный), вертикальном (краниальный – каудальный) и сагиттальном (передний – задний). При вертикальном униполярном движении тело растет либо вверх, либо вниз (тогда как при вертикальном биполярном движении оно может расти сразу по двум направлениям). Униполярная форма-поток развивается из рефлекторного поведения и связана с вытягиванием тела (части тела) в пространстве (изменение формы по наравлениям/осям).

Дизайн формы-потока

Наравне с изменениями формы тела движение также создает дизайн/структуру личного пространства. Движения могут быть направлены как от тела (центробежные), так и по направлению к телу (центростремительные). Они классифицируются по параметрам линейности, амплитуды и кривизны. Дизайн формы-потока записывается так же, как поток напряжения, однако включает в первую очередь пространственные параметры. Паттерны дизайна формы-потока отражают индивидуальные особенности отношений и связанных с ними чувств. Они обусловлены культурным контекстом, наследственностью, текущей стадией развития и контекстуальными факторами. Методологическая трудность дизайна формы-потока в том, что две основополагающие оси (к телу и от него) находятся в трехмерной реальности.

Изменение формы по направлениям

Изменение формы (shaping)[63] по направлениям (осям) происходит через линейную проекцию тела на трехмерное пространство. Такие направленные движения соединяют объекты с нашим Я. Направления в пространстве включают движение в стороны (горизонтальное), вверх и вниз (вертикальное), вперед и назад (сагиттальное). Паттерны направления связаны с предусилиями, защитными механизмами от внешних стимулов и реакциями на взаимодействие с окружающей средой. Направления на закрытие формы (движения в сторону, вверх и вперед) формируют внешние пределы доступа к телу – так создаются новые границы. Например, движение поперек тела (в сторону, пересекая центральную вертикальную ось) создает специальный щит против фронтальных и боковых атак, в то время как движения в стороны позволяют избегать атак сзади и сбоку. С этими межличностными защитами связаны приобретенные реакции. Например, движение назад – защита от фронтальной атаки – должно быть ускоренным, быстрым, что позволяет избежать агрессии нападающего.

Рис. 14.2. Ребенок A, страдающий кардиопатией

Рис. 14.3. Ребенок A после курса лечения ТДТ

Изменение формы в плоскостях

Изменение формы (shaping) в плоскостях подразумевает создание выпуклых и вогнутых форм телом в пространстве. По горизонтали (horizontal shaping) идет процесс либо распространения, либо огораживания; по вертикали (vertical shaping) – подъем/восхождение или спуск/нисхождение; по сагиттали (sagittal shaping) – отступление или продвижение вперед. При этом каждая пространственная плоскость включает главное и дополнительное измерение. В горизонтальной плоскости дополнительное измерение располагается по сагиттали, для исследования используются распространение или огораживание (другими словами, это движения на раскрытие – от себя и закрытие/заключение в границы – к себе). В вертикальной плоскости дополнительное измерение располагается по горизонтали – при конфронтации, конфликте используются подъем и спуск. В сагиттальной плоскости дополнительное измерение располагается по вертикали, для предупредительных действий используются продвижение вперед и отступление. Изменение формы (shaping) в плоскостях выражает сложную многоуровневую систему отношений с людьми, а также с неодушевленными объектами, связанными с переживанием предметных понятий и их интернализированными образами.

Две системы

Система потока напряжения/усилия (система 1), отображаемая диаграммами в левой части ДПК (рисунок 14.1), описывает меняющиеся в процессе развития паттерны взаимодействия с внутренней и внешней реальностью. Система формы-потока/изменения формы (shaping) (система 2), отображаемая диаграммами в правой части, описывает меняющиеся в процессе развития паттерны пространственного движения, связанные с усложнением объектных отношений. Две системы всегда пересекаются в плане интерпретации: боевые паттерны потока напряжения/усилия сочетаются с закрытым движением изменения формы и сжимающейся формой-потоком. Паттерны потока напряжения/усилия со свойством удовольствия сочетаются с разрастанием формы-потока и открытым движением изменения формы.

Другие основополагающие характеристики ДПК

ДПК основана на статистических подсчетах. Этот метод организован так, чтобы максимально адекватно описывать свой объект. Однако ДПК есть лишь некая сводка сложных процессов человеческого движения. Профиль также дополняется другими «сырыми» данными, например, индивидуальными особенностями фразировки. Определенные паттерны могут чаще встречаться во вступлении, в главной части, в концовке или при переходе от одной части к другой.

Движение может выражаться в жестах с использованием лишь одной части тела или же в позах всего тела (Lamb, 1965; Lamb, Watson, 1987; Ramsden, 1973). Двигательные фразы порой выстраиваются в одинаковые паттерны – от жестов к позам или наоборот. Такие последовательности называют «склейкой жеста – позы/позы – жеста». Обычно они не интегрированы индивидом до подросткового возраста. С точки зрения интерпретации поза является более откровенным показателем вовлеченности, чем жест, поскольку требует участия всего тела. Действия, совершаемые при непосредственном влиянии сознательных желаний и намерений, скорее всего, будут проявлены в позах человека, то есть в его постуральных движениях.

Коэффициентом нагрузки в нашем случае будут статистические данные, показывающие сложность движений в каждой подсистеме, а именно количество участвующих в действии элементов. Коэффициент высчитывается в пределе от 1 (33 %) до 3 (100 %). С помощью него можно сопоставлять относительную сложность каждой подсистемы.

Другой важный статистический показатель – отношение «приходов и расходов». В этом случае сравниваются количество элементов движения (приход) в подсистеме с числом факторов потока движения (расход). Этот показатель интерпретируется в отношении к другим подсистемам. Он отражает относительный уровень соотношения контроля (непотоковые двигательные паттерны) и аффективной спонтанности (потоковые паттерны). Этот аффективный компонент затем раскладывается на соотношение свободного потока (легкость) и связанного потока (сдерживание), а также соотношение разрастания (комфорт) и сжатия (дискомфорт) в системах 1 и 2 соответственно.

Факторы потока

И поток напряжения, и форма-поток являются основополагающими в переживании и выражении аффекта. Связанный поток соотносится с подавлением, дискретностью и теми аффектами, которые сопряжены с опасностью (тревога), в то время как свободный поток соотносится с ослаблением импульсов, континуальностью, аффектами высвобождения и чувством безопасности.

Сонастроенность потока напряжения

При помощи ДПК можно измерять аффективную сонастроенность (общее переживание). Относительная схожесть или различие в потоке напряжения – базовая единица измерения сонастроенности. Сонастроенность потока напряжения оказывается ключевым показателем эмпатии между двумя индивидами, например, между ребенком и тем, кто о нем заботится (Kestenberg, 1985). Более высокий уровень сонастроенности выводится из более высокого уровня гармонии атрибутов потока напряжения на диаграммах двух индивидов (ср.: Sossin, Birklein, 2006; Birklein, Sossin, 2006). Если говорить о статистической обработке данных этих измерений, то можно отследить напрямую во временной кодировке проявление межличностных совпадений и сходства.

Столкновение является формой отсутствия сонастроенности. Например, клиент двигается и говорит, используя АПН высокой интенсивности и резкости. Терапевт, отвечающий «в режиме» низкой интенсивности и постепенности, создаст столкновение, паттерн, исключающий сонастроенность. Конечно, у терапевта свой темперамент, но для нормального протекания терапевтического процесса с его стороны необходим определенный уровень сонастроенности с темпераментом клиента. Слишком большое расхождение сделает их коммуникацию неадекватной. Расстроенный ребенок вряд ли сможет нормально отвечать на вопросы подчеркнуто спокойного и довольного терапевта. Однако, настроившись на уровень интенсивности клиента, терапевт дает ему возможность ослабить излишнее напряжение (Loman, 1998; Loman et al., 2009). Трудности, связанные с подавлением и отрицанием, часто выражаются в движениях. При помощи ДПК необходимые паттерны в отношениях родителя и ребенка или терапевта и ребенка можно выявить, проанализировать и отрегулировать (Sossin, Charone-Sossin, 2007).

Согласование и адаптация формы-потока

В продолжении разрастания и сжатия в биполярной форме-потоке некоторые исследователи видят физиологическую основу первичного нарциссизма (Kestenberg, Borowitz, 1990). Через эти биполярные паттерны можно достичь чувства благополучия. В идеальной ситуации родитель как бы врастает в ребенка, а ребенок в родителя. Так, они создают согласование формы-потока, адаптируются друг к другу. При отсутствии отзывчивости со стороны родителя и обоюдного взаимодействия ребенок будет больше разрастаться вовне в своей телесной установке, развивая в себе чрезмерную потребность в одобрении и внимании окружающих.

Эмпатия и доверие

Эмпатия – это сонастроенность с потребностями и чувствами другого человека (так она выражается в потоке напряжения). Доверие же – это согласование своих реакций в целях сотрудничества и прогнозируемости (так оно выражается в форме-потоке) (Kestenberg, Buelte, 1977a, b). Внутреннее разделение и воссоединение, вызванные взаиморегуляцией формы-потока родителя и младенца, создают обоюдные ожидания, лежащие в основе доверия. Однако это тормозит развитие в направлении сепарации-индивидуации. Идеальная гармония в форме-потоке не является самоцелью, поскольку процесс дифференциации возможен только благодаря «мезальянсам». Безопасная поддерживающая среда, однако, необходима на этапе, предшествующем созданию эмпатии и доверия (как в отношениях «ребенок – родитель», так и в терапевтической диаде). Терапевт, сталкивающийся с мезальянсом в отношениях, пытается облегчить процесс развития эмпатии и доверия. Для этого он должен быть своего рода переводчиком, посредником, а также защитником обеих сторон пары «ребенок – родитель». Только так можно создать поддерживающую среду для родителей, которые затем, в свою очередь, смогут воссоздать нечто подобное в отношениях с детьми. Кестенберг отмечала, что попытки поддерживать другого, не ощущая поддержки самому, не приведут к здоровому развитию (Kestenberg, Buelte, 1977a). Доверие развивается параллельно процессам отзеркаливания и идентификации из паттернов взаимосвязи, которые можно увидеть в ритмах формы-потока. Схожим образом терапевтический процесс движется путем «пересогласования соотнесенности» и/или интерпретаций в зависимости от того, получает ли пациент выгоду от переживаний идентификации и тех, что способствуют дифференциации. Доверие подразумевает предсказуемость в сферах комфорта-дискомфорта и регуляции сближения – отстранения.

Пространственные конфигурации ребенка моделируются в соответствии с тем, какую форму в плоскостях имеют объятия и другие поддерживающие движения родителей. Доверительные и недоверчивые отношения развиваются в форме-потоке. Например, биполярная форма-поток уклоняется в сторону сужения, укорачивания и выгибания, что означает наличие трудностей нарциссического развития и отсутствие четких, уверенных чувств по отношению к самому себе. Продолжение нормального развития будет включать как конфликт (выражаемый в диадическом движении несогласия, особенно в потоке), так и сонастроенность (выражаемую в диадическом движении согласия, особенно в потоке) между родителем и ребенком в зависимости от уровня зрелости последнего (ср.: Kestenberg, 1965a, b, 1975). Полная сонастроенность и синхронность потока напряжения вредят адаптации и развитию.

Со времен исследований Кестенберг было проведено много значимых работ по изучению взаимодействия младенца и родителя, и была выявлена важность ритмической координации/стыковки в процессе налаживания ранней коммуникации (Trevarthen, 1998). К тому же одна из ключевых ролей была отдана связям между средним уровнем интерактивной стыковки и оптимальной социальной коммуникацией (Beebe, 2005; Beebe et al., 2010). Эти подходы помогли обнаружить временные и постоянные факторы, влияющие на этот процесс. ДПК позволяет наблюдать другие качества двигательных паттернов, которые значимо связаны с личностным и межличностным смыслом. Важно помнить о том, что столкновения и развитие индивидуальных паттернов необходимы для формирования здоровых границ Эго. Некоторые пациенты с глубокими нарушениями отношений могут демонстрировать необъяснимую эмпатию и способность идентифицироваться с потребностями и чувствами других (включая терапевта). Их способность к аффективной связи чрезмерно развита и неверно направлена. Сонастроенность потока напряжения характеризуется экстремальной односторонностью и неустойчивостью.

В качестве примера возьмем мать, которая держит своего ребенка в состоянии связанного потока и высокой тревожности. Ее тревога течет только в одном направлении – к ребенку – и ограничивает ее способность получать эмоциональную обратную связь. Так, способность ребенка к сонастроенности с матерью ограничивается. Она может чувствовать только те его эмоции, которые совпадают с ее. Без подлинной эмпатии ребенок переживает одностороннюю сонастроенность, что приводит к развитию ложного Я (Winnicott, 1965). Причем это справедливо для любого пациента независимо от диагноза. В случае тяжелых расстройств к односторонней эмпатии добавляется отсутствие доверия и комфорта. Развивается чувство одинаковости, не подкрепленное ощущением связи, поскольку другой человек не пытается осуществить согласование, подстройку. В результате также вырабатываются и специфические защитные механизмы против страха.

Терапевт должен выражать не только эмпатию и понимание, но также и поддержку, придавать чувство уверенности, организованности и устойчивости. Разъяренный клиент в состоянии высокоинтенсивного ровного потока, услышав ответ низкой интенсивности потока типа «Не волнуйтесь, все в порядке», вряд ли почувствует, что его понимают. С другой стороны, терапевт, который будет также разъярен, может разрушить особую терапевтическую поддерживающую среду (в терминах Винникотта). Метод ДПК помогает понять всю сложность таких ситуаций и, позволяя учитывать линии развития движений, а также общие соответствия и предрасположенности систем 1 и 2, направляет в сторону взаимодополнительности и гармонии.

ДПК в танцевально-двигательной терапии

Танцевально-двигательный терапевт, владеющий методом ДПК, использует его как эмпирический и концептуальный инструмент понимания последовательности типичных двигательных паттернов при оценке и планировании курса лечения. Терапевтическая процедура начинается с установления доверия и связи с пациентом через сонастроенность потока напряжения и предсказуемость. В данном разделе мы поставили цель представить те аспекты ДПК, которые полезны при постановке диагноза и планировании курса лечения. Особый акцент будет сделан на применении ДПК в танцевально-двигательной терапии. Примеры будут взяты из профилактической и терапевтической работы автора с детьми и взрослыми.

В попытках усовершенствовать свои подходы танцевально-двигательные терапевты все чаще используют модели психодинамических теорий и возрастной психологии (Dosamantes, 1990; Goodill, 2005; Kornblum, 2002; LeMessurier, Loman, 2008; Lewis, 1984, 1986, 1990, 2002; Loman, 1998, 2005; Loman, Foley, 1996; Loman, Merman, 1996; Sandel, 1982; Siegel, 1974, 1984; Tortora, 2006). Систему ДПК можно считать специальной схемой для анализа и поощрения процесса роста (Koch and Sossin, 2013), а также точкой пересечения новейших клинических подходов с методологией психологии развития (La Barre, 2001; La Barre, Frank, 2011). Обычный процесс развития описывается в терминах движения, позволяя увидеть отклонения от нормы, а также скрытый потенциал. Несмотря на то, что ДПК является самодостаточным методом описания, за время своего существования он оброс большими методологическими наслоениями из области психодинамики, благодаря которым терапевт получает информацию о развитии влечений, аффектах, защитных механизмах, особенностях функционирования Эго и Супер-Эго, объектных отношениях, нарциссических тенденциях и зонах возможного конфликта или гармонии в объектных отношениях.

Применение ДПК для диагностики/интерпретации может помочь в обнаружении особых нарушений раннего развития и зон психического конфликта, а также в определении двигательных паттернов, которые с большой долей вероятности приведут к разрешению конфликта и дальнейшему развитию (Gass et al., 2012; LeMessurier and Loman, 2008). Например, наблюдая в профиле недостаток или чрезмерную концентрацию двигательных паттернов, соответствующих текущей стадии, можно говорить о задержках, искажениях развития или же, наоборот, об опережении. Специфические трудности, сопряженные с пережитой в детстве травмой (потеря одного из родителей, разлука, тяжелая болезнь или жестокое обращение), могут повлиять на форму диаграммы ДПК. Известно, что пережившие подобный тяжелый опыт дети могут ощущать несостоятельность, искажающую их образ самих себя и перетекающую во взрослую жизнь. К тому же отголосками детской травмы могут быть: искажение образа собственного тела, ограничения в движениях и предрасположенность к несчастным случаям (Beebe et al., 2012a). С помощью ДПК выявляются особые двигательные паттерны, наиболее точно отражающие нарушения раннего развития или конфликты между родителем и ребенком, оказавшие решающее влияние на формирование репертуара движений ребенка и его психосоциальный опыт.

После того как при помощи метода ДПК определяется проблемная область, наступает момент выбора надлежащего вмешательства. Метод ДПК позволяет терапевту системно дифференцировать репертуар движений конкретного индивида и связать их с психологическими переживаниями, таким образом, получить необходимую базу для выстраивания стратегии лечения. Для развития аффективной эмпатии танцевально-двигательные терапевты обычно используют сонастроенность, а для появления доверия – отзывчивость формы-потока (Kestenberg, Buelte, 1977a). Все эти процессы могут развиться до более зрелых форм взаимодействия, но только в том случае, если пациент к этому готов. На детей очень сильно влияет та атмосфера, которую создают вокруг них родители и воспитатели: поддержка и благоприятствующие обстоятельства оказывают положительное влияние, в то время как отсутствие поддержки и непредсказуемость обстоятельств задерживают развитие. Окружающая атмосфера (или «холдинговая среда») не должна быть стерильно безупречной; заботы, любви и поддержки «достаточно хороших родителей» хватает для того, чтобы ребенок чувствовал себя комфортно. Адекватный ответ на изменение градуса напряжения – одна из сторон эмпатии, которую ребенок всегда чувствует. Доверие же передается через атмосферу поддержки и стабильности.

Поиски выгодных сторон достаточного (не избыточного) согласия между ребенком и родителем (Kestenberg, 1975) строятся на оптимальной модели среднего диапазона (Jaffe et al., 2001; Beebe et al., 2012b). Касательно двигательных паттернов ДПК наблюдение и запись могут определить последовательность «разрыв – восстановление» (Tronick, 1989, 1998), столь необходимую для «имплицитного знания отношений» (Stern, 1998). В этом смысле чувство себя и других развивается на основе восстановленных правил взаимодействия. Продолжительные исследования (например, Reale, 2011; Reale et al., 2012) фокусируются на эффективности использования ДПК для определения паттернов с помощью микроаналитического («кадр за кадром») последовательного анализа процессов саморегуляции и интерактивной регуляции. В более ранних работах изучали только мать: было выявлено, что матери, демонстрирующие высокую самокритичность (фактор депрессии), когда ребенку было полтора месяца, развивали повторяемость биполярного укорачивания, когда ребенку было двенадцать месяцев. Матери с «зависимостью» (еще один фактор депрессии), когда ребенку было четыре месяца, в большей мере демонстрировали последовательности биполярного сужения, за которыми следовали паттерны расширения формы-потока (к двенадцати месяцам ребенка).

ДПК позволил специалистам изучить двигательные факторы, связанные с индивидуальным репертуаром. Специально отмечались частоты (их соотношения и сравнения), отражающие наклонности индивида. Кох и Мюэллер (Koch, Mueller, 2007) разработали основанную на ДПК шкалу аффектов, которую можно использовать без формальной записи, облегчая процедуру наблюдения. В вышеупомянутом исследовании акцент смещается с поэтапного анализа паттернов, позволяя понимать «фразировку» и новый ракурс непосредственного переживания синхронии, сонастроенности и столкновения/конфликта. Всеобъемлющий подход к поэтапному исследованию с применением ДПК включает отработку методологических аспектов его использования, а именно в практике применения понятий, надежности и анализа данных. Такой подход способствует развитию клинической психотерапии в работе с младенцами и родителями (Sossin, 1999, 2002).

Танцевально-двигательные терапевты работают в очень разных профессиональных контекстах, а ДПК служит им как мощный инструмент оценки пациентов с точки зрения развития и психодинамики. Для оптимального использования ДПК терапевт должен фиксировать прогресс пациента, имея на руках полные сведения на периоды до и после лечения. При планировании лечения с помощью метода ДПК можно выявлять сильные и слабые стороны, корректировать подход, избирать наиболее адекватный путь – сонастроенность, отзеркаливание или близость двигательных паттернов (Loman, 1994, 2010), а также определять необходимость использования столкновений двигательных переживаний в контексте последовательности «разрыв – восстановление». Обычно клиенты положительно реагируют на сонастроенность, которая включает естественную гармонию потока напряжения двух индивидов. В ТДТ мы говорим о выражении двигательной эмпатии, подразумевающей кинестетическую идентификацию с мышечным напряжением. Например, для настройки на ровный поток напряжения пациента терапевт может использовать осязательный контакт (прикосновение руки). Разнонаправленные изменения напряжения могут вводиться постепенно, затем можно применять едва заметные повороты или перенаправления потока. Танцевально-двигательный терапевт наблюдает за ребенком и семьей, получает информацию об их двигательных предпочтениях. Используя сильные стороны ребенка, терапевт следует за ним. Ребенку ничего не навязывается; мы начинаем с той точки, в которой он находится, и продвигаем его к разнообразию выборов. Если ребенок застрял на какой-то стадии развития или на двигательном паттерне, мы пытаемся показать ему альтернативные возможности более полного самовыражения.

Ребенок или взрослый с задержкой развития на фазе скручивания, например, может нуждаться в большей гибкости. У него могут быть трудности с приспособлением к внешним изменениям, он может чувствовать себя неуверенным в незнакомой ситуации. Цель танцевально-двигательного терапевта – помочь ему преобразовать сверхстабильность в способность меняться и открывать новые горизонты. Сначала пациент может ригидно не принимать изменений. Для появления доверия необходимо время и безопасное, стабильное пространство. Терапевт может предложить движения и образы, включающие скручивание, гибкость, ненаправленность, исследование и рассеивание. С младенцами можно использовать игры, требующие настройки потока, например, игру в «ку-ку», сосредоточение на любимой игрушке, копирование смешных выражений лица. Дети обычно охотно подражают животным, змеям и рыбам. Можно использовать гибкие предметы, такие как шарфы, ленточки. У терапевта есть простор для творчества.

Терапевтическая значимость переходных этапов развития

Порой появляются преграды, не дающие ребенку проходить через все стадии нормального развития. Такой преградой может стать болезнь или травма; так или иначе ребенок как бы «застревает» на каком-то этапе. Иногда и сами родители ненамеренно удерживают детей, не давая двигаться дальше. В подобных ситуациях особенно трудно приходится еще не разговаривающим детям, поскольку они не могу сообщить о своих проблемах и тревогах. Танцевально-двигательная терапия может помочь им выразить свои чувства и преодолеть фрустрацию. Во время переходных этапов развития дети особенно уязвимы. Для таких ситуаций типичен приток агрессии, который позволяет ребенку собирать энергию, необходимую для решения новых задач развития. Агрессия – это нормально, однако она обычно сопряжена с антисоциальными формами поведения: так, ребенок может кусаться (этап прорезывания зубов), бросаться вещами (анальная стадия) или кидаться на людей и вещи (внешняя генитальная стадия). Слишком острая реакция на подобное боевое поведение лишь усилит убежденность ребенка в адекватности своего подхода. Танцевально-двигательная терапия предлагает приемлемые формы выражения агрессии. Например, если ребенок укусил своего сверстника, то «кусающий» ритм потока напряжения можно перенаправить на безопасные объекты (специально предназначенные для этого игрушки). Важная часть подхода ДПК – поиск новых, творческих выходов для агрессивного поведения, в которых задействуются те же самые двигательные паттерны. Так, ребенок не чувствует себя ограниченным в использовании качеств, важных на конкретном этапе развития (Loman, 2010).

Танцевально-двигательный терапевт способен помочь «застрявшему» ребенку, начав двигаться вместе с ним из того положения, в котором он находится, и не высказывая суждений. По сути, танцевально-двигательный терапевт как бы говорит: «На данный момент эти движения для тебя вполне нормальны». Они могут танцевать вместе, используя текущий репертуар ребенка. Для этого может быть подобрана специальная музыка. Обычно ребенка не нужно специально просить двигаться по-другому; будучи готовым, он сам перейдет на следующую стадию. Например, Сьюзан работала с ребенком-аутистом, который «застрял» в ритме напряжения – высвобождения и постоянно выражал гнев и фрустрацию. Они много танцевали с качеством напряжения – высвобождения, карабкаясь и используя бросающие движения, при этом громко мыча. Через несколько недель Сьюзан начала замечать сдвиги в качестве движений. Ребенок стал более внимательно исследовать пространство, Сьюзан отмечала качества бега/дрейфа, характерные для следующего этапа развития. Как и подобает танцевально-двигательному терапевту, Сьюзан не давала никаких указаний, но просто предоставляла ребенку возможность самому показать, когда он был готов двигаться дальше.

Если в детстве на нашем пути возникает помеха, как, например, неизбежное смятение от глубокой травмы, нормальное развитие нарушается. Характерные защитные механизмы и двигательные паттерны могут перенестись и во взрослую жизнь. Если травма произошла в период прорезывания зубов, то защитным механизмом может стать склонность кусаться, а соответствующие ритмы будут доминировать. Все подобные атипичные качества видны на ДПК в виде большей доли характерных для данного этапа двигательных паттернов. В свою очередь, с помощью ДПК можно выявить и факторы жизнеспособности, связанные с навыками выживания. Терапевт сначала определяет стадию развития, с которой соотносится проявление агрессии, а затем помогает пациенту выражать ее в подходящем, безопасном пространстве. Во время одной групповой сессии ТДТ с пациентами с острыми психическими расстройствами одна участница, стадающая шизофренией, постоянно вышагивала (как она это всегда делала в палате). Терапевт включил это движение в общегрупповое взаимодействие. Оно происходило в резком ритме «движение – остановка», характерном для детей-тоддлеров двух – двух с половиной лет на уретрально-боевой стадии развития. Пациентку попросили вести ту часть групповой сессии, во время которой все двигались под музыку и останавливались, когда музыка замолкала. И во время этих отрезков сессии она очень оживлялась, ведь эти движения совпадали с ее ритмом начала движения/остановки. Так, пациентка имела возможность канализировать свое вышагивание в подходящую последовательность движений. Она очень благожелательно отозвалась на полученное предложение, поскольку уретрально-боевой ритм соответствовал ее текущему предпочтению. Специфические контексты, особые задания и терапевтическое отзеркаливание способны вызвать резонансное переживание, благодаря которому пациент, чувствуя знакомые кинестетические реверберации, начинает выражать положительное аффективное отношение.

Наблюдения ДПК выявляют сильные стороны и ограничения в двигательном репертуаре пациента (Gass et al., 2012). Танцевально-двигательный терапевт получает возможность подчеркнуть первые и помочь развить последние, приводя в равновесие «невербальный лексикон» пациента.

Терапевтическое вмешательство в отношения «родитель – ребенок»

В детской терапии, особенно в работе с отношениями между родителем и ребенком, клиническое вмешательство зачастую направлено на помощь во взаимной адаптации и развитии чувства обоюдной связи и сонастроенности. Винникотт писал (Winnicott, 1965), что терапевт находится в особом «потенциальном пространстве» между малышом и родителем. И детская терапия оказывается местом для появления этого потенциального пространства, особой промежуточной зоны, в которой специалистам дается возможность помочь родителю и ребенку выстроить нормальные и здоровые отношения. «Покадровый» микроанализ раннего взаимодействия между ребенком и родителем (Beebe, Lachmann, 2002; Beebe, Stern, 1977; Stern, 1971, 1995; Brazelton, Koslowski, Main, 1974) позволяет многое сказать об особенностях ранних аффективных и социальных переживаний. Нарушения в обоюдных регуляторных процессах, например, когда проблемы с аффективной регуляцией обусловлены депрессией матери (Tronick, Weinberg, 1997), повышают важность двигательной и неявной жестовой коммуникации в процессе аффективного взаимодействия и передачи напряженного состояния (Sossin, Birklein, 2006). Некоторые исследователи используют термин «хаотичная рассинхрония» (Brazelton, 1975, p. 148), отмечая, что она может проявляться как патология (блокировка роста и развития).

Сонастроенность ритма и движения у родителя и ребенка изучается для того, чтобы определить, искажены ли системы обратной связи. Так, можно выявить индивидуальное эмоциональное расстройство или расстройство отношений внутри диады. Вмешательство должно начинаться именно там, где произошло нарушение связи. Дети, например отвергающие младенцы, способны привнести в систему отклонения в поведении (Thoman, 1975). Терапевт должен использовать энергию диады «родитель – ребенок» и создать для них корректируюший опыт. Метод ДПК предоставляет специальный язык для схематичного описания двигательных паттернов, а также является бесценным инструментом диагностики и планирования курса лечения (Sossin, 2002).

Аутизм и ДПК

Метод ДПК обладает большим потенциалом для заблаговременной оценки «находящихся под угрозой», планирования курса лечения и исследования детей с первазивными нарушениями развития. Будущие исследования с применением ДПК смогут дать более четкие описания детей с расстройствами аутистического спектра (и других диагностических групп). В первую очередь необходимы корреляционные исследования с использованием наглядной оценки (например, инструмент оценки поведения для аутистичных и атипичных детей (BRIAAC) – см.: Ruttenberg et al., 1974; шкала функциональной оценки эмоций (FEAS) – см.: Greenspan et al., 2001; график наблюдения и диагностики аутизма (ADOS) – см.: Lord et al., 2000). Ряд подобных исследований уже проводится. Возможно, для изучения людей с повторяющимися, стереотипными двигательными паттернами потребуются видоизмененные методики, которые смогут учитывать распределение вероятности отклонения от нормы (можно даже использовать два отдельных профиля для записи стереотипного и нестереотипного поведения). Описание поведения

Дети с первазивными нарушениями развития – как, например, ранний аутизм – обычно демонстрируют атипичные, повторяющиеся двигательные паттерны наряду с патологией в области межличностной восприимчивости и навыков общения. Типичные для аутистов движения – кривляние, покачивание, размахивание руками и подпрыгивание. Любая стимуляция, как, например, попытки показывать им игрушку, их раздражает (ср.: Wing, 2001). Также дети-аутисты раскачиваются с пяток на пальцы ног, согнувшись в талии, ходят на цыпочках, изгибают спину, принимают странные позы и т. п. Однажды, диагностировав аутизм на ранней стадии, Кестенберг отметила, что мальчик обладает «необычной схемой тела… Его ноги были очень подвижны, они всецело принадлежали ему, в то время как верхняя часть тела была скована и как будто бы не существовала или, во всяком случае, ему не подчинялась» (Kestenberg, 1954, p. 37–38).

Другие особенности аутизма

Характерные гримасы и размахивания конечностями детей-аутистов имеют и некоторые другие особенности. Используя методологию ДПК, рассмотрим форму-поток. Один ребенок с аутизмом постоянно использовал диагональную лицевую мимику с униполярным укорачиванием, прогибанием и расширением рта, которые подчеркивались медиальным сужением в состоянии высокого напряжения. Дискомфорт от сжимающего столкновения с расширением высокого напряжения свидетельствовал о неприятии межличностного контакта и мешал налаживанию коммуникации.

Такое характерное отталкивание стимулов межличностного общения у детей-аутистов обычно сопровождается предпочтением таких паттернов формы-потока, как «сжатие». Закрытые, «сжатые» биполярные паттерны образуют структуру для направленной внутрь агрессии, которая выражается в бруксизме (скрежетании зубами), укусах и ударах себя. При дыхательном ритме выдох более выражен, чем вдох (Blau, Siegel, 1978), что отражает тенденции к паттернам «сжатия», а не «разрастания». Неудивительно, что дети-аутисты демонстрируют ослабленное изменение формы (shaping) в плоскостях. Это отражает нехватку многомерных объектных отношений. Только после появления постоянства объекта ребенок-аутист сможет изменять форму в плоскостях.

Терапевтические выводы

При расстройствах аутистического спектра связь ребенка с родителем развивается нетипично. Подходы в лечении могут основываться (как в случае ДПК) на развитии двигательных паттернов (Adler, 1968; Devereaux, 2012; Kalish, 1968; Loman, 1995). Так, стратегия лечения с использованием ДПК была применена в случае трехлетнего ребенка-аутиста. Была поставлена задача: улучшить взаимодействие матери и ребенка в яслях и дома. Процесс включал подстраивание паттернов формы-потока под поток напряжения ребенка, а также намеренное столкновение формы-потока и потока напряжения в целях направления агрессии вовне. Эмпатия создавалась за счет сонастроенности потока напряжения (игры в «толкать – тянуть» и «давать – брать»), пения и психотерапии с родителями. Мальчик обладал меньшим нейтральным потоком и более ясными границами тела, чем его мать. Мать в состоянии нейтрального потока чувствовала дискомфорт. Это обсуждалось в рамках психотерапии с целью улучшения ее способности к эмпатии. Повышение ее отзывчивости к изменениям в потоке привело к большей сонастроенности при прикосновениях и держании ребенка на руках. Мальчик же стал больше подражать, меньше замыкаться и самоизолироваться. Улучшение сонастроенности также привело к укреплению зрительного контакта, который стал происходить дольше и чаще. Также использовалось совместное дыхание: ритмичное «врастание» и отделение друг от друга во всех измерениях тела (форма-поток). Сначала реакции мальчика были непредсказуемыми и ненадежными, но с повышением уровня сонастроенности они улучшились. Наблюдался типичный процесс согласования и адаптации формы-потока матери и ребенка, приводящий к отзеркаливанию и идентификации (Kestenberg, Buelte, 1977a). А гармония формы-потока, в свою очередь, приводила к улучшению отношений.

Другие методы, такие как метод оценки развития/индивидуальных различий/отношений (DIR) (Greenspan, Wieder, 2006), показали, что ребенок очень внимательно анализировал движения, жесты и другие формы невербального поведения, но не владел языком движений для самовыражения. Исследователи отмечают (Trevarthen, 2000; Trevarthen, Daniel, 2005) важность «синритмии» для выстраивания межличностных связей в период раннего развития. Также они указывают, что для создания ритмического эмоционального взаимодействия с детьми-аутистами подходит музыкальная терапия. Такие подходы придают решающее значение факторам интенсивности и синхронности, однако нам кажется, что терапия может развиваться в направлении укрепления саморегуляции и диадической корегуляции. Эти процессы возможны только после выявления паттернов потока напряжения, формы-потока и использования их при лечении.

Нейтральный поток в терапевтическом процессе

Типичная установка тела и конечностей детей-аутистов связана с избыточной нейтральностью потока напряжения и формы-потока, нехваткой эластичности и пластичности. Эти свойства проявляются в виде мышечной вялости, которая может чередоваться с неподатливостью, отстраненностью, отсутствием кинестетической живости и инертностью. И хотя эпизодически ребенок-аутист выходит из нейтрального потока, он всегда поспешно в него возвращается. У взрослых избыточный нейтральный поток бывает в периоды депрессии, кататонии, при сильной усталости и в измененных состояниях сознания. В нейтральной форме-потоке границы тела теряются – так, ребенок-аутист как будто бы растворяется. С другой стороны, для детей-аутистов характерно создавать и удерживать интенсивное напряжение на периферии (например, выкручивая пальцы). Возможно, так создаются границы в тех местах, где их нет. Вполне нормально на определенном уровне использовать нейтральный поток напряжения при взаимодействии с неодушевленными объектами. Однако дети-аутисты используют его для того, чтобы сделать неодушевленными самих себя – превратиться в колесо или другой вращающийся объект. Из-за этого терапевту становится труднее проникнуть в этот некомфортный, бесчувственный мир и настроиться на ребенка. Кестенберг считала, что необходимо войти в нейтральную зону и там установить контакт (Kestenberg, Buelte, 1977a, b). Ребенок регулирует контакт в нейтральной зоне, а затем оказывается способным расширить его до участия в играх. Поскольку дети-аутисты плохо имитируют, терапевт может начать сам подражать им (кинестетический контакт в этом случае предпочтительнее зрительного). В этой сонастроенности и ребенок, и терапевт будут использовать максимальное число атрибутов базового потока напряжения для продвижения по линии развития.

Другие примеры нейтрального потока в терапевтическом процессе

История, приведенная ниже, иллюстрирует, как производятся наблюдения за нейтральным потоком в процессе кормления в отношениях между матерью и ребенком. Столкновение паттернов особенно важно в период раннего кормления, потому что именно в это время ребенок учится регулировать свое потребление. Такие столкновения могут впоследствии привести к расстройствам пищевого поведения (ср.: Charone, 1982). Посмотрим: годовалый (год и один месяц) мальчик сидит напротив своей мамы, она кормит его с ложечки. Его поток напряжения выражает постепенность, низкую интенсивность и низкую адаптивность, а его внимание блуждает по комнате. Мама испытывает фрустрацию от того, что у нее не получается кормить сына. Она хмурит брови, сутулится и повышает уровень интенсивности и резкости. В связанном потоке, сдерживающем ее импульсы, она блокирует все, что не связано с направлением ложки в рот ребенка. Этот паттерн столкновения постоянно воспроизводится, особенно во время кормления. Иногда это выливается в капризы или вспышки гнева, но примерно так же часто мать и сын встречаются в нейтральной зоне, где нет подлинного контакта, а задача может быть выполнена без установления связи. Такое решение встретиться в нейтральной зоне принимается довольно часто, особенно если мать находится в состоянии депрессии. А ребенок понимает, что эта нейтральность – единственная возможность установления хотя бы минимальной связи.

Другой пример взаимодействия в нейтральном потоке – работа с пожилой пациенткой с провалами памяти и ухудшением когнитивных функций. С точки зрения движений она часто находилась в нейтральном потоке – ее движения были «деревянными», бесформенными, границ тела не ощущалось. Мы начали ТДТ с сонастроенности потока напряжения, а затем перешли к экспериментальной когнитивной стимуляции. В результате восстановилась способность устанавливать отношения, она стала больше говорить, а память в значительной мере вернулась.

Выводы

Танцевально-двигательной терапевт может использовать ДПК как сложную и проработанную методику записи, классификации и интерпретации двигательных паттернов. Схема наблюдения и широкий диапазон ее применения с целью оценки, диагностики и лечения превращают ДПК в почти идеальный исследовательский инструмент. Знание ДПК и всех сопряженных с ним исследований позволяет клиницисту глубже понимать и анализировать довербальное и невербальное поведение. Многие области потенциально плодотворных исследований и клинического использования еще предстоит открыть. В отличие от оценочных шкал ДПК является сложным методом, требующим специальной обученности и специальной подготовки того, кто его использует. Дальнейшие исследования могут способствовать превращению ДПК в полноценный клинический метод. Модель уже была испытана на сотнях случаев, включая лонгитюдные исследования, работу с детьми, подростками и взрослыми (Kestenberg, 1965a, b, 1967; Kestenberg, Sossin, 1979). Интерпретативные и клинические свойства ДПК улучшатся, если исследователи начнут использовать этот метод в более широком диапазоне. В недавних исследованиях описывалось применение ДПК в таких областях, как работа со стрессом в диаде «младенец – родитель» (Birklein, 2005; Sossin, Birklein, 2006), лечение депрессии (Brauninger, 2005), вопросы пола и лидерства (Koch, 2005), проблема разных способов познания и обучения (Beier-Marchesi, 2007; Kestenberg Amighi, 2007), лечение послеродового психоза (Lier-Schehl, 2008), работа с детьми с синдромом Дауна (Gass et al., 2012), психиатрический подход к взаимодействию младенца с матерью (Koch, Brauninger, 2005). Будущие исследования будут способствовать разработке критериев здоровья и патологии для представителей разных культур, возрастов, полов, что в итоге приведет к накоплению важных статистических данных (Sossin, 2003). Лонгитюдные исследования с использованием метода ДПК способны продвинуть психодинамическую теорию за счет выявления специфических вопросов (агрессия, нарциссизм, Супер-Эго и др.), связанных с теми или иными этапами развития, начиная с раннего детства. Необходимы подробные исследования пациентов с разными диагнозами, определяющие диапазон индивидуального варьирования внутри групп. Также объектом исследований могут стать недоношенные младенцы, люди с соматическими заболеваниями, трудности поведения, опосредованные социальной ролью или особым контекстом. Подобные исследования также помогут нам более эффективно использовать профилактику и методы вмешательства с легко уязвимыми младенцами и детьми (Kestenberg, Buelte, 1983; Sossin, 2007).

С точки зрения методологии исследователи могут изучать надежность нынешней системы записи (Cruz, Feder, 2013; Cruz, Koch, 2012; Koch et al., 2002; Sossin, 1987) и разрабатывать вспомогательные процедуры для составления профиля. С помощью компьютерных программ можно облегчить процесс записи и корреляционного сопоставления профилей (Lotan and Tziperman, 1995, 2005). Валидность существующей схемы интерпретации также может быть пересмотрена, а специфичные распределения могут быть привязаны к клинически релевантным переменным, таким как уровень IQ, депрессия, неврологический дефицит, защитные механизмы и систематические конфликты.

Терапевт, обученный использовать метод ДПК, обладает специальным двигательным лексиконом для установления коммуникации. Он использует систему интуитивного предугадывания, планирования и внедрения необходимых изменений. Метод ДПК помогает танцевально-двигательным терапевтам более эффективно наблюдать за пациентами, работать с ними и оценивать их с помощью невербального языка. С помощью ДПК также можно углубляться в анализ и понимание последовательностей двигательных фаз, типичных для каждого этапа развития. Также этот метод способен помочь терапевту создать подходящую атмосферу для поддержки процесса развития. Информация, полученная из записи и профилей, дает возможность выстроить лечение в соответствии с уникальными индивидуальными качествами и свойствами пациента.

Литература

Adler J. (1968). The study of an autistic child (film and presentation). Proceedings of the American Dance Therapy Association, Third Annual Conference (pp. 43-48). Madison, WI: American Dance Therapy Association.

Beebe B. (2005). Mother – infant research informs mother – infant treatment. Psychoanalytic Study of the Child, 60: 7–46.

Beebe B., Lachmann F. (2002). Infant research and adult treatment, co-constructing interactions. Hillsdale, NJ: The Analytic Press.

Beebe B., Stern D. (1977). Engagement-disengagement and early object experiences // N. Freedmand, S. Grand (Eds). Communicative structures and psychic structures (pp. 35–55). New York: Plenum Press.

Beebe B., Jaffe J., Markese S., Buck K., Chen H., Cohen P., Bahrick L., Andrews H., Feldstein S. (2010). The origins of 12-month attachment: A microanalysis of 4-month mother – infant interaction. Attachment and Human Development, 12 (1–2): 1–135.

Beebe B., Cohen P., Sossin K. M., Markese S. (2012a). Mothers, infants and young children of September 11, 2001. New York: Routledge.

Beebe B., Lachmann F., Jaffe J., Markese S., Buck K. A., Chen H., Andrews H. (2012b). Maternal postpartum depressive symptoms and 4-month mother – infant interaction. Psychoanalytic Psychology, 29 (4): 383–407.

Beier-Marchesi K. (2007). Emotions and second language learning: The role of body experience and empathy in the classroom // S. Koch, S. Bender (Eds). Movement analysis: The legacy of Laban, Bartenieff, Lamb and Kestenberg (pp. 161-173). Berlin: Logos Verlag.

Birklein S. B. (2005). Nonverbal indices of stress in parent-child interaction. Dissertation Abstracts International, 66 (1): 542B. (UMI No. AAT 3161860).

Birklein S., Sossin K. M. (2006). Nonverbal indices of stress in parent – child dyads: Implications for individual and interpersonal affect regulation and intergenerational transmission // S. Koch, I. Bauninger (Eds). Advances in dance/ movement therapy: Theoretical perspectives and empirical findings (pp. 128-141). Berlin: Logos.

Blau B., Siegel E. V. (1978). Breathing together: A preliminary investigation of an involuntary reflex as adaptation. American Journal of Dance Therapy, 2: 35–42.

Brauninger I. (2005). Tanztherapie. Verbesserung der Lebensqualitat und Stressbewaltigung [Dance Therapy. Improvement of Quality of Life and Coping]. Weinheim, Germany: Belz Verlag.

Brazelton T. B., Koslowski B., Main M. (1974). The origins of reciprocity // M. Lewis, L. A. Roseblum (Eds). The effect of the infant on its caregiver (pp. 49–75). New York: Wiley-Interscience.

Brazelton T. B., Tronick E., Adamson L., Als H., Wise S. (1975). Early mother – infant reciprocity. In Ciba Foundation Symposium 33: Parent – infant interaction (pp. 137–154). New York: American Elsevier.

Charone J. K. (1982). Eating disorders: Their genesis in the mother – infant relationship. International Journal of Eating Disorders, 1: 15–42.

Cruz R. F., Koch S. (2012). Issues of validity and reliability in the use of movement observations and scales // R. F. Cruz, C. Berrol (Eds). Dance/movement therapists in action: A working guide to research options, 2nd ed. (pp. 49–74). Springfield, IL: Charles C. Thomas.

Cruz R. F., Feder B. (2013). Feders’ the art and science of evaluation in the arts therapies. 2nd ed. Springfield, IL: Charles C. Thomas.

Devereaux C. (2012). Moving into relationships: Dance/movement therapy with children with autism // L. Gallo-Lopez, L. C. Rubin (Eds). Play-based interventions for children and adolescents with autism spectrum disorders (pp. 333-351). New York: Routledge.

Dosamantes E. (1990). Movement and psychodynamic pattern changes in longterm dance/movement therapy groups. American Journal of Dance Therapy, 12: 27–44.

Freud A. (1965). Normality and pathology in childhood: Assessments of development. New York: International Universities Press.

Gass K. R., Kennedy J. F., Hastie S., Wentworth H. M. (2012). Somatic assessment of nonverbal social skills in children with Down syndrome: Using the Kestenberg Movement Profile as a tool for treatment planning. Body, Movement and Dance in Psychotherapy, 8: 17–33.

Goodill S. (2005). An introduction to medical dance/movement therapy: Health care in motion. Philadelphia, PA: Jessica Kingsley.

Greenspan S. I., DeGangi G., Wieder S. (2001). The Functional Emotional Assessment Scale (FEAS): For infancy and early childhood. Bethesda, MD: Interdisciplinary Council on Development & Learning Disorders.

Greenspan S., Wieder S. (2006). Engaging autism: Using the floortime approach to help children relate, communicate and think. Cambridge, MA: Da Capo Press.

Jaffe J., Beebe B., Feldstein S., Crown C. L., Jasnow M. D. (2001). Rhythms of dialogue in infancy: Coordinated timing in development. Monographs of the Society for Research in Child Development, 66 (2): 1–132.

Kalish B. (1968). Body movement therapy for children with autism. Proceedings of the American Dance Therapy Association, Third Annual Conference (pp. 49–59). Madison, WI: American Dance Therapy Association.

Kestenberg J. S. (1954). The history of an “autistic child”: Clinical data and interpretation. Journal of Child Psychiatry, 2: 5–52.

Kestenberg J. S. (1965a). The role of movement patterns in development: 1. Rhythms of movement. Psychoanalytic Quarterly, 34: 1–36.

Kestenberg J. S. (1965b). The role of movement patterns in development: 2. Flow of tension and effort. Psychoanalytic Quarterly, 34: 517–563.

Kestenberg J. S. (1967). The role of movement patterns in development: 3. The control of shape. Psychoanalytic Quarterly, 36: 356–409.

Kestenberg J. S. (1975). Children and parents. New York: Jason Aronson.

Kestenberg J. S. (1976). Regression and reintegration in pregnancy. Journal of the American Psychoanalytic Association, 24: 213–250.

Kestenberg J. S. (1980a). Ego-organization in obsessive – compulsive development: A study of the Rat-Man, based on interpretation of movement patterns // M. Kanzer, J. Glenn (Eds). Freud and his patients (pp. 144–179). New York: Jason Aronson.

Kestenberg J. S. (1980b). The inner-genital phase – prephallic and preoedipal // D. Mendel (Ed.). Early feminine development: Contemporary psychoanalytic views (pp. 81–125). New York: Spectrum Publications.

Kestenberg J. S. (1985). The flow of empathy and trust between mother and child // E. J. Anthony, G. H. Pollack (Eds). Parental influences: In health and disease (pp. 137–163). Boston, MA: Little Brown.

Kestenberg J. S., Borowitz E. (1990). On narcissism and masochism in the fetus and the neonate. Pre- and Perinatal Psychology Journal, 5: 87–94.

Kestenberg J. S., Buelte A. (1977a). Prevention, infant therapy and the treatment of adults: 1. Toward understanding mutuality. International Journal of Psychoanalytic Psychotherapy, 6: 339–366.

Kestenberg J. S., Buelte A. (1977b). Prevention, infant therapy and the treatment of adults: 2. Mutual holding and holding-oneself-up. International Journal of Psychoanalytic Psychotherapy, 6: 369–396.

Kestenberg J. S., Buelte A. (1983). Prevention, infant therapy and the treatment of adults: 3. Periods of vulnerability in transitions from stability to mobility and vice versa // J. Call, E. Galenson, R. Tyson (Eds). Frontiers of infant psychiatry (pp. 200–216). New York: Basic Books.

Kestenberg J. S., Sossin K. M. (1979). The role of movement patterns in development, Vol. 2. New York: Dance Notation Bureau Press.

Kestenberg J. S., Marcus H., Robbins E., Berlowe J., Buelte A. (1971). Development of the young child as expressed through bodily movement. Journal of the American Psychoanalytic Association, 19: 746–764.

Kestenberg Amighi J. (2007). Kestenberg Movement Profile perspectives on posited Native American learning style preferences // S. Koch, S. Bender (Eds). Movement analysis: The legacy of Laban, Bartenieff, Lamb and Kestenberg (pp. 175-185). Berlin: Logos.

Kestenberg Amighi J. K., Loman S., Lewis P., Sossin K. M. (1999). The meaning of movement, developmental and clinical perspectives of the Kestenberg Movement Profile. New York: Routledge.

Koch S. (2005). Evaluative affect display toward male and female group leaders: A replication and extension. Small Group Research, 36: 678–703.

Koch S. (2006). Gender and leadership at work: use of rhythms and movement qualities in team communication at the workplace // S. Koch, I. Bauninger (Eds). Advances in dance/movement therapy: Theoretical perspectives and empirical findings (pp. 116–127). Berlin: Logos Verlag.

Koch S., Brauninger I. (2005). International dance/movement therapy research: Theory, methods and empirical findings. American Journal of Dance Therapy, 27 (1): 37–46.

Koch S., Mueller S. M. (2007). The KMP-questionnaire and the brief KMP-based affect scale // S. C. Koch, S. Bender (Eds). Movement analysis: The legacy of Laban, Bartenieff, Lamb and Kestenberg (pp. 195–202). Berlin: Logos.

Koch S., Sossin K. M. (2013). Kestenberg movement analysis // C. Müller, A. Cienki, E. Fricke, S. Ladewig, D. McNeill, S. Teßendorf (Eds). Body-language-communication: An international handbook on multimodality in human interaction (pp. 958–974). Berlin/Boston, MA: De Gruyter Mouton.

Koch S. C., Cruz R. F., Goodill S. (2002). The Kestenberg Movement Profile: Performance of novice raters. American Journal of Dance Therapy, 23 (2): 71–87.

Kornblum R. (2002). Disarming the playground: Violence prevention through movement and pro-social skills. Oklahoma City, OK: Wood & Barnes.

Laban R. (1960). The mastery of movement, 2nd ed. London: MacDonald & Evans.

Laban R., Lawrence F. C. (1947). Effort. London: MacDonald & Evans.

La Barre F. (2001). On moving and being moved, nonverbal behavior in clinical practice. Hillsdale, NJ: The Analytic Press.

La Barre F., Frank R. (2011). The first year and the rest of your life: Movement, development and therapeutic change. New York: The Analytic Press.

Lamb W. (1965). Posture and gesture. London: Gerald Duckworth.

Lamb W., Watson E. (1987). Body code: The meaning in movement, 2nd ed. Princeton, NJ: Princeton Book Company.

LeMessurier C., Loman S. (2008). Speaking with the body: Using dance/movement therapy to enhance communication and healing with young children // D. McCarthy (Ed.). Speaking about the unspeakable: Non-verbal methods and experiences in therapy with children (pp. 45–59). London: Jessica Kingsley.

Lewis P. (Ed.), (1984). Theoretical approaches in dance-movement therapy, Vol. II, 2nd ed. Dubuque, IA: W. C. Brown-Kendall/Hunt Publishing.

Lewis P. (Ed.) (1986). Theoretical approaches in dance-movement therapy, Vol. I. Dubuque, IA: W. C. Brown-Kendall/Hunt Publishing.

Lewis, P. (1990). The Kestenberg Movement Profile in the psychotherapeutic process with borderline disorders // P. Lewis, S. Loman (Eds). The Kestenberg Movement Profile, its past, present applications and future directions (pp. 65-84). Keene, NH: Antioch New England Graduate School.

Lewis P. (2002). Integrative holistic health, healing and transformation: A guide for practitioners, consultants, and administrators. Springfield, IL: Charles C. Thomas.

Lier-Schehl H. (2008). Bewegungsdialoge bei mutter und kind. Hamburg: Dr Kovac.

Loman S. (1994). Attuning to the fetus and the young child: Approaches from Dance/ movement therapy. ZERO TO THREE Bulletin of National Center for Clincal Infant Programs, 15 (1) August/September: 20–26.

Loman S. (1995). The case of Warren: A KMP approach to autism // F. Levy (Ed.). Dance and other expressive art therapies (pp. 213–223). New York: Routledge.

Loman S. (1998). Employing a developmental model of movement patterns in dance/ movement therapy with young children and their families, American Journal of Dance Therapy, 20 (2): 101–115.

Loman S. (2005). Dance/movement therapy // C. Malchiodi (Ed.). Expressive therapies (pp. 68–89). New York: Guilford.

Loman S. (2007). The KMP and pregnancy: Developing early empathy through notating fetal movement // S. Koch, S. Bender (Eds). Movement analysis: The legacy of Laban, Bartenieff, Lamb and Kestenberg (pp. 187–194). Berlin: Logos.

Loman S. (2010). Interaction with children with aggression // S. Bender (Ed.). Movement Analysis of Interaction (pp. 139–152). Berlin: Logos Verlag.

Loman S., Brandt R. (1992). The body mind connection in human movement analysis. Keene, NH: Antioch New England Graduate School.

Loman S., Foley F. (1996). Models for understanding the nonverbal process in relationships. The Arts in Psychotherapy, 23 (4): 341–350.

Loman S., Merman H. (1996). The KMP: A tool for Dance/Movement Therapy. American Journal of Dance Therapy, 18 (1): 29–52.

Loman S., Cellini N., Johnson M., Hallett E. (2009). Magical moments in movement: Antioch University New England Dance/Movement Therapy and Counseling students quest in the real world. American Journal of Dance Therapy, 31 (2): 159–169.

Lord C., Risi S., Lambrecht L., Cook E. H., Leventhal B. L., DiLavore P. C., Pickles A., Rutter M. (2000). The Autism Diagnostic Observation Schedule – generic: A standard measure of social and communication deficits associated with the spectrum of autism. Journal of Autism and Developmental Disorders, 30: 205–223.

Lotan N., Tziperman E. (1995, 2005). The Kestenberg Movement Profile analysis. Retrieved March 14, 2015 from program.www.weizmann.ac.il/ESER/People/Eli/KMP/home.html; www.deas.harvard.edu/climate/eli/KMP (revision).

Ramsden P. (1973). Top team planning. New York: Halsted/Wiley.

Reale A. E. (2011). Maternal growing and shrinking movements in mother – infant interaction correspondent to maternal self-criticism and dependency: Application and utilization of the Kestenberg Movement Profile (KMP) in a microanalysis. (Doctoral dissertation). Retrieved from ProQuest. (3483895).

Reale A., Sossin K. M., Beebe B., Ward A., Endres L. (2012, April). Maternal facial growing and shrinking patterns relate to maternal self-criticism and dependency in a mother-infant microanalysis. Paper presented at the World Association for Infant Mental Health, Capetown, South Africa.

Ruttenberg B., Kalish B., Wenar C., Wolf E. (1974). A description of the Behavior Rating Instrument for Autistic and other Atypical Children (BRIAAC). Therapeutic process: Movement as integration: Proceedings of the Ninth Annual Conference (pp. 139–142). New York: American Dance Therapy Association.

Sandel S. L. (1982). The process of individuation in dance-movement therapy with schizophrenic patients. The Arts in Psychotherapy, 9: 11–18.

Schilder P. (1950). The image and appearance of the human body. New York: International Universities Press.

Siegel E. V. (1974). Psychoanalytic thought and methodology in dance movement therapy. Focus on Dance, 7: 27-37.

Siegel E. V. (1984). Dance movement therapy: Mirror of our selves and the psychoanalytic approach. New York: Human Sciences Press.

Sossin K. M. (1987). Reliability of the Kestenberg Movement Profile. Movement Studies: Observer Agreement, Vol. 2 (pp. 23–28). New York: Laban/Bartenieff Institute of Movement Studies.

Sossin K. M. (1999). Interpretation of an adult profile: Observations in a parent – child setting // J. Kestenberg Amighi, S. Loman, K. M. Sossin, P. Lewis (Eds).

The meaning of movement: Developmental and clinical perspectives of the Kestenberg Movement Profile (pp. 265–290). New York: Routledge.

Sossin K. M. (2002). Interactive movement patterns as ports of entry in infant – parent psychotherapy: Ways of seeing nonverbal behavior. The Journal of Infant, Child and Adolescent Psychoanalysis, 2 (2): 97–131.

Sossin K. M. (2003, October). Recent statistical and normative findings regarding the KMP: Implications for theory and application. Proceedings of the American Dance Therapy Association 37thAnnual Conference, Burlington, VT.

Sossin K. M. (2007). History and future of the Kestenberg Movement Profile // S. C. Koch, S. Bender (Eds). Movement analysis: The legacy of Laban, Bartenieff, Lamb and Kestenberg (pp. 103–118). Berlin: Logos Verlag.

Sossin K. M., Birklein S. (2006). Nonverbal transmission of stress between parent and young child: Considerations and psychotherapeutic implications, of a study of affective-movement patterns. Journal of Infant, Child and Adolescent Psychotherapy, 5: 46–69.

Sossin K. M., Charone-Sossin J. (2007). Embedding co-regulation within therapeutic process: Lessons from development. Journal of Infant, Child and Adolescent Psychotherapy, 6: 259–279.

Stern D. N. (1971). A micro-analysis of mother-infant interaction: Behavior regulating social contact between a mother and her three and a half month-old twins. Journal of the American Academy of Child Psychiatry, 10: 501–517.

Stern D. N. (1998). The process of therapeutic change involving implicit knowledge: Some implications of developmental observations for adult psychotherapy. Infant Mental Health Journal, 19 (3): 300–308.

Stern D. N. (1995). The motherhood constellation: A unified view of parent – infant psychotherapy. New York: Basic Books.

Thoman E. (1975). How a rejecting baby affects mother – infant synchrony // Ciba Foundation Symposium 33: Parent – infant interaction (pp. 177–200). New York: American Elsevier.

Tortora S. (2006). The dancing dialogue: Using the communicative power of movement with young children. Baltimore, MD: Brookes.

Trevarthen C. (1998). The concept and foundations of infant intersubjectivity // S. Braten (Ed.). Intersubjective communication and emotion in early ontogeny (pp. 15–46). Cambridge: Cambridge University Press.

Trevarthen C. (2000). Autism as a neurodevelopmental disorder affecting communication and learning in early childhood: Prenatal origins, post-natal course and effective educational support. Prostaglandins, Leukotrienes and Essential Fatty Acids, 63: 41–46.

Trevarthen C., Daniel S. (2005). Disorganized rhythm and synchrony: Early signs of autism and Rett syndrome. Brain and Development, 27 (1): S25-S34.

Tronick E. Z. (1989). Emotions and emotional communication in infants. American Psychologist, 4 4 (2): 112 –119.

Tronick E. Z. (1998). Dyadically expanded states of consciousness and the process of therapeutic change. Infant Mental Health Journal, 19 (3): 290–299.

Tronick E. Z., Weinberg M. K. (1997). Depressed mothers and infants: Failures to form dyadic states of consciousness // L. Murray, P. Cooper (Eds). Postpartum depression and child development (pp. 54–81). New York: Guilford.

Wing L. (2001). The autistic spectrum: A parent’s guide to understanding and helping your child. Berkeley, CA: Ulysses Press.

Winnicott D. W. (1965). The maturational processes and the facilitating environment. New York: International Universities Press.

15. Эмоторикс: психомоторна я модель анализа и интерпретации эмотивно-моторного поведения. Йона Шахар-Леви

И я во плоти моей узрю Бога.

Иов 19: 26

Эмоции играют в театре нашего тела.

Damasio, 2003, p. 28

Введение

Визуальные контуры движущегося тела в реальном времени отражают работу человеческого сознания. В мозге человека моторные области структурно соединены с сенсорными областями. Они принимают участие в высшей мозговой деятельности, а именно в процессах познания и символического мышления. Благодаря такой взаимосвязи позы, которые принимает человеческое тело, и движения имплицитно и/или эксплицитно содержат в себе информацию о психологическом состоянии движущегося человека. Моторная, или двигательная, активность всегда содержит в себе психические обертоны, а психологические процессы имеют свои видимые корреляты в теле. Наша задача – увидеть то, что скрыто за обычной моторной деятельностью. Полвека назад психоаналитик Феликс Дойч писал: «Мы должны искать корни взаимодействия эмоциональной жизни и связанных с ней телесных функций… Выражусь яснее: не существование, не причинно-следственные связи, не параллелизм психологических факторов, а именно взаимосвязь этих факторов» (Deutsch, 1959, p. 253). И сегодня эти слова можно было бы сделать нашим девизом.

В результате многолетнего опыта танцевально-двигательного терапевта я пришла к выводу, что моторное поведение человека всегда содержит явные или подсознательные эмотивные составляющие. Другими словами, движения человека всегда эмотивно окрашены. Словом «эмотивный» обычно описывают выражения влечений, чувств и межличностных отношений во взаимосвязанных психологических паттернах. Мне вполне очевидно, что эмотивные движения играют важнейшую роль в поведении и развитии человеческого Я. Эмотивная подвижность экстернализирует внутренние нарративы движущегося индивида и создает особые «мосты-переживания» между телом и душой. В своей клинической работе я постоянно чувствовала потребность в исчерпывающем взгляде на взаимосвязь тела, души и движения, в котором учитывались бы все связи между физическими и эмотивными аспектами динамики человеческого поведения. Возможно, именно поэтому однажды я открыла для себя работы нейробиолога Яка Панскеппа: «Я считаю, что наиболее фундаментальные формы аффективного сознания внутри мозга млекопитающего имеют нейродинамическую основу, обеспечивающую наличие стабильного, самореферентного набора внутренних моторных координат, в соответствии с которыми работают механизмы ощущения и восприятия» (Panksepp, 2003, p. 115).

В данной главе мы будем обсуждать теоретическую модель эмотивного моторного поведения человеческого Я, которую я назвала эмоторикой. Термин описывает эмотивные способы выражения при помощи моторных средств. Бинарная модель эмоторики также является методом организации сложной информации о прошлом и настоящем движущегося человека, о неразрешенных трудностях, выраженных в телесных, пространственных и временны́х показателях в специальной системе координат.

Мой интерес к систематическому изучению анализа движений начался с занятий у Ноя Эшколя (в период с 1956 по 1960 год) и прочтения пособия по системе Эшколя-Уочман «Способы записи движений» (Movement Notation, 1958). Однако потом я пошла другим путем, поскольку система Эшколя-Уочман не принимала в расчет связи между движениями и эмоциями.

Модель «эмоторикс» постепенно разрабатывалась и совершенствовалась, подкрепляемая практикой двигательной терапии и исследованиями в других областях, таких как танцевально-двигательная терапия, изучение структур и механизмов моторной системы, наблюдение за детьми, исследования мозга, психоаналитические теории развития, лингвистические исследования.

Эмоторикс – это теоретическая модель, утверждающая первостепенную роль эмотивного движения в здоровом психофизическом функционировании и развитии. Парадигматическая модель здорового функционирования может стать необходимой базой для изучения патологических факторов индивидуального поведения. В качестве инструмента диагностики она предоставляет терапевту ценную информацию, основанную на непосредственных наблюдениях в режиме реального времени. Эмоторикс – это интегративная модель, описывающая взаимосвязь эмоций, движений, тела и души. Мы будем использовать сочетания «эмотивное движение», «эмотивное поведение» и «эмотивное выражение» как взаимозаменяемые производные, описывающие психофизические процессы и связь души (психики/сознания) с телом. Термин «эмоторика»[64] показался мне наиболее ясным для передачи значения взаимообусловленности эмотивного и моторного опыта.

Основные цели нашей работы:

• сформулировать пробную модель функционирования эмотивного движения в рамках психофизической динамики поведения и развития человека;

• разработать базовые парадигматические шкалы для оценки того, как биологические потенциалы раскрываются в поведении индивида в реальном времени и пространстве;

• разработать парадигматические шкалы и инструменты диагностики для анализа эмоторных поведенческих текстов.

I. Вместо более часто употребляемого термина «психомоторный» я буду использовать термин «эмоторный», подчеркивая роль эмоций в моторном поведении.

II. Вместо понятия «аффект» я буду использовать термин «эмоция», чтобы подчеркнуть скоротечность и текучесть эмоционального переживания. Такой подход согласуется с формулировкой Дамасио: «Эмоция – это беспокойство, поток, переход, зачастую выражаемый в телесном смятении. Параллельный набор команд приводит к тому, что сами структуры мозга, отвечающие за создание образов и внимание, начинают меняться. В результате некоторые области коры больших полушарий проявляют меньшую активность, другие же, наоборот, активизируются» (Damasio, 2003, p. 64).

III. В соответствии с парадигмой эмоторики психофизическая диагностика не должна целиком и полностью опираться на руководство DSM. Акцент делается не на конкретных индивидуальных симптомах, а на универсальных механизмах взаимосвязи тела – души – движения и их потенциала для развития индивида.

Часть первая: предпосылки психомоторного метода эмоторики

Тело – душа – эмоция – движение

Телесные формы выражения и абстрактный вербальный язык родились в одном и том же человеческом мозге. Тело, душа и движение взаимосвязаны внутри нашего Я. Они подпитывают друг друга: моторная активность направляется абстрактными понятиями, в то время как абстрактное мышление извлекает пространственно-временны́е схемы из физических отношений тела с окружающим пространством. Анализ некоторых аспектов эмоторного поведения можно проводить, находя параллели в функционировании языка. В обоих случаях имеются отдельные строительные блоки (слова и движения соответственно), набор которых ограничен, но число комбинаций их модуляций – практически бесконечно. Однако есть одно значимое различие: те или иные телесные проявления видны глазу наблюдателя, чего не скажешь об абстрактных понятиях. Это обстоятельство укрепляет нас в уверенности в возможности терапевтической эмпатии и адекватных интерпретаций.

Универсальность тела и физического пространства как объективная база для диагностического измерения человеческого поведения

1. Структура человеческого тела

Анатомическая структура скелетной и мышечной системы содержит в себе двоякий потенциал – как для «запуска», так и для блокировки движения. Совместная артикуляция и система агонистических и антагонистических движений содержат в себе потенциал для сложных координированных движений (рисунок 15.1). Однако они же чреваты фрагментацией и разобщенностью частей тела. Например, такие «провалы» развиваются, когда человек систематически не задействует определенные части своего тела. В наиболее тяжелых случаях результатом может стать хроническая боль и даже деформация образа собственного тела. Подобные процессы часто коррелируют и с психическими диссоциативными расстройствами.

2. Универсальные свойства отношений тела и пространства

Сила гравитации

Человеческая моторика существует внутри сложной сети гравитационных сил. Мы не можем наблюдать эти силы непосредственно. Однако их существование выявляется опосредованно – в контурах видимого тела, пространственной ориентации и привычных движениях (рисунок 15.2).

Физическая гравитации (сила тяжести) – это скрытый фактор, придающий форму нашему движущемуся телу. Моторная активность всегда привязана к силе тяготения, которая действует вниз по вертикальной оси. Сама ось гравитации не видна, но наши движения и позы помогают ее выявить. Можно сделать вывод, что движения вверх, то есть те движения, что производятся против силы гравитации, задействуют больше мышечных усилий, чем движения вниз. Тяготению вниз необходимо противопоставить соизмеримое тяготение вверх. Источниками такой силы противодействия становятся биологические импульсы, а также психологическая энергия влечений, эмоций и намерений. Термин «мотивация» я буду использовать как общий концепт, описывающий антигравитационное тяготение, то есть силу противодействия по вертикальной оси. Динамические отношения между гравитацией и мотивацией определяют эффективность моторного поведения индивида. Абсолютная ось физической гравитации, несомненно, является объективным фактором при диагностической оценке движений. Наблюдатель использует ее как ориентир при измерении задействованного количества энергии (уходящей, в первую очередь, на преодолении силы тяготения).

Рис. 15.1. Совместная артикуляция

Рис. 15.2. Позы, которые принимает тело под действием сил гравитации и мотивации

3. Универсальная эмоциональная гравитация

Моторное поведение человека находится под влиянием субъективных «факторов эмоциональной гравитации»:

• Гравитация индивидуального тела

• Межличностная гравитация

• Гравитация кластеров – воспоминаний прошлого

Благодаря совместно действующей скелетной и мышечной структуре тела, поддерживающей движение в суставах, все движения создают радиальные векторы по расширяющимся/сжимающимся радиальным осям, связанным с центром тела. Такая структура позволяет двигаться вовнутрь и вовне, расширять, вытягивать и сгибать определенные части тела в целях нападения или защиты. На уровне переживаемого опыта создается иллюзия, что тело человека находится в центре пространства. С субъективной точки зрения тело всегда является экзистенциальным центром Я. В опасных ситуациях сокращение, сжатие в направлении центра тела является инстинктивным движением, схожим с падением на землю.

Межличностная гравитация

Межличностная гравитация – это психологическая сила тяготения между Я и другими по горизонтальной оси. В отличие от физической гравитации, которая действует только в одном направлении (вниз), межличностная гравитация двунаправлена: она может как притягивать к другому человеку (приближение), так и отталкивать от него (уход). Основные части моторной системы – лицо, грудь, руки и ноги – анатомически построены так, чтобы человеку было легче взаимодействовать именно по горизонтальной оси.

Рис. 15.3. Радиальные оси между телом и окружающим пространством

Гравитация кластеров-воспоминаний из прошлого

Примерно двадцать лет назад я ввела термин «кластеры воспоминаний», когда описывала тот факт, что наше тело накапливает воспоминания прошлого в форме контуров-напряжений, сенсорных отпечатков, моторных/постуральных паттернов и эмотивных установок (Shahar-Levy, 2001). Имплицитные воспоминания того, как наше маленькое тело постоянно было у кого-то на руках, навсегда сохраняется в теле взрослого (рисунок 15.3).

Тот факт, что моторная система накапливает первичные, доречевые воспоминания в форме двигательных паттернов и поз, позволяет нам со всей осторожностью делать предположение о том, в каком внутреннем состоянии в данный момент находится человек.

Стерн пишет о том, как Анна Фрейд в свое время в этом сомневалась: «Отправить пациента в самое далекое путешествие – к началу его жизни. Это почти волшебство – ожидать, что при помощи анализа можно заставить человека снова оказаться в том психологически недифференцированном и неструктурированном состоянии, в котором нет разделения ни на душу и тело, ни на субъект и объект» (Stern, 1985).

Мне кажется, что Анна Фрейд здесь имела в виду имплицитные воспоминания, недоступные для когнитивного извлечения. Однако, поскольку ранние воспоминания хранятся в контурах напряжений, а также в моторных паттернах и поскольку техники ТДТ задействуют разные слои этих напряжений и паттернов, можно создавать мощные связи со скрытыми кластерами воспоминаний. В мгновения такой связи уникальное состояние сознания порождает яркие и живые воспоминания. Сам факт того, что тело хранит в себе эти «записи», придает глубины нашей концепции эмотивного движения. Визуальная сторона, то есть телесные и пространственные формы, отражает наличие кластеров воспоминаний, которые могут использоваться как диагностические показатели.

Базовые модификаторы динамики эмотивных движений

Каждое движение – большое и маленькое – модифицируется по трем динамическим критериям.

Модификаторы энергии

Модификаторы энергии связаны с регуляцией напряжения, степенью возбуждения и моторной мобилизации, отношением к силе гравитации и двигательными циклами между свободным течением и блокировкой. В целом они показывают, сколько энергии человек использует в своем эмотивном выражении и в преследовании своих целей и желаний.

Модификаторы формы

Модификаторы формы связаны с задействованием частей тела, форм тела, пространственных осей и спектром движения, а также с интенциональностью, то есть с намерениями индивида.

Модификаторы качества (ритма и регуляции)

Модификаторы ритма связаны с фразировкой движений в аспекте времени. Они – пусть и не напрямую – отражают эмоциональные качества и уровни координации.

Регулятивные модификаторы связаны с организацией и регуляцией тела, способностями к обучению и качеством внимания. В общем и целом эти модификаторы отражают уровень эмоторного функционирования (первичного, вторичного и высшего – об этом ниже).

Парадигматические типы эмоторных циклов

Влечения, эмоции и мотивация создают ритмы активации/релаксации. Парадигматически можно выделить два типа таких циклов: свободно текущие эмоторные циклы и заблокированные эмоторные циклы.

Свободно текущие эмоторные циклы

Активация мышц является богатым источником приятных ощущений. В свободно текущих циклах нейронное эмоторное возбуждение переходит в моторную активность. Дамасио описывает скоротечность эмоциональных реакций: «Характерная для всех эмоций перекличка нейронных и химических реакций изменяет на некоторое время и некоторым образом внутренние органы и мышечную и скелетную систему» (Damasio, 2003, p. 64).

Здоровый свободный эмоторный цикл характеризуется постоянными переходами от нейронного возбуждения к активному движению, которое сменяется релаксацией. Эти моторные циклы заряжают энергией все тело и поднимают самооценку.

Заблокированные эмоторные циклы

В циклах этого типа переход от нейронного возбуждения к активному эмоторному движению не осуществляется. Функциональные и экспрессивные движения производятся посредством одного и того же моторного механизма. В связи с этим происходит опасное для здоровья систематическое подавление эмотивных движений.

Систематическое подавление эмотивной моторной разрядки, особенно в ранние периоды жизни, может вылиться в формирование заблокированных эмоторных циклов. В подобных циклах поток от нейронного эмотивного возбуждения к моторной активности прерывается или же полностью блокируется. В таких условиях особые защитные паттерны, сформировавшиеся лишь на определенный период, сохраняются на постоянной основе. Все это чревато патогенными последствиями. Например, может развиться общая тревожность и другие психомоторные конфликты. Патологические циклы характеризуются блокировкой потока энергии и недифференцированными мышечными сокращениями (рисунок 15.4). В итоге жизнеспособность заменяется ригидностью и фиксацией.

Рис. 15.4. Свободно текущие, заблокированные циклы и потенциальные исходы

Уровни эмотивного движения

Моторное поведение человека формируется в течение всей жизни от первичных к высшим уровням регуляции и координации. Дамасио пишет об этом: «Первичные эмоции (то есть врожденные, в духе теории Джеймса) зависят от организации лимбической системы. Однако с помощью механизма первичных эмоций невозможно описать весь спектр эмоциональных поведенческих моделей. Они представляют собой базовый механизм. Однако я уверен, что в рамках индивидуального развития эти базовые механизмы переходят в более сложные механизмы вторичных эмоций, которые появляются вместе с нашей способностью переживать чувства и самостоятельно формировать объекты и ситуации, с одной стороны, а с другой – остаются и первичные эмоции» (Damasio, 1994, p. 133–134).

Потенциал для пути развития от первичных к высшим паттернам дан нам как биологическая универсалия. Использование этого потенциала – личная задача каждого человека. Методы оценки движений должны учитывать зазор между теоретическим уровнем потенции (чего можно достичь в идеальной ситуации) и качеством индивидуального эмоторного поведения.

Моторная система как исполнительный орган влечений и эмоций

Каждой установке соответствует не только аффективное состояние, но и мышечный рисунок лица и тела в целом.

(Feldenkrais, 1949, p. 98–99)

Таким образом, аффект есть одновременно и физиологическая модификация, и визуальное выражение (коммуникация), и субъективно переживаемый опыт.

(Haynal, 1993, p. 61)

Моторная активность – это главный способ собирать информацию, общаться и умственно организовать окружающую среду. В то же самое время она является потенциальным каналом эмотивной разрядки, поскольку именно она экстернализирует эмоции и установки в форме конкретных поз и движений. С первого дня жизни каждый моторный паттерн начинает включать различные интерактивно-эмотивные обертоны. Вот, что пишет Элейн Сигел: «Аффект является такой мощной связью между внутренним и внешним миром, он покрывает пропасть между психикой и сомой так полно, что его можно считать совершенным инструментом. Аффекты – конкретные, видимые, ощутимые, живые и передаваемые пути к единству тела и души. В своей наиболее развитой форме они становятся средством как разрядки, так и самонаблюдения. Все проблемы появляются только от неполноты и несовершенства наших аффектов» (Siegel, 1984, p. 74).

Архетипические ядерные прототипы межличностной телесной координации

Личные двигательные паттерны развиваются в мире межличностного общения (Stern, 1985). В соответствии с нашей моделью эмоторики межличностный мир младенца характеризуется двумя совершенно разными физическими отношениями:

• координация «младенец – родитель»: Я-тело в замкнутом пространстве родительской «оболочки» (рисунок 15.5);

• независимое индивидуализированное тело в рамках координации «лицом к лицу» (рисунок 15.6).

Структура «младенец – родитель»: свое тело в замкнутом пространстве родительской «оболочки»

Рис. 15.5. Младенец и родительская «оболочка»

Рис. 15.6. Вертикальная координация «лицом к лицу»

На первоначальном этапе развития младенец обладает маленьким Я-телом, которое постоянно находится как бы на руках родителей, чьи тела, голоса, мышечные тонусы, ритмы и движения создают особую физическую и эмоциональную родительскую «оболочку». Поверхность тела младенца постоянно испытывает на себе прикосновения родителей. Во время этой непродолжительной стадии ребенку нужно ждать, чтобы другой приблизился к нему. Внутри родительской «оболочки» ребенок зависим от физической поддержки, потому что его тело пока не может справиться с силой гравитации. Еще неразвитые мышцы рук не позволяют схватить и удержать желанный предмет. Все – пища, перемещение, гигиена – находится в руках родителей. Понятие родительской «оболочки» подчеркивает сложную природу младенческой зависимости. При этом такое состояние должно стать зачатком нормального развития в дальнейшем.

В чистом виде прототип родительской «оболочки» существует не более нескольких месяцев. Тем не менее его психофизические отпечатки навсегда остаются в имплицитной памяти тела. Именно поэтому в парадигматическом плане представляется необходимым обозначить этот прототип как Т-0, то есть как нулевую точку развития Я.

Вертикальная постуральная структура «лицом к лицу»

Такой тип координации вырабатывается во время второго и третьего года жизни на фоне развития моторных и постуральных навыков. Тело растет, набирает мышечную и интеллектуальную силу, позвоночник начинает самостоятельно справляться с гравитацией. Ребенок становится менее зависим от физической поддержки родителей. Замкнутые границы родительской «оболочки» постепенно распахиваются. Пространство раскрывается.

Новый тип координации принципиально отличается от физического и эмоционального состояния внутри родительской «оболочки». Например, находясь в «оболочке», младенец практически не способен самостоятельно «оторвать» себя от физического присутствия родителя. Действительно, все, что может младенец, – это как-то менять свое Я-тело изнутри. При координации «лицом к лицу» отрыв своего тела от родительского и освоение новых движений позволяют ребенку самому выбирать направление и ориентацию для связи с предметами и другими людьми. В хореографии межличностных отношений тело и душа могут выступать и иногда выступают единым фронтом.

Моторные/постуральные ядерные прототипы

Каждому отношенческому прототипу соответствуют моторные/постуральные прототипы и специфические эмоторные качества:

• ядерные прототипы моторной/постуральной привязанности;

• ядерные прототипы сепарации – индивидуации.

Ядерные прототипы моторной/постуральной привязанности

Родительская «оболочка» обслуживается моторным прототипом привязанности. Этот прототип включает эмоторные качества, совместимые с физическим состоянием внутри родительской «оболочки» и соответствующим уровнем развития моторной системы (когда младенец еще не способен держать спину). Наложение двух лимитирующих факторов, а именно физических границ родительской «оболочки» и физиологической незрелости моторной системы ребенка, характерно для уникального недолговременного периода развития, во время которого младенческий язык эмотивного выражения, межличностной коммуникации и самозащиты значительно отличается от всех последующих поведенческих моделей.

Типологические качества ядерного прототипа привязанности:

• неспособность поддерживать вертикальное положение позвоночника и сопротивляться силе гравитации;

• отсутствие воли и когнитивной интенциональности;

• преобладание сжатых, искривленных и согнутых телесных форм;

• преобладание мышечной пластичности, которая стимулирует физическую; приспособление к взаимосвязи между младенцем и родительской «оболочкой»;

• преобладание грубой моторики;

• генерализованная, плохо дифференцированная активизация тела;

• незрелая перцептивная дифференциация;

• защита, основанная на соматических механизмах, таких как фрагментация и/или оцепенение (вместо моторной реакции «бей – беги»).

Хронологически этот прототип преобладает в течение первого года жизни. В конце первого года «включается» агрессивный реактивно-силовой моторный прототип, становясь преобладающим. При этом образуются и разного рода комплексные пересечения двух прототипов.

Ядерные прототипы моторной/постуральной сепарации – индивидуации

Координация «лицом к лицу» связана с метательными силовыми движениями по вертикали. В течение второго и третьего года жизни к общей двигательной активности добавляются эти движения и поддержка позвоночника. Благодаря этим новым способностям малыш начинает готовить себя к процессу сепарации – индивидуации (Mahler et al., 1975). Однако и они содержат потенциал как для позитивной, так и для негативной агрессии.

Типологические качества моторной/постуральной сепарации-индивидуации:

• к расширяющемуся репертуару движений и поз добавляется процесс роста;

• преобладание грубой моторики (как и в предыдущем прототипе);

• развитие вертикальной позы и поддержки позвоночника;

• появление движений, направленных против силы гравитации;

• расширение репертуара метательных силовых движений;

• независимые перемещения и попытки сесть;

• произвольная моторная активность;

• защита, основанная на моторной реакции «бей – беги».

Два вышеописанных прототипа не исключают друг друга. Они могут сосуществовать в здоровом равновесии. Однако по ходу развития второй прототип практически полностью вытесняет первый, поскольку именно он более адекватно опосредует процесс социализации.

Важность метательно-силовых моторных паттернов (конструктивная агрессия)

Метательно-силовые моторные паттерны мобилизуют все тело, весь его мышечный потенциал и способствуют развитию силовых движений, направленных против силы тяготения (контргравитационные силовые движения), и особой жизнеспособности самости, опирающейся на свои силы (рисунок 15.7). Здоровый ребенок переживает эти двигательные качества очень интенсивно, радуясь каждому новому достижению. Так, «любовный роман с миром» (Mahler et al., 1975) становится и любовным романом с телом и движением.

Рис. 15.7. Два постуральных прототипа. Авторы: Леонардо да Винчи (слева) и Андреас Везалий (справа)

Моторная активность как совокупность мгновенных психомоторных выборов между квазибинарными альтернативами

Анатомическая структура тела является основой поведения, строящегося на выборе. Моторная система переводит влечения и эмоции в практические моменты выбора: какую часть тела задействовать? как двигаться? куда двигаться? сколько энергии потратить? сколько сил потратить? в каком направлении двигаться? на каком расстоянии от других действовать? Помимо этого, грубые интерпретации ребенком непосредственных ситуаций заключаются в кратких характеристиках типа «безопасно»/«рискованно», «правильно»/«неправильно». Ребенок быстро выучивает «правила выражения чувств» (Ekman, 1980), которые диктуют, какие эмоции родитель разрешит выражать в форме моторной активности, а какие необходимо сдерживать. Эмотивная моторика является докогнитивной формой принятия решений и первоначальным психофизическим организующим принципом.

Части тела постоянно стоят перед незримым выбором между разными степенями сокращения/расслабления мышц, изгиба или растягивания, втягивания или расширения. Эмотивное моторное поведение – постоянный процесс принятия решений. Каждая поза и каждое движение – это один выбор из множества альтернатив.

Не всякий выбор можно назвать произвольным, волевым. Часто мы выбираем один из вариантов неосознанно, на подсознательном уровне, и наш выбор остается невидимым как для собственного самосознания, так и для стороннего наблюдателя. Однако сам факт того, что человеческое поведение основано на определенных механизмах принятия решений, подводит нас к выводу о том, что терапия может помочь индивиду перестать делать неправильный выбор.

Часть вторая: психомоторная ядерная грамматика и диагностические инструменты наблюдения и анализа эмотивного движения

Нам еще предстоит понять грамматику и семантику тела пациента как иконического знака. Однако наше нынешнее незнание не дает права отметать их важность или вовсе отрицать их существование.

(Khan, 1974, p. 250)

С биологической точки зрения видится более чем вероятным, что разум вырос из сенсорных и моторных систем и что он до сих пор использует системы и структуры, полученные непосредственно от них. Это, кстати, объясняет многие наши понятия. К тому же это объясняет, почему все пространственно-реляционные понятия привязаны к топологии и ориентированию, а системы структурирования событий отражают систему моторной организации.

(Lakoff, Johnson, 1999, p. 43)

Эмоторное поведение схоже с языком. Внутри эмоторных паттернов («эмоторных текстов») его универсальные строительные блоки функционируют как буквы в языке. Их набор ограничен, зато из этого материала можно создать почти бесконечное число комбинаций.

Психомоторные строительные блоки ядерных прототипов отношений

…мозг должен содержать рецепт или программу, чтобы получать неограниченное число предложений из ограниченного числа слов… Тогда почему бы нам не исследовать такое проявление умственной деятельности, как язык, приблизительно тем же образом, каким мы исследуем сложно организованные физические составляющие организма?[65]

(Pinker, 1994, p. 22)

В соответствии с моделью эмоторики все индивидуальные стили движений состоят из психомоторных строительных блоков прототипов отношений, а именно двух вышеописанных прототипов родительской «оболочки» и сепарции – индивидуации. Можно выделить две дискретные группы психомоторных строительных блоков, соответствующие этим двум прототипам. Психодиагностическая оценка основана на различении потенциального уровня и уровня реального наблюдаемого использования специальных строительных блоков. Можно говорить о бинарной основе анализа движений.

Определение бинарной основы анализа движений

Итак, прототип родительской «оболочки» мы обозначаем как Т-0, а прототип сепарации – индивидуации как Т-1. Таким образом, мы создаем базовую бинарную решетку с двумя категориями строительных блоков.

Понятие бинарной динамики основывается на принципе «спирального взаимного переплетения», позаимствованного нами из работ Гезелла (Gesell, 1977), который описывал такое переплетение процессов сгибания/вытяжения и активности агонистических и антагонистических групп мышц. Я взяла на себя смелость использовать это понятие в более широком смысле, поскольку оно хорошо иллюстрирует бинарное переплетение как альтернативу жесткому разделению на два полюса.

Термин «бинарный», по определению, связан с такими понятиями, как взаимодействие, сочетание, взаимосвязь и дополнительность. В движениях здорового человека бинарные полюса органически переплетены в единую сеть. В патологическом состоянии наблюдаются расколы и фрагментация на разных уровнях бинарной матрицы.

По аналогии с компьютерным языком, основанным на двоичном коде (цифры 0/1), я использовала подобный принцип для анализа эмоторного поведения. При создании шкал эмоторики мы исходил из допущения о том, что двигательные паттерны в любом возрасте состоят из одних и тех же бинарных строительных блоков. С этой целью для анализа движений нам потребуются блоки Т-0 и Т-1. Ядерные прототипы разбиваются на двадцать два потенциальных бинарных строительных блока. С теоретической точки зрения у каждого строительного блока есть два противоположных и при этом взаимодополняющих экстремума, обозначенные нами как Т-0 и Т-1. Например, «метательные силовые качества» и «волнообразные вибрирующие качества» определяются нами как два потенциала полюсов Т-0 и Т-1 эмотивной разрядки (см. рисунки 15.9–15.10). Каждый строительный блок соотносится со специфическим аспектом психомоторного поведения, например, «сокращением мышц», «интенсивностью», «симметрией», «диапазоном», «дифференциацией» и «вниманием». Они также могут соотноситься с двигательными качествами, позами, пространственными осями, мобилизацией мышц, способами восприятия. Так, все строительные блоки представляют собой потенциальный материал для формирования эмотивных двигательных паттернов для любого возраста. Индивидуальные двигательные паттерны формируются в процессе активации и/или избегания определенных потенциальных строительных блоков. Разница в возрасте, поле или личностных характеристиках определяется конфигурацией одних и тех же блоков, выстраивающихся в различных социальных условиях. Использование термина «бинарный» подразумевает безоценочность нашего подхода. Все противоположности рассматриваются как взаимодополняющие единицы одной сети, а ядерные потенциалы считаются изначально положительными. Они представляют собой нейтральные строительные блоки, которые могут сформировать нечто как положительное, так и отрицательное в зависимости от того, усиливаются или сдерживаются конкретные потенциалы в контексте жизненных обстоятельств. Такие оценочные категории, как «хорошо» и «плохо», релевантны только на уровне актуальных комплексных паттернов.

Бинарная матрица потенциальных строительных блоков

Бинарный принцип подходит для анализа эмотивного моторного поведения потому, что он отражает взаимодействие между полярными альтернативами таких моторных функций:

• сокращение мышц vs расслабление мышц;

• поток vs блокировка;

• сгибание vs выпрямление частей тела;

• податливость силе гравитации vs противостояние силе гравитации;

• силовая моторная деятельность vs избегание силовой моторной деятельности.

Бинарная матрица

Бинарная матрица представляет собой базовый диагностический инструмент для психомоторного анализа. Она состоит из двух параллельных схем для записи: таблицы и двойной окружности, в которых фиксируются два ядерных прототипа отношений и двадцать две соответствующие им пары потенциальных строительных блоков (рисунок 15.8). Вместе эти строительные блоки составляют потенциальную бинарную матрицу эмотивного моторного поведения.

Две основные схемы – таблица и двойная окружность – используются для записи и очерчивания наблюдаемого поведения (рисунок 15.9).

Рис. 15.8. Абстрактный символ бинарной матрицы с двумя переплетающимися прототипами отношений, каждый из которых состоит из двадцати двух эмотивных строительных блоков

Рис. 15.9. Таблица бинарной матрицы. Знаки активного (+) и неактивного (–) потенциалов вставляются в соответствующие ячейки

Основным инструментом записи является двойная («бинарная») окружность (см. рисунки 15.10–15.11). Эта схема отражает субъективный образ тела. Ее центр представляет собой архетипическую точку отсчета Я. Структура схемы иллюстрирует восприятие тела как архетипического средоточия Самости. Это нулевая точка осей расширения/сжатия и дифференциации/совпадения. Вокруг центра проведены два кольца, представляющие ядерные межличностные прототипы и их строительные блоки, которые существуют в потенции и могут быть либо активированы, либо проигнорированы.

Во внутреннем кольце находятся потенциальные строительные блоки [Т-0] прототипа привязанности, во внешнем кольце находятся потенциальные строительные блоки [Т-1] прототипа индивидуации. Таким образом, каждое кольцо имеет двадцать две ячейки (всего сорок четыре). Каждый потенциальный строительный блок [Т-0] соответствует определенной ячейке внутреннего кольца, а потенциальный строительный блок [Т-1] – определенной ячейке внешнего кольца. Три модификатора динамики эмоторики также встраиваются в бинарную двойную окружность. Они как бы рассекают каждое из двух колец (см. рисунки 15.9–15.10 бинарной таблицы и бинарной матрицы двойной окружности). Таким образом, бинарное двойное кольцо является комплексной репрезентацией ядерных прототипов, строительных блоков [Т-0] и [Т-1] и трех категорий динамических модификаторов.

Рис. 15.10. Двойная окружность бинарной матрицы

Рис. 15.11. Нотационные знаки

Рис. 15.12. Биполярное бинарное взаимное переплетение на трех уровнях

Бинарные переходы и переплетение

Эмоция – это волнение, поток, переход.

(Damasio, 2003, p. 64)

При здоровом развитии сложные движения и позы формируются в процессе постоянного перераспределения ядерных потенциальных строительных блоков. По мере того как познавательные процессы и жизненный опыт модифицируют ядерное биологическое моторное поведение, первоначальные уровни бинарной регуляции развиваются во вторичные и высшие уровни (рисунок 15.12). С другой стороны, в патогенных условиях и патологических состояниях мы наблюдаем нарушения в свободном потоке. Нечто внутреннее или внешнее, явное или скрытое блокирует поток. В результате бинарное равновесие нарушается и регулировать поведение становится невозможно.

Способ записи и инструкции

Факт использования того или иного бинарного потенциала отмечается в специально круглой ячейке. Ставя знак активации/неактивации в ячейку, мы составляем базовый бинарный профиль. Бинарные переходы отмечаются в каждой бинарной паре между окружностями, зафиксированными за [Т-0] и [Т-1]. Сочетания (кластеры) отмечаются линиями, соединяющими соответствующие строительные блоки. Устойчивая структура бинарных таблиц позволяет терапевту и специалисту по анализу движений быть в курсе не только потенциальных элементов профиля, но и тех, что заведомо в нем отсутствуют. Записью в таблице отмечаются имеющиеся (то есть активированные) и отсутствующие (то есть неактивированные) ядерные потенциалы. Знаки для активных/неактивных потенциалов вводятся в таблицу в соответствии с результатами наблюдения.

При оценке специфических подробностей в наблюдаемом поведении и/или в особом профиле необходимо всегда учитывать более широкий контекст личной истории, а также парадигматические эмоторные шкалы. Первый шаг в подготовке эмоторных профилей – учет видимых элементов в наблюдаемом эмоторном поведении. Запись всегда начинается с обозначения присутствующих/отсутствующих ядерных потенциалов эмоторного репертуара. Основной знак для активного/пассивного строительного блока вписывается в соответствующую ячейку [Т-0]/[Т-1] бинарной окружности. Благодаря этим знакам мы сразу же видим следующее:

• баланс или его отсутствие между кольцами [Т-0] и [Т-1];

• какие блоки и бинарные полюсы [Т-0]/[Т-1] активированы;

• баланс или его отсутствие между динамическими модификаторами;

• наличие/отсутствие взаимного перехода между потенциальными полюсами [Т-0] и [Т-1];

• наличие/отсутствие повторяющихся сочетаний («кластеров») потенциальных полюсов [Т-0] и [Т-1].

Возможные применения бинарных профилей

Для того чтобы иметь в своем распоряжении крепкую основу для анализа и интерпретации, терапевт должен составить ряд бинарных профилей. При составлении определенного количества профилей можно выявить достаточно информации об эмотивном состоянии движущегося. К тому же с их помощью можно определить потенциальные области фиксации и перемен. Бинарная схема может использоваться для записи различных ситуаций и отдельных этапов терапевтического процесса.

Профиль одного сеанса

• кумулятивный профиль, сочетающий несколько профилей разных временны́х периодов;

• дифференциальный профиль для верхней и нижней половин тела;

• дифференциальный профиль для частей тела и туловища;

• диадические профили;

• семейные профили.

Систематическая запись сеансов и профилей на первоначальном этапе может заметно способствовать росту интернализации самого метода до такой степени, что, глядя на движущегося человека, вы тут же будете «видеть» его ядерный профиль и, наоборот, при просмотре профиля, будете представлять себе движущегося человека. Всецелая оценка по бинарному профилю основывается на интерпретации наблюдаемого материала в соответствии с ядерной грамматикой эмоторики (рисунок 15.13). В более широком контексте психоаналитических аспектов развития можно наблюдать следующие моменты:

• Сколько ядерных потенциалов активировано в каждом кольце?

• Сколько ядерных потенциалов активировано в каждой категории модификации?

• Какие потенциалы повторяются, а какие систематически игнориру ются?

• Какие кластеры являются динамическими сочетаниями, а какие фиксированными?

Эмотивные двигательные паттерны, проявляющиеся во время импровизации, содержат закодированную информацию о моторных последовательностях. Двухпрототипная модель эмоторики предлагает использовать для анализа движений типологические координаты развития. Благодаря им терапевт может улавливать едва заметные характеристики тела, соответствующие сиюминутным эмотивным состояниям и телесным стратегиям защиты движущегося.

После оценки на разных уровнях должны следовать подробная запись и статистический анализ собранного материала.

Часть третья: от наблюдения к интерпретации: дифференциальный анализ двух случаев ранней травмы

От наблюдения к интерпретации

Вера и Нина проходили у меня терапию в одно и то же время. Меня поражало их сходство и различие. Поскольку в обоих случаях о наличии травмы свидетельствовали болезненные телесные воспоминания, я не ставила под вопрос ее присутствие. Однако были другие вопросы:

• Каково рода была эта травма – сексуальная, медицинская или какая-то еще?

• В каком возрасте она произошла?

• Какие части тела больше всего пострадали?

• Какие части тела несут на себе бремя травмирующих воспоминаний?

• До какой степени эти телесные воспоминания мешали процессу развития и переживанию приятного телесного опыта?

Рис. 15.13. Бинарные профили прототипов отношений

Ответить на эти вопросы можно, отталкиваясь от разных позиций (анализ самого рассказа, анализ жестикуляции, анализ конфликтов). Я решила делать акцент на следующем вопросе: что проясняет типологический анализ извлеченных из подсознания травмирующих воспоминаний, представленных в импровизированных движениях?

Нижеприведенное изложение не следует принимать за подробное описание терапевтического процесса. Я взяла лишь тот материал, который помогает увидеть роль бинарной диагностической модели в процессе анализа движений в рамках терапии.

Вера: жертва плохого лечения или инцеста

Веру направил ко мне психотерапевт после того, как она дважды пыталась покончить с собой. По словам терапевта, однажды ее муж пришел с работы раньше обычного и нашел ее в ванной с разрезанными венами. Он быстро отвез ее в больницу. Врачам удалось спасти Веру, но с тех пор она впала в глубокую депрессию. Ее госпитализировали, но психологам не удалось получить от нее никакого отклика. Ее терапевт посоветовал танцевально-двигательную терапию. Ко всеобщему удивлению, Вера тут же согласилась.

В назначенный час я увидела на пороге своего дома высокую и очень красивую женщину. Мы начали разговаривать, и меня тут же поразили ее ум и изящная манера выражаться. Она говорила о диссоциации с собственным телом. Она также сообщила, что за несколько месяцев до попытки самоубийства у нее было два выкидыша: первый – нечаянный, второй же стал результатом медицинского вмешательства на пятом месяце беременности (поводом для вмешательства были необъяснимые кровотечения). Этот опыт она назвала ужасно болезненным: «Я лежала в палате и была совершенно беспомощна. Ноги были разведены в стороны и зафиксированы. Я смотрела на врачей, они – на меня, а точнее, на мое кровоточащее влагалище. Это было унизительно! Как будто бы меня изнасиловали. Но никто не обращал на это внимания. Неделю спустя меня отправили домой – как будто ничего не произошло. После этого у меня появились мысли о самоубийстве».

Пока она рассказывала обо всем этом, ее тело как бы разделилось на две части. Лицо было развернуто ко мне, а все остальное тело было согнуто по диагонали, как бы уворачиваясь от меня. Все туловище было искривлено, ноги и руки сжаты и напряжены. Она как будто бы закрывала и пыталась защитить нижнюю часть своего тела. Вера не испытывала трудностей, когда говорила, но ее тело было неподвижным. Говорила она при этом монотонно, без эмоций.

Я интерпретировала ее готовность пройти двигательную терапию как желание избавиться от этого оцепенения. Я предложила ей несколько легких и плавных движений для снятия напряжения с рук. Едва начав пробовать эти движения, Вера очень резко и неожиданно остановилась и упала на ковер. Она лежала, свернувшись. Она плакала и пинала какой-то невидимый объект. Спустя минут десять плач прекратился. Она продолжала лежать на боку, но не спокойно, будто не находя себе места. Вернувшись ко мне, она пожаловалась на мучительную боль во влагалище.

Рис. 15.14. На бинарном профиле Веры очевидно преобладание потенциалов [Т-0] и заблокированных бинарных переходов

Нечто похожее повторялось несколько раз. Любое движение вызывало аналогичные болезненные переживания. Реакция была одна и та же – движения Т-0 (рисунок 15.14).

Боль во влагалище не сопровождалась никакими образами или ясными воспоминаниями. Вера предположила, что все это – телесные воспоминания сексуального насилия. Преобладание движений [Т-0] натолкнуло меня на следующее предположение: изначальная травма была скорее медицинской, чем сексуальной. Моя рабочая гипотеза заключалась в том, что травма произошла на раннем этапе жизни до возникновения прототипа [Т-1].

Подобные движения характерны для ребенка, чей моторный аппарат еще не развит. Такой ребенок не способен самостоятельно защититься от внешнего вторжения. Ни ударить, ни убежать. Телесная защита может проявляться исключительно как сокращение мышц и оцепенение. Именно в этот период жизни велика вероятность того, что ужасающие воспоминания связаны с физической, например, медицинской травмой.

Хотя она сама согласилась заниматься двигательной терапией, от каких-либо движений она отказывалась. Да, она могла говорить о своих телесных ощущениях, о необъяснимой хронической тревоге и о диссоциации с телом. Вера думала, что некогда она подверглась сексуальному насилию, но не помнит этого. Однако, держа в уме свою двухпрототипную парадигму, я была не склонна к поспешным выводам. Преобладание активации потенциалов [Т-0] и отсутствие качеств [Т-1] в ее движениях наталкивали на мысль о ранних телесных воспоминаниях, сохранивших физические, но не содержательные аспекты пережитого опыта (в том числе незрелость моторной системы). Я решила, что изначальная травма связана с медицинским посягательством в раннем возрасте. Когда мы обсуждали с ней материал, я отметила, что стоит сконцентрировать внимание не на произошедшем событии, а на том, какую реакцию в теле оно вызывает (в нашем случае оцепенение).

В ходе нашей работы мы сфокусировались на ее телесных защитных манипуляциях, целью которых было лишить себя восприимчивости к боли от необъяснимой травмы. Мы говорили о телесных конфликтах, о частях тела и их функциях при чувствах боли и радости. Ей нравились наши обсуждения, но у нее никак не получалось двигаться во время сеансов. Однако она решила начать ходить в спортзал.

Спустя три года нашей терапии ситуация с эмотивными движениями Веры не изменилась. Ее защитные закрепощенность и оцепенение, увы, не исчезли. Однако она была благодарна за те новые связи, которые с помощью терапии она начала чувствовать.

Через полгода после завершения терапии Вера позвонила мне и попросила одиночный сеанс. Вот, что она сказала мне: «Я должна вам все рассказать. Я занималась йогой, ездила на ретрит, и этот опыт мне очень понравился. Во время одной из медитаций я очень живо увидела себя маленьким ребенком. Я лежала на спине, а моя мама что-то делала с моим влагалищем. Мне было очень больно, но я не могла ничего поделать. После этого я, конечно же, спросила у мамы, было ли нечто подобное на самом деле. Она тут же вспомнила, что у меня была сильная кожная сыпь, и один раз, когда она попыталась снять подгузник, то вместе с ним отошла часть кожи. Так что вы были правы».

И мы пересмотрели всю нашу работу с учетом этой новой информации. Ее оцепенение было тем самым неизжитым сгустком страха, предчувствия чего-то ужасного и беспомощности, испытанным в раннем детстве, в ситуации, когда она не могла ни убежать, ни атаковать. Она продолжала пребывать в этом переживании и не знала, как из него выбраться.

Нина: эмотивная моторная защита от воспоминаний об инцесте

Нина вошла в мой кабинет широкими шагами, подчеркнуто прямо держа спину. Она кинула сумку на ковер и измерила расстояние между нами. Она села по диагонали ко мне и сказала: «Я прошу относиться ко мне не как к жертве, а как к выжившей». Взглядом своих карих глаз Нина как будто пронизывает меня. Она – высокая. Движения резкие и волевые. Она была напряжена и казалась подозрительной. Защитная стратегия отражалась в ее бегающих глазах и напряженном теле, а также большом количестве надетых на нее вещей (при том, что в Израиле летом очень жарко).

Нина сказала, что ее тело должно всегда быть в действии. Помимо этого, оно должно быть хорошо закрыто. Она сообщила, что каждый день совершает пробежки и 3–4 раза в неделю ходит на танцы.

В начале терапии доминировали силовые прототипы [Т-1] (рисунок 15.15). Нина не позволяла себе «дать слабину» и, например, просто лечь на ковер. Она никогда не стояла на месте, размахивала руками. Она как будто бы постоянно пыталась отпихнуть некоего незримого человека, нарушавшего ее личное пространство.

Рис. 15.15. Изначальный бинарный профиль Нины демонстрирует избыток потенциалов [Т-1] и блокировку переходов

Однажды после серии активных движений она села на ковер. Медленными движениями она начала царапать его пальцем. Когда эти движения стали интенсивнее, она начала всхлипывать: «Я чувствую его волосатую спину. Ненавижу. Мне плохо. Я пытаюсь оттолкнуть его, больно сжать ногтями, но он такой сильный и тяжелый». Она упала на спину и попыталась ударить кого-то ногой. Лицо исказилось гримасой, челюсти сжались – она как будто бы боролась с невидимым насильником. Мне казалось, что я смотрю видеозапись, в которой одного актера просто стерли. Сама сцена при этом была очень напряженной и драматичной.

Нина продолжала: «Я чувствую, как он лежит на мне. Запястья болят. Старая боль возвращается. Я изо всех сил пыталась выскользнуть из хватки отца, но он был сильнее и держал меня за запястья так, что я не могла даже ударить его».

Затем она описала, как он по ночам заходил к ней в комнату и насиловал ее. Это началось, когда ей было четыре года, и продолжалось около десяти лет.

Ее рассказ соответствовал тому, о чем говорили ее движения. В бинарном профиле преобладали силовые прототипы [Т-1]. В то же самое время прототипы [Т-0] тоже имелись, но на заднем плане. Они просто никак не могли помочь в ситуации, когда ей нужно было постоянно сражаться с угрозой, поджидавшей ее дома.

Нина совершила большой прорыв, перейдя от изначальной преобладающей неистовой напористости [Т-1] к качествам [Т-0] – она смогла подолгу лежать на ковре, а также выстраивать двигательные паттерны на основе возникающего взаимопереплетения, то есть связи двух типов потенциалов [T-1/T-0].

Ряд профилей на рисунке 15.16 демонстрирует три этапа танцевально-двигательной терапии Нины.

Обсуждение

Два первых профиля Веры и Нины схожи. Они защищаются от травмы. На обоих профилях очевиден разрыв между прототипами [Т-0] и [Т-1]. Однако в случае Веры все начинается с [Т-0], а в случае Нины – с потенциалов [Т-1]. В обоих случаях между двумя типами потенциалов отсутствуют переходы.

Эмотивные двигательные паттерны, присутствующие в импровизации, содержат информацию, которая кодируется моторными последовательностями. Двухпрототипная модель эмоторикса для анализа движений вводит типологические координаты развития, что позволяет терапевту находить едва заметные телесные особенности в особых эмотивных установках и защитных стратегиях движущегося.

Модель эмоторикса уже используется рядом израильских танцевально-двигательных терапевтов как в практике, так и в научно-исследовательской работе.

Рис. 15.16. Этапы терапии Нины (слева направо)

Вот небольшой список работ: сравнительное исследование аутистических и племенных ритуалов (David, 2010), анализ соревновательных аспектов поведения близнецов (Spector, 2010), описание развития отношений с подростком-аутистом (Gabbay, 2012).

Заключительное слово

Человек, который приходит к терапевту, приносит с собой смесь тревоги и надежды, приятных и болезненных воспоминаний. Видимая часть его/ее драмы – это тело. Мы видим позы, движения и базовые модели взаимодействия с вещами и пространством. Однако внутренний мир человеческой души не дан нам в качестве объекта непосредственного наблюдения.

Движение есть во всех областях жизни и является имманентной частью нашего повседневно опыта. Движение включает в себя физическое, эмоциональное и психическое измерения. Наше физическое тело – это зримое измерение нашей души. Его движения и позы являются важным источником информации о скрытых тайнах души. Моя главная рабочая гипотеза состоит в следующем: психологические процессы Самости содержат видимые ключи к прошлым и настоящим неразрешенным проблемам движущегося. Я поставила себе цель привлечь внимание к комплексной роли моторной системы во всех сферах жизни человека и отточить методы и инструменты анализа и понимания движений. Больше всего мне хотелось расшифровать сложное явление эмотивного движения как главной составляющей единства тела и души.

В психоанализе надолго утвердилась неверная традиция игнорировать роль моторной системы и моторных функций. С другой стороны, в последние годы исследователи мозга, нейробиологи и нейрофизиологи, наоборот, признали важность моторного поведения.

Во введении к монументальному труду «Тело с позиции отношений» (Aron, Anderson, 1998) есть назидательный совет: «Помните – где тело, там секс и грязь» (p. xxvi). Этот психоаналитический догмат не признает особой уникальной роли моторной системы и эмотивных движений в развитии тела и души.

Разработав модель эмоторикса, мы предлагаем дополняющую точку зрения – отношения с позиции тела.

Литература

Aron L., Anderson F. S. (1998). Relational perspectives on the body. Hillsdale, NJ: Analytic Press.

Damasio A. (1994). Descartes’ error: Emotion, reason and the human brain. New York: Avon Books.

Damasio R. A. (2003). Looking for Spinoza: Joy, Sorrow and the Feeling Brain. New York: Harcourt.

David D. H. (2010). Comparing tribal rituals to autistic rituals: Another view of the ceremonial autistic world (Master’s thesis). Boston, MA: Lesley University.

Deutsch F. (1959). On the mysterious leap from the mind to the body. New York: International Universities Press.

Ekman P. (1980). Biological and cultural contributions to body and facial movement in the expression of emotions // A. O. Rorty (Ed.). Explaining Emotions (pp. 73–102). Berkeley, CA: University of California Press.

Eshkol N., Wachman A. (1958) Movement notation. London: Weidenfeld & Nicolson.

Feldenkrais M. (1949). Body and mature behavior. London – New York: Routledge & Kegan Paul.

Gabbay Y. (2012). Let me grow-up in peace. Applying the Body – Mind Movement-Para digm to establish therapeutic relations with an autistic adolescent. Department of Music and Dance Therapy at Levinski College, Israel.

Gesell A. (1977). Reciprocal interweaving in neuromotor development // O. H. Payton, R. Newton (Eds). Scientific bases for neurophysiologic approaches to therapeutic exercise. Philadelphia, PA: Davis Company.

Haynal A. (1993). Psychoanalysis and the sciences. London: Karnac Books.

Khan R. M. (1974). The privacy of the self. New York: International University Press.

Lakoff G., Johnson M. (1999). Philosophy in the flesh: The embodied mind and its challenge to western thought. New York: Basic Books.

Mahler M. S., Pine F., Bergman A. (Eds) (1975). The psychological birth of the human infant. New York: Basic Books.

Panksepp J. (2003). At the interface of affective, behavioral and cognitive neurosciences: Decoding the emotional feelings of the brain. Brain and Cognition, 52: 4–14.

Pinker S. (1994). The language instinct: How the mind creates language. New York: Harper Perennial/Harper Collins Publishers.

Shahar-Levy Y. (2001). The function of the human motor system in processes of storing and retrieving preverbal, primal experience. Psychoanalytic Inquiry, 21, 3.

Siegel E. V. (1984). Dance movement therapy: Mirror of our selves. New York: Human Sciences Press.

Stern D. (1985). The interpersonal world of the infant. New York: Basic Books.

Spector M. (2010). It takes two to tango: The swing of coping among twins (Master’s thesis). Boston, MA: Lesley University.

16. Культурное сознание и глобальный контекст танцевально-двигательной терапии. Мег Чан

Введение

Для осуществления основной цели танцевально-двигательной терапии (ТДТ), а именно для помощи в интеграции тела и сознания на индивидуальном и групповом уровнях за счет творческого раскрытия в движении и танце необходимо углубленное понимание роли половой, расовой, этнической и культурной принадлежности в социальном контексте. В мире, в котором национальные границы постоянно меняются, культурное самосознание так непостоянно, а эмиграция стала общемировой нормой (Suarez-Orozco, Qin-Hilliard, 2004), танцевально-двигательный терапевт должен обладать дополнительной способностью отвечать на запросы представителей различных социальных групп и культур. В обществе эпохи глобализации входят в норму отклонения от традиционных ценностей и смыслов, в частности, среди танцетерапевтов и их пациентов (Kareem, Littlewood, 1992; Suarez-Orozco, Qin-Hilliard, 2004). Терапия творчеством и искусством больше не воспринимается как нечто новое, и даже ТДТ уже преподается и практикуется на всех шести континентах – танцевально-двигательные терапевты есть, по крайней мере, в тридцати семи странах (Dulicai, Berger, 2005). Люди уезжают в другие страны специально для того, чтобы получать знания и навыки в области ТДТ. Обучение проходит на английском языке, который, безусловно, является родным далеко не для всех. На международных конференциях регламентируются общие принципы практики ТДТ, опирающиеся на теории танца и методологии различных гуманитарных наук. Например, при наблюдении и оценке отношений общепризнанным считается использование теории невербальной коммуникации. Танец и телодвижения кладутся в основу здоровья и психологического самочувствия.

В программу подготовки танцевально-двигательных терапевтов, которым придется работать с клиентами со всего мира, необходимо включать социокультурную составляющую (Jansen, Van Der Veen, 1997). Без четкого осознания возможности влияния расовых, этнических и культурных факторов невозможно выстроить налаженную коммуникацию между педагогами и студентами, терапевтами и пациентами, простыми людьми и организаторами арт-терапевтических мероприятий с разным социокультурным фоном. Принимая во внимание и анализируя расовые, этнические и культурные различия, их личные и общественные основания, можно быстрее прийти к совместному решению и «протанцевать» его. Способность осознания собственной социокультурной идентичности не входит в список обязательных навыков танцевально-двигательного терапевта, однако такое осознание ощутимо помогает в работе с клиентами и коллегами, являющимися представителями иной культуры и социальной прослойки. К тому же социокультурная осознанность каждого отдельного члена сообщества ТДТ, без сомнения, способствует расширению данной области.

Принципы и практики ТДТ

Так исторически сложилось, что клинические теории и модели ТДТ основывались на понятии психического здоровья, бытующем в западной, то есть западноевропейской и североамериканской, культуре (Sue, 1981, 2003; Dokter, 1998). Именно в этих частях света танцевально-двигательные терапевты оттачивали теоретический и практический аппарат, и в середине ХХ века ТДТ превратилась в самостоятельную, инновационную форму терапевтической помощи при лечении душевных болезней, включающую синергетический синтез танца и психологии.

Основополагающие теории психологического развития, легшие в основу ТДТ в США, исходят из того, что при процессе взросления ключевую роль играет только так называемая малая семья (ребенок и его родители) (Erikson, 1963; Mahler et al., 1975). В психодинамических теориях речь идет исключительно об индивидуальности, ее самоутверждении и самоэффективности. Наряду с этим использовалась просвещенческая идея о цельности и единстве эго-сознания, в результате чего работа велась только с теми пациентами, которые были способны к вербализации и самораскрытию, то есть могли сознательно делиться своими проблемами и нормально общаться с терапевтом (Kareem, Littlewood, 1992; Dokter, 1998). Все эти теории – порождение североамериканской и европейской урбанистической культуры, однако они стали универсальным мерилом для всех психотерапевтических подходов. ТДТ стала частью комплексного подхода, применяемого в психиатрических больницах, где доминирует медицинская модель в диагностике и лечении, что стимулировало дальнейшую разработку кодификации методов наблюдения за движениями, и они стали частью процедуры психологической оценки и диагностики (Stanton-Jones, 1992).

Влияние культурных факторов (пример из жизни)

Мой личный пример красноречиво демонстрирует ненамеренное влияние культурных факторов на теорию, а затем и на практику. В период обучения мы с группой практиковали парное упражнение «толкай-сопротивляйся», выполнение которого было частью работы над усилием веса (Moore and Yamamoto, 1988). Каждый студент по очереди собирал все свои силы и затем пытался столкнуть преподавателя, чтобы добиться независимости в отношениях с ней. Из всех пятнадцати студентов я – единственный человек азиатского происхождения – не смогла противостоять и надавить так, чтобы заставить преподавателя потерять равновесие. Обсуждая упражнение, все критиковали меня за неспособность эффективно сконцентрировать силы. До этого моя мягкость уже неоднократно отмечалась. Однако именно в этот раз кто-то заметил: «Возможно, Мег пасует перед авторитетами». Я чувствовала себя белой вороной, изгоем, ведь в рамках теории ТДТ на меня был навешен ярлык – человек с дефектными двигательными особенностями. И я начала задаваться вопросом, есть ли мне место в этой области. Но тут свое мнение высказал другой преподаватель: «Знаешь, у меня тоже есть азиатские корни. Нас ведь всегда учили слушать старших, не ставить под сомнение авторитет родителей. Возможно, все дело именно в этом».

Такое признание значимости этнических особенностей в отношениях расширило мое понимание движений и смысла самого упражнения. Я поняла, что мой бессознательный психофизический габитус (Chang, 2006) следовало понимать не как дефектный, а как выражающий культурные ценности американцев азиатского происхождения. Осознав это, я почувствовала понимание и больше не считала свои особенности (обусловленные расой и культурой) каким-то недостатком или патологическим отклонением.

Рассказанная история демонстрирует, до какой степени интерпретация двигательного поведения зависит от культурного контекста и жизненного опыта наблюдателя, как часто «культура интернализируется и выражается на невербальном уровне» (Schelly-Hill, Goodill, 2005). Поскольку наблюдение за движениями происходит в определенное время, в определенном месте, в конкретном историческом и культурном контексте, для более глубокого понимания смысла движений такой социальный контекст должен быть правильно учтен (Birdwhistell, 1970). Моя история показала, как едва заметные формы монокультурного этноцентризма (Sue, 2003) – уверенность в том, что твое мировоззрение является образцом для всех других, – искажают интерпретацию движений и личностных характеристик. И я говорю не об осознанной и злонамеренной дискриминации, а о культурной обусловленности, диктующей то или иное мнение, интерпретацию в зависимости от психофизического габитуса человека (Chang, 2006).

Наблюдение движений и психофизический габитус

Метод анализа движения Лабана (Von Laban, 1975) – одна из систем, одобренных Американской ассоциацией танцевальной терапии (American Dance Therapy Association, 2006) для послевузовского образования. Однако исследований, которые бы доказывали универсальность системы Лабана для любых культурных контекстов, почти не проводилось[66]. «Система усилий-и-формы является развитием созданного Рудольфом фон Лабаном метода анализа европейских двигательных паттернов ХХ века. Однако, учитывая требования, предъявляемые к культурным и кросс-культурным исследованиям, какой-то одной системы всегда будет недостаточно» (Desmond, 1997, p. 50). Теоретик танца Джейн Дезмонд считает, что наблюдение за движениями должно обязательно включать как индивидуальный (физический) микроуровень, так и социокультурный (исторический, идеологический макроуровень.

В результате одного предварительного феноменологического исследования (Tepayayone, 2004) было выявлено, что культурные различия влияют на интерпретацию качества движений, личности движущегося и двигательного поведения. Выяснилось, что когда двигается/танцует представитель одной культуры, а наблюдает за ним представитель иной культуры, то у последнего возникаю трудности в оценке и анализе того, что он видит. Более того, культурные образы, связанные с танцем, сильно опосредуют восприятие движения. Пример: «Традиционное качество движений представителей азиатских культур, а также в бразильских танцах можно описать как карнавальное» (Tepayayone, 2004, p. 86). Хотя наблюдатели осознанно использовали когнитивный метод – анализ движения Лабана, – они все равно добавляли эмоциональной оценки в свои суждения. Например: «От бразильских движений они чувствовали дискомфорт и головокружение» (ibid., p. 91). Наконец, выяснилось, что на интерпретацию инокультурных танцев/движений влияли уровень культурной осознанности, жизненный опыт и этнические/расовые особенности наблюдателей.

Танец – основа ТДТ, и хотя (перефразируем высказывание антрополога Джудит Ханну – Hanna, 1979) танцуют все люди, смысл, который каждый человек вкладывает в танец, определяется его культурной и даже более локальной – субкультурной принадлежностью[67]. Вместо того чтобы считать танец универсальным эстетическим языком, передающим эмоции и ассоциации, антропологи стремятся понять, как представители разных культур пытаются выразить в танце некий смысл специфичным для себя образом (Hanna, 1979, 1990, 1999, 2006; Fuller-Snyder, Johnson, 1999). В ставшей программной статье «Антрополог воспринимает балет как форму этнического танца» танцевальный антрополог Джоанн Килинохомоку подвергает критическому анализу концепции историков танца, в которых западная традиция и современный танец считаются некой всеобщей эстетической нормой. Она также высказывается против таких бытующих в науке обобщений, как «танец индейцев» или «африканский танец», поскольку более правильным, по ее мнению, было бы указывать регион более точно – например, танец кроликов Лакота или танец Масаи во время ритуала инициации. Описывая незападные танцевальные формы как «примитивные», «экзотические» или «этнические» (а все эти «термины» можно воспринимать как эвфемизмы – Kealiinohomoku, 1983), мы только усугубляем этноцентризм, в рамках которого только один тип танца обладает универсальной ценностью и непреложным значением.

История показывает, что ТДТ изначально строилась на такого рода этноцентризме, потому что «все танцевальные формы отражают те культурные традиции, внутри которых они создавались» (Kealiinohomoku, 1983, p. 533). Насколько нам известно, танцевальная эстетика ТДТ изначально проистекала из современных танцевальных традиций Германии, Англии и США (Levy, 1992) с примесью израильской народной хореографии и других влияний, которые были привнесены в «чувствительные» 1960-е и 1970-е годы[68]. Танцевальная культура основателей ТДТ Мэриан Чейс, Бланш Эван, Труди Шуп, Лилиан Эспенак, Мэри Уайтхаус и Альмы Хокинс (Levy, 1992), несомненно, имеет отношение к определенному времени и определенному месту. Все эти женщины до того, как стать терапевтами, были высокопрофессиональными современными танцовщицами. И методологию танцевальной терапии они развили, полагаясь на западную традицию свободной импровизации, креативности и индивидуальной выразительности (Schoop, 1974; Evan, 1991; Manning, 1993).

Способ истолкования и переживания танца естественным образом определяет то, как мы пониманием роль «танца-как-искусства» и «танца-как-исцеления»[69]. Мы же, в свою очередь, влияем на наших студентов, пациентов, формируем их взгляды на танец, тело во всех социальных и индивидуальных измерениях в практике ТДТ. Весь спектр бессознательных ассоциаций, возникающих при работе телодвижениями, начиная от невербального наблюдения за движением, является частью индивидуального психофизического габитуса (Chang, 2006), который включает эстетические предпочтения и представляет собой воплощенный, всеобъемлющий, бессознательный, нелинейный прототип души и тела, закладываемый в нас еще в доречевой период развития (Bourdieu, 1977). Следовательно, необходимо глубокое изучение исторических, социальных и культурных особенностей в контексте практики ТДТ, чтобы превратить этот метод в максимально непредвзятый, беспристрастный и неангажированный терапевтический инструмент.

Обоснование необходимости межкультурного резонанса

Под «габитусом» понимается соматическая склонность, специфичная для определенного культурного или профессионального контекста, в котором находится индивид. Антрополог и социолог Пьер Бурдьё, придавший термину новую смысловую нагрузку, определял габитус как обусловленное географическими, социальными и отношенческими факторами единство физических привычек и склонностей, которое способствует укреплению «устойчивых во времени принципов регулируемой импровизации… и систем отношений в процессе порождения практик» (Bourdieu, 1977, p. 78). Поскольку такие системы начинают ассимилироваться нами еще в детстве до освоения речи, габитус напрямую недоступен сознательному осмыслению. Вспоминается раннее сравнительное исследование Э. Т. Холла (Hall, 1976), посвященное непреложному восприятию времени и использованию пространства жителями США и Японии. Холл рассматривает их как особое «сокровенное измерение» культуры. «Габитус – воплощенная история, интернализированная как вторая природа и потому в качестве истории не воспринимаемая, – есть активное присутствие целостного прошлого, продуктом которого оно является… как поезд, сам себе прокладывающий рельсы» (Bourdieu, цит. по: Lemert, 1999, p. 445). Зачастую, когда говорят о так называемой универсальной природе танца, а значит, и ТДТ, то исходят из общего для всех габитуса. При этом ТДТ, располагающаяся в области междисциплинарного пересечения танца и психологии, всецело отражает эстетику западной городской культуры ХХ века.

Также Бурдье писал о том, что профессии в своей целостности отражают тот или иной габитус, «особый мир… со своими законами функционирования» (Bourdieu, 1991, p. 375) и что социализация внутри системы профессионального образования рождает второй габитус (Bourdieu, 1984). Один из характерных принципов ТДТ был описан в Сеуле женщиной, обучавшейся танцевальной терапии: «Я чувствовала внутреннюю слитность всего тела. Мне кажется, что тело может решить все наши проблемы… при этом, желая что-то улучшить, мы всегда чрезмерно полагаемся на слова». Эта мысль отражает базовый принцип ТДТ, согласно которому «практическое знание требований [в рамках некой области]… вписано в саму логику той области, в которой эти требования выражаются» (Bourdieu, 1991, p. 375). А вот что писала одна из основательниц танцевально-двигательной терапии Бет Калиш: «Нельзя разучиться мыслить движениями, если такое мышление некогда было интегрировано в повседневное функционирование» (Kalish-Weiss, 1997, p. 8). В этом случае габитус ТДТ проявляется в интеграции студентом эстетических и творческих элементов танца в его отношении к телесному опыту в социальном контексте (Chang, 2002).

Итак, если танец отражает специфику культуры, в чем уверены многие философы, социологи и антропологи (Douglas, 1970; Benthall, Polhemus, 1975; Paulay, Lomax, 1977; Bourdieu, 1984), то что же в таком случае нам, обучающим других ТДТ, нужно учитывать при работе с представителями других рас, этносов, культур и социальных слоев? Какого рода образование может подготовить танцевально-двигательного терапевта к работе в межкультурном контексте?

Невербальные аспекты культуры

Навыкам танцевально-двигательной терапии обучают через опыт и невербальными методами, которые согласуются с логикой опытного танцевального образования. «Иные образовательные системы полагаются на тексты, а именно учебники и пособия. В танцетерапии текстов нет, только тело и открытый ум», – так одна из студенток из Восточной Азии описала обучение ТДТ (Chang, 2002). Тем не менее результат одного качественного исследования со студентами из разных стран, изучавшими ТДТ в США, свидетельствует о том, что студентам-неамериканцам труднее всего было интернализировать невербальные аспекты культуры и «скрытые социальные коды», «шутки, спонтанные нелепые движения, жесты, позы; из-за всего этого вы часто чувствуете себя чужим в группе» (Schelly-Hill, Goodill, 2005, p. 5). Невербальные межличностные взаимодействия всегда поддаются культурно обусловленной интерпретации. Все то, что западный танцетерапевт посчитает индивидуальными отличительными двигательными особенностями личности, может оказаться бессознательными психокультурными привычками тела (Bourdieu, 1977; Gudykunst, Kim, 1992; Chang, 2002). Этот механизм оценки движений, основанный на расовом опыте и личном «багаже» наблюдателя, пока не стал предметом полноценных исследований (Tepayayone, 2004).

Все, что мы воспринимаем и понимаем в процессе наблюдения за движениями, опосредовано психологической ориентацией культуры, профессиональными привычками и пределами нашего жизненного опыта. Например, когда корейский танцовщик исполняет очень эмоционально выразительный танец «салпури», то тот факт, что он при этом смотрит вниз, свидетельствует о его полной поглощенности танцем. И этот нюанс крайне важен, поскольку поднятая голова, напротив, считается признаком неуместного кокетства «на западный манер» (Loken-Kim, 1989). Пока педагоги и терапевты не будут осознанно подходить к учету культурных особенностей двигательного поведения, будут множиться примеры ошибочного истолкования и неадекватного анализа невербальных кодов «другого» (Gudykunst, Kim, 1992).

Необходимая литература и примеры исследований

Предлагаемые исследования представляют собой анализ случаев из практики обучения ТДТ в Корее и Тайване (Chang, 2002), подготовки танцевально-двигательных терапевтов в США (Chang, 2000) и клинической работы в США с пациентами разной половой, расовой, этнической и культурной принадлежности. Весь этот опыт пропущен через линзу моего китайско-американского сознания. Результаты можно считать предварительными, поскольку мы не беремся обобщать опыт студентов и пациентов из Кореи, Китая, Японии, Таиланда, представителей афроамериканской и афрокарибской субэтнических групп. Исследования в области ТДТ должны включать все больше данных о студентах и пациентах, представляющих миноритарные группы. Результаты, полученные исследователями из Кореи (Shim, 2003), Китая (Ho, 2005a, b), Японии (Sakiyama, Koch, 2003) и Таиланда (Tepayayone, 2004), перекликаются между собой, а также схожи с опытом проходящих обучение по послевузовской программе азиатов и американцев азиатского происхождения (Nishida, 2008).

Мы в нашем исследовании опирались на уже имеющиеся исследования, посвященные кросс-культурной работе в рамках ТДТ (Paulay, Lomax, 1977; Hanna, 1990, 1999; Lewis, 1997; Dosamantes-Beaudry, 1997a, b; Pallaro, 1997; Fuller-Snyder, Johnson, 1999) и межкультурным аспектам ТДТ (Chang, 2002; Ho, 2005a, b; Cummins, 2006). Особое внимание, уделяемое расовым, культурным и этническим особенностям, совпадает с увеличением числа случаев применения ТДТ в международном масштабе (Gray, 2001, 2008; Johnson et al., 2009; Harris, 2010) и процессом интернационализации (Chang, 2002; Capello, 2006).

В отличие от прагматически направленного (Dewey, 1980), ориентированного на студентов образования, характерного для программ по ТДТ в США, габитус обучения в Южной Корее, Тайване, Японии и Китае зиждется на конфуцианских принципах, в соответствии с которыми иерархические отношения присутствуют не только в системе образования, но вообще в любых взаимодействиях. Социальная гармония может быть достигнута, только если все формы общения будут починены строгой иерархии ожиданий и обязательств между мужчинами и женщинами, старыми и молодыми, руководителями и подчиненными. Такие отношения существуют как в семье, так и в любом учреждении. Предписываемый порядок управляет всеми межличностными взаимодействиями от семейных до правительственных (Reischauer, Fairbank, 1960)[70].

Таким же образом на конфуцианскую иерархию полагается и корейское искусство образования, в котором непосредственное подражание стилю учителя считается высшим проявлением преданности и уважения. Действительно, в танцевальных и визуальных формах искусства на первом этапе ученик должен научиться копировать работу учителя до полного сходства (Kristof, 1999). Влияние конфуцианской системы ценностей, в частности, может быть объяснением того факта, что корейские танцовщики в возрасте старше 60 лет способны более адекватно и целостно выразить в танце свои эмоции (Loken-Kim, 1989). Дожив до уважаемого возраста и получив особый статус, корейские учителя танцев становятся объектами имитации для своих учеников, которые копируют их стиль, воспроизводят хореографические приемы. При этом, следуя за стилем учителя, ученик уже не может переключиться на другую школу или направление. Подобная система отношений показывает габитус не только системы танцевального образования, но и системы обучения всем формам арт-терапии в Корее. Когда отношения между учеником и учителем развиваются на невербальном уровне, то они становятся «чреватыми рождением нового, разработкой оригинальных практик, не похожих на те, которым ученик обучался изначально» (Usher et al., 1997, p. 60).

Таким образом, студенты из Кореи и Китая всегда имеют бессознательную конфуцианскую установку, особый габитус отношений между учеником и учителем, по сути, чуждый культуре традиционных западных программ ТДТ. Почтительное отношение трактуется представителями неазиатских культур как «пассивность» и «отсутствие самостоятельности». При этом с точки зрения конфуцианства студент ведет себя правильно, проявляя уважение к учителю, поэтому людям, приехавшим из Азии учиться ТДТ в США, сначала нужно показать, как можно спорить с преподавателем и высказывать свою точку зрения в его присутствии.

Сначала недирективные импровизации современного танца, используемые в интроспективных целях, кажутся студентам из Азии чем-то совершенно непонятным, ведь учитель не дает никаких указаний, ориентиров. Полевые исследования показали (Chang, 2002), что западный подход хорош тем, что помогает человеку научиться «вести себя самостоятельно», в то время как конфуцианский подход всегда подразумевает единственный правильный ответ. Антрополог Д. Хоффман писала: «Культуры сильно разняться в том, как они определяют отношения между „Я“ и „Другим“, насколько они различают „душу“ и „тело“ и концептуализируют ли они способность действовать как нечто, происходящее изнутри или извне» (Hoffman, 1998, p. 328).

Хоффман различает культуры, в которых Я представляется как независимое, индивидуализированное и отдельное, и культуры, в которых Я всегда укоренено в системе общественных отношений и имеет текучие и гибкие границы. Поэтому, если студент из Азии скажет «Моя индивидуальность не есть моя личность. Я – это моя семья, моя религия, мой возраст и моя школа», то в рамках традиционной западной эго-психологии его тут же назовут незрелым и несамостоятельным. В разных культурах могут различаться даже такие глубинные качества, как определение индивидом или группой своей идентичности.

Как клиницисты, взаимодействуя с представителями разных субкультур и языковых картин мира, мы обязаны учитывать те дезориентирующие влияния, которые могут оказывать культурные, расовые, этнические и социоэкономические различия. Столкновение в клинической практике с фундаментальными несовпадениями в определении идентичности, самосознания, понимании семьи или половой принадлежности может повысить чувствительность и сознательность терапевта, если, конечно, он хочет понять другие взгляды на мир (H. Chaiklin, личное общение, October 16, 2006). Наилучший исход – «развитие принципиально международной профессии танцевально-двигательного терапевта» (Schelly-Hill, Goodill, 2005), полный отказ от экзотизации различий и осознание необходимости учета широкого культурного контекста развития танца.

Можно ли заниматься ТДТ на стыке языков, культур и расово-этнических особенностей?

Самоосознание

Для того чтобы ТДТ стала более ориентированной на клиентов со всего мира, нужно сделать первый шаг – признать необходимость повышения осознания танцевально-двигательными терапевтами важности учета расовых, этнических, культурных, гендерных и классовых различий. Пока культурно обусловленные убеждения и привычки не будут ясно осознаны и изучены, терапевт будет «бессознательно избегать некоторых клиентов, ощущая страх, амбивалентность и даже личное отвращение» (Gaertner, Dovidio, цит. по: Dokter, 1998, p. 148). Предрассудки настолько вездесущи, что я бы назвала исследование своих субъективных предубеждений, а также этнических и расовых различий главнейшей задачей обучения преподавателя или терапевта (Carter, Qureshi, 1995). В рамках систем развития структурированного расового самосознания (Helms, 1990; Sue, 2003) расовая идентичность считается ключевым компонентом индивидуального развития положительного образа себя. Знание собственной расовой/этнической/культурной/классовой истории аналогично самооценке стиля движений. Его тоже можно исследовать с помощью инструментария, предоставляемого танцем.

Одна такая модель под названием «Танец предков» была разработана Джои Грешем весной 1995 года в Университете Лесли. Все начиналось с университетских аудиторий – полуструктурированный творческий танцевальный процесс опирался на теорию расовой идентичности (Helms, 1990; Sue, 1981, 2003) и задействовал различные танцевальные модальности. Я немного изменила этот метод, адаптировав его для танцевальной терапии. Я прошу участников представить и физически воссоздать важные символические движения их предков (реальных или воображаемых). Это может быть этническая пляска, воспоминание о прадедушке или другом давнем родственнике, оживление старой фотографии или что-либо иное. Эти танцевальные наброски раскрывают стереотипы и индивидуальные особенности человека на уровне ритма, использования пространства и двигательных метафор. Танцуя с конкретным членом семьи, человек сталкивается лицом к лицу с ранее неисследованными особенностями своего наследия и преодолевает этап простодушного незнания (Sue, 2003, p. 172) истории своей расы и своего народа. Вступая в борьбу с расовыми стереотипами, с мифом о том, что под кожей разного цвета живут одинаковые организмы (ibid., p. 175), мы более глубоко познаем историю своей семьи и своих предков. В результате такого непосредственного и не всегда комфортного опыта могут всплыть диссонансные и непоследовательные семейные нарративы, маскирующие мультикультурные элементы (Colon, 2008). Исследование с помощью танцевальных директив всегда включает интроспекцию (Sue, 2003, p. 180) и приводит к ясному, целостному осознанию (ibid., p. 182) того, как раса, этнос и культура проявляются в теле и движениях индивида. Такое самосознание, основанное на телесности, вкупе с предпочтениями конкретного танцевально-двигательного терапевта может использоваться в различных социальных контекстах. Личный пример: «вертикальность» моей английской бабушки выражается в том, каким прямым и жестким становится мой позвоночник в моменты угрозы или противостояния.

С помощью самосознания и изучения воплощений социокультурного фона те, кто занимался в моей группе, начинали понимать, как их взгляд на мир опосредуется расовыми, гендерными и культурными императивами. Взаимодействуя с представителями других культурных групп напрямую или через предков, участники также поняли, как их расовая, этническая и культурная идентичность воспринимается другими. В результате многие признались, что тут же ощутили чувство эмпатии к тем из своих пациентов, которые так или иначе сталкивались со стереотипами и дискриминацией. Идея Грешем о том, что можно попытаться воплотить свое расовое, этническое и культурное «наследство», помогла изучающим ТДТ студентам и уже состоявшимся специалистам уловить важность социокультурного самосознания в контексте многокультурного общества, как, например, в США или Европе.

Культурная конгруэнтность

Используя понятие личной телесно воплощенной идентичности, можно разработать психотерапевтические модели культурной конгруэнтности и включенности. В лондонском Межкультурном терапевтическом центре «Нафсият», в котором получают консультации «черные, представители этнических меньшинств, иммигранты и политические беженцы» (Kareem and Littlewood, 1992, p. xi), сотрудники обнаружили, что традиционные психодинамические теории, делающие акцент на жестких правилах и безличности клинических отношений практики, лишь усугубляли непонимание со стороны представителей других рас и культур. В результате – полная всесторонняя отчужденность. Когда осознанно или бессознательно различия в социальных и культурных особенностях терапевта и клиента проявляются в неравенстве и асимметрии отношений, клиентам всегда казалось, что терапия не приносит результата, а симптомы сохраняются (Kareem and Littlewood, 1992). Более того, в случаях, когда терапевт демонстрировал отсутствие всякого интереса к культурному фону и расовой принадлежности клиента – будь то по вине предрассудков или просто по незнанию, – терапевтические отношения с самого начала не строились и терапия заканчивалась преждевременно (Acharyya, 1992; Gilroy, 1998).

В итоге терапевты центра «Нафсият» разработали принцип культурной конгруэнтности (Acharyya, 1992; Gilroy, 1998), которая подразумевает признание и учет культурных и других особенностей как клиента, так и терапевта. Культурная конгруэнтность зиждется на идеях дополнительности и сотрудничества. Принцип соблюдается на протяжении всего курса лечения, начиная с постановки диагноза. Главное требование – регулировка и подстройка социокультурных различий внутри терапевтических отношений (Acharyya, 1992). В ТДТ аналогией могли бы стать попытки использовать музыку той культуры, к которой принадлежит клиент. При этом важен не сам факт включения музыки, а постоянный анализ того, как она воздействует на индивида. Помимо этого, танцевальный терапевт должен знать, как индивидуальные ассоциации, например с танцем самбой, могут разниться в зависимости от страны происхождения, пола, возраста, образования, а также расовых и культурных особенностей.

Взаимность

Вместо того чтобы обострять ситуацию, танцевально-двигательный терапевт должен уметь видеть, чья модель танца/движения – терапевта или клиента – используется в каждой конкретной ситуации и к чему это в итоге приводит (Stock, 2001). Преобладает ли взгляд мажоритарной макрокультуры или этнического меньшинства? Соответственно, запрет для представителя недоминирующей группы на самоопределение в плане расовой, культурной или сексуальной идентичности может затрагивать все стороны социокультурного самоопределения. Вместо бездумного принятия интерпретации или смысла, навязанного англоговорящим танцевально-двигательным терапевтом, представителям других культур нужно определять себя как передатчиков своей культуры. Далее, все полученные знания о других культурах должны приниматься с уважением и использоваться, особенно во время оценки или при постановке диагноза. Терапевты также должны постоянно помнить о своих бессознательных установках, выражаемых невербально (Phelps et al., 2000), а также о том, нет ли в языке, который они используют, элементов дискриминации жизненного опыта представителей других рас, культур или пола и гендера. Все допущения, связанные с половой принадлежностью, автоматически присваиваются человеку, исходя из его внешнего вида и представлений о мужских и женских ролях. Или, например, используются слова «муж» или «жена» в случаях, когда правильнее было бы говорить о «возлюбленном» или «партнере» (Meyer, 1995). Можно ли говорить о правомерности культурно-эстетического императива, даже если речь идет о расовой, половой и культурной идентичности лидера? Да, можно выучить много правильных слов и теорий, но настоящая преобразовательная работа начинается там, где есть живое взаимодействие или изначально правильно выстроенное образование (Moule, 1995).

Уже давно известно, что «социальное тело ограничивает восприятие физического тела», и двигательное поведение человека укоренено в социокультурной среде (Douglas, 1970, p. 65). Например, системы наблюдения за движениями, основанные на западных стандартах отношений, восприятия тела и танца, могут быть расширены за счет включений двигательного контекста из корейской и японской культур. Так, «культурное варьирование в теориях личности необходимо изучать как метатеорию и методологию профессиональной практики» (Gergen et al., 1995). Включение мировых и международных эстетических и жизненных принципов облегчит процесс локальной и мультикультурной адаптации методов наблюдения, классификации движения и постановки диагноза, что послужит расширению и обогащению поля ТДТ.

Выводы и перспективы

Мы живем в мире культурного многообразия, в котором контакт представителей разных культур – норма, особенно в крупных городах (где в основном и практикуется ТДТ). Личное общение и отношения «студент – преподаватель» ускоряют процесс межкультурного обмена, высвечивая проблемные области. Пересмотр практики ТДТ может привести к тому, что наша работа, наконец, станет отражать психокультурные реалии, только так она может быть эффективной.

Для этого нужны и знания, и диалог о культурных различиях. Работа и сотрудничество с теми, кто не похож на тебя, помогает бороться со стереотипами. Понадобится весьма масштабное исследование того, например, как различать нюансы сходств и различий между испаноговорящими представителями севера Испании и Мексики, Аргентины или Чили (или Гвинеи-Биссау). Даже говорящие на одном языке люди могут использовать разные слова, образы и понятия в отношении одних и тех же вещей. Груз истории и социальный контекст, сильно влияющие на представителя конкретной культуры, могут быть незаметны со стороны, что может привести к снижению эффективности ТДТ (даже при том, что терапевт искренне хочет помочь). Психофизический габитус (Chang, 2006) студента из Азии, основанный на конфуцианских идеях социальной гармонии и строгой иерархии, может показаться представителю западной культуры конформизмом и пассивностью. Другая проблема – это изначальная необходимость такого образования, благодаря которому танцевально-двигательный терапевт был бы достаточно сознателен в вопросах классовых и социальных различий и их возможного влияния на межличностные отношения. Исследование телесно воплощенной идентичности и культурного самопознания – это способы критического анализа того, как гендерная идентичность, расовая, этническая и культурная принадлежность впервые проявляются в человеке, а затем влияют на терапевтическую среду. Поскольку, например, поле ТДТ выходит за пределы исключительно терапевтической сферы, например, переходя в зону искусства, создаваемого сообществом (community arts)[71], появляется прекрасная возможность для танцевальной импровизации и самовыражения, поисков нового, всеобъемлющего определения превосходящей границы традиции, идущей от западного Просвещения. Согласуясь с таким подходом, в соответствии с которым ни одна культура не доминирует, можно создавать динамические методики, которые будут приняты представителями разных культур, занимающихся искусством – актерами, танцовщиками, художниками.

Перспектива глобальной танцевально-двигательной терапии, учитывающая необходимость поддерживать ее дисциплинарную строгость и универсальную практическую применимость, лучше всего реализуется путем пересмотра, отбора и перекомбинации всего спектра используемых теорий ТДТ и клинической практики в неанглоговорящих странах. С другой стороны, поскольку во многих странах ТДТ становится профессиональной организацией, баланс между ее уникальностью и универсальностью может также помочь в этом деле, при условии поддержания определенного уровня самоисследования. Творческий габитус ТДТ подразумевает бесконечные способы критического изучения психотерапевтических практик в свете текущих межкультурных потребностей, при условии, что даже кажущиеся «вечными» понятия, такие как творчество, могут быть с должным уважением пересмотрены и по-новому изучены. Поскольку в клинической практике танцевально-двигательные терапевты работают и со своим самосознанием, то анализ и учет расовых, этнических и культурных аспектов своего Я поможет им лучше взаимодействовать с клиентами, находящимися внутри собственных социальных и культурных контекстов. Поскольку преподаватели и студенты ТДТ взаимодействуют в пространствах между культурами, возможности межкультурного исследования могут выходить за рамки стереотипов самоидентификации, особенно если танцевально-двигательный терапевт желает заниматься самоосознанием, самообразованием и развивать бескомпромиссное критическое отношение к укоренившимся в его голове стереотипам и допущениям. В каком-то смысле все это естественно для творчества и искусства. И какой еще у нас есть выбор, если не расширять наш учебный план, включая в него мир со всем его многообразием? ТДТ будет расти и расширяться в спектре применения и компетенций по мере того, как мы будем продолжать учиться друг у друга – у своих коллег – и танцевальных исцеляющих традиций других культур.

Литература

Acharyya S. (1992). The doctor’s dilemma: The practice of cultural psychiatry in multicultural Britain // J. Kareem, R. Littlewood (Eds). Intercultural therapy: Themes, interpretations and practice (pp. 74–82). Oxford, England: Blackwell Scientific.

American Dance Therapy Association (2006). Committee on Approval procedural guidelines. (Available from the American Dance Therapy Association, 2000 Century Plaza, Suite 108, Columbia, MD 21044).

Benthall J., Polhemus T. (1975). The body as a medium of expression. New York: E. P. Dutton.

Birdwhistell R. (1970). Kinesics and context: Essays on body motion communication. New York: Ballantine.

Bourdieu P. (1977). Outline of a theory of practice (R. Nice, Transl.). New York: Cambridge University.

Bourdieu P. (1984). Distinction: A social critique of the judgment of taste (R. Nice, Trans.). Cambridge, MA: Harvard University.

Bourdieu, P. (1991). Epilogue: On the possibility of a field of world sociology // P. Bourdieu, J. Coleman (Eds). Social theory for a changing society (pp. 373-387). San Francisco, CA: Westview, Russell Sage Foundation.

Capello P. (2006). Training dance/movement therapists: The international challenge. American Journal of Dance Therapy, 28 (1): 31–40.

Carter R., Qureshi A. (1995). A typology of philosophical assumptions in multicultural counseling and training // J. Ponterotto, J. Casas, L. Suzuki, C. Alexander (Eds). Handbook of multicultural counseling (pp. 239–262). New York: Sage.

Chang M. (2000). Multicultural difference in dance-movement therapy: Preconference Training Seminar. 35th Annual American Dance Therapy Association Conference, Seattle, WA. October, 2000.

Chang M. (2002). Cultural congruence and aesthetic adult education: Teaching dance/movement therapy in Seoul, Korea. Dissertation Abstracts International (UMI № 3052868).

Chang M. (2006). How do dance/movement therapists bring awareness of race, ethnicity and cultural diversity into their practice? // S. Koch, I. Brauninger (Eds). Advances in dance/movement therapy: Theoretical perspectives and empirical findings (pp. 192–205). Berlin: Logos Verlag.

Colon F. (2008). The discovery of my multicultural identity // M. McGoldrick, K. Hardy (Eds). Re-Visioning family therapy: Race, culture and gender in clinical practice, 2nd ed. (pp. 135–145). New York: Guilford.

Cummins L. (2006). Awareness of racism: The responsibility of white dance/movement therapists. Unpublished master’s thesis, Pratt Institute, Brooklyn, N. Y.

Desmond J. C. (Ed.). (1997). Meaning in motion: New cultural studies of dance. Durham, NC: Duke University.

Dewey J. (1934/1980). Art as experience. New York: Perigee.

Dokter D. (1998). Being a migrant, working with migrants: Issues of identity and embodiment // D. Dokter (Ed.). Arts therapists, refugees and migrants reaching across borders (pp. 148) London – Philadelphia: Jessica Kingsley.

Dosamantes-Beaudry I. (1997a). Reconfiguring identity. The Arts in Psychotherapy, 24 (1): 51–57.

Dosamantes-Beaudry I. (1997b). Embodying a cultural identity. The Arts in Psychotherapy, 24 (2): 129–135.

Douglas M. (1970). Natural symbols: Explorations in cosmology. New York: Vintage.

Dulicai D., Berger M. (2005). Global dance/movement therapy growth and development. The Arts in Psychotherapy 32, 205–216.

Erikson E. (1963). Childhood and society. New York: W. W. Norton.

Evan B. (1991). Collected works by and about Blanche Evan. San Francisco, CA: Anne Krantz, Blanche Evan Dance Foundation.

Fuller-Snyder A., Johnson C. (1999). Securing our dance heritage: Issues in the documentation and preservation of dance. Washington, D. C.: Council on Library and Information Resources.

Gaertner S., Dovidio J. (1981). Racism among the well-intentioned // Manuals of Readings (1991–1993). Ethnocultural Issues in Social Work Practice. New York University School of Social Work. Needham, MA: Gin.

Gergen K., Gulerce A., Lock A., Misra G. (Eds) (1995). Psychological Science in Cultural Context. Retrieved March 28, 2015 from www.massey.ac.nz/~alock/virtual/discuss.htm.

Gilroy A. (1998). On being a temporary migrant to Australia: Reflections on art therapy education and practice // D. Dokter (Ed.). Art therapists, refugees and migrants reaching across borders (pp. 262–277). Philadelphia, PA: Jessica Kingsley.

Gray A. (2001). The body remembers: Dance movement therapy with an adult survivor of torture. American Journal of Dance Therapy, 23 (1): 29–43.

Gray A. E. L. (2008). Dancing in our blood: Dance Movement Therapy with street children and victims of organized violence in Haiti // N. Jackson, T. Shapiro-Lim (Eds). Dance, human rights and social justice: Dignity in motion (pp. 222–236). Lanham, MD: Scarecrow.

Gudykunst W., Kim Y. (1992). Communicating with strangers: An approach to intercultural communication, 2nd ed. New York: McGraw-Hill.

Hall E. (1976). Beyond culture. New York: Doubleday.

Hanna J. (1979). To dance is human. Austin, TX: University of Texas.

Hanna J. (1990). Anthropological perspectives for dance/movement therapy. American Journal of Dance Therapy, 12 (2): 115–126.

Hanna J. (1999). Partnering dance and education: Intelligent moves for changing times. Champaign, IL: Human Kinetics.

Hanna J. (2006). The power of dance discourse: Explanation in self-defense. American Journal of Dance Therapy, 28 (1): 3–20.

Harris D. (2010). When child soldiers reconcile: Accountability, restorative justice and the renewal of empathy. Journal of Human Rights Practice, 2 (3): 334–354.

Helms J. (1990). Black and White racial identity: Theory, research and practice. Westport, CT: Praeger.

Ho R. (2005a). Effects of dance/movement therapy on Chinese cancer patients: A pilot study in Hong Kong. Arts in Psychotherapy, 13 (11): 337–345.

Ho R. (2005b). Regaining balance within: Dance/movement therapy with Chinese cancer patients in Hong Kong. American Journal of Dance Therapy, 27 (2): 87–99.

Hoffman D. (1998). A therapeutic moment? Identity, self and culture in the anthropology of education. Anthropology and Education Quarterly, 29 (3): 324–346.

Jansen T., Van Der Veen R. (1997). Individualization, the new political spectrum and the functions of adult education. International Journal of Lifelong Education, 16 (4): 264–276.

Johnson D. R., Lahad M., A. Gray (2009). Creative therapies for adults // E. Foa, T. Keane, M. Friedman, J. Cohen (Eds). Effective treatments for PTSD, 2nd ed. (pp. 479–490). New York: Guilford.

Kalish-Weiss B. (1997). Through dance/movement therapy to psychoanalysis. American Journal of Dance Therapy, 19 (1): 5–24.

Kareem J., Littlewood R. (Eds). (1992). Intercultural therapy: Themes, interpretations and practice. Boston, MA: Blackwell Scientific.

Kealiinohomoku J. (1983). An anthropologist looks at ballet as a form of ethnic dance // R. Copeland, M. Cohen (Eds). What is dance: Readings in theory and criticism (pp. 533–549). New York: Oxford.

Kristof N. (1999, May 12). Koreans, long copiers, try a new road to creativity. The New York Times, E2.

Lemert C. (Ed.). (1999). Social theory: The multicultural and classic readings. Boulder, CO: Westview Perseus.

Levy F. (1992). Dance movement therapy: A healing art, 2nd ed. Reston, VA: American Alliance for Health, Physical Education, Recreation and Dance.

Lewis P. (1997). Appreciating diversity, commonality and the transcendent through the arts therapies. The Arts in Psychotherapy, 24 (3): 225–226.

Loken-Kim, C. (1989). Release from bitterness: Korean dancer as Korean woman. Dissertation Abstracts International (UMI No. 9032994).

Lomax A., Bartenieff I., Paulay F. (1974). Choreometrics: A method for the study of cross-cultural pattern in film // T. Comstock (Ed.). CORD Research Annual VI. New Dimensions in Dance Research: Anthropology and Dance: The American Indian (pp. 193–212). New York: Congress on Research in Dance.

Mahler M., Pine F., Bergman A. (1975). The psychological birth of the human infant. New York: Basic.

Manning S. (1993). Ecstasy and the demon: Feminism and nationalism in the dances of Mary Wigman. Berkeley, CA: University of California.

Meyer I. H. (1995). Minority stress and mental health in gay men. Journal of Health and Social Behavior, 36 (1): 38–56.

Moore C., Yamamoto K. (1988). Beyond words: Movement observation and analysis. New York: Routledge.

Moule J. (1995). Understanding unconscious bias and unintentional racism. Phi Delta Kappan, 90 (5): 321–326. Retrieved May 12, 2014 from http://people.uncw.edu/browna/documents/UnderstandingUnconsciousBiasUnintentionalRacism.pdf.

Nishida A. (2008). An autoethnography of an international dance/movement therapy student (Unpublished Master’s Thesis). Chicago, IL: Columbia College.

Pallaro P. (1997). Culture, self and body-self: Dance/movement therapy with Asian Americans. Arts in Psychotherapy, 24 (3): 227–241.

Paulay F., Lomax A. (1977). Choreometrics: Dance and human history, the longest trail, palm play, step style. Berkeley, CA: University of California Extension, Center for Media and Independent Learning.

Phelps E., O’Connor K., Cunningham W., Funayama E. S., Gatenby C., Gore J., Banaji M. R. (2000). Performance on indirect measures of race evaluation predicts amygdala activation. Journal of Cognitive Neuroscience, 12 (5): 729–738.

Reischauer E., Fairbank J. (1960). East Asia: The great tradition. Boston, MA: Houghton Mifflin.

Roginsky D. (2006). Nationalism and ambivalence: Ethnicity, gender and folklore as categories of otherness. Patterns of Prejudice, 40 (3): 237–258.

Sakiyama, Y. and Koch, N (2003). Touch in dance therapy in Japan. American Journal of Dance Therapy, 25 (2): 79–95.

Schelly-Hill E., Goodill S. (2005). International students in American dance/movement therapy education: Cultural riches and challenges. Presented at the 39th Annual American Dance Therapy Association Conference, Nashville, TN. October, 2005.

Schoop T. (1974). Won’t you join the dance? A dancer’s essay into the treatment of psychosis. Palo Alto, CA: National Press.

Seeger A. (1994). Music and Dance // T. Ingold (Ed.). Companion Encyclopedia of Anthropology (pp. 686–705). New York: Routledge.

Shim M. (2003). An exploration of ethnic identity through dance/movement therapy: A phenomenological study of the 1.5 and 2nd generation Korean American young adults. Unpublished master’s thesis, Drexel University, Philadelphia: PA.

Stanton-Jones K. (1992). Dance Movement therapy in psychiatry. New York: Routledge.

Stock C. (2001). Myth of a universal dance language: Tensions between globalisation and cultural difference // S. Burridge (Ed.). Asia Pacific dance bridge: Academic conference, papers and abstracts (pp. 246–262). Singapore: World Dance Alliance.

Suarez-Orozco M., Qin-Hilliard D. (Eds) (2004). Globalization, culture and education in the new millennium. Berkeley, CA: University of California.

Sue D. (1981). Counseling the culturally different: Theory and practice. New York: Wiley.

Sue D. (2003). Overcoming our racism: The journey to liberation. San Francisco, CA: Jossey-Bass.

Tepayayone W. (2004). Culture, perception, and clinical assessment in dance/movement therapy: A phenomenological investigation. Unpublished master’s thesis. Philadelphia, PA: Drexel University.

Usher R., Bryant I., Johnston R. (Eds) (1997). Adult education and the post-modern challenge: Learning beyond the limits. New York: Routledge.

Von Laban R. (1975). A life for dance. L. Ullmann (Transl.). New York: Theater Arts.

17. Поддержка научных исследований в танцевально-двигательной терапии. Ленор У. Херви

Введение

Задача этой главы – предложить несколько способов поддержки исследований в области танцевально-двигательной терапии (ТДТ) не только в США, но и в других странах, где ТДТ существует и развивается. Мне хотелось бы предложить модель, отчасти основанную на теории экологических систем (Bronfenbrenner, 1979), с помощью которой танцевально-двигательные терапевты в любой точке земного шара смогли бы правильно определить стоящие перед ними задачи и предпринять необходимые шаги. Те случаи, когда исследования поддерживала Американская ассоциация танцевальной терапии (ADTA), не могут служить универсальными моделями того, как это нужно делать, это только примеры того, какие были попытки в конкретной стране. Не строится никаких предположений, что эти методы будут эффективны при любых обстоятельствах. Задачу распознать лучшие подходы и создать новые, вписывающиеся в уникальный контекст проводимого исследования, я оставляю нашим читателям.

Чтобы рассмотреть вопросы, связанные с необходимостью продвигать исследования, представим концентрические фигуры вокруг центра вроде пятен света, которые увеличиваются в размерах. Если мы берем вопросы, освещаемые самым большим пятном света, то нам надо будет учитывать культурные, исторические и макросистемные факторы исследования. На уровне микросистемы, или центра всей концентрической области, мы изучаем, какие факторы напрямую и непосредственно влияют на исследователя и определяют его профессиональное поведение. Мы можем также интересоваться внутрипсихическими диалогами и личными мотивациями исследователей, побудившими их начать тот или иной исследовательский проект. Наконец, стоит вопрос и о том, как более универсальные факторы влияют на узкоспециальные. Тщательно проработать все эти вопросы в рамках экологической системы невозможно. Моя цель скромнее – обрисовать некую концептуальную схему для постановки вопросов, их осмысления и способов поиска ответов на них.

Область моего профессионального интереса – восприятие и опыт исследований в области ТДТ. Я сама в течение многих лет проводила исследования, преподавала теорию ТДТ студентам и работала в подкомиссии по исследованиям Американской ассоциации танцевальной терапии (ADTA). Полученные результаты и профессиональный опыт привели меня к мысли о необходимости развивать и совершенствовать методы, которые отвечали бы ценностям, навыкам, профессиональным требованиям и особым формам познания моих коллег и студентов. Я убедилась в том, что содействие методологическому разнообразию способствует участию в исследованиях. Несмотря на непрекращающийся спрос на количественно определяемые результаты и эффективность результатов исследования, который я всецело поддерживаю, я продолжаю защищать широчайший горизонт исследовательских возможностей. Прочитав эту главу, читатель, я уверена, поддержит мою ориентацию на гибкость и развитие понимания исследовательской методологии.

Главные вопросы

Сказать, что проведение и публикация результатов исследований в области ТДТ зависят от множества сложных, взаимосвязанных ситуативных факторов, – значит не сказать ничего. Но если необходимо начать как-то сортировать все влияния, то начинать надо «сверху». Взяв наиболее крупный масштаб, мы задаемся вопросом: как общество, власти и культура способствуют (или не способствуют) проведению исследований в области ТДТ? Одним из самых привлекательных для изучения представляется вопрос о культурно обусловленном понимании базовых понятий, таких как танец, наука, здоровье, болезнь, исцеление. Значения, скрытые в этих идеях, будут влиять на отношение к теории и практике ТДТ. Например, восприятие танца в рамках конкретной культуры будет заметно отражаться на вовлеченности ее представителей в практику ТДТ. Особое понимание того, что такое исцеление, также повлияет на то, как именно танец может стать инструментом исцеления. Представления о науке – кто ей должен заниматься, где, как и почему – необходимо ограничат диапазон возможных исследований с точки зрения их ценности и валидности. Изучение базовых понятий в контексте собственной культуры поможет исследователям так представлять аудитории и потенциальным спонсорам свои проекты, чтобы получать отклик и возможности их воплощения, входя в резонанс с культурными ценностями и убеждениями. Политические и экономические факторы (институты, система охраны психического здоровья, правительство) также будут влиять на механизмы поддержки исследований. Бюрократические и социальные иерархии определяют, кто принимает решение, а кто просто отдает честь под козырек. Государственная стратегия включает вопросы получения и распределения средств. Политическая идеология определяет, какие вопросы можно задавать. Исследователей также может ограничивать или, наоборот, воодушевлять та системная среда, внутри которой они находятся. Опять же те исследователи, которые найдут правильные слова и смогут затронуть ценности системы, добьются понимания и обеспечат себя поддержкой заинтересованных сторон и необходимыми средствами. С другой стороны, нужно думать и том, как создать среду, в которой было бы проще и свободнее проводить исследования.

Преобладающие в научном и учебном сообществе установки и принципы некоторым образом контролируют то, какие исследования публикуются и кем. В последние годы заметно расширилась методология гуманитарных наук, ранее монополизированная позитивизмом. В областях образования, воспитания, социологии и антропологии освободился путь для арт-терапевтов. Передовые качественные и художественные методы теперь описываются в международных изданиях, таких как «Qualitative Inquiry» («Качественные подходы в изысканиях»). Зная, что существуют журналы, принимающие статьи с описанием нетрадиционных подходов, исследователи в области терапии творчеством могут заняться развитием и обновлением методологии. Экспертные советы многих колледжей и университетов также становятся более осведомленными о качественных подходах в исследованиях, а значит, и более гибкими в оценке и истолковании.

Еще один фактор, влияющий на проведение исследований, – это отношение внутри профессионального сообщества к историческим событиям и социальным тенденциям. Например, считается, что развитию ТДТ в США способствовала необходимость ухода за психологически травмированными ветеранами Второй мировой войны (Levy, 1992). Также в настоящий момент возрастают потребности большого количества стареющих людей послевоенного поколения, что скоро может привести к необходимости разработки инновационных методов работы с пожилыми (таких, как ТДТ). Сейчас во всех областях медицинской помощи вырисовывается тенденция к использованию практики доказательной медицины. Отвечая на этот запрос, исследователи в области ТДТ стараются соответствовать стандартам научной обоснованности и доказательности, что приводит к повышению статуса профессии и притоку финансирования в эту область.

Исследования развиваются вместе с профессией. Когда некая практика только зарождается, теорий и последовательных методов еще совсем мало. Выдвигаемые гипотезы пока не могут пройти надлежащую научную проверку. Основой для развития методологии исследований становятся анализ примеров из практики и качественные описания наряду с изначальной теорией. Так и обстояло дело с ТДТ в Северной Америке в последние полвека (Stark, 2002). Только после окончательной доработки и закрепления конкретных методов, а также четкой формулировки жизнеспособных в клинической практике теоретических принципов гипотезы могут свободно выдвигаться и проверяться. В сфере социальной помощи этого этапа достичь непросто, поскольку множество ситуативных факторов, как те, что упомянуты выше, требуют гибкости в ответ на изменение системы. Такие обстоятельства требуют от клиницистов и исследователей вести постоянные наблюдения и описывать, как меняется практика и развивается теория. Если бы система, в которой работает танцевально-двигательный терапевт, была всегда предсказуема, а практики – воспроизводимы, то проводить исследования было бы в разы проще. Фокусируясь на немногих стабильных аспектах лечения, исследователь сможет спокойно и последовательно добиваться необходимого результата.

Немаловажную роль играют и так называемые экспертные советы (IRB), функционирующие в университетах и больницах и следящие за тем, чтобы исследования не вредили людям, участвующим в них. Порой кажется, что экспертные советы ограничивают исследователей, подавляют их инициативу и энтузиазм, создают трудности в реализации исследовательских проектов. Те, кто не понимает действительной роли этих советов, считают их своими врагами и при взаимодействии с ними изначально занимают оборонительную позицию. Однако лучший способ получить разрешение от экспертного совета – это установить рабочие отношения со всеми его членами. Нужно понять работу совета изнутри, лучше всего – стать членом одного из них. Правда, некоторые советы косны и консервативны, и в этом случае было бы небесполезно просветить их членов относительно новых тенденций. (Тех, для кого вопрос взаимодействия с экспертными советами особенно актуален, отсылаю к работе: Oakes, 2002.)

Профессиональная организационная поддержка

Как поспособствовать, так и помешать проведению и публикации исследований может профессиональная ассоциация. Я опишу, как обстояло дело в США – возможно, этот пример станет полезным для других стран. Американская ассоциация танцевальной терапии (ADTA) была создана в 1966 году с целью поддержки развития профессии. Двумя основополагающими функциями ассоциации были содействие расширению знаний в этой области и «разработка рекомендаций по поводу образовательных программ для тех, кто хочет обучаться танцевально-двигательной терапии» (Stark, 2002, p. 76). В своей статье, посвященной истории американского журнала танцевальной терапии, А. Старк отмечает, что «в первые годы существования организации исследований в области ТДТ практически не было. Появляться они начали только по мере того, как совершенствовались программы профессиональной подготовки» (ibid., курсив мой. – Л. Х.). Так, мы видим очевидную взаимозависимость профессиональной организации, образования и исследований. Американская ассоциация танцевальной терапии (ADTA) контролирует основное содержание, качество и постоянство обучающих программ по ТДТ, по которым учатся будущие специалисты, которые, в свою очередь, потом возможно, будут выдвигать основанные на исследованиях тезисы или будут сами проводить исследования. Таким образом, их способность проводить исследования и интерес к ним непосредственно зависят от качества их образования в сфере исследовательской работы.

Американская ассоциация танцевальной терапии (ADTA) всегда последовательно занималась продвижением исследований в области ТДТ различными способами. Совет директоров с момента своего основания занимался созданием возможностей для публикации работ членов ассоциации путем организации конференций, выпуска монографий и профессионального журнала (Stark, 2002). Руководители ассоциации также создали подкомиссию по исследованиям, непосредственной задачей которой является поддержка исследований в области ТДТ. Она состоит из 4–5 членов, все они являются танцевально-двигательными терапевтами и исследователями. Подкомиссия предприняла много важных шагов по решению своей задачи, особенно с конца 1990-х годов (Cruz, Hervey, 2001). Некоторые инициативы были встречены хорошо, как, например, бесплатные индивидуальные консультации для членов ассоциации, планирующих начать или уже проводящих исследование, и поддержка на всех этапах от поиска ресурсов до оформления результатов исследования. Подкомиссия постоянно проводит образовательные семинары и показательные исследовательские сессии на национальных конференциях Ассоциации (ADTA). Члены подкомиссии также следят за выходящей литературой и сетевыми источниками, которые могут так или иначе пригодиться в исследованиях, и публикуют информацию на странице, посвященной исследовательской деятельности, на сайте ассоциации.

Менее десяти лет назад, будучи представителем подкомиссии по исследованиям, я выдвинула следующее предложение: в рамках обучающих программ ТДТ абсолютно все курсы, касающиеся исследований, должны вести танцевально-двигательные терапевты (тогда это было совсем не так). Я была уверена, что студентам будет важно видеть, что танцевально-двигательные терапевты не только работают с клиентами, но также занимаются исследовательской деятельностью. На данный момент ситуация изменилась и многие теоретические курсы ведут танцевально-двигательные терапевты, являющиеся опытными исследователями и имеющие ученые степени. Статус исследователей в области ТДТ должен быть заметным, например, когда они также выступают в качестве преподавателей и членов Совета Ассоциации (ADTA). Это будет непременно способствовать всеобщему признанию исследований как выполнимой и ценной части профессиональной деятельности танцевально-двигательных терапевтов.

Подавляющее большинство исследований в области ТДТ – это выпускные работы студентов магистерских программ. Для того чтобы другие исследователи могли познакомиться с этими работами и для развития устойчивых и плодотворных профессиональных знаний, было опубликовано несколько сборников индексированных дипломных работ и диссертаций (Leventhal, 1983; Fisher, Stark, 1992). Фонд Мэриан Чейс при Американской ассоциации танцевальной терапии (ADTA) на протяжении многих лет способствовал тому, чтобы магистерские диссертации становились более доступными читателю, для этого регулярно выпускаются в свет сборники рефератов, индексированных по автору, теме, дате и обучающей программе. В публикуемых материалах содержалась информация о том, в каких библиотеках можно ознакомиться с полными текстами работ. Совсем недавно подкомиссия по исследованиям предложила также сдавать все выпускные работы и диссертации в электронном виде с разрешением автора на распространение. Так легче будет рассылать работы по учебным библиотекам. На сайтах некоторых школ работы всех студентов размещены в открытом доступе. А сегодня при помощи таких баз данных, как Worldcat, мы можем собрать все работы со всех концов света.

Образование

Мы попытались рассмотреть, какие значимые факторы и системы влияют на проведение исследований. Давайте немного сместим акцент и подробнее проанализируем области образования и профессиональной подготовки и их влияние на развитие и проведение исследований. Многие из тех, кто стал танцевально-двигательным терапевтом, учились танцам с детства. При получении высшего образования будущие танцевально-двигательные терапевты, как правило, выстраивают свое собственное расписание так, что в нем уделялось место изучению психологии, танца, гуманитарных наук и искусств. Затем они проходят профессиональную подготовку в области теории и практики ТДТ, уделяя внимание навыкам, которые понадобятся в работе с пациентами. Некоторые получают дополнительное образование, изучая какую-то конкретную школу психотерапии или психоанализа, системы анализа движения и другие телесно-ориентированные практики. Как это образование влияет на желание и способность проводить исследования в своей профессиональной области?

Меня всегда поражало, что многому танцевальная терапия может нас научить в эпистемологическом и в чисто практическом плане и как все это можно использовать в исследованиях (расширенное обсуждение этой темы см.: Hervey, 2000). Обычно же танцовщики сильны в том, что Ховард Гарднер (Gardner, 1985) назвал телесным кинестетическим разумом, а также в музыкальности и работе с пространством.

Танцевально-двигательные терапевты также демонстрируют интер- и интраперсональную чуткость, чему может способствовать опыт и подготовка в области танца, который можно считать высшей социальной художественной формой использования себя и тела как первичного инструмента в отношениях с пространством, временем и, как часто бывает, музыкой. Для содействия исследованиям важно поддерживать идею о том, что те навыки и способы познания, которыми обладает специалист, могут стать предметом изучения. Исследователям нужно давать возможность развивать новые и инновационные методы, в которых они могут проявить свои сильные стороны. Слишком часто танцевально-двигательные терапевты планируют проекты, полагаясь на недавно развитые навыки, и поэтому вскоре теряют смелость и интерес к своей работе. Образование, которое знакомит студента со всем диапазоном методологии и предоставляет ему возможность использовать любой подход в работе, высвобождает творческий ум и творческое тело танцевально-двигательного терапевта для решения задач тем путем, на котором он чувствует больше уверенности и энтузиазма. В дополнение к традиционным количественным необходимо применять спектр качественных методов, в том числе методы исследования художественного творчества (Leavy, 2009; Hervey, 2000, 2012), разбор случаев из практики, коллективную этнографию (Lassiter, 2005), оценочные методы (Cruz, 2012), методы трансперсональные (Braud, Anderson, 1998), а также трансформативные (Mertons, 2009), феноменологические и эвристические (Moustakas, 1990). Особенно ценными могут оказаться те исследовательские методики, которые требуют от танцевально-двигательных терапевтов навыков межличностного взаимодействия, а именно метод интервьюирования и работа с фокусными группами. И, наконец, необходимо уделить отдельное внимание так называемым явлениям телесного воплощения – кинестетической эмпатии и соматическому контрпереносу как ценным и часто игнорируемым источникам информации (Hervey, 2012). Я много раз видела, как студенты с большим энтузиазмом увлекаются исследованиями, как только понимают, что в этом процессе есть место всей полноте их творческой и эмпатийной личности. Один из факторов, способных значительно повлиять на проведение исследований, – качество подготовительного вузовского образования. Во многом благодаря Интернету в последние годы все большее число специалистов-психотерапевтов и студентов высших учебных заведений знают о ТДТ как о возможном профессиональном пути. В результате, по данным преподавателей программ ТДТ в США, все больше кандидатов приходят хорошо подготовленными, с уже имеющимся танцевальным опытом и опытом в области психологии. Все чаще азы в области статистики и методологии исследований начинают входить в учебные планы базовой программы высшего образования.

В рамках тех исследований, которые я провожу уже много лет с выпускниками программ ТДТ, у некоторых участников периодически возникают двойственные чувства по отношению к проделываемой работе (Hervey, 2000). Студенты, с одной стороны, испытывают волнение и заинтересованность, но, с другой – они опасаются, они чувствуют себя недостаточно компетентными, растерянными или же просто скучают. По моим наблюдениям, а также по данными опроса членов Американской ассоциации танцевальной терапии (ADTA) (Cruz, Hervey, 2001), чувства, убеждения и установки участвующих в исследованиях всегда зависят от полноты/неполноты полученного образования, пройденной подготовки и наличия/отсутствия опыта в этой области. Во многих случаях реакции были опосредованы наличием узких, ригидных идей о том, как должны проводиться исследования. Я не раз убеждалась в том, что подготовка в области психологии и методологии научных изысканий положительно влияет на интерес к исследованиям как профессиональной деятельности, снижает тревогу во время работы и написания диссертаций и рассеивает неопределенность. Все это способствует тому, что после курса обучения большее число выпускников будет заниматься исследованиями.

В 2000 году в ходе опроса членов Американской ассоциации танцевальной терапии (ADTA) была собрана информация об их отношении к исследованиям – мнения, их образование и опыт в этой сфере, их потребности и пожелания (Cruz, Hervey, 2001). Опрос показал, что из 84 % респондентов, получивших то или иное образование в области методологии научных исследований, только 36 % считали, что их обучение в области ТДТ достаточно подготовило их для профессионального занятия исследованиями. После этого членами ассоциации было решено повысить уровень обучения методологии научных исследований в рамках магистерских программ ТДТ. Вопрос конкретного содержания курса был оставлен на усмотрение составителя программы, а подкомиссия по исследованиям выработала ряд общих рекомендаций. Три образовательных направления, в которых особенно важно готовить специалистов ТДТ к исследовательской деятельности: количественные и качественные методы оценки, составление заявок на исследовательские гранты, взаимодействие с экспертными советами для получения одобрения на исследования. В последнем из названных направлений подготовка должна включать знакомство с нормами профессиональной этики исследователя.

Цель высшего образования в области ТДТ – подготовить психотерапевтов высочайшей квалификации, поэтому акцент на навыках клинициста вполне объясним. Однако, как отмечалось в одной из работ (Cruz, Hervey, 2001), этот акцент заметно влияет на профессиональное самосознание и деятельность танцевально-двигательного терапевта. Во многих профессиональных областях, связанных с клинической работой – например, в консультировании и арт-терапии, – поощряется двойная идентичность специалиста как одновременно клинициста и исследователя. Однако, если проведение исследований – это необходимое условие для развития профессии, то следующий важный шаг – оформление независимой профессии исследователя и возможность выбора ее как альтернативного пути по завершению обучения. Так может появиться небольшая, но высокопрофессиональная группа исследователей, знакомых с клинической работой, но обладающих ключевыми навыками и компетенциями в области написания заявок на гранты, методологии исследований и сложного статистического анализа.

Определим еще одну вполне очевидную, но от этого не менее важную корреляцию. Как показал все тот же опрос среди членов Американской ассоциации танцевальной терапии (ADTA), большую активность в разработке идей, проведении исследований и публикации статей показали люди с докторской степенью. Эта же группа продемонстрировала более широкое и творческое понимание сущности и функций исследовательских методов (Cruz, Hervey, 2001). Исходя из этих данных, можно сказать, что, чем больше будет танцевально-двигательных терапевтов с ученой докторской степенью, тем лучше в нашей области будут развиваться исследования.

Акцент на индивидуальном: уровень микросистемы

Результаты опроса среди членов Американской ассоциации танцевальной терапии (ADTA) показали, что большинство респондентов считали проведение исследований необходимым условием существования профессии, однако отмечали, что к их частной терапевтической практике ТДТ они имеют весьма опосредованное отношение. Среди личных причин отказа от проведения исследований назывались отсутствие интереса, мотивации, финансирования, необходимых навыков и поддержки профессионального сообщества. Такие результаты аналогичны данным опросов в других смежных областях (Cruz, Hervey, 2001). Мы в этой главе пытаемся размышлять о том, как система может способствовать исследованиям, но также необходимо подумать о том, как каждый из нас лично может заинтересовать и вдохновить коллег, студентов, супервизантов и самих себя. Что предопределяет решение танцевально-двигательного терапевта начать исследование? Что способствует его работе, в каких условиях он может довести исследование до конца и опубликовать результаты? Для того чтобы ответить на эти вопросы, необходимо понять, что мешает исследователю на каждом этапе работы. Понимание того, как помочь исследователю решить эти трудности, приведет к снижению общего уровня фрустрации и опасений, а также увеличению числа успешных попыток проведения исследований и публикации результатов.

Мне также хотелось бы выделить вопрос коллегиального сотрудничества. Мало кто в одиночестве обладает всеми необходимыми навыками (или временем) для проведения исследования целиком от плана предполагаемой работы до публикации результатов. Исходя из своего опыта, могу сказать, что взаимодействие с коллегами – как на рабочем месте, так и заочно – способно сделать ощутимый вклад в работу, так как вместе коллеги могут обладать всем набором необходимых навыков, а также способны поддержать друг друга на пути к цели (Cruz, Hervey, 2001; Hervey, Kornblum, 2006; Hervey, Stuart, 2012). Подобного рода поддержка задействует навыки выстраивания отношений, которыми обладает танцевально-двигательный терапевт, а сам процесс наполняется большим смыслом для всех, кто в него вовлечен.

В ТДТ вопрос проведения исследований обычно актуален для интернов или клиницистов, которые хотят (или должны) обобщить результаты своей работы в форме научного исследования. Иногда все начинается с конкретного вопроса, но чаще имеет место некое беспорядочное скопление мыслей и наблюдений. Клиницисты оказываются в ситуации, когда работа начинает вызывать сильное плохо контролируемое чувство (это могут быть страсть, страх, любопытство, апатия, замешательство или фрустрация). Именно ощущение невозможности держать ситуацию под контролем часто заставляет думать о том, что провести исследование, отражающее их практику, не получится. И это – только одна из настоящих трудностей, с которой сталкивается клиницист.

Традиционное понятие «исследовательской проблемы» также вводит клинициста в ступор, потому что он каждый день сталкивается с огромным количеством «проблем» своих пациентов, которые в его голове не всегда привязаны к каким-то глобальным теоретическим вопросам. И эта преграда – одна из главных на пути к исследованиям в работе клинициста. Клиницистов больше интересуют локальные вопросы межличностного взаимодействия с клиентом – их решение приносит им насущный хлеб и лавры. И необходим существенный сдвиг ракурса, чтобы за маленькими каждодневными проблемами и решениями увидеть нечто большее, обобщить свой опыт. Опять же осознание того, что объектом исследования могут быть глубинные аспекты терапевтической работы, скорее всего, вдохновит большее количество клиницистов на проведение исследований.

Например, если клиницист будет вести журнал для записи своих переживаний, чувств, сновидений и профессиональных решений, а затем постарается категоризировать всю записанную информацию, то такая работа наверняка выявит какую-то важную теоретическую проблему. Начать необходимо с чего-то существенного для самого клинициста, а затем смотреть, как этот вопрос проявляется в работе с клиентом, в двигательном поведении по ходу работы. Все наблюдения вскоре начнут складываться в материал для исследования.

Формулировка исследовательского вопроса – первый шаг преобразования клинической работы в теорию. Необходимо выйти за пределы интимности терапевтических отношений и попытаться по-новому, с любопытством взглянуть на проделываемую работу и все задействованные в ней процессы. Формулировка основного вопроса исследования зачастую требует того, чтобы клиницист задумался о чем-то, напрямую не связанном с непосредственными потребностями клиента. Переключение внимания, однако, может стать причиной конфликта между интересами клиента и интересами терапевта как исследователя. Именно такие конфликты и противоречия могут бессознательно саботировать попытки клиницистов заниматься исследованиями. Пытаясь сформулировать вопрос, исследователи порой берут слишком широкую тему, которая со временем становится еще шире. Или же они задаются сразу множеством вопросов, каждый из которых порождает новые. Или же выбирают несколько несовместимых вопросов. Однако именно в этом и заключается первая задача всякого исследователя – четко и ясно сформулировать предмет и объект исследования, адекватно оценив принципиальную возможность его проведения. Именно такой подход отличает исследовательскую деятельность от любой другой профессиональной или творческой. Может помочь и консультация с опытным исследователем, так специалист отвлечется от клиентов, от своих собственных мыслей и дилемм, посмотрит на них как на проблемы для исследования, сопровождающиеся вопросами, на которые реально найти ответы. Поможет и поддержка со стороны супервизора в часы, выделенные на обсуждение проекта.

Частью работы являются поиски тех, кто занимался подобными исследованиями, был в подобной ситуации и задавался теми же вопросами, и консультация с ними. Доскональное изучение профессиональной литературы укажет исследователю, а позже и читателю статьи место, в котором работа соприкасается с другими исследованиями, касающимися данной проблемы. Знакомство с литературой также убережет исследователя от разработки уже рассмотренных вопросов и сократит путь приближения к своей научной проблеме. Многим мешает отсутствие доступа к статьям и книгам по теме. Хотя Интернет во многом снимает эту проблему, лучшим решением все равно будет получение читательского абонемента в университетской или любой крупной библиотеке, не в последнюю очередь это касается публикаций на иностранных языках.

Исследователям, работающим в области здравоохранения или государственных учреждениях, получить доступ к различным ресурсам будет проще. Представитель учреждения может связаться с колледжем или университетом и запросить библиотечную справку. Помогут и профессиональные отношения с библиотекарями, многие из них – люди сведущие и готовые помочь. Возможно, тандем ученого и клинициста – лучшая форма сотрудничества для одновременного поиска и всей необходимой научной литературы, и людей для участия в исследовании.

После формулировки вопроса и всего круга проблем необходимо разработать план поиска ответов. Такой план – это описание будущих данных, методов их сбора и анализа, формы и адресата представления результатов. Исследователю будет полезно подумать, какими уникальными навыками обладает именно он и как он сможет встроить их в методологию своей работы. Существуют исследовательские методы для всех характеров, темпераментов, типов мышления, обучения и функционирования. Нет смысла использовать методы, которые вам не подходят и не совместимы с вами и вашими талантами. Танцевально-двигательным терапевтам необходимо поразмышлять о том, что могут понять и описать только они с учетом специфики своей области. Так, в исследовании могут учитываться: изменения качества движения, еле уловимая невербальная коммуникация, описанная через образование формы, проксемику, ритмы, кинестетические и соматические реакции терапевта.

Процесс исследования можно ускорить, сразу ответив на вопрос, кто может стать потенциальным испытуемым или соисследователем. Ведь задействовать можно не только пациентов, участниками исследования могут стать коллеги, персонал, администраторы и преподаватели. Исследователи-клиницисты также должны подумать о том, какого рода информацию они могут собрать на своем рабочем месте, к чему есть открытый и непосредственный доступ и как это можно сделать, выполняя свои служебные обязанности. Другими словами, каковы потенциальные источники и типы информации? Будет ли это рассказ клиента, журнал исследователя, клинические записи в картах пациентов, видеозаписи движений клиента, оценка участия группы в предлагаемом терапевтом виде активности, наблюдение движения, результаты опросов и анкет? Будут ли данные выражаться в цифрах, описаниях, изображениях, видеозаписях или других артефактах клинической работы?

Один из лучших советов, который я получала, – найти себе помощников и собирать только те данные, которые можно получить за тридцать секунд. Содиректор Центра медицинских исследований в Университете Флориды Джил Сонке сказала мне, что художник-клиницист «никогда не должен работать с листом бумаги и карандашом в руках» (сказано при личном общении 16 апреля 2006 года). Имея под рукой помощника, который может собирать данные, исследователь освобождается от множества трудностей. Нужно найти способы собирать данные как можно быстрее и проще, без ущерба для других типов работы. Джил Сонке рассказала мне о том, что применяет нечто вроде шкалы Лайкерта с эмограммами-«смайликами», содержащими 5 выражений лиц от хмурого до улыбающегося. Причем один ряд этих «рожиц» используется для измерения перемен настроения, другой – для измерения уровня стресса. Участникам исследования нужно только указать, какая из «рожиц» более точно отражает их текущее настроение и уровень стресса до и после предоставляемых услуг. Благодаря помощникам весь процесс сбора информации занимает менее тридцати секунд.

Следующий этап – анализ данных – это процесс погружения в информацию и ожидание того, когда выкристаллизуется какой-то смысл. Для этого необходимо постоянное внимание к тому, что порой кажется хаотично скомпонованной кучей бессмысленной информации, а также хорошие навыки управления стрессом. Понимание и поддержка коллег на этом этапе особенно важны. Работа начинает занимать больше времени, поэтому необходим четкий план. Именно на этом этапе нужно выделить специальное время для проведения исследования.

Характер данных определяет метод их анализа. Количественные данные, или все выражаемое в цифрах, потребует статистического анализа. Качественная информация – запись интервьюирования, образы или анализ движения – измерению не подлежит, поэтому потребуется специальный качественный анализ. В Интернете и в печатных изданиях можно найти много полезной для начинающих исследователей информации об анализе данных (см. литературу по теме).

Наконец, полученные ответы на поставленные вопросы нужно привести в такую форму, чтобы они стали понятны окружающим. Редакторы Американского журнала танцевальной терапии (American Journal of Dance Therapy) неоднократно отмечали, что одним из главных препятствий для публикации статей является качество написания статей и неадекватная реакция авторов на просьбу внести правку и отредактировать работу. Редакторы должны быть внимательны, а авторы должны быть готовы к правке и редакции. Можно привлечь коллег, которые согласятся прочитать ваши черновики, помочь сделать правки и поддержать вас перед повторной отправкой статьи издателю. Однако есть вариант и с приглашением внешнего литературного редактора и корректора, которые могут помочь с грамматикой, пунктуацией, соблюдением стиля АПА[72] и выражением мыслей. Такой профессиональной помощи не стоит стыдиться, тем более что это может помочь молодому ученому выработать свой ясный, выразительный, грамотный и неповторимый научный стиль.

Нестандартное мышление приводит не только к разработке новаторских методов, но и к привлечению широкой аудитории. Есть много способов, более эффективных, чем традиционная публикация в журнале – способов дать возможность узнать о результатах своей работы. Так, если исследование так или иначе связано с художественным творчеством или, например, перформансом, то можно представить его результаты на выставке, в форме спектакля или выступления. Результаты могут быть обнародованы на конференциях, стендовых докладах, мероприятиях по поиску финансирования и корпоративных торжествах.

Выводы

Мы можем рассматривать самые разные – от социокультурных до личных – факторы, влияющие на проведение исследований в той или иной области. Мне, например, кажется, что самое главное – это понимание мотивации и причин фрустрации каждого конкретного специалиста и оказание ему необходимой поддержки. Все читатели этой главы – студенты, клиницисты, исследователи, педагоги, издатели или администраторы – могут по-своему повлиять на ситуацию и посодействовать развитию исследований в области танцевально-двигательной терапии.

Литература

Braud W., Anderson R. (1998). Transpersonal research methods for the social sciences. Thousand Oaks, CA: Sage.

Bronfenbrenner U. (1979). The ecology of human development: Experiments by nature and design. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Cruz R. F. (2012). What is evaluation research? // R. Cruz, C. Berrol (Eds). Dance/ movement therapi sts in act ion (pp. 193–204). Springfield, IL: Charles C. Thomas.

Cruz R., Hervey L. (2001). The American Dance Therapy Association Research Survey. American Journal of Dance Therapy, 23 (2): 89–118.

Fisher A. C., Stark A. (Eds). (1992). Dance/movement therapy abstracts: Doctoral dissertations, masters’ theses and special projects through 1990. Columbia, MD: The Marian Chace Memorial Fund.

Gardner H. (1985). Frames of mind. New York: Basic Books.

Hervey L. (2000). Artistic inquiry in dance/movement therapy: Creative alternatives for research. Springfield, IL: Charles C. Thomas.

Hervey L. (2012). Embodied artistic inquiry // R. F. Cruz, C. F. Berrol (Eds). Dance/ movement therapists in act ion (pp. 205–232). Springfield, IL: Charles C. Thomas.

Hervey L., Kornblum R. (2006). An evaluation of Kornblum’s body-based violence prevention curriculum for children. The Arts in Psychotherapy, 33 (2): 113–129.

Hervey L., Stuart L. (2012). Multi-cultural competency education in the ADTA approved graduate dance/movement therapy programs. American Journal of Dance Therapy, 34: 85–98.

Lassiter L. E. (2005). The Chicago guide to collaborative ethnography. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Leavy P. (2009). Method meets art: Arts-based research practice. New York: Guilford Press.

Leventhal M. (1983). Graduate research and studies in dance/movement therapy 1972 –1982. Philadelphia, PA: Hahnemann University Press.

Levy F. (1992). Dance/movement therapy: A healing art. Reston, VA: American Alliance for Health, Physical Education, Recreation and Dance.

Mertons D. (2009). Transformative research and evaluation. New York: Guilford.

Moustakas C. (1990). Heuristic research. Thousand Oaks, CA: Sage.

Oakes J. M. (2002). Risks and wrongs in social science research: An evaluator’s guide to the IRB. Evaluation Review, 24: 443–478.

Stark A. (2002). The American Journal of Dance Therapy: Its history and evolution. The American Journal of Dance Therapy, 24 (2): 73–96.

Дополнительная литература

Ansdell G., Pavlicevic M. (2001). Beginning research in the arts therapies: A practical guide. London: Jessica Kingsley.

Creswell J. (2008). Research design: Qualitative, quantitative and mixed methods approaches. Thousand Oaks: Sage.

Cruz R. F., Berrol C. F. (2012). Dance/movement therapists in action. Springfield, IL: Charles C. Thomas.

Feder B., Feder E. (1998). The art and science of evaluation in the arts therapies. Springfield, IL: Charles C. Thomas.

Glesne C. (1999). Becoming qualitative researchers. New York: Longman.

Grainger R. (1999). Researching in the arts therapies. London: Jessica Kingsley.

Patton M. Q. (2001). Qualitative research and evaluation methods. Thousand Oaks, CA: Sage.

Payne H. (1993). Handbook of inquiry in the arts therapies: One river, many currents. London: Jessica Kingsley.

Послесловие

Я встаю. Я иду. Я падаю. И все это время я не перестаю танцевать.

Раввин Хиллель

Мы ожидаем, что после прочтения этой книги каждому из вас станет очевидна важность использования танца и движения в качестве терапии для людей разного возраста, имеющих разные психологические и физиологические проблемы.

Люди нуждаются в том, чтобы в них видели, прежде всего, их человеческую природу и способности, а не только лишь их недуги и слабые стороны. Посредством танца и движения профессионалы могут обращаться сразу ко всем взаимосвязанным между собой физическим, когнитивным и эмоциональным системам. Такие интервенции основываются на сильных сторонах и креативности людей, проявляющихся во время лечения, и не фокусируются на их ограничениях.

Существует множество таких вариантов взаимодействия с отдельными людьми и группами, которые отвечали бы их интересам и стремлению жить полной жизнью. Чтобы использовать их, терапевту требуется изучить, постигнуть и воплотить в жизнь широкий спектр знаний, но не менее важно задействовать и творчество как форму искусства. Спонтанность и нацеленность на здоровье являются важными компонентами реализации позитивных изменений, и поэтому они поддерживаются и поощряются в рамках терапевтического процесса.

Проявление спонтанности важно как со стороны терапевта, так и со стороны клиента, поскольку перемены, связанные с обучением чему-то новому, могут возникать из воссоздаваемых терапевтом структур, обеспечивающих безопасное постижение различного опыта и поведения. Следуя интуитивной или творческой мысли, терапевт может проводить лечение в новом, более продуктивном направлении.

Ряд авторов этой книги представили важную и базовую информацию, предложив свои советы по поводу проведения танцевально-двигательной терапии с конкретными группами и отдельными людьми, имеющими определенные проблемы. Были написаны дополнительные главы, призванные поддержать дальнейшую работу в рамках понимания систем наблюдения за движением, корней профессии и того, как пополнить базу знаний, заняв активную позицию и сведя к минимуму опасения, связанные с исследованиями.

Надеемся, что читатель использует эту информацию в самых разных формах. Специалисты, работающие в смежных областях, смогут научиться понимать невербальные аспекты поведения, тем самым расширив свой собственный запас знаний. Те, кто применяет танец в качестве терапии, смогут разнообразить свои практические занятия, освоив предложения и идеи опытных клиницистов, используя эти знания для формирования собственных представлений в своей практике.

Разнообразные аспекты танца и движения в рамках терапии могут быть признаны и использованы многими. Танец всегда служил терапевтическим средством для тех, кто задействует его и сосредотачивается на его уникальных свойствах. Танец предоставляет дополнительные возможности для полезных интервенций во время проведения терапии. Те, кто поделился своими знаниями в этой книге, добились личностного роста и перемен в своей жизни именно благодаря этому средству, и они прекрасно понимают то огромное влияние, которое оказывают на человека ритмичные движения тела. Мы убеждены, что все те, кто открыт для подключения к телесному разуму, способны извлечь из этого большую пользу.

Послесловие научного редактора

Издание этой книги на русском языке стало возможным благодаря инициативе студентов программы профессиональной переподготовки «Танцевально-двигательная психотерапия» отделения ТДП НОЧУ ДПО «Институт практической психологии и психоанализа» (ИППиП, Москва), которые впервые в истории нашего отделения организовали краудфандинговый проект. Краудфандинг – это способ сбора средств на любое дело, в частности на издание книги, когда люди покупают книгу до ее публикации и становятся спонсорами издания. Эту инициативу поддержали отделение ТДП ИППиП и Ассоциация танцевально-двигательной терапии (АТДТ, Россия).

Огромное спасибо Ирине Бомбиной и Ксении Григорьевой за инициативу, организацию и курирование этого проекта от начала и до конца, всему студенческому комитету АТДТ, членам Ассоциации ТДТ, нашим коллегам и друзьям, которые рассказывали и распространяли информацию об этой книге. Отдельное спасибо тем, кто помогал на этапе ее финального редактирования: Ирине Бомбиной, Яне Дидиговой, Евгении Дыбовской, Александре Зубаревой, Сергею Ризену, Наталье Чернобаевой, Арине Харитовой, Валентине Шпаковой.

Мы сердечно благодарим всех, кто выступил спонсором этого издания в краудфандинге. Это более 200 человек из самых разных регионов России, из более чем 40 городов, а также наши русскоговорящие коллеги из Белоруссии, Канады, Нидерландов, Украины и Эстонии. Поименный список всех спонсоров опубликован на сайте краудфандинговой площадки boomstarter.ru в проекте «Искусство и наука танцевально-двигательной терапии».

Особенно хочется сказать слова благодарности Ксении Григорьевой, Юлии Морозовой и Татьяне Бороздиной, которые помогали в научной редакции текста. А также Виктору Белопольскому – директору издательства «Когито-Центр», который поверил в реальность этого проекта и обеспечил высокое качество русскоязычного перевода, стимулируя нашу переводческую и редакторскую команду вопросами и комментариями, что, мы надеемся, поможет этой книге выйти за рамки узкоспециализированного издания.

Шэрон Чайклин и Хильда Венгровер – редакторы англоязычного издания – также поддержали нашу инициативу. В свою очередь, хотелось бы подчеркнуть, что Шэрон и Хильда, являясь очень авторитетными фигурами в мире ТДТ, смогли собрать наиболее интересные статьи ведущих танцевально-двигательных терапевтов из США, Аргентины, Израиля, Европы, Австралии, охватив все уровни практики и главные темы, с которыми работает ТДТ. Это сделало издание достаточно востребованным в мире. Книга уже переведена на испанский, иврит и корейский языки. Сейчас переводится на китайский и турецкий. Практически все темы, представленные в этой публикации, развиваются и в поле российской ТДТ.

Мы ожидаем, что эта книга станет настольным руководством для наших студентов и практикующих танцевально-двигательных терапевтов, а также заинтересует психологов и психотерапевтов, социальных работников, врачей и педагогов, преподавателей танца и движения, которые ищут и исследуют в своей работе целостность и взаимовлияние тела и психики, кому интересен язык движения, передающий все истинные стремления и состояния души.

Особое внимание хочется обратить на главу, посвященную анализу и наблюдению за движениями. Возможно, читателю не просто было понимать всю терминологию, которая может вызвать вопросы особенно у тех, кто впервые познакомился с этими системами. Действительно, по-настоящему их можно понять, только танцуя, двигаясь, проживая в собственном теле. За каждым термином стоят одновременно конкретный тип/качество движения и концепция, связанная с экзистенциальным понятием, способом взаимодействия с окружающим пространством или задачей психомоторного развития. В этой книге мы представляем результаты работы над русским переводом терминологии анализа движения Лабана (АДЛ) и двигательного профиля Кестенберг (ДПК), которая велась последние годы в нашем отделении танцевально-двигательной психотерапии ИППиП, хотя дискуссия по вопросам перевода некоторых терминов еще продолжается.

В заключение хотелось бы сказать, что мир танцетерапевтов очень взаимосвязан, особенно благодаря деятельности Американской ассоциации танцевальной терапии и Европейской ассоциации ТДТ. Сейчас уже можно говорить о существовании мирового поля ТДТ, объединенного единой этикой и основополагающими принцами теории и практики. При этом универсальный язык и природа движения могут сочетаться с самыми разными областями знания и теориями, обеспечивая постоянное развитие танцевально-двигательной терапии. В этом издании представлен труд наших коллег, учителей и учителей наших учителей, и поэтому русский перевод этой книги важен для нас, так как дает возможность поделиться с более широкой русскоговорящей аудиторией опытом ТДТ, накопленным в мире за последние 50 лет.

Ирина Бирюкова, ВС-DMT, CAGS, руководитель программы профессиональной переподготовки по ТДП Отделения ТДП ИППиП, вице-президент АТДТ, член рабочей группы по разработке стандартов обучения ТДТ Европейской АТДТ (EADMT)

Сноски

1

BC-DMT – расшифровку сокращений, выделенных в тексте жирным шрифтом смотрите в «Списке сокращений».

2

American Dance Therapy Association (ADTA) – в тексте приводится русский перевод названия ассоциации – «Американская ассоциация танцевальной терапии» или английское сокращение ADTA, широко используемое в профессиональных публикациях и знакомое танцевально-двигательным терапевтам всех стран, где существуют эти специалисты. – Прим. науч. ред.

3

В данном издании термин creative arts therapy/ies представлен в русском варианте как «терапия творчеством», а arts therapy/ies – как устоявшееся в русском языке «арт-терапия» в широком смысле, или терапия искусством, интегрирующая использование всех возможных видов художественного творчества, и арт-терапия в узком смысле как терапия, использующая приемы визуального искусства и творчества. – Прим. науч. ред.

4

Оригинальное название издания – Body, Movement and Dance in Psychotherapy – ведущий европейский журнал по ТДТ и смежным дисциплинам, издается с 2006 года под редакцией проф. Хелен Пейн. URL: http://www.tandfonline.com/loi/tbmd20. – Прим. науч. ред.

5

Это ведущие и наиболее престижные программы по ТДТ в США. – Прим. науч. ред.

6

Книга Дж. Ходоров «Танцевальная терапия и глубинная психология: движущее воображение» издано на русском языке в 2009 году издательством «Когито-Центр».

7

Authentic Movement: Essays / Ed. P. Pallaro. Этот сборник готовится к изданию на русском языке в 2018 году.

8

Пляска святого Витта, или хорея большая, хореомания, хорея истерическая, наблюдалась главным образом в период Средневековья и проявлялась в интенсивном двигательном возбуждении с некоординированными, быстрыми по темпу движениями, подергиваниями или судорогами на фоне аффективного состояния с измененным (суженным) сознанием. При этом возможны «эпидемические» вспышки, в частности у девушек или молодых женщин, находившихся в состоянии изоляции (пансионы, монастыри и т. п.) (Энциклопедический словарь по психологии и педагогике. 2013). – Прим. науч. ред.

9

Тарантизм – массовые истерические эпидемии, наблюдавшиеся в Голландии и Западной Германии (XIV–XV веков) и в Италии (XVI–VII веков) в виде очень продолжительных, до изнурения и судорог, танцев, возникавших по механизмам индукции. Танец носил название тарантеллы, которое сохранилось и по настоящее время, так как был связан с суеверным представлением о том, что таким путем можно избежать укуса тарантула (Толковый словарь психиатрических терминов / Под ред. В. М. Блейхера, И. В. Крука. 1995). – Прим. науч. ред.

10

О понятии первичного процесса см.: Laplanche, Pontalis, 1973.

11

Перформанс – форма авангардного искусства, возникшего в 1960–1970-е годы, публичное создание артефакта по принципу синтеза искусства и неискусства, в котором произведением являются любые действия художника, наблюдаемые в реальном времени. – Прим. науч. ред.

12

Фрейд подразумевал под сублимацией ту деятельность, которая бессознательно отвлекала индивида от сексуальных и вытесненных влечений. В частности, в этом смысле он говорил о художественном творчестве и других ценимых обществом видах деятельности (Laplanche, Pontalis, 1973). Первостепенными механизмами сублимации Фрейд называл художественное творчество и занятия наукой. Источником этих процессов он также называл влечение к агрессии. Сублимацию можно считать сделкой между инстинктами и социальными нормами (Homs, 2000).

13

Мимесис, или мимезис (др.-гр. μίμησις – подобие, воспроизведение, подражание) – один из основных принципов эстетики, в самом общем смысле – подражание искусства действительности. – Прим. науч. ред.

14

Метонимия – сближение, сопоставление понятий по смежности, когда явление или предмет обозначаются с помощью других слов и понятий. Например: «Ел на серебре» вместо «Ел на серебряной тарелке» или «Вот моя радость идет!», «Я съем еще тарелку». – Прим. науч. ред.

15

В данном случае авторы приводят лишь одну – при этом не самую популярную на современном этапе развития лингвистики – точку зрения на сущность знака. Конвенциональная обусловленность отражает только лишь социальную природу знака, которая не исчерпывает его сущности. – Прим. пер.

16

Энактивизм – «концепция энактивного познания, или энактивизма, – становится все более влиятельной в современной когнитивной науке… В рамках этой концепции субъект познания, или когнитивный агент, будь то человек или животное, рассматривается как активный и интерактивный: он активно встраивается в среду, его когнитивная активность совершается посредством его „вдействования“ в среду, или ее энактивирования. Познание, причем и восприятие, и мышление, сопряжено с действием» (Князева Е. Н. Энактивизм: новая форма конструктивизма в эпистемологии. М. – СПб.: Центр гуманитарных инициатив; Университетская книга, 2014). – Прим науч. ред.

17

Понятие взято из конспектов лекций, посвященных Спинозе и прочитанных Ж. Делёзом в Университетском центре Венсенна в 1980 году. Этим термином он описывал совместное создание или конструирование того, что только начинает появляться (Deleuze, 2004).

18

Некоторые исследователи предупреждают, что «жизнь в теле» не стоит принимать как нечто само собой разумеющееся (Berman, 1990, 1992; Caldwell, 1999; Winnicott, 1975; Lowen, 1991, 2001).

19

Этот подход хорошо согласуется с описанием того, как проявляются ментальные паттерны, которые Дамасио (Damasio, 1999) называет «образами объекта» (images of an object), а Джонсон (Johnson, 1991) – «набросками образа» (image sketches), отсылая к периодическим и динамическим паттернам перцептивных взаимодействий и программ двигательного акта, которые упорядочивают чувственный опыт и обеспечивают его постоянство.

20

Описание Я, предложенное Дэниелем Стерном, акцентируя внимание на разных областях Я и Другого как результате развития социального и индивидуального, представляет собой значительную ценность в понимании ранжирования уровней, аспектов и чувственного опыта, охватываемых ТДТ. Области представлены так: ощущение появляющейся самости, ядерной самости, субъективной самости и вербальной самости.

21

Свидетель – это специальный термин из практики аутентичного движения, основополжницей которого является М. Уайтхаус. В этом процессе всегда существуют две стороны, называемые «Свидетель» и «Движущийся». Автор использует этот термин для описания процесса эмпатии, возникающего как соматический резонанс в присутствии другого. Многие программы профподготовки по танцевально-двигательной терапии включают практику аутентичного движения и обучение «свидетельствованию» для развития навыков соматического резонанса как важной составляющей кинестетической эмпатии у танцетрапевтов. – Прим. науч. ред.

22

Применялись следующие опросники: Шкала для сопоставления положительных и отрицательных эмоций человека «Panas Affectivity Scale» (Echebarría, Páez, 1989), Шкала удовлетворенности жизнью «Life Satisfaction Scale» (Diener, Diener, 1995), Шкала психического здоровья взрослого человека «BIEPS Scale» (Casullo, Castro Solano, 2000), Шкала способности понимать собственные эмоции «TMMS24» (Berrocal, Días, 2002), Торонтская алекситимическая шкала «TAS 20 Alexitimia», Индекс межличностной реактивности «IRI» (Davis, 1996), а также материалы работы «Кинестетическая эмпатия» (Fischman, 2006).

23

Эта глава представляет собой немного отредактированную версию доклада «Движущее воображение», прочитанного в рамках ежегодного лектория Фонда Мэриан Чейс и опубликованного в «Американском журнале танцевальной терапии» (American Journal of Dance Therapy. 2000. 22 (1): 5–27).

24

Ur (нем.) – коренной, подлинный, первобытный.

25

Лигáнд (от лат. ligare – связывать) – атом, ион или молекула, связанные с неким центром (акцептором). Понятие применяется в биохимии для обозначения агентов, соединяющихся с биологическими акцепторами (рецепторами, иммуноглобулинами), а также в химии комплексных соединений, обозначая там присоединенные к одному или нескольким центральным (комплексообразующим) атомам металла частицы. – Прим. науч. ред.

26

Речь идет о форме как категории Лабан-анализа, то есть это та форма, которую тело принимает в пространстве. Это понятие включате как заимодействие между частями тела (симметричная форма или асимметричная, открытая или закрытая), так и способы взаимодействия с пространством. В Лабан-анализе различают неподвижные формы и способы изменения формы, укзывающие на тип отношения (адаптации) с пространством. Также есть базовое движение потока формы по типу разрастания и сжатия, связанное с движением дыхания. – Прим. науч. ред.

27

Цит. по русскому переводу: Юнг К. Г. Символическая жизнь. М.: Когито-Центр, 2010. С. 246.

28

Здесь и в двух последующих случаях цит. по русскому переводу: Юнг К. Г. Тэвистокские лекции. М.: Рефл-бук; К.: Ваклер, 1998.

29

Более подробное изложение юнгианской парадигмы в танцевальной терапии, понимания архетипических аффектов в работе с ними в ТДТ представлено в книге: Ходоров Дж. Танцевальная терапия и глубинная психология: движущее воображение. М.: Когито-Центр, 2009. – Прим. науч. ред.

30

Комбинация интра/интерактивной систем обозначается акронимом BASCICS: Body Attitude – Selfhood – Communication – Interpersonal Dynamics (Телесные установки – Индивидуальность – Общение – Межличностная Динамика). – Прим. науч. ред.

31

Сила/время/пространство/поток – это основополагающие факторы движения Лабан-анализа, каждое понятие имеет свое специфическое определение. – Прим. науч. ред.

32

3 фута – 91,44 см.

33

См., например: Gallagher (1995, 2005), Johnson (1987), Lakoff, Johnson (1999), McNeill (1992, 2005), Shanon (2002).

34

На самом деле, по мнению ряда теорий, во всех распространенных метафорах упоминается тело, как, например, утверждает Г. Лакоф. См.: Lakoff (1987), а также: Lakoff, Johnson (1999).

35

Этот случай был частично представлен у Dascal (1992).

36

Сессии на иврите, и иногда на английском языке.

37

Ведение дневниковых записей событий, происходящих на сеансе терапии, позволяет терапевтическому процессу активно продолжаться за пределами сессий. Таким образом, здесь-и-сейчас сеанса приобретает временное измерение, которое значительно обогащает осознание телесного опыта.

38

Выражение на иврите, которое подразумевается здесь, звучит так: «lehafiah bah ruah haim» – и буквально означает «наполнить/заполнить ее дуновением/духом жизни». Это выражение имеет особое значение, учитывая, что мать Н. пережила Холокост.

39

Этот вопрос подробно рассматривался в: Dascal V., Dascal M. (1985), а также в: Dascal V. (1985).

40

На мой взгляд, «знание-как» и «знание-что» – это не дихотомия, но два полюса континуума, который начинается с рождения, сопровождается сенсорным, проприоцептивным, моторным (возможно чистое знание о том, как) и психомоторным развитием, продолжается с освоением языка и приходит к точке появления абстрактного мышления (возможно чистое знание-что). В танцевально-двигательной терапии, как я практикую ее, работа выполняется в этом континууме путем изучения обоих видов знания поочередно или одновременно.

41

Труды Шильдера (Schilder, 1970) по-прежнему являются основным источником для правильного понимания важности, смысла и последствий позы (осанки) и заземления для человеческого развития и, таким образом, представляют собой основной инструмент для танцевально-двигательной терапии.

42

Важно отметить, что это упражнение, включая создание воображаемого объекта, само, будучи частью подготовки актера, не основывается исключительно на концептуальном воображении, но также имеет отношение к сенсорной и проприоцептивной памяти. Воображаемый объект активирует телесные механизмы, которые позволяют соотнестись с этим сенсорным и проприоцептивым элементом. Именно благодаря последнему индивид может испытывать или повторно испытать воображаемую ситуацию и всецело участвовать в ней. Главная сила этого упражнения находится здесь. В рамках терапевтического пространства это особенно ценно, поскольку опыт проживания или повторного переживания ситуации служит не только для усиления драматического эффекта, но действительно является частью терапевтического процесса. Есть эмпирические доказательства того, что изменения в моторике, вызванные воображением моторной активности, очень часто эквивалентны самому движению (Feldenkrais, 1972, p. 130; Bijeljac-Babic, 1978; Frith, 2007).

43

Шильдер (Schilder, 1970, p. 16): «Постуральная модель нашего собственного тела связана с постуральной моделью тела других». О связи между позой (осанкой) и базовым ощущением безопасности см.: Kephart (1971, p. 81–83).

44

«Поза (осанка) является позитивным нейромышечным действием, при котором ряд групп мышц иннервируется в соответствии с паттерном, отвечающим за то, чтобы сохранить положение тела с учетом его центра тяжести. Эти постуральные корректировки являются основными и относятся к числу наиболее ригидных в теле» (Kephart, 1971, p. 81, ссылка на Dusser de Barenne, 1934).

45

См. примечания к разделу «Между мячом и воздушным шаром».

46

Для дальнейшего обсуждения и анализа последствий этого явления см.: Gallagher, 1995 (p. 229, 238–239). См. также: Gallagher (2005), главу 3 (р. 65) и главу 8.

47

Это не удивительно, учитывая эволюцию самой концепции невроза. Представленное впервые Фрейдом в 1895 году, определение невроза развивалось, и на рубеже XXI века оно не используется в качестве основной категории в классификации психопатологии DSM-IV (Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам IV издания). В то же время считается, что невроз в настоящее время является обычным способом существования в западной культуре, когда можно говорить о «нормальном невротике», который не требует «лечения», но нуждается в «адаптации» или «хорошей интеграции» (Shapiro, 1965, p. 195; Sodré Doria, 1974).

48

См.: Laban (1963, 1971), Bartenieff et al. (1973), Dell (1970), Preston (1963). Эти и другие авторы познакомили меня со шкалой наблюдения движения, которую я применяю в моей клинике.

49

Образ тела – это не статическое явление с физиологической точки зрения. Он приобретает, создает и получает свою структуру путем постоянного контакта с миром. Это не структура, но структуризация, в которой происходят постоянные изменения, и все эти изменения имеют отношения к подвижности (моторике) и действиям в окружающем мире (Schilder, 1970, p. 173–174). Для Галлахера (Gallagher, 1995, p. 226), с другой стороны, образ тела является следующим: «…психическая конструкция, или представление, или набор убеждений о теле, [который] может включать, по меньшей мере, три аспекта: перцептивное восприятие субъектом своего тела; концептуальное понимание субъектом тела в целом… эмоциональное отношение субъекта к собственному телу». Найссер (Neisser, 1988), в свою очередь, при работе с физическим и социальным самопознанием, идентифицирует не менее пяти различных видов Я: экологическое, интерперсональное, обыденное расширенное, приватное и концептуальное.

50

«Кинесика» (от гр. kinesic – движение) – наука, изучающая невербальную коммуникацию, которая включает: лицевую экспрессию, позы, походку, а также видимые движения рук (жесты) и всего тела. Ее создателем считают известного американского антрополога Рэйя Бердвистела, издавшего знаменитую монографию «Вве дение в кинесику: аннотированная система записи движений рук и тела» (1952). Соответственно, прилагательное от «кинесика»: «кинесический». – Прим. науч. ред.

51

Информацию о системе наблюдения и анализа движения Лабана см. в главе 13.

52

Факторы (элементы) движения в категории Усилия (или динамические качества) в системе Лабан-анализа это: вес (сила), время, пространство (внимание) и поток. Сочетание двух элементов образуют движения, называемые в этой системе «состояния», а сочетания трех – «драйвы». Каждый из этих двигательных кластеров имеет свою цель и играет роль в адаптации человека к окружающей среде. Более подробно о системах двигательного наблюдения и анализа в ТДТ см. раздел 3 данного издания. – Прим. науч. ред.

53

Свинговый тип двигательной фразы (или фразировки) – это ритм раскачивания в умеренном темпе с акцентом в середине фразы; тип ударной фразировки – это усиление энергии движения на протяжении всей последовательности с четким акцентом (сильным выбросом энергии) в конце фразы. – Прим. науч. ред.

54

Магистерские диссертации, защищенные на факультете терапии творчеством Ханеманна, университета Дрекселя (Филадельфия), описанные в этой главе, отмечены звездочкой в библиографии. Их можно получить через межбиблиотечный абонемент, обратившись к декану факультета Шерри Гудилл (Sherry Goodill), Ph. D., BC-DMT, университета Дрекселя, написав на адрес электронной почты sg35@drexel.edu.

55

Терапия принятия и ответственности (Acceptance and Commitment Therapy, ACT) – один из видов когнитивно-поведенческой терапии, основанной в 1986 году Стивом Хайесом. Как и диалектическая поведенческая терапия (Dialectical Behaviour Therapy – DBT) когнитивная терапия и практика снижения стресса (Mindfulness-Based Cognitive Therapy – MBCT, Mindfulness-Based Stress Reduction – MBSR), АСТ делает акцент на развитии навыков осознанности. – Прим. науч. ред.

56

Свидетельствование – автор использует слово «witnessing» в данном контексте, это термин из практики и дисциплины аутентичного движения, который подчеркивает навык осознанного телесно воплощенного присутствия рядом с другим человеком (см. статьи Мери Уайтхаус, Джанет Адлер и Джоан Ходоров: Pallaro Patrizia (Ed.). Authentic Movement // A Collection of Essays by Mary Starks Whitehouse, Janet Adler and Joan Chodorow. Vol. 1. JKP. London, 2005. Книга готовится к изданию на русском языке в 2018 г.). – Прим. науч. ред.

57

Связь «пятки – копчик» – одна из основополагающих в телесной интеграции. Она лежит в основе включения низа тела и центра телесной гравитации, без этой связи невозможно заземление. Более подробно значение и способы работы с включением этой связи описали И. Бартеньефф и П. Хэкни: Bartenieff I., Lewis D. (1980). Body movement: Coping with the environment. New York: Gordon & Breach Science Publishers; Hackney P. (2002). Making Connections. Total body integration through Bartenieff Fundamentals. London: Routledge. – Прим. науч. ред.

58

Другое анатомическое деление: на передний мозг, ствол мозга и мозжечок. В состав переднего мозга, кроме коры больших полушарий, обозначенной в данном тексте, входит: промежуточный мозг (таламус, гипоталамус, гипофиз и эпифиз, иначе называемые лимбической системой), который содержит высшие центры боли и удовольствия, эмоций; он же осуществляет управление вегетативной (автономной) нервной системой. – Прим. науч. ред.

59

В этом издании приводится русский перевод терминов, их английский вариант и принятые сокращения. – Прим. науч. ред.

60

В современной терминологии Лабан-анализа чаще используется обозначение: нижняя зона пространства – «Low». Low и Deep – это синонимы и взаимозаменяемые термины. – Прим. науч. ред.

61

Все ритмы потока напряжения делятся на 2 типа – ритмы «борьбы» и «удовольствия» – и соотносятся со стадиями ранней и поздней подфазы детского развития по классификации Анны Фрейд. Ритм борьбы – это всегда поздняя подфаза стадии развития, которая называется «садистической», поэтому в аббревиатуре добавляется «s» – sadistic. Например, о – os (oral – oral-sadistic), u – us (ureteral – ureteral sadistic). Аналогично в русском варианте мы добавляем букву «с» – «о – ос» (оральный – оральный садистический) и т. д. – Прим. науч. ред.

62

Fighting – indulging attrubutes – дословно это свойства борьбы/агрессивности и удовольствия/потакания/уступки/удовлетворения. В русском варианте не просто передать смысл этого термина коротко и емко, поэтому упомянем главное: свойство борьбы – это мобилизация силы, способность противостоять, бороться. Свойство удовольствия – это спосбоность быть без лишнего напряжения, спокойно, без сопротивления, уступать, идти на компромисс. – Прим. науч. ред.

63

Shaping – еще оди термин, который трудно перевести на русский коротко. В данном тексте этот термин переводится как «изменение формы», хотя также можно перевести более дословно, как «формирование пространства по направлениям и в плоскостях». – Прим. науч. ред.

64

Эмоторика, прил. эмоторный. В тексте употребляется вместе с сочетанием «эмотивно-моторный» – как взаимозаменяемые синонимы. – Прим. науч. ред.

65

Цит. по: Пинкер С. Язык как инстинкт. М.: УРСС, 2004. С. 14–15.

66

Исключением является Хореометрический проект, в рамках которого проходили исследования по всему миру (Lomax et al., 1974). Отметим, что эта работа не избежала критики (Kealiinohomoku, 1974; Seeger, 1994).

67

В качестве примера интересно наблюдать за «битвами» танцоров сальсы (мамбы). URL: www.nytimes.com/2000/09/03/nyregion/battle-of-the-mambo-is-bruis-ing-some-toes.html?pagewanted=all&src=pm.

68

Израильские народные танцы сами по себе синтетичны и эклектичны (см.: Roginsky, 2006).

69

Например, студенты-корейцы сказали мне, что если бы они смогли очень профессионально и технично станцевать перед пациентами своих психиатрических клиник, то те тут же бы выздоровели. Это связано с особой функцией корейской оперы пхансори, которая через переживание печали и радости как бы очищает зрителей.

70

Более подробное описание конфуцианских принципов приведено в работе: Reischauer, Fairbank, 1960.

71

Community art(s) – искусство, создаваемое, сообществом и для сообщества. Изначально идея принадлежала Рудольфу фон Лабану, который в 1920-е годы разработал такую форму массового совместного перформанса, где могли участвовать как профессиональные танцовщики, так и люди, не имеющие хореографической подготовки, но объединенные одной идеей, названной им «Movement Chorus» – двигательным хором. Паоло Книлл (Щвейцария), один их основоположников интермодальной терапии искусствами, применил его идею в середине 1970-х годов, расширив до использования не только танца/движения, но и всех основных видов искусства. Широко применяется в социальном активизме, в работе с большими и малыми сообществами любого типа. Начиная с 2000-х годов community art в целом и танец как социальное действо в частности приобретают все большую популярность, разрабатываются как самостоятельные направления и значительно расширяют границы ТДТ и терапии искусством. – Прим. науч. ред.

72

Американская психологическая ассоциация. – Прим. ред.

Content

Искусство и наука танцевально-двигательной терапии. Жизнь как танец

Редакторы

Об авторах

Предисловие I

Предисловие II

Вступление

Благодарности

Сокращения

Введение

Раздел 1. Основные принципы танцевально-двигательной терапии

1. Только коснувшись земли, мы начинаем танцевать. Шэрон Чайклин

Введение

Культурные и религиозные влияния

Корни танцевальной терапии

Основоположники

Небольшой пример из практики

Профессиональные структуры

Чем уникальна танцевально-двигательная терапия?

Заключение

Литература

Видеоматериалы

2. Творческий процесс в танцевально-двигательной терапии. Хильда Венгровер

Введение

Творчество: главная тема и вариации

Процесс и результат в творчестве

Оригинальность и спонтанность

Психология, искусство и творчество

Фрейд: художественное творчество как выражение желаний и сублимация

Творческое самовыражение как способ обращения с реальностью

Творчество как защита от тревоги

Контроль и порядок

Получение признания и устранение нанесенного в фантазии ущерба

Винникотт: жизнь как процесс творческого созидания

Психотерапия как пространство творчества

Аналоговый характер танца/движения

Некоторые аспекты импровизации в ТДТ

Выводы

Литература

3. Терапевтические отношения и кинестетическая эмпатия. Диана Фишман

Введение

Энактивизм и телесная воплощенность

«Существовать в теле» или «Жить не здесь»

Случай из практики: от выживания к переживанию существования

Движение и эмоция

Перенос в ТДТ

Кинестетическая эмпатия

Вклад нейронаук

Процессы, свойственные ТДТ

Отвечать потребностям пациента

Выводы

Литература

4. Танцевальная терапия: движения тела и души. Джоан Ходоров

Введение

Биологический субстрат

Семь первичных образов-отпечатков

Семь базовых тем-эмоций

Удовольствие – Радость – Восторг

Интерес – Азарт

Удивление – Замешательство

Огорчение – Печаль – Горе – Скорбь – Мука (неистовое Горе)

Тревога – Страх – Ужас

Раздражение – Гнев – Ярость

Презрение/Стыд (Пренебрежение – Презрение – Отвращение/Смущение – Стыд – Унижение)

Выводы

Литература

Раздел 2. Путь от теории к практике

5. Bascics: интра/интерактивная модель танцевально-двигательной терапии в работе со взрослыми пациентами с расстройствами психики. Патрисия П. Капелло

Введение

Интраактивная система

Сенсибилизация

Индивидуальность

Интерактивная система

Межличностная динамика

Заключение

Литература

6. Тело, стиль и психотерапия. Варда Даскаль

Введение

Мяч и воздушный шар

Воздушный шар

Между мячом и воздушным шаром

Канат

Равновесие, усилие и напряжение

Стиль и психотерапия

Стиль, реверсивность, мастерство

Стиль и рефрейминг

Рефрейминг и изменение устойчивых убеждений

Заключение

Литература

7. Семейная танцевально-двигательная терапия: системная модель. Дайан Дуликай

Введение

Семья как система

Важные навыки наблюдения

Полезные навыки ТДТ

Случай из практики

Резюме и выводы

Литература

8. Как снова обрести целостность: танцевально-двигательная терапия с людьми, страдающими расстройствами пищевого поведения. Сьюзан Кляйнман

Введение

Что такое расстройство пищевого поведения?

Жизнь в теле, в котором обитает расстройство пищевого поведения

Методы, используемые для лечения расстройств пищевого поведения

Танцевально-двигательная терапия расстройств пищевого поведения

Роль танцевально-двигательного терапевта

Практические понятия

Клиническое применение

Творческий подход к сопротивлению

Когнитивные маркеры терапевтического процесса

Резюме

Приложение: когнитивные маркеры: руководство по событиям процесса

Литература

9. Танцевально-двигательная психотерапия при лечении детей младшего возраста и в детской онкологии. Сюзи Тортора

Основные методы

Теоретический подход танцевально-двигательной психотерапии

Основные принципы программы

Ощущение телесности

Основные принципы и стратегии, которые направляют сессию

Оценка качества движения с помощью анализа движения Лабана

Динамические процессы

Инструменты вмешательства

Связь с развитием ребенка

Использование невербального опыта и его роль в поддержании довербального и/или травматического опыта

Медицинская танцевально-двигательная терапия в педиатрической онкологии

Протокол из четырех вопросов в медицинских учреждениях

Мультисенсорный подход в медицинской танцевально-двигательной психотерапии

Мультисенсорный подход к управлению болью

Мультисенсорные инструменты, используемые во время медицинских процедур

Примеры из практики

Заключительные замечания

Литература

10. Путешествие амазонки: танцевально-двигательная терапия как способ интервенции при паллиативном лечении. Джаннет Макдональд

Введение

Мой путь – мой выбор – моя ответственность

Развитие жизнестойкости

Выдержки из дневников воительниц-танцовщиц

Заключение

Литература

11. Танцевально-двигательная терапия и реабилитация после черепно-мозговой травмы. Синтия Ф. Беррол

Введение

Обзор: анатомия мозга и его функционирование

Механизмы ЧМТ

Краткий обзор уровня распространения травм и демографических показателей

Осложнения: средние и тяжелые приобретенные повреждения головного мозга (ППГМ)

Пластичность мозга: нейрофизиологические механизмы травмы и восстановления

Коллатеральное прорастание (спроутинг)

Денервационная сверхчувствительность

Прочие соображения

Принципы лечения

Области вмешательства

Клинические примеры

Групповой пример: инсульт

Индивидуальный пример: огнестрельное ранение (Berrol, 1990)

Резюме и выводы

Литература

12. Танец надежды: танцевальная терапия с людьми, страдающими деменцией. Хизер Хилл

Биомедицинский взгляд на болезнь Альцгеймера

Индивидуальное путешествие: найти личность в деменции

Практика танцевальной терапии при деменции в рамках человекоцентрированного подхода

Отношения с терапевтом

Содействие ощущению внутреннего благополучия

Клинический случай: из коробочки… на свет

Суть танцевальной терапии при работе с деменцией

Работа с семьями и человеком с деменцией

Как снова стать мужем и женой

Обучение персонала: в направлении заботливых отношений Я – Ты

Заключение

Литература

Раздел 3. Анализ движения, научные исследования и учет культурных особенностей как неотъемлемые аспекты практики танцевально-двигательной терапии

13. Теория движения Лабана: взгляд танцевально-двигательного терапевта. Элисса Кейкеп Уайт

Введение

С чего все начиналось

Использование в танцевально-двигательной терапии

Перспективы использования идей Лабана

Категории наблюдения

Тело

Одновременные/последовательные движения

Пространство

Метки пространства

Основные зоны пространства

Гамма основных измерений

Усилия – факторы движения

Переходы

Выводы

Литература

14 Двигательный профиль Дж. Кестенберг в танцевально-двигательной терапии: введение. Сьюзан Ломан и К. Марк Соссин

Введение

Краткое описание метода двигательного профиля Кестенберг (ДПК)

Ритмы потока напряжения

Атрибуты потока напряжения

Биполярная форма-поток

Униполярная форма-поток

Дизайн формы-потока

Изменение формы по направлениям

Две системы

Другие основополагающие характеристики ДПК

Факторы потока

Эмпатия и доверие

ДПК в танцевально-двигательной терапии

Терапевтическая значимость переходных этапов развития

Терапевтическое вмешательство в отношения «родитель – ребенок»

Аутизм и ДПК

Терапевтические выводы

Нейтральный поток в терапевтическом процессе

Другие примеры нейтрального потока в терапевтическом процессе

Выводы

Литература

15. Эмоторикс: психомоторна я модель анализа и интерпретации эмотивно-моторного поведения. Йона Шахар-Леви

Введение

Часть первая: предпосылки психомоторного метода эмоторики

Тело – душа – эмоция – движение

Универсальность тела и физического пространства как объективная база для диагностического измерения человеческого поведения

Базовые модификаторы динамики эмотивных движений

Парадигматические типы эмоторных циклов

Уровни эмотивного движения

Моторная система как исполнительный орган влечений и эмоций

Архетипические ядерные прототипы межличностной телесной координации

Моторные/постуральные ядерные прототипы

Моторная активность как совокупность мгновенных психомоторных выборов между квазибинарными альтернативами

Часть вторая: психомоторная ядерная грамматика и диагностические инструменты наблюдения и анализа эмотивного движения

Психомоторные строительные блоки ядерных прототипов отношений

Определение бинарной основы анализа движений

Бинарная матрица потенциальных строительных блоков

Бинарные переходы и переплетение

Способ записи и инструкции

Возможные применения бинарных профилей

Часть третья: от наблюдения к интерпретации: дифференциальный анализ двух случаев ранней травмы

От наблюдения к интерпретации

Вера: жертва плохого лечения или инцеста

Нина: эмотивная моторная защита от воспоминаний об инцесте

Обсуждение

Заключительное слово

Литература

16. Культурное сознание и глобальный контекст танцевально-двигательной терапии. Мег Чан

Введение

Принципы и практики ТДТ

Влияние культурных факторов (пример из жизни)

Наблюдение движений и психофизический габитус

Обоснование необходимости межкультурного резонанса

Невербальные аспекты культуры

Необходимая литература и примеры исследований

Можно ли заниматься ТДТ на стыке языков, культур и расово-этнических особенностей?

Культурная конгруэнтность

Взаимность

Выводы и перспективы

Литература

17. Поддержка научных исследований в танцевально-двигательной терапии. Ленор У. Херви

Введение

Главные вопросы

Профессиональная организационная поддержка

Образование

Акцент на индивидуальном: уровень микросистемы

Выводы

Литература

Послесловие

Послесловие научного редактора

Сноски