Альберто Васкес-Фигероа

Испанец

Священные земли Инков

Серия «Библиотека приключенческого романа»

Перевод с испанского Т. В. Родименко

© Alberto Vasquez-Figueroa, 1980

© Родименко Т. В., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

* * *

Предисловие автора к настоящему изданию

Меня часто спрашивают, как я прихожу к решению написать определенную книгу и думаю ли обычно об удовольствии читателя, а также о возможном коммерческом успехе, который изначально предполагает тема, или просто потому, что мне так захотелось.

Я всегда отвечаю одно и то же: конечно, я потакаю своему желанию, хотя при этом уточняю, что в моем случае его следовало бы считать чем-то вроде физиологической потребности.

Когда я начал писать – тридцать два года тому назад, – у меня и в мыслях не было, что это станет делом, которое позволило бы мне хотя бы сводить концы с концами, и поэтому я всегда считал это занятием для собственного удовольствия, занятием, от которого нечего ждать, кроме удовлетворения, которое оно мне доставляет само по себе.

Помнится, в то время один старый издатель, когда как-то раз я изложил ему свой взгляд на это дело, сказал: «И правильно делаешь, что относишься к этому как к простому развлечению, потому что вероятность того, что в нашей стране кто-то может заработать на жизнь пером, равна как минимум одной десятимиллионной…»

А когда я его спросил, как он пришел к такому пессимистическому заключению, он убежденно ответил:

– Да очень просто: когда кто-то хочет стать врачом, конкуренцию ему составляют врачи – дипломированные и здравствующие – того города, в котором он живет… И в очень редких случаях – какой-нибудь иностранный специалист. То же самое происходит с архитекторами, инженерами, банкирами и даже политиками. А вот тебе составили бы конкуренцию все умершие писатели, ведь если я окажусь перед выбором: издать ли Толстого, которого всегда продашь, или тебя, которого никто не знает, – я предпочту Толстого. Кроме того, тебе составят конкуренцию все здравствующие писатели любой национальности, потому что в книжном мире не существует таможенных ограничений, и если выбирать между именитым писателем и тобой, я склоняюсь к тому, чтобы перевести того, кто уже добился успеха. И наконец тебе также составят конкуренцию все непрофессионалы мира, которые готовы печататься даром и даже заплатить из своего кармана.

Конечно, это был хороший совет, и я строго следовал ему, продолжая писать просто ради удовольствия, как вдруг, спустя двадцать один год, когда я худо-бедно опубликовал четырнадцать книг, публика решила мне помочь жить тем, что больше всего мне нравится.

И тут я понял, что читатели встали на мою сторону, а, следовательно, вот они, правила игры: я должен и дальше сочинять в свое удовольствие, а там они сами решат – принимать мое сочинение или нет. Изменить подход, любым способом стараться угодить значило бы лишиться их доверия и предать себя самого.

Признаюсь, мне случалось все-таки поддаваться искушению, но в результате я всегда терпел неудачу и поэтому уже давно пишу только то, что мне нравится, – как в данном случае, с Испанцем, историей, которая заинтересовала меня до такой степени, что двадцать с лишним лет назад я произвел на свет весьма посредственную театральную пьесу, посвященную беспокойной судьбе капитана Алонсо де Молины.

Меня привлек не только персонаж – слегка сумасшедший искатель приключений, бунтарь и интеллектуал, – но еще и место, где развивались события, – величественные пейзажи перуанских Анд и их города из камня, а также любопытная историческая эпоха, в которую все это случилось, – годы, предшествующие Завоеванию, когда произошла встреча настолько несхожих цивилизаций, что она не могла не вызвать сильного потрясения.

Хотя идея вертелась у меня в голове уже два десятилетия, я, наверное, никогда не считал себя достаточно подготовленным, чтобы отважиться на роман с историческими и географическими коннотациями, связанными с бесконечными трудностями, пока, наконец, не пришел к заключению – в тот день, когда мне стукнуло пятьдесят, – что если, отмотав полвека, не рискую взяться за это дело, то уже никогда и не решусь.

В результате, после многочисленных исследований и многочисленных путешествий в Перу, появилась эта книга, которая теперь попала в руки читателям, однако уже не важно, будет ли она пользоваться успехом у критики и публики, потому что сам процесс ее создания доставил мне огромное удовольствие, а, как утверждал упомянутый старый и дорогой издатель, в действительности лишь это и имеет значение.

Писательство, как и любовь, подобно идеальному кругу, который не нуждается во внешних элементах.

…но дай бог, чтобы вам понравилось!..

Альберто Васкес-Фигероа

Посвящается Карлосу Аресу, галисийцу по призванию.

Вот там начинается путь в Панаму, чтобы навеки погрязнуть в нищете и позоре… А вот тут – в неизведанное, к новым испытаниям или к завоеванию новых земель, к славе и богатству. Пусть каждый выберет, как подобает доброму кастильцу, что ему больше по душе…

В его памяти вновь возник трагикомический образ: изнуренный и зачуханный старик с всклокоченной седой бородой, с пылающим лицом, на котором застыло выражение отчаяния – результат долгих лет голода, болезней и нищеты, – и при этом его проницательный взгляд лучше любых слов говорил о том, что несмотря на все невзгоды, предательство и враждебность, с которыми ему пришлось столкнуться с самого детства, он по-прежнему – практически уже на склоне жизни – остается самым отважным и упорным из эстремадурских капитанов.

Затупленным концом своего щербатого меча старик только что начертил линию на песке, и вид проржавевших доспехов, болтающихся на костлявой груди, которая смахивала на разваливающуюся корзину из высохших ивовых прутьев, вызвал у него приступ щемящей жалости: вот они, останки былого величия, – и, тряхнув головой, он постарался отогнать от себя тоскливую мысль о том, что вот и настал час, когда кто-то отправит в сумасшедший дом этого старого и уставшего воителя.

А тот ждал там, по ту сторону глубокой борозды, в его горящем взгляде читался вызов, и стоял он твердо, будто скала, на своих тощих, как у аиста, ногах, слегка сутулясь под грузом прожитых лет и страданий, и три белые пряди жидких волосенок дерзко выбились из-под видавшего виды шлема, который больше напоминал убогую кухонную кастрюльку, нежели головной убор военного человека.

Вон куда их занесло; несомненно, это и есть конец самой бессмысленной авантюры последней центурии, и все же изможденный оборванец – в чем только душа держится – продолжал слепо настаивать, что на никем не изведанном юге их ждут слава и богатство, тогда как, вернувшись домой, они вновь встретятся с несчастьями.

По толпе измученных людей, наблюдавших эту сцену, прокатилась волна недовольного ропота.

Алонсо де Молина посмотрел на своего капитана, а тот, в свою очередь, посмотрел на него, словно желая загипнотизировать, – и отвел взгляд, зная, что он способен убедить его, не произнеся больше ни слова.

Затем старик повернулся к Бартоломе Руису[1], словно тот и правда был его последней надеждой, и, поколебавшись несколько секунд, отважный андалузский штурман, сделав три широких шага, пересек нелепую черту.

За ним шагнули еще несколько человек, а затем и Алонсо де Молина, который сам толком не понял, что его толкнуло на подобный шаг и каким он стал по счету, пятым или шестым, потому что с тех пор миновало уже больше года, детали потеряли значение, и наверняка уже никто не вспоминает, что там произошло на пустынном острове Эль Гальо и сколько было их – мечтателей, в очередной раз доверившихся сумасбродным фантазиям старого Писарро[2].

Все уже давно вернулись на север, в нищету и покой своих домашних очагов в Панаме, Санто-Доминго, Испании или Никарагуа, а он, вероятно, единственный человек, в чьих ушах до сих пор звучат слова незадачливого капитана, рассчитывавшего завоевать гигантскую империю, опираясь лишь на горстку голодных безумцев.

Если бы тогда, в то хмурое утро, он представлял себе то, о чем сейчас начал догадываться – в отношении размеров и мощи империи, которую Писарро упорно пытался захватить с помощью своего поредевшего войска, – патетическая сцена показалась бы ему еще более нелепой, и он испытал бы не жалость и восхищение последним всплеском отваги своего неуемного предводителя, а рассмеялся бы прямо тому в лицо, чтобы сбить с него эту идиотскую самоуверенность.

– Кортес[3] же смог.

Да он уже тысячу раз слышал этот тщеславный довод и еще тысячу раз прибегал к нему сам – чтобы убедить себя или убедить сомневающихся, – но теперь считал его вконец исчерпанным: сколько можно? – и смехотворным. И с каждым разом он представлялся ему все более несостоятельным, чем дальше он проникал в глубь этого мифического королевства, о котором рассказывали одни небылицы.

То были другие времена, и другие люди сопровождали Кортеса в его авантюре в мексиканских землях, а главное – они там наверняка имели дело совсем с другим народом, ведь невозможно даже себе представить, чтобы с таким ничтожным войском он сумел бы хотя бы слегка потревожить такую организацию, как инкская.

Он обвел взглядом толстые стены просторного помещения, в котором провел ночь, и вновь восхитился великолепной техникой обработки камня: каждый был подогнан к соседнему с математической точностью, – совершенно очевидно, что даже самым прославленным итальянским каменотесам ни за что не достигнуть подобного мастерства.

Затем он вспомнил великолепие города Тумбеса; колоссальные инженерные сооружения оросительной системы прибрежных равнин, а еще утонченную красоту керамики, тканей и украшений – и снова пришел к заключению, что ни Кортес, ни Альварадо[4], ни Бальбоа[5], и ни один из современных великих капитанов не отважился бы даже на попытку завоевать империю вроде этой.

И тем не менее он был уверен, что упрямый Франсиско Писарро еще вернется.

Чтобы в очередной раз столкнуться со своей злосчастной судьбой – кто бы сомневался, – но при этом, как всегда, решительно настроенный одержать великую победу, в чем небеса ему упорно отказывают. Невольно поверишь, что в его жилах течет не красная кровь, как у доброго христианина, а черная отрава, ибо такой человек ляжет в могилу не раньше, чем огнем и мечом впишет свое имя в память человечества.

В его возрасте старикам там, в Убеде, только и требуется, что луч солнца по утрам да стакан доброго вина в середине дня, ну еще скамейка у входа в дом, чтобы впитывать взглядом проходящих девушек и последние крохи жизни, а этот несгибаемый нескладный эстремадурец все еще стремится выиграть тысячу сражений, возвести сотню городов и завоевать для своего короля миллион покорных подданных.

Да, Писарро вполне способен бросить вызов смерти и побороть ее, если от этого зависит, оставит ли он свой след на земле или нет.

Алонсо де Молина, который родился в благополучной семье и в юности был окружен любовью и заботой родных: мало того, что они пошли на жертвы ради того, чтобы оплатить его учебу в Севилье, Толедо и Риме, так еще и сумели смириться с тем, что он забросил книги и ввязался в военную авантюру, – тем не менее лучше многих понимал, что этот бедный неграмотный свинопас, незаконнорожденный сын дворянина сомнительного происхождения, как никто другой нуждается в том, чтобы выделиться среди современников.

Для Писарро завоевание империи уже стало единственной надеждой оправдать жизнь, от которой он получал лишь удары и унижения, а будущее не предлагало другого выбора, кроме полной победы или самого черного поражения.

Старик вернется, чтобы победить или умереть, только вот он, Алонсо де Молина, научившийся ценить старого брюзгу и упрямца, не желает снова становиться свидетелем его несомненного провала.

Он услышал шум голосов в соседнем помещении, затем уверенные шаги, приближающиеся к толстой занавеске, и опустился на циновку как раз в момент, когда появился человек – приземистый, но с энергичным и надменным выражением лица, одетый в разноцветную тунику, сандалии из тонкой кожи; грудь пришедшего украшал отличительный знак «кураки»[6].

Несколько секунд они молча рассматривали друг друга; на вновь прибывшего явно произвела впечатление внешность высоченного существа со светлыми глазами и густой бородой, хотя его, несомненно, предупредили, что она необычна.

– Я Чабча… – наконец произнес он, усаживаясь на каменную скамью и приваливаясь спиной к стене. – Чабча Пуси, курака Акомайо[7], и меня прислали за тобой.

– И куда отвести?

Тот ответил не сразу, словно ему было нужно время, чтобы свыкнуться с тем, что странный человек говорит на его языке, да еще таким голосищем, который переполняет грохотом просторное помещение из темного отполированного камня.

– Чтобы отвести тебя в Куско, – все-таки ответил он. – Инка желает тебя видеть.

– Уаскар[8]?

– Разве существует еще какой-то?

– Я слышал, что его брат также претендует на трон.

– Атауальпа[9] всего лишь его единокровный брат; незаконный сын без права наследования. Только снисходительность Уаскара помешала наказанию богов пасть на его нечестивую голову, однако терпению моего повелителя приходит конец.

– Ну, исходя из моих наблюдений, твоему повелителю надобно держать ухо востро, поскольку могущество его братца растет.

– Не думаю, что это твоего ума дело. Каково твое имя?

– Молина… Капитан Алонсо де Молина, уроженец Убеды.

Туземец снова какое-то время пытался привыкнуть к диковинному имени, которое только что услышал, и когда, по-видимому, твердо его запомнил, отчеканил в своей характерной бесстрастной манере:

– Так послушай меня, капитан Алонсо де Молина, уроженец Убеды… Не мне решать, являешься ли ты богом или простым смертным, прибывшим из очень далеких земель, однако кое-что тебе следует усвоить, если ты собираешься жить с нами в мире: верховная власть Инки не подлежит обсуждению, и тот, кто подвергает это сомнению, приговаривается к смерти.

– Так и ты послушай меня, Чабча Пуси, курака Акомайо… Я прибыл в твою страну, готовый признать власть ее правителя, кто бы он ни был, однако с того самого дня, когда я сошел в Тумбесе на берег, одни говорят мне об Уаскаре, а другие – об Атауальпе; одни хотят, чтобы я сопровождал их в Куско, а другие – в Кито; одни стремятся поклоняться мне как богу, а другие – забить камнями, словно пса… Как, по-твоему, я должен себя вести, если вы не показываете мне примера?

– Почему ты это сделал?

– Что именно?

– Остался в Тумбесе, когда твои товарищи вернулись в море.

Испанец долго смотрел на него, с наслаждением почесывая спутавшиеся усы – это действие, как он заметил, сбивало с толку безбородых туземцев, – и в конце концов лишь пожал плечами и покачал головой:

– Что и говорить, хороший вопрос, я и сам себе его частенько задаю… – заметил он. – Какого черта мне пришла в голову мысль остаться в незнакомой стране, когда все, что я люблю, находится далеко отсюда? – Он пожал плечами с непритворным безразличием. – Я пока не знаю точного ответа, но надеюсь его найти.

– Как ты выучился нашему языку?

– У тумбесских пленников, которых Бартоломе Руис встретил на дрейфовавшем плоту и привез на остров Эль Гальо. Языки мне всегда давались хорошо. В детстве я выучил латынь и греческий, в юности – португальский и итальянский, а уже в солдатах – немецкий и фламандский… – Он рассмеялся. – Впрочем, полагаю, что все это звучит для тебя, точно китайский…

Курака махнул рукой куда-то за его спину, в точку, где, по его предположениям, находился океан.

– Существует много стран за морем, откуда ты прибыл?

– Много, – ответил Алонсо де Молина. – Пожалуй, даже слишком, если судить по заварушкам, которые они устраивают… Разве у вас нет соседей, которые говорят на других языках?

– Есть, – подтвердил инка. – Но это всего лишь ауки, дикари без закона, порядка и бога, которые даже пожирают друг друга… – Несколько секунд он молчал, словно поглощенный какой-то мыслью, которая витала где-то далеко, слегка разгладил край своей туники (этот бессознательный жест он часто повторял) и внезапно, вероятно, приняв решение, чуть ли не прыжком вскочил с места: – Пора отправляться, – сказал он. – Путь неблизкий.

Снаружи было холодно.

Тем не менее на обочине дороги застыли в ожидании десятка два солдат и несколько терпеливых носильщиков, и хотя их бесстрастные лица с орлиными носами и раскосыми черными глазами редко когда выражали эмоции, было очевидно, что при появлении испанца некоторые из них встрепенулись, поскольку ужасающий облик бородатого великана, облаченного в сверкающий металл и вооруженного длинным мечом и «трубой громов», намного превосходил их представление о том, что им когда-либо доведется увидеть.

Алонсо де Молина твердо выдержал их взгляд и повернулся к своему сопроводителю:

– А где Динноухий-Узколицый и его люди? – поинтересовался он.

– Вернулись в Тумбес, – резко ответил тот. – А «длинноухий», «узколицый», как ты его называешь, это Чили Римак, прямой родственник моего повелителя Инки… Советую тебе проявлять больше уважения к лицам, в чьих жилах течет королевская кровь.

– Ну, крови у него было мало, – парировал Молина, не скрывая презрения. – А вот струхнул он не на шутку… Ему повсюду мерещились враги, а Хинесильо он к себе даже не подпустил, потому как тот черный…

– Черный? – недоверчиво повторил курака. – Черный человек… он черный?

– Как уголь. Хинесильо чернее камней стены.

– И чем же он красится?

Андалузец громко расхохотался, чем привел в волнение солдат и напугал носильщиков.

– Он не красится, – ответил он. – Делать ему больше нечего, осталось только краситься!.. Он таким родился.

– Это невозможно, – возразил туземец, уверенно покачав головой. – Я никогда не слышал о черном человеке.

– Ну уж коли желаешь убедиться, тебе нужно лишь спуститься в Тумбес – и ты его найдешь: кувыркается там с девчонками, те ему просто прохода не дают. Проклятый Длинноухий не хотел, чтобы он отправился со мной, не понимаю почему. Мы с ним уже давно не разлей вода.

Его собеседник выглядел озабоченным.

– Он мне ничего не сказал про черного человека, – пробормотал тот почти себе под нос. – В Куско тоже никому не известно о его присутствии. Гонцы говорили только о высоком, белом и бородатом человеке. Повелителе грома и смерти, однако о каком-либо… «черном» не было сказано ни слова. Ты уверен, что тебе не приснилось?

– Ой, ну хватит уже! – запротестовал Алонсо де Молина. – Еще немного – и ты меня разочаруешь. Неужели так трудно представить себе, что существует человек, у которого кожа того же цвета, что и твои волосы? – Он придвинул свое предплечье к предплечью инки. – Я вот белый, ты медного цвета, что странного в том, что кто-то родился более темным?

Чабче Пуси, кураке Акомайо, требовалось время, чтобы уложить в голове огромное количество сведений, которые приходилось переваривать в ускоренном порядке, и, в очередной раз разгладив край туники, он тряхнул головой и направился к ближайшему из своих людей, которому пробормотал что-то вполголоса.

Испанец воспользовался моментом, чтобы помочиться на чахлый куст, не подозревая, что своим поступком вызвал смятение среди людей, которые шептались за его спиной, гадая, бог он или простой смертный, – и окинул взглядом грязную пустыню, которая обрывалась у берега свинцово-серого моря. С тех пор, как они оставили позади последние пятна зелени, окружавшие Тумбес, пейзаж превратился в однообразную, сухую и бесплодную равнину, с вечно нависающим над ней мутным и пыльным небом, сквозь которое просачивался тусклый свет, размывающий контуры предметов.

Это было, без сомнения, самое пустынное и унылое место, которое ему довелось увидеть за тридцать с небольшим лет жизни, поскольку сухая пыльная мгла была совсем непохожа ни на пелену высоко в горах, ни на густой предрассветный туман в глуши сельвы, скорее уж это был вязкий и затхлый – словно безжизненный – воздух, в котором предметы, животные и даже люди, оказавшиеся запертыми на чердаке вселенной, являли собой тоскливое зрелище.

За исключением «тамбо»[10], или небольшого форта, в котором он провел прошлую ночь, – черный и надменный, дерзкий и мощный, тот занимал стратегическую позицию у края дороги и держал под контролем небольшое ущелье, служившее проходом в длинную долину, которая, поднимаясь, тянулась до высокогорья, – все постройки, рассеянные по окрестностям, были сложены из высохшего необожженного кирпича, настолько рыхлого, что капни на него водой – и он растает, словно кусок сахара.

– Когда здесь последний раз шел дождь?

Курака, который вновь подошел к нему, в то время как двое его подручных спешно зашагали назад – по дороге, ведущей в Тумбес, удивленно огляделся по сторонам, словно вопрос застал его врасплох, а затем отрицательно покачал головой:

– С тех пор как Виракоча[11] создал море и землю, с этой стороны гор не выпало ни одной капли воды. Так были наказаны за злобность здешние жители, попытавшиеся забить его камнями. Он навеки их проклял, лишив возможности видеть голубое небо и благословения дождя.

Глядя на редких местных жителей, которые позже попадались им по пути, Алонсо де Молина пришел к заключению, что божье наказание было вполне заслуженным, поскольку те показались ему самыми грязными, пыльными, грубыми и отталкивающими из всех, что он встречал во время своих приключений в самых разных уголках планеты, и даже солдаты и носильщики Чабчи Пуси сторонились их, словно боялись или же те на самом деле были зачумленными существами.

Инка, по-видимому, тоже чувствовал себя неуютно в этих краях и, как только они входили в какую-нибудь грязную и вонючую деревушку, сухо прищелкивал языком, понуждая тех, кто нес его на плечах, двигаться бегом.

Испанец с самого начала отверг предложение проделать часть пути в паланкине не столько потому, что ему не нравилось кого-то обременять, сколько прислушиваясь к интуиции, которая подсказывала ему, что в подобных условиях он окажется беззащитным перед всякой неожиданностью.

Годы, проведенные в сражениях и засадах, приучили его постоянно держать ухо востро, и, как в Панаме, так и в Новой Гранаде, он не раз избегал гибели благодаря быстроте реакции и совершенно точно – своего рода шестому чувству, которое за десятую долю секунды предупреждало его о подстерегавшей опасности.

И вот теперь ему предстояло очень долгое путешествие по стране, куда до сих пор не ступала нога ни одного европейца; кто знает, какого рода опасности поджидают его за каждым поворотом дороги. Вот поэтому он и не собирался ехать в паланкине: не дай бог размякнет и ослабит оборону, ведь он умеет давать отпор неприятелю, стоя на земле, но никогда не пытался делать это, сидя в полутора метрах над землей.

Поэтому, проходя мимо крестьян с землистыми лицами и взглядом исподлобья, которые подобострастно склоняли голову перед процессией, но потом косились им вслед, пряча руки в складках своих широких одежд, он всегда принимал горделивый вид, крепко сжимая аркебузу, а рукоятка меча позвякивала о нагрудник сияющей кирасы.

Алонсо де Молина замечал и раньше, что его рост (почти на две кварты[12] выше самого рослого туземного воина), вооружение, одежда, а главное, темная и густая борода наводили на туземцев ужас и почти так же сильно притягивали женщин, и вполне сознавал, что хотя здешний народ и кажется вполне себе мирным, будет нелишним постоянно помнить о том, что в решающий час он способен превратиться в страшного врага.

– Плохие люди! – презрительно процедил Чабча Пуси и в довершение сплюнул, когда они оставили позади одно из таких скоплений хижин, которое даже нельзя было считать человеческим сообществом. – Дурные люди, предатели и лентяи. Когда мой повелитель Уайна Капак[13] был жив, он обязал их каждое полнолуние сдавать трубку блох, чтобы заставить их по крайней мере ловить паразитов. Они скорее позволят заесть себя заживо, лишь бы не утруждаться и не давить их. Когда все уляжется, я посоветую своему повелителю Уаскару снова ввести этот налог.

– Ты хорошо знаешь Уаскара?

– Никто не осмеливается пытаться узнать Инку, – был неожиданный ответ, произнесенный приглушенным голосом, словно говоривший действительно боялся, что кто-то еще может его услышать. – Он ведет свое происхождение от Бога Солнца, а ведь известно, что тот, кто отваживается взглянуть прямо на солнце, рискует ослепнуть.

– Только не здесь… – заметил андалузец, кивнув в сторону бесцветного диска, который едва проступал сквозь густую, серую и пыльную атмосферу. – Не в этих местах, поскольку я никогда не видел сразу столько слепых и кривых… Чем это вызвано?

Собеседник остановился, пристально посмотрел на него, словно пытаясь что-то прочесть в его глазах, хотя было заметно, что их голубой цвет вызывает у него инстинктивное отторжение, и наконец опустил руку, чтобы расправить край туники, и едва слышно проговорил:

– Ты весьма наблюдателен. Я бы сказал, опасно наблюдателен. Нашим мудрецам потребовались годы, чтобы обнаружить, что здешний народ боги неоднократно подвергают высшему наказанию слепотой, однако ты заметил это, стоило тебе пройти мимо… Почему?

Алонсо де Молина широко улыбнулся, обнажив все свои зубы:

– Наверно, все дело в том, что мой дед, которого я обожал, ослеп, когда я был ребенком, и это впечатление навсегда врезалось мне в память… В Альмерии, недалеко от того места, где я родился, люди тоже обычно страдают из-за зрения. Неужто это угрожает безопасности Империи – то, что я обращаю на это внимание?

– Шпионы обычно на все обращают внимание.

– Но избегают обсуждать… – рассмеялся испанец. – Это может стоить им жизни…

Он собирался еще что-то добавить, но тут его прервал внезапный переполох среди идущих впереди солдат: послышалось растерянное бормотание, колонна остановилась и пропустила офицера, который приблизился к ним с сокрушенным видом.

– Зеленая змея пересекла дорогу с севера на юг, – со всей серьезностью доложил он. – На голове у нее было два белых пятна.

Чабча Пуси, курака Акомайо, выглядел весьма встревоженным и в тон ему серьезно и озабоченно спросил:

– Какого она была размера?

Офицер, немного поколебавшись, раздвинул руки в стороны, отчего инка еще больше нахмурил брови, а затем отрывисто приказал:

– Мы задержимся до тех пор, пока солнце не достигнет зенита и не начнет спускаться.

Он уселся в паланкин, поставленный носильщиками на землю, и собрался дожидаться указанного времени, а Алонсо де Молина опустился рядом с ним на корточки и с недоумением спросил:

– Ты и правда думаешь задержаться из-за подобной чепухи?

– Чепухи? – с удивлением переспросил курака. – Нет приметы хуже, чем змея, переползающая дорогу с севера на юг, когда идешь в Куско… С моей стороны было бы безумием не остановиться…

– Проклятие! – воскликнул пораженный андалузец. – В Убеде старухи и недоумки пугаются, когда черный кот перебежит им дорогу, а при виде «подколодной» даже мужчины часто чертыхаются и произносят заклинания, но чтобы из-за этого устраивать привал посреди пустыни – просто уму непостижимо.

– Время можно нагнать, но никому не дано вернуть утраченную милость богов. У них есть определенные правила, и мы должны им следовать.

Судя по всему, он не был настроен продолжать разговор на эту тему, так это понял испанец, и потому ограничился тем, что привалился к камню, погрузившись в созерцание бесплодной и мрачной пустыни. И тут заметил копошившихся вдалеке местных жителей: те безо всякого энтузиазма рыхлили сухую землю грубыми деревянными орудиями.

Устав наблюдать за их бестолковой работой: ну ведь ясно же, что каменистая почва вряд ли одарит их урожаем, – он произнес вслух:

– Чем это они занимаются? Почему бы им не покинуть эту дыру? На севере плодородной земли хоть отбавляй, да и там, наверху, в горах, наверняка найдется не столь неуютное место. И охота им сдохнуть от отвращения в этаком аду?

Инка повернулся к нему и, судя по всему, ему потребовалось какое-то время, чтобы переварить сказанное испанцем. А затем сказал, словно о чем-то естественном:

– Эта земля определена для их племени, и никому не позволено покидать ее без разрешения. Кто сумел бы управлять страной, если бы жители перемещались, как им угодно, и селились на землях других людей? Кто накладывал бы на них обязательства, взимал бы налоги или выдавал продукты тем, кто имеет на них право?

– Выходит, здесь никто не свободен?

– Свободен? – переспросил курака. – Птицы небесные да звери лесные вольны бродить, где вздумается, однако в наказание их лишили высшего блага – присутствия Сына Солнца. Вон ауки по ту сторону границ бродят себе по джунглям, но мы их покоряем, потому что наша сила в том, что мы всегда исполняем приказы Инки. «Он» делает нас свободными, а вне его закона существует лишь хаос, поражение и рабство. Любой народ, желающий властвовать, сначала должен научиться покоряться власти.

– В таком случае… – заметил Алонсо де Молина скорее себе самому, чем кому бы то ни было, – не думаю, что наше господство над землями, завоеванными в Новом Свете[14], – это надолго, потому как если и существует народ, которому не нравится, чтобы над ним кто-то властвовал, так это мой.

С наступлением вечера на вершине дальней горки замаячило новое каменное тамбо, и пришлось ускорить шаг, чтобы добраться до него до наступления темноты; эти небольшие крепости, судя по всему, были воздвигнуты с учетом расстояния, которое путник мог не спеша преодолеть за день, а время, которое они выжидали, пока развеются злые чары змеи, нарушило ритм движения.

Когда они дошли до цели, охрана уже развела огонь и готовила единственную за день пищу: жидкую кукурузную кашу, немного сушеного мяса и странные клубни с грубой кожурой и мучнистой сердцевиной, которые жарились прямо в углях костра.

– Ну вот только этого нам и не хватало!.. – запротестовал Антонио де Молина, с отвращением сморщив нос при виде этих толстых шаров с обгоревшей кожурой. – Я в жизни не ел угля, и, по правде сказать, мой организм просит чего-нибудь более существенного после долгого перехода… – Он показал на высокие вершины гор, которые были видны уже совсем близко. – А что, разве нет другой дороги, чтобы добраться до Куско? – прибавил он. – Я ведь житель равнины, а взбираться по кручам – это для коз.

Чабча Пуси, курака Акомайо, сидевший рядом, ответил ему с легкой улыбкой, которая в нем, человеке в общем серьезном и сдержанном, сразу становилась заметной:

– Нет. Другой дороги нет, потому что Куско основал Инка Манко Капак[15] возле ворот на небо, где живет его отец. Нам придется одолеть много гор, чтобы добраться до Куско.

Неуверенно куснув один из горячих и ароматных шариков, Молина спросил, почти боясь услышать ответ:

– И сколько времени нам понадобится?

– Это будет зависеть от твоих ног, а также от дождей: переполнят они реки, срывая мосты, или нет… Возможно, со следующей полной луной мы туда и доберемся. Нет ничего прекраснее, как оказаться в Куско в полнолуние и полюбоваться городом в ее свете…

– Месяц! – ужаснулся андалузец. – Ты хочешь заставить меня целый месяц шагать по этим горам? Да ты спятил!

– Нет, – ответил тот совершенно серьезно. – Я не спятил. А если ты не хочешь шагать, мои носильщики понесут тебя на плечах.

– На плечах! Кому придет такое в голову? Если бы по крайней мере у меня была лошадь!

– Была что?..

– Лошадь.

– Что это такое?

– Животное. Животное, у которого четыре ноги, как у лам или викуний, но оно больше. Взбираешься на него, и оно тебя везет…

Туземец взглянул на него искоса, взял один из черных шаров и, начав чистить кожуру, заметил:

– Не существует такого большого животного, чтобы оно могло переносить на себе человека.

– Как это не существует? Даже двоих!.. И пятерых… Как-то раз через Убеду проезжали цыгане, у них был слон – такой высокий, как эта стена. Он мог запросто перенести полдюжины.

Чабча Пуси неторопливо прожевал и, не повышая голоса и без какой-либо особой интонации, проговорил:

– Это ложь.

Антонио де Молина инстинктивно схватился за рукоятку меча; это привело к тому, что воины, сидевшие на корточках вокруг огня, тут же кинулись к своему оружию, однако начальник остановил их примиряющим жестом и спокойно заметил:

– Прости, если я тебя оскорбил, но ведь это ты пытаешься меня оскорбить, желая заставить меня поверить в подобную историю. Животное ростом с эту стену, которое переносит на себе шесть человек!.. Где это видано?

Испанец, которому потребовалось значительное усилие, чтобы успокоиться и осознать опасность, которой он избежал, после некоторого размышления обвел долгим взглядом солдат, ни на секунду не спускавших с него глаз, и с неожиданной серьезностью сказал:

– Послушай, Чабча Пуси, курака Акомайо!.. Нам придется провести вместе много времени, меня интересуют обычаи твоей страны, а тебя – моей. Поэтому самое верное, что мы можем сделать, это заключить соглашение: когда мы не захотим отвечать на какой-то вопрос, то и не будем этого делать, но если ответим, пусть это будет чистая правда.

– Согласен.

– Уверен?

– Полностью… Ты – бог Виракоча или нет?

– Это один из вопросов, на который я пока предпочитаю не отвечать.

– Твое право… – Инка указал на аркебузу, которая была прислонена к стене. – Правда ли, что «труба громов» может убить человека с расстояния в сто шагов?

– Это так.

– Что же тогда ты пытаешься отрицать, что ты Виракоча, если владеешь громом и смертью?..

– Я ничего не отрицал: просто пока не стал отвечать.

– Ладно… Ты настаиваешь, что в твоей стране существуют такие большие животные, как ты говоришь?

– Настаиваю… Лошади служат для того, чтобы передвигаться на них из одного места в другое или тянуть за собой повозку.

– Тянуть что?

– Повозку. Не знаю, как это назвать на вашем языке. Паланкин с колесами.

Немного поколебавшись, инка спросил:

– Что такое колесо?

– Колесо – это колесо!.. Такая круглая штуковина с дыркой посередине, через которую проходит ось и крутит…

Он остановился, внезапно осознав, что за время своего долгого пребывания в Тумбесе не встретил ни одного средства передвижения, в котором бы использовалось колесо. У него возникла смутная догадка, однако он отбросил ее как нелепую.

– Да быть того не может! – воскликнул он, рубанув рукой воздух.

– Чего такого не может быть?

– Да чтобы такая развитая цивилизация – и не знала бы об использовании колеса.

– Круглой штуковины с дыркой посередине, через которую проходит ось и крутит?.. Мне она не кажется чем-то важным… – с видимой досадой произнес курака. – Для чего она служит?

– Для того, чтобы перевозить поклажу. С помощью колеса человек может передвинуть груз, в десять раз превышающий тот, что он перенес бы обычным способом.

– Не правда.

– Снова начинаем?

– Извини, но ты хочешь, чтобы я верил всему подряд…

– Это обычные вещи… Ты же хотел, чтобы я поверил, будто эти шары, смахивающие на обгоревшие ослиные «орешки», можно есть, и видишь… Можно! После третьей привыкаешь и обнаруживаешь, что это вкусно… Как, говоришь, они называются?

– Картофель. В горах это наша главная еда, а когда они замерзают на ледяном ветру, могут храниться годами.

– Ну вот… Твой картофель может пользоваться успехом там, откуда я приехал, как лошади и колеса в твоей стране!..

Инка долго смотрел на него, словно желая проникнуть в самую душу, нахмурился, в очередной раз расправил край туники и наконец, качая головой, словно признавая безграничность своего невежества, сказал:

– Ты странный человек. Странный и сбивающий с толку. Наполовину человек, наполовину бог, словно Виракоча во время своего долгого путешествия за море зачал ребенка смертной женщине. Уходя, он пообещал вернуться или же прислать своих потомков, правда, не упомянул о том, что они будут только полубогами.

Молина улыбнулся и похлопал себя по колену, демонстрируя дружелюбную снисходительность:

– Ладно! – сказал он. – Давай поговорим о твоем боге Виракоче. Хочу, чтобы ты мне все рассказал. Откуда он пришел, что совершил и почему ушел.

Казалось, Чабча Пуси все еще опасался подлинных намерений испанца или боялся, что тот собирается над ним посмеяться, и все-таки после некоторого колебания ответил:

– Виракоча – Высший Творец, Создатель Вселенной. Он дал жизнь растениям, животным и людям, которым оставил в наследство свое творение, попросив их любить друг друга. Однако вскоре вспыхнули раздоры и ненависть, и в наказание он наслал проливные дожди, которые затопляли мир девяносто дней и девяносто ночей и от которых спаслись только трое самых праведных. Затем Виракоча вернулся, но жители Кача его не узнали и попытались убить, забросав камнями. Поэтому он их проклял и на озере Титикака создал еще и Солнце, и его детей, Инков. В конце он снова сел на большой корабль и уплыл по морю, по которому приплыл, пообещав вернуться. Отсюда его имя: Виракоча значит «Морская пена».

– Я знаю похожую историю, – согласился Алонсо де Молина. – О другом народе, которого Создатель тоже наказал потопом, от которого спаслись лишь немногие, а затем послал им своего сына, в которого они швыряли камнями и убили. Но он обещал вернуться и многие ждут его до сих пор.

– Его тоже зовут Виракоча?

– Что за важность, как его зовут? Идея та же, история повторяется. – Он поднял голову и в упор взглянул на собеседника. – Почему твои люди уверяют, что я Виракоча?

– Потому что ты прибыл по морю на корабле с белыми парусами, у тебя тоже длинная борода, ты очень высокий и носишь металлическую одежду.

– Любопытно! – пробормотал испанец себе под нос. – Весьма любопытно, и хотел бы я знать, что сказал бы адмирал Колумб, услышав эту историю… Хорошо! – добавил он, вставая. – Выйду немного подышу и сделаю кое-какие дела, для которых даже отпрыскам Виракочи требуется уединение. – Он показал рукой на горку картофеля, который еще оставался. – Ужин был великолепный, аппетитный и познавательный…

Он с удовольствием вбирал в легкие свежий ночной воздух после духоты, царившей внутри тамбо, удаляясь на несколько метров от большого костра, который часовые развели перед входом. Отложив в сторону меч и аркебузу, снял с себя нагрудник и кольчугу и хотел было опуститься на корточки, как тут бесформенная тень, притаившаяся во мраке, медленно двинулась к нему, чем вынудила его вскочить и схватить в руки оружие.

– Проклятье! – воскликнул он. – Даже справить нужду спокойно не дают… Кто идет?

К двинувшейся вперед тени присоединилось еще несколько. Несомненно, это были человеческие существа, хотя и представлявшие собой почти фантасмагорическое зрелище: безмолвные, сероватые и нечеткие.

Он обнажил меч и принялся угрожающе им размахивать; тот посверкивал в слабом свете костра.

– Стой! – крикнул он. – Еще шаг – и я не отвечаю. Если кто приблизится, всажу…

На несколько мгновений среди незваных гостей возникла паника или смятение, и они встали как вкопанные, однако вскоре послышалось шушуканье, и они вновь задвигались и выступили на свет костра.

Алонсо де Молина с изумлением обнаружил, что это женщины: горстка чумазых и растрепанных туземок отталкивающего вида; по мере приближения те все выше задирали замызганные одежды, выставляя напоказ свои срамные места. Некоторые вдобавок прищелкивали или издавали другие странные звуки, быстро двигая языком, и на несколько секунд испанец так растерялся, что не мог сообразить, что делать: то ли пустить в ход меч, то ли хватать одежду и нестись с голым задом в крепость искать убежища.

Однако его спасло появление Чабчи, который начал швырять в женщин камнями, обзывая их «свиньями, отродьем Супая»[16] и угрожая тем, что прикажет солдатам расплющить им головы палицами, если они тотчас же не уберутся с глаз долой.

Когда, наконец справив нужду, андалузец вновь появился в главном помещении тамбо, ему пришлось мрачно выдержать насмешливые взгляды всех присутствующих, а курака ехидно заметил, хотя и без явного намерения его подколоть:

– Вероятно, они решили, что в твоем теле все соразмерно росту, и выслеживали тебя…

– Ну, они меня чуть было не напугали.

– Было бы хуже, если бы они тебя схватили. Почти все в этом племени – переносчики «заразы».

– «Заразы»? Что это еще за «зараза»?

– «Зараза» женщин. Знак, которым Супай, злой демон, отмечает своих приверженцев. Скрывает огонь в самой сокровенной части их тела, и после общения с ними член у мужчин покрывается язвами. Затем «зараза» распространяется по всему телу, покрывая его зловонными гнойниками, волосы выпадают клоками, многие теряют зрение и умирают в страшных мучениях.

– Святое небо! – воскликнул пораженный испанец. – Это усмиряет любовные порывы посильнее преисподней, которой стращают священники. И не существует средства против этой напасти?

– Кое-кому из знахарей удается вывести ее с помощью грибов и заговоров, но в большинстве случаев тот, кто имеет сношение с избранницей Супая, умирает описанным образом. Прежде чем притронуться к женщине, убедись, что она чистая, у нее не слишком много мужчин, нет гнойников, не выпадают волосы, а зубы держатся в деснах.

– Это будет выглядеть так, будто я покупаю осла у цыгана… – посетовал Молина. – В Тумбесе у меня были отношения с шестью или семью женщинами… Откуда мне знать, были ли они приверженцами Супая или нет?

– В Тумбесе «зараза» встречается нечасто. Разве что среди проституток кто-то болен, но проституткам надлежит жить вдали от города, и они, как правило, имеют дело с часки[17] и солдатами…

Ночью, вытянувшись на циновке в самом надежном помещении форта, Алонсо де Молина перебрал в памяти события этого насыщенного дня: сколько всего он увидел и услышал, – и снова пришел к заключению, что правильно сделал, попросив у Писарро разрешения навсегда остаться в королевстве, которое они только-только открыли и которое неистовый эстремадурец намеревался однажды завоевать.

Если неграмотный старик никогда – уже ясно – не устанет бороться и будет и дальше поддерживать неутолимый огонь своих устремлений, то ему, Алонсо де Молине, уроженцу Убеды, капитану и бакалавру, переводчику и бойцу передового отряда во всех военных походах, в которых он участвовал на протяжении богатой приключениями жизни, претила мысль о том, чтобы продолжать убивать, и не нужны ему ни богатства, ни земли, помимо тех, что ждут его дома, если когда-нибудь в отдаленном будущем он надумает туда вернуться.

Точно так же, как когда-то духовной пищей ему служили книги и языки, сейчас самое истинное удовлетворение доставляло путешествие по незнакомым странам, сознание того, что он первый европеец, у которого появилась возможность свободно раскрыть секреты Нового Света. Завоевывать и разрушать, подобно Кортесу и стольким другим испанским капитанам, многим из которых он когда-то даже составил компанию, у него больше не было желания: это было бы равносильно тому, чтобы повторно брать женщину силой.

Что хорошего в том, что он участвовал в дюжине сражений, поразил мечом сотню туземцев; по крайней мере, ничего такого, что может сравниться с ощущением, когда понимаешь, что ты, первый представитель своей расы, поднимаешься по крутой тропе, направляясь к самой высокой на Земле горной цепи, в центре которой расположился никому не известный священный город.

«Манко Капак построил его возле ворот на небо, где живет его отец…»

Слова сурового кураки все еще звучали у него ушах, а еще – рассказы тех, кто в Тумбесе уверяли, будто дворец Инки сияет золотом от крыши до основания, и, хотя золото совсем не пробуждало в нем алчности, оно подстегивало любопытство.

«Не сносить тебе головы из-за своего неуемного любопытства…» – бывало, говорил дед, устав отвечать на его вопросы, и хотя с тех пор миновало уже тридцать лет, оно по-прежнему не давало ему покоя, и жажда приключений, больше, чем стремление к славе или богатству, подтолкнула его пересечь Море-Океан и последовать за Писарро до богом забытого острова Эль Гальо.

Он уснул, представляя себе тысячу чудес, которые увидит собственными глазами, как только начнется восхождение на величественную кордильеру[18], вздымавшуюся перед воротами тамбо, и проснулся, когда над самыми высокими вершинами забрезжил рассвет.

Пара часовых дремала, привалившись к стене, возле тлеющего костра, а вдали на огромных пиках заблестели вечные снега, отражая первые лучи солнца, которое, казалось, стремилось появиться здесь поспешнее, чем где бы то ни было на планете.

Его завораживала быстрота, с которой появлялось и скрывалось солнце на этом континенте: еще в детстве он привык в компании деда наблюдать долгое наступление вечера, – а еще удивляло, насколько точно сутки делились на две равные части независимо от времени года, если вспомнить длинные-предлинные летние дни там, в полях Убеды, и нескончаемые зимние ночи в те годы, которые он провел во Фландрии.

Тут все было другое, и ему страшно нравились вечные неожиданности, которые постоянно будоражили его чувства, поскольку даже обоняние на каждом шагу открывало новые опьяняющие ароматы, а слух улавливал мелодии, зачастую такие непривычные, как вот эта меланхоличная флейта, которая зазвучала вдалеке.

Музыка долетала сверху, издалека, принесенная легким ветром, повеявшим с вершин: это было словно приветствие наступающему дню, и в этом приветствии слышалась надежда и одновременно печаль, пробуждение к жизни и каждодневному труду или реквием по длинной темной ночи, которая скончалась.

Он сделал глубокий вдох и внезапно ощутил, что этот влажный, чистый и напоенный ароматами воздух он искал с тех пор, как себя помнит.

«Это и есть мой мир, – подумал он. – Ради него я покинул дом».

Они начали восхождение, продрогшие до костей, но вскоре пот уже катил с него градом, и его поразило проворство этих неутомимых человечков, которые взбирались по петляющей крутой тропе с той же легкостью, с которой передвигались по равнине, в то время как ему с каждым разом было все труднее вдыхать воздух, который словно скудел по мере того, как становился чище.

Побережье окончательно осталось позади и, когда он останавливался перевести дух и оборачивался, чтобы бросить взгляд с края дороги, его восхищала совершенная четкость, с которой пустыня оказалась втиснутой между серым океаном и подножием горы, – словно это была грязная полоса детрита[19], которую вздумалось провести Природе, чтобы отделить друг от друга два совершенно несхожих мира.

За поворотом ему открылась забавная картина: его спутники в полном составе ушли вперед и теперь, мокрые с головы до ног, под ледяными струями источника, бившего из камней, с наслаждением терли тело и одежду.

– Давай с нами! – преувеличенно бодро крикнул ему курака. – Нельзя, чтобы хоть одна частица пыли этой проклятой земли, пристанища Супая, сопровождала нас наверх.

Помыли даже сандалии – те, у кого они были, – и, словно именно здесь проходила граница между побережьем и горами, пересекли узкое ущелье, и пустыня и море навсегда остались позади.

Он на мгновение задержался, задрав голову к вершине горы, которая словно гладила небо своими снегами, и у него сжалось сердце – от тоски и от предвкушения: ведь он только что окончательно попрощался с прошлым и уже больше никогда не будет капитаном Алонсо де Молиной.

Когда к ним стал приближаться бегущий часки (разноцветные ленты, его знак отличия, трепетали на ветру), путники почтительно уступили ему дорогу, поскольку того, кто совершит тяжкое преступление: загородит ему проход, задержит или хотя бы заговорит, – ожидало весьма суровое наказание.

Часки жили в крохотных хижинах, расположенных вдоль главных дорог Империи, иногда довольно близко друг от друга, и их единственная задача состояла в том, чтобы днями и неделями терпеливо ждать появления товарища, который передаст послание слово за словом, и тотчас же пуститься в путь, снова и снова повторяя в уме текст, ничего в нем не меняя.

Таким образом новости и приказы могли преодолевать длинные расстояния за весьма короткое время, и Инка, сидя в своем дворце в Куско, всегда был в курсе того, что происходит на бескрайних просторах его обширных владений.

Однако на сей раз, когда с наступлением вечера они с более чем бесконечным терпением совершали восхождение по каменным ступеням лестницы, вырубленной в скале, гонец, бежавший из Тумбеса, не стал их обгонять, а прямо спросил Чабчу Пуси, отвел того на несколько метров в сторону и без запинки проговорил послание, которое ему поручили передать и которое он повторил в последний раз: после этого следовало тут же его забыть.

Лицо кураки, и без того бесстрастное, внезапно словно превратилось в каменную маску, и, отослав часки назад легким мановением руки, он долго размышлял, прежде чем нарочито медленно приблизился к испанцу и хрипло произнес:

– У меня для тебя плохие новости. Очень плохие… Чили Римак приказал убить твоего черного друга и превратил его в «рунантинья».

Алонсо де Молина чуть не потерял сознание: казалось, внутренности ему пронзили каленым железом, – и пришлось тяжело опуститься на ступеньку, не то бы покатился вниз по лестнице.

– Боже милосердный!.. – всхлипнул он. – Быть этого не может! Это невозможно!.. Этот бедный негр в жизни и мухи не обидел.

Он закрыл лицо руками, и ему пришлось собрать всю силу воли, чтобы его не видели плачущим, ведь они с Хинесильо не один год были неразлучны – в походах и приключениях, попойках и сражениях, в голоде, холоде и забавах с женщинами. Их связывала настолько крепкая дружба, что негр, не колеблясь ни секунды, последовал за ним, когда ему пришла безумная идея навсегда остаться в чужой стране. Он считал его больше, чем другом или боевым товарищем, практически братом, и тот был уже единственным звеном, связывавшим его с Испанией и всем, что составляло его прошлое.

Чабча Пуси, курака Акомайо, опустился на ступеньку выше и почтительно и сдержанно хранил молчание, по-видимому, сознавая, какое глубокое горе испытывает это странное существо, наполовину бог, наполовину человек. Когда тот поднял голову и спросил только: «Почему?» – инка пожал плечами и вытянул руки, повернув ладони вниз, словно желая показать силу своего неведения.

– Возможно, ему внушала страх его черная кожа; возможно, он приказал его убить из чистого суеверия или, возможно, пожелал иметь «рунантинья», которой больше ни у кого нет… В его жилах течет королевская кровь, поэтому одному лишь Инке он должен отчитываться в своих действиях.

– Что такое «рунантинья»?

Инка заколебался, но в конце концов с явным усилием и неудовольствием ответил:

– Это своего рода барабан; он изготавливается из кожи врагов, которые были важными… Самый ценный трофей воина.

– Вот мерзавец! – вскричал андалузец, прыжком вскочив на ноги и решительно устремляясь вниз по лестнице. – Я сдеру с него кожу на барабан, или я не Молина… Этот сукин сын у меня узнает, чего стоит жизнь христианина.

Курака, бросившись за ним вдогонку, с силой ухватил его за руку.

– Погоди! – взмолился он. – Погоди, не беги. Ты не можешь вернуться в Тумбес! Мне приказано привести тебя в Куско.

– Да пошел ты со своими приказами! – огрызнулся испанец. – Я собираюсь отрезать яйца этому мерзавцу Ушастому, и не вздумай мне мешать.

– Я сожалею! – сухо ответил туземец. – Мне приказано доставить тебя в Куско живым или мертвым.

Испанец окинул его презрительным взглядом и, резко отведя его руку, с силой толкнул на ступени.

– Оставь меня в покое, гадкий индеец! – крикнул он. – Вы просто шайка дикарей, и капитан Писарро был прав: вы понимаете только силу.

И снова ринулся вниз, перепрыгивая через ступени, и, когда спустя несколько минут заметил, что солдаты, все как один, со свирепым видом гонятся за ним, остановился, подготовил аркебузу и, тщательно прицелившись в самого первого, выстрелил.

Казалось, звук выстрела прогрохотал тысячу раз, отразившись от стен гор: он, словно мяч, отскакивал от одной до другой, спускаясь в самую глубину узкого ущелья, и слился с отчаянным воем солдата, который, падая, стукался о выступы камней, пока не разбился у подножия высокого обрыва.

Отряд в ужасе застыл на месте, и Алонсо де Молина воспользовался передышкой, чтобы перезарядить аркебузу, но, видя, что никто не решается сделать ни шагу вперед, развернулся и поспешно продолжил свой путь в Тумбес.

Он шагал настолько быстро, насколько позволяли ноги, однако спустя два часа разряженный воздух высоты, к которой он не успел привыкнуть, начал угрожать разорвать ему грудь, и волей-неволей пришлось сделать привал и присесть на камень, потому что кружилась голова и накатывали приступы тошноты. Казалось, воздух с трудом поступает в легкие, а в руках ощущалась такая тяжесть, будто он держал не аркебузу, а пушку.

Прошло несколько минут, и из-за поворота вынырнул Чабча Пуси – и замер, увидев, что он целится в него из «трубы громов».

– Я не вооружен! – крикнул он, подняв руки вверх. – Не вооружен! Я человек мирный и желаю лишь с тобой поговорить.

– Мне не о чем разговаривать, пока не прикончу этого мерзавца, и, если хочешь остаться целым и невредимым, держись от этого дела подальше.

– Не могу! – посетовал тот. – Я понимаю, что ты прав, но не могу. Если я не доставлю тебя в Куско, это будет стоить мне жизни. Мне и моей семье. Таков здешний закон.

– Ну, не я же его устанавливал. Терпи, коли ты его принимаешь.

– Послушай!.. – взмолился туземец. – Ты не успеешь пройти и половину пути, как Чили Римак узнает, что ты его ищешь, и скроется из Тумбеса. Страна большая, ты его никогда не найдешь и добьешься лишь того, что тебя убьют его солдаты… Однако, если ты отправишься со мной в Куско и попросишь правосудия у Уаскара, убедив его в том, что один из его родственников подставил под удар безопасность Империи и вызвал гнев богов, убив без причины друга Виракочи, я тебе гарантирую… клянусь честью! – что мой Повелитель прикажет содрать с Чили Римака кожу живьем и ты сможешь пить чичу[20] из его черепа.

Алонсо де Молина долго смотрел на него, обдумывая услышанное, и наконец опустил оружие и прислонил его к скале.

– Ты хитрый лис… – проговорил он. – Грязный, чертовски изворотливый интриган, однако на этот раз, думаю, что ты прав, будь ты проклят. Однако обещаю, если твой хозяин не отдаст мне шкуру этого мерзавца, тогда я сдеру кожу с него самого, лоскут за лоскутом… А сейчас оставь меня в покое, потому что я без сил. Хождение по этим треклятым горам кого хочешь вымотает.

Туземец не послушался – напротив, подошел ближе, доставая из кожаного мешочка, привешенного к поясу, горсть мелких зеленых листьев и небольшой кусок известняка.

– На, возьми! – сказал он. – Это снимет с тебя усталость.

– Ты что, пытаешься меня отравить?

Вместо ответа туземец сунул листья себе в рот и начал усердно жевать.

– Кока – это подарок, который сделал нам Виракоча, чтобы побороть голод, жажду, холод и усталость. Она растет по другую сторону кордильеры, и без ее помощи наши воины, вероятно, не смогли бы выиграть столько сражений… – Он вновь протянул ему листья. – Возьми же! – взмолился он. – Не отвергай пищу богов, а то мне придется поверить, что у тебя с ними нет ничего общего.

Вкус был горький и вызывал желание немедленно выплюнуть листья, но андалузец сделал над собой усилие, поскольку туземец ждал результата, и вскоре почувствовал, как его охватывает смутное ощущение эйфории и облегчения, он дышит полной грудью, а усталость покидает его тело, словно ее далеко-далеко уносит легкий ветерок. Он съехал с камня и оказался на земле, и тут им овладело неудержимое желание расхохотаться, хотя он был совершенно не расположен к веселью.

– Разрази меня гром! – воскликнул он. – Какая любопытная штука!.. Мне весело, я вижу все вокруг с предельной ясностью, цвета кажутся более яркими, а усталость как рукой сняло. Вот чудеса-то!.. Как, говоришь, это называется?

– Кока.

– Кока!.. – задумчиво повторил он. – И что это: дерево, трава или кустарник?..

– Куст, который растет в жарких долинах… Он произрастает сам по себе, хотя его можно выращивать на больших плантациях, но лишь по особому разрешению Инки.

– Инка, как я погляжу, держит все под контролем. Меня это не удивляет: если бы кока была известна в Испании, у императора наверняка было бы на нее исключительное право. Пресвятая дева! Я даже не хочу себе представить, какое состояние я бы нажил, засадив весь Хаэн картофелем и кокой… – Он с удовольствием сделал глубокий вздох и широко улыбнулся. – Боже, как прекрасно я себя чувствую!

– Меня это радует, – вкрадчиво произнес Чабча Пуси. – Меня радует, что ты чувствуешь себя бодрым и отдохнувшим, потому что мне надо сообщить тебе кое-что важное: смерть твоего друга – это не единственное известие, доставленное часки.

Алонсо де Молина пожал плечами.

– Мне все равно, – заявил он. – После известия о Хинесильо ничего из того, что ты можешь мне сообщить, не имеет значения. Я любил этого чертова негра, – жалобно проговорил он. – Я любил его как мало кого в этом мире, и не могу понять, как же это я мог допустить, чтобы негодяй Длинноухий-Узколицый убедил меня оставить его в Тумбесе. Совершенно ясно, что он собирался его убить, как только я уйду с «трубой громов»: вот она-то его на самом деле пугала.

– Но зачем ему понадобилось его убивать? – поинтересовался инка: он явно был озадачен.

– Не имею понятия. Хинесильо был просто неспособен кому-то навредить. Его интересовало только вино, карты и женщины.

– Он спал с какой-нибудь из женщин Чили Римака?

– Кто его знает? Не успели мы сойти на берег, как они принялись вертеть перед ним хвостом, и негр, который, насколько мне известно, был весьма силен по этой части, успел оприходовать где-то тридцать или сорок девчонок. Если он вдобавок не говорил на вашем языке, как он мог знать, что какая-то из них принадлежит Ушастому?

Курака задумчиво жевал свой шар коки и, когда наконец выплюнул в сторону зеленую и густую жижу, получившуюся в итоге, похоже, признал поражение.

– Ладно! – сказал он. – Это дело сможет выяснить лишь мой Повелитель, когда наступит время. Сейчас важно другое… Атауальпа приказал своим людям тебя схватить.

– Почему?

– Потому что кем бы ты ни был, все утверждают, что ты Виракоча или один из его сыновей, и Атаульпа, должно быть, считает, что, если ты встанешь на его сторону, будет больше вероятности свергнуть Уаскара, чем если ты окажешься противником. Когда Империя переживает такой сложный момент, поддержка бога… – и он со значением кивнул в сторону аркебуза, – и его «трубы грома» могла бы помочь окончательно достичь перевеса.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что из-за меня равновесие может быть нарушено?

– В настоящий момент да… – подтвердил курака. – Впервые в нашей истории кто-то осмеливается поставить под сомнение власть Инки, и это все меняет. При Уайне Капаке ты был бы всего лишь гостем, а сейчас представляешь угрозу, учитывая, что мы находимся гораздо ближе к Кито, где правит Атауальпа, чем к Куско, где находится Уаскар.

– Насколько ближе?

– В три раза ближе. Если идти форсированным маршем, можно было бы добраться до Кито чуть больше, чем за неделю, и это значит, что в настоящий момент мы находимся на территории, предположительно контролируемой Атауальпой.

– Предположительно?.. – с иронией повторил испанец. – Брось, не пытайся меня обмануть! Скажи-ка правду.

– Правду? – переспросил инка, коротко выдохнув. – А правда в том, что сейчас тебя разыскивают солдаты Атауальпы, и, поскольку я его знаю, могу предположить, что его приказ был категоричным: либо доставить тебя живым, либо принести твою голову.

– Примерно то же самое, что тебе приказал его брат, не так ли? Ну и семейка!.. И чего только они ко мне прицепились?

– Потому что ты камень, который перевесит чашу весов. Атауальпа – побочный сын, но он честолюбив и на его стороне принцы из семьи его матери[21], как правило, люди мятежные и воинственные. Уаскар – первенец, он контролирует большую часть территории, да и закон на его стороне, однако он миролюбив, и его военачальники утратили навыки и обленились… Поэтому Руминьяуи[22] перешел на сторону Атауальпы.

– А кто такой Руминьяуи?

– «Каменный глаз», одноглазый военачальник, но такой отважный и умный, что одно только имя его сеет панический страх. Если на трон сядет Атауальпа, начнется долгий период войн за расширение территории. Власть Уаскара означает мир и укрепление того, что было уже достигнуто.

– А ты склоняешься к миру?

– Я принимаю то, что прикажет Инка, но сам предпочитаю мир.

– Начинаю понимать: с Руминьяуи и со мной Атауальпа нападет на брата, отнимет у него трон и бросится завоевывать соседние племена. А скажи-ка мне, как собирается поступить Уаскар, когда мы прибудем в Кито?

– Представит тебя своему дяде Яне Пуме, Верховному жрецу, чтобы тот решил, Виракоча ты или нет.

– А в отношении Атауальпы?

– Утвердит его в качестве правителя Кито, хотя обяжет его распустить свои войска и присягнуть ему на верность.

– Не наказав его за нынешнее неповиновение?

– Как бы то ни было, Атауальпа остается кровным сыном Уайны Капака, а, следовательно, Солнца… Единственным наказанием, которое Атауальпа принял бы, не испытывая унижения, была бы смерть, однако никто никогда не осмелился бы убить Сына Солнца.

– Понятно… А еще понятно, что он пользуется тем, что у него неприкосновенность.

– Как видишь, положение сложное, и поэтому мой долг – доставить тебя живым и здоровым к Верховному жрецу… – Он многозначительно помолчал. – Или помешать тебе перейти на сторону Атауальпы.

– Ты не оставляешь мне особого выбора, – согласился испанец. – А что будет, если Верховный жрец придет к выводу, что я не имею отношения к Виракоче?

– Я этого не знаю.

– Точно не знаешь? Уверен, что не натянут мою кожу на барабан, как только что проделали с Хинесильо?

– Знатный иностранец, пусть даже не обязательно бог, может спокойно жить в Инкарии, и при этом его никто не будет превращать в «рунантинья». Не все здесь такие дикари, как Чили Римак.

– Полагаю, что мне придется подвергнуть себя такому риску, – кротко сказал испанец. – В конце концов, еще капитан Писарро меня предупреждал, что, оставшись в Тумбесе, мы рискуем шкурой, хотя я и подумать не мог, что его предсказание исполнится прямо так буквально.

Он поднялся с места, взял аркебузу и изобразил воодушевленную улыбку.

– Вперед! – сказал он. – Куско ждет…

Холодная, темная и бурная река прокладывала себе путь между головокружительных каменных громад, ударяясь о скалы, таща за собой камни, обламывая ветви и производя оглушительный шум, который был слышен уже на вершине горы, а затем все время нарастал по мере того, как крутая и петляющая тропинка спускалась к ее руслу – великолепному каменному ложу из отполированного плитняка, которое могло бы считаться идеальной артерией, если бы не пороги, которые время от времени вдруг возникали при небольших перепадах высоты.

После четырех изматывающих дней похода, взбираясь по скалам, двигаясь по краю ущелий или пересекая заболоченные пустоши, Алонсо де Молина начал понимать, почему эта цивилизация не знала колеса – по крайней мере, не обращала ни малейшего внимания на его использование, – поскольку на этих дорогах с постоянными спусками-подъемами любая повозка очень скоро превратилась бы в громоздкую обузу.

С тех пор как море окончательно скрылось у них за спиной, пейзаж превратился в мир камня и снега, пугающий и одновременно завораживающий; до такой степени необыкновенный, что даже андалузец, полагавший, что он уже повидал все на свете, испытывал глубокое потрясение.

«Грандиозность» было самым подходящим словом, чтобы попытаться хоть как-то определить чувства, которые охватывали его, когда он поднимал взгляд и видел перед собой каменную громаду, отвесно поднимавшуюся над его головой на тысячу с лишним метров, или обозревал с какого-нибудь пригорка мощную гору, основание которой, вероятно, не поместилось бы и на половине провинции Хаэн. Расстояния, а главное, высота и объемы не имели ничего общего с тем, что он встречал до этого. Да, конечно, ему потребовалось больше месяца, чтобы переплыть океан, но там каждый день взгляду открывалась одна и та же картина, плоская протяженность воды почти не менялась и не предлагала точек отсчета, которые бы позволили составить ясное представление о ее подлинных размерах.

А в этой небывалой горной цепи, сравнимой только с той, которую Марко Поло описал в своих путешествиях в Китай, размеры и расстояния благодаря меняющемуся свету, который особенно в ранние часы максимально усиливал контуры и тени, обретали жизнь и рельеф.

Воздух, настолько чистый, что часто возникало впечатление, будто его не существует, а когда они делали привал и звуки шагов стихали, тишина была такой глубокой и такой полной, что у испанца появлялось ощущение, что они оказались посреди пустоты.

В полдень, когда солнце стояло прямо над головой, почти на линии экватора, на высоте больше трех тысяч метров, казалось, что его лучи превращаются в жидкий огонь, безжалостно заливающий людей, сдирая с них клочьями кожу, хотя неожиданно, когда его закрывала туча, температура сразу падала на тридцать градусов, чтобы вновь резко подняться, когда та уходила.

Если даже камни не выдерживали такой пытки и раскалывались, еще меньше удавалось это вынести голове человека, родившегося в низине; его легкие еще не сумели привыкнуть к разряженному воздуху, из-за чего приходилось то и дело останавливаться, чтобы перевести дыхание, и тем самым отчаянно тормозить бодрое движение своих спутников.

– Залезай в паланкин! – настойчиво предлагал Чабча. – Позволь моим людям тебя нести, а не то мы никогда не дойдем.

– Нет.

Уже даже кока не помогала ему переносить тяжесть в ногах и мучительное ощущение удушья, которое изводило его, когда плоскогорья поднялись выше четырех тысяч метров; стальной нагрудник при нагревании превращался в орудие пытки, а аркебузу словно тянула к земле какая-то неодолимая сила, с каждой минутой увеличивая ее вес, и даже меч обернулся наковальней, которую он утомился таскать по всему континенту.

Алонсо де Молина всегда считал себя сильным человеком и тем не менее, хотя он прекрасно питался и был здоров, ему приходило в голову, что долгое голодание, болезни и лишения в те месяцы, когда они вместе с Писарро и другими товарищами оказались предоставлены собственной судьбе на острове Эль Гальо, не идут ни в какое сравнение с этими мучительными подъемами и спусками по бескрайним дорогам Империи.

А вот туземцы, в свою очередь, чем выше поднимались, тем выглядели все бодрее, их походка по мере приближения к зоне холода становилась с каждым разом все энергичнее, поскольку, судя по всему, быстрая ходьба была их единственным способом согреться, так как ни солдаты, ни носильщики не имели права на коку, предназначенную исключительно для знати.

– Предоставить ее народу значило бы обречь лучшие земли на ее выращивание, к тому же многие избаловались бы и разленились. Единственный недостаток коки в том, что у человека в отсутствие силы воли возникает привыкание. Поэтому меня беспокоит, что ты так часто к ней прибегаешь. Не надо вводить это в привычку.

– Обещаю тебе, что как только мы доберемся до Кито, я про нее забуду, – заметил испанец. – Однако, если бы не она, я бы точно никогда не смог досюда дойти.

Они остановились на вершине лысой горы, чтобы взглянуть на тропинку, которая, петляя, спускалась к ревущей широкой реке, берущей начало у самого низа гигантской снеговой шапки, которая, словно зеркало, отражала солнечные лучи, и испанца поразило, с какой математической точностью проложена дорога, поскольку по ней мог пройти даже слепой, считая шаги и в определенный момент сворачивая попеременно то влево, то вправо.

– В ту пору, когда не идет сев или сбор урожая, каждое селение обязано поддерживать дороги в хорошем состоянии, а инспекторы проверяют, чтобы не было ни одного ухаба и ни одного камня от Куско до Кито.

– И что, все так идеально организовано?

– Без строгого порядка никому бы не удалось управлять таким количеством разных народов, населяющих столь непохожие земли. Племена, обитающие в горах, в жарких долинах, на побережье и в лесах на востоке, которые лопотали на тарабарских языках и жили по диким обычаям, ныне объясняются друг с другом на кечуа и следуют одним и тем же нормам поведения. Так же как солнце каждый день восходит над одним и тем же перевалом восточнее Титикаки, бросая свой первый луч на остров Луны, и в одно и то же время скрывается в одном и том же месте в море, так и его дети, инки, организовали Империю. Все рассчитано и предусмотрено.

– Даже мой приезд?

– Даже твой приезд. Два года назад огромная комета с длинным хвостом пересекла небо, и, по словам наших прорицателей, ее появление означало смерть Уайны Капака и возвращение Виракочи. Мы тебя ждали.

– Что еще написано обо мне в ваших пророчествах?

– Написано? – удивился курака. – Что значит «написано»?

– То, что содержится в книгах.

– А что такое «книга»?

Андалузец шумно вздохнул:

– Ну как тебе объяснить, что такое книга!.. Для начала надо выяснить, известна ли тебе бумага… – Он вынул из кармана единственное письмо, которое получил с тех пор, как приехал в Новый Свет, и показал ему. – Это бумага! – сказал он. – Знаешь, для чего она служит?

Тот с некоторой опаской взял письмо двумя пальцами, тщательно рассмотрел с одной и с другой стороны и в конце концов вернул, словно это было что-то подозрительное.

– И для чего она служит?

– Это письмо… В нем посредством вот этих знаков мои родные рассказывают мне все, что случилось дома за последнее время. Вы пользуетесь чем-нибудь похожим?

Чабча Пуси, курака Акомайо, который, судя по всему, искренне заинтересовался тем, что ему пытался втолковать испанец, немного поразмыслил и наконец, вынув из сумки толстый шнурок, с которого свисало несколько разноцветных веревочек с искусно завязанными узелками, сказал:

– У нас есть «кипу». В зависимости от размера, цвета, количества и расположения узелков, они сообщают сведения. Например, этот мне напоминает, сколько лам и альпак сейчас имеется в Акомайо; вот этот – сколько туник, а вот этот – сколько мечей и щитов…

Алонсо де Молина в свою очередь взял шнурок и стал рассматривать, вертя в пальцах, стараясь понять, как его используют. Наконец вернул его хозяину, кивнув головой:

– Понятно… – сказал он. – Неплохой способ держать в памяти сведения… Но вот что мне хотелось бы знать, так это: если твоя жена пришлет тебе такую штуку, узнаешь ли ты, что она жива-здорова, урожай был неудачный, а твоя кузина выскочила замуж за местного дурачка…

– Зачем ей мне об этом сообщать? Все это я узнаю, когда вернусь.

– Ладно!.. Однако представь себе, что ты хочешь узнать об этом раньше. Как бы ты это сделал?

– Зачем мне это знать, если, находясь так далеко, я не смог бы ничего исправить?.. Я предпочитаю спокойно путешествовать и думать, что все идет так, как я оставил, а не узнать, что Найка заболела и, возможно, умирает. Это было бы бессмысленное страдание, тебе не кажется?

Что это было: идиотский ответ или демонстрация железной логики, – только поразмыслить об этом испанец не успел, поскольку собеседник вскочил на ноги, давая понять, что разговор окончен, и, как обычно, бодрым шагом начал спускаться к реке.

Испанец беззаботно двинулся за ним по крутому склону. И тут за последним поворотом тропинки его взору открылось такое зрелище, что он невольно застыл на месте, словно внезапно превратившись в соляной столб: через широкое русло реки был перекинут совершенно невообразимый веревочный мост, и его середина угрожающе раскачивалась над бурными водами, которые с ревом прокладывали себе путь между острых камней, напоминающих черные клыки голодного волка.

– Уж не собрался ли ты по нему переправляться? – запротестовал он.

Чабча Пуси взглянул на него с удивлением:

– Почему нет? – спросил он. – Чем он плох?

Первые солдаты уже продвигались по хлипком мосту, крепко, как только можно, вцепившись в потрепанные веревочные поручни, и у Молины возникла уверенность в том, что стоит им только зазеваться, как ветер, который с ревом спускался с горного хребта, подхватит их и понесет над бездной к самым дальним пределам земли.

– Они сошли с ума! – в ужасе пробормотал он. – Окончательно свихнулись. Я отказываюсь переправляться здесь.

– Ничего другого не остается, – спокойно ответил инка. – Другого пути нет.

– Всегда есть другой путь.

– Но не в горах. Разве в твоей стране нет рек?

– Есть. Спокойные реки с прекрасными каменными мостами. Не то что этот.

Первая группа солдат уже переправилась на другой берег и рассредоточилась по склону с оружием на изготовку, готовые к бою, и тут, пока он наблюдал за их передвижением и тем, как тщательно они изучают камни и кусты на вершине, его вдруг осенила догадка:

– Ты ждешь нападения? – спросил он.

– Какое место может быть лучше для засады? – прозвучало в ответ. – Если люди Атауальпы намереваются тебя схватить, то это как раз подходящее место. Подождем, пока разведчики не удостоверятся, что опасности нет.

– Меня больше волнует мост, нежели все солдаты Атауальпы вместе взятые.

Чабча Пуси лишь улыбнулся, не сводя взгляда с противоположного берега; ни одна даже самая мелкая деталь крутой стены, начинавшейся в нескольких шагах от входа на мост, не была обойдена его вниманием – до тех пор, пока фигура офицера, командовавшего охраной, не появилась на скале и не замахала руками, приказывая начать продвижение.

– Идем! – сказал он. – И помни, что этот мост прослужил уже больше века и не оборвался.

– Ничего себе утешение! Целый век!..

– Но каждые три года его восстанавливают… – добавил туземец. – У жителей этих гор нет иной обязанности в жизни, кроме как плести крепкие веревки и содержать мост в идеальном состоянии. Если дорожные инспекторы обнаружат хоть малейший дефект, то кураку сбросят в пропасть вместе со всей семьей. Это действует на тебя успокаивающе?

– Должно было подействовать, вот только ветер… кто его остановит?

Не дожидаясь ответа, он с обреченным видом двинулся вперед, но не успел пройти метров тридцать, как его поразил внезапный грохот, донесшийся из самой глубины каньона, и это был то ли рев, то ли безудержные рыдания, к которым примешивалось неистовое биение воды о гранитные стены, скрежет камней, которые поток волочил по дну, и завывания ветра, тон которого менялся каждую минуту.

Сила постоянно бушующего ветра, который стремился пробиться сквозь узкую горловину огромной естественной воронки, которую представляло собой ущелье, была такова, что за двадцать шагов до начала моста уже была натянута веревка, за которую надо было держаться, чтобы не подвергать себя риску и не оказаться безвозвратно утянутым в русло реки.

Испанец остановился, перекинул ремень аркебузы через грудь, подтянул покрепче меч и непромокаемую кожаную сумку, в которой хранил порох, и, громогласно чертыхнувшись в полной уверенности, что никто все равно не разберет ни слова, двинулся навстречу пренеприятному приключению – переправе через реку; он старался не смотреть вниз, поскольку это было бы все равно, что броситься в воду вниз головой, ведь даже на крепостной башне он испытывал головокружение.

– Я из Убеды, – только и смог прошептать он напоследок, как бы извиняясь. – Я из Убеды, которая по милости Господней расположена на ровной земле; вот уж не знаю, какого черта меня понесло исследовать самую горную страну на этом свете.

Несомненно, это были тоскливые минуты; столь же бесконечные, как самое жестокое сражение, в котором ему довелось участвовать за свою бурную жизнь, потому что на сей раз он сражался не с людьми и оружием, а с неукротимым ветром и сильным головокружением, из-за которого его совершенно не слушались ноги.

Поэтому он полностью сосредоточился на том, чтобы цепляться руками за все, что придется, не обращая внимания на происходившее вокруг, и лишь когда вновь ощутил под ногами твердую почву, заметил, что по ту и другую сторону моста развязался жестокий бой.

Откуда взялось столько людей, так и осталось для него загадкой: они выныривали из-за камней и кустов на вершине горы и, размахивая короткими мечами и тяжелыми булавами, обрушивались на солдат Чабчи Пуси. Те, в свою очередь, пытались отважно защитить своего предводителя, в то время как носильщики, поспешно побросав свою поклажу, кинулись бежать врассыпную.

Испанцу потребовалось всего несколько секунд, чтобы подготовить аркебузу и выстрелить в ближайшего из нападавших. Тот схватился за грудь, вопя от боли, однако, вопреки ожиданиям, на этот раз противника не охватила паника, поскольку грохот реки и ветер приглушили звук выстрела «трубы громов»; никто и не заметил, что несчастный был ранен невесть откуда прилетевшей свинцовой пулей, а не холодным оружием в рукопашной схватке.

Алонсо де Молина на какое-то мгновение почувствовал себя в дурацком положении; у него возникло непреодолимое желание отвернуться и засвистеть, сделав вид, что он не имеет ко всему этому никакого отношения. В итоге он схватил за руку кураку и прикрыл его собой в уверенности, что солдаты не смогут долго сдерживать напор противника, втрое превосходившего их по численности.

Он стал свидетелем неоправданной жестокости нападавших, которые сбрасывали в пропасть и мертвых, и раненых, и не сходил с места до тех пор, пока их предводитель, человечек с выбритой головой и деформированными ушами, украшенными золотыми кольцами, которые оттягивали мочки чуть ли не до плеч, не приблизился к нему – не без некоторой опаски – и не заговорил тоном, который по замыслу должен был звучать властно, а прозвучал фальшиво, поскольку пришлось слишком напрягаться, чтобы перекричать шум.

– Я – Пома Ягуар, наместник Уанкабамбы[23], и я приветствую тебя от имени моего господина Инки Атауальпы… – Затем он повелительно указал на Чабчу Пуси, которого почти не было видно за спиной испанца. – Отдай мне этого человека, который должен заплатить жизнью за свое предательство.

Молина твердо отказался.

– Этот человек – мой друг. Чтобы его убить, тебе придется попытаться убить и меня, и твой господин потребует от тебя отчета, как ты посмел поднять руку на Виракочу… Прочь с дороги!

Он оттолкнул того в сторону и, взяв Чабчу Пуси за плечо, поставил его перед собой, чтобы твердым шагом начать восхождение по крутому склону, уповая на то, что одним лишь спокойствием и надменностью сумеет спасти кураке жизнь.

Наместник Пома Ягуар колебался несколько секунд – находясь под впечатлением то ли от твердости, то ли от хриплости голоса андалузца, – однако этого времени оказалось достаточно, чтобы его люди расступились, освободив путь к вершине; некоторые с удивлением протягивали руку, чтобы коснуться блестящей металлической кирасы, на которой играли серебристыми бликами солнечные лучи.

Крутой склон был, без сомнения, самым узким, крутым и изматывающим из тех, что им уже пришлось преодолеть, однако Молина изо всех сил старался не выдавать своей усталости, и, несмотря на то что разреженный воздух высокогорья, похоже, вновь отказался заполнять его легкие, а голова грозилась лопнуть, он твердо сжал зубы и упрямо продвигался вперед, сознавая, что «бог» не может обнаруживать признаки слабости.

– Кока! – прошипел он, когда ноги, как ему показалось, должны были вот-вот перестать ему подчиняться. – Мне нужна кока… Быстро!

Чабча Пуси мгновенно внял его просьбе и, тайком сунув руку в кожаную сумку, передал ему горсть листьев и кусочек известняка. Испанец положил все в рот и начал с наслаждением жевать, моля небо о том, чтобы снадобье поскорее подействовало и позволило ему добраться до вершины, не рухнув раньше времени без сил.

Последние метры явились настоящим испытанием: он уже не столько толкал кураку впереди себя, сколько вцепился в того в надежде, что это поможет ему устоять на ногах и избежать позора; не хватало еще, чтобы те, кто провожал его взглядом, увидели, как «бога» из плоти и крови больше не держат ноги.

Достигнув вершины, он притворился, что у него перехватило дыхание от восторга перед величественной красотой открывшейся его взору картины: обширнейшего плоскогорья, поросшего невысокой травой и усеянного сотней небольших свинцово-серых озер, похожих на пятна ртути, в зеркале которых отражались грозные белые пики, выстроившиеся в километрах тридцати в очередную нескончаемую горную цепь.

Неподвижный воздух был сухим и прозрачным, а тишина такой глубокой по контрасту с грохотом реки, что покатившийся камень показался первым нарушением первозданности мира, сотворенного в этом виде миллионы лет назад и просуществовавшего до сих пор, словно его никогда не видели глаза ни одного человека.

– Как красиво! – пробормотал он, едва отдышавшись. – Это самое красивое и пустынное место, которое мне когда-либо доводилось видеть.

Чабча Пуси обернулся и озадаченно посмотрел на испанца: ему было действительно нелегко понять, как это человек, только что переживший такой сложный момент, способен восхищаться красотой пейзажа. Однако он ничего не сказал, потому что перед ними вдруг возник коротышка Пома Ягуар, вставший на цыпочки в тщетной попытке дотянуться хотя бы до нагрудника испанца.

– У меня приказ моего повелителя, Инки Атауальпы, привести тебя к нему в Кито, столицу Северных владений… – пронзительным голосом объявил он, в то время как солдат, опустившись перед Молиной на колени, протягивал испанцу небольшую коробку из плетеной соломы. – И мой повелитель предлагает вам этот замечательный подарок в знак своей дружбы и своего желания союза.

Андалузец взял коробку и, открыв ее, обнаружил два массивных золотых кольца тонкой работы – такие же, как у Наместника. Он внимательно их рассмотрел и усмехнулся.

– Очень красивые! – согласился он. – Но пока мне не приходит в голову, куда их повесить… – Внезапно тон его голоса изменился, став властным и почти агрессивным. – Хотя я не понимаю, как это Атауальпа предлагает мне такие доказательства дружбы и в то же время приказывает убить мою охрану. Одно с другим не вяжется.

– Эти люди были не твоей охраной, а твоим конвоем. Они вели тебя, пленного, к Уаскару… А я тебя освободил.

– И ты в свою очередь превратился в мою охрану или в мой конвой? Разве я не свободен направиться куда пожелаю? Я в состоянии выбрать между Кито и Куско?

Пома Ягуар повернулся к Чабче Пуси и несколько мгновений смотрел на кураку с яростным выражением физиономии, словно считая того виновным, что ему задали подобный вопрос. Наконец, уцепившись за идею, которая показалась ему спасительной, он суетливо затараторил:

– Кито находится ближе, и будет правильно, если ты в первую очередь посетишь брата, который находится ближе. Затем мой повелитель предоставит тебе возможность продолжить путь в Куско, если таково будет твое желание. Не сделать этого значит показать, что ты неодинаково относишься к двум сыновьям Инки Уайны Капака, и это было бы ужасным оскорблением для моего повелителя и его самых верных подданных…

Алонсо де Молина, по-видимому, понял, что упираться тут абсолютно бесполезно, принимая во внимание скрытую угрозу, заключенную в словах коротышки, поэтому лишь широко развел руками в знак того, что не видит особой разницы между тем и другим городом, и одновременно показывая, что он вновь отправляется в путь.

– Ладно! Не будем терять времени… Кито ждет!

К вечеру они добрались до небольшой деревушки: несколько хижин из глины и соломы, которые сиротливо стояли посреди этого болотистого плоскогорья. Ее обитатели – молчаливые привидения в одежде землистого цвета, с лицами, обожженными солнцем, – едва завидя вооруженных людей, укрылись в глубине своих обиталищ.

Один лишь «льякта камайок», то есть инспектор общественных работ, который являлся высшим представителем власти в местности, удаленной от мало-мальски важного населенного пункта, отважился выйти навстречу прибывшим, однако в действительности его присутствие оказалось бесполезным, поскольку стоило ему увидеть «человека-бога» в сияющих доспехах, высоком шлеме да еще и с длинной густой бородой, он рухнул как подкошенный, уткнувшись в грязь лицом и сотрясаясь от конвульсий.

Губернатор Пома Ягуар ограничился тем, что яростно пнул несчастного под зад и немедленно направился к самой большой хижине, откуда бесцеремонно выставил перепуганных обитателей.

– Будете спать здесь, – объявил он Молине. – На рассвете продолжим путь по парамо[24], чтобы перебраться через перевал к югу от озера.

– Это будет очень тяжелое путешествие, – возразил Чабча Пуси. – Кто, как не Виракоча, заслуживает того, чтобы передвигаться по Королевской дороге?

– Королевская дорога кишмя кишит шпионами, – желчно ответил тот. – И не открывай рта, если не хочешь истощить мое терпение. Виракоча – мой гость, я это знаю, а ты – мой пленник, не забывай.

Он вышел из хижины, оставив его возле дымного и вонючего огня от навоза альпаки, и Алонсо де Молина тотчас снял тяжелый шлем и кирасу и опустился на циновку, привалившись спиной к стене.

– Не нравится мне этот человек, – проговорил он, растирая руки и вытягивая их к огню в попытке согреться. – Ты был прав, и люди Атауальпы мне не нравятся.

– Они хотят войны.

– Война меня не пугает, – твердо ответил испанец. – Я всегда был военным человеком, но считаю недопустимым, что кто-то восстает против собственного брата и добивает раненых, как приказал сделать этот карлик. – Он глубоко вздохнул, то ли выражая недовольство, то ли в знак смирения. – Я чувствую себя обманутым, – вскоре добавил он. – Пленники на острове Эль Гальо рассказывали мне о прекрасной стране, в которой царит порядок, никто никогда не ложится спать без ужина и справедливость превыше всего… – Он широким жестом обвел вокруг. – И что я здесь нахожу!.. Ненависть и смерть; предательство и братоубийственные войны… Не нравится мне это. Нет, решительно не нравится.

– А чего ты ждал? – поинтересовался туземец, который устроился в другой стороне помещения. – Загородную прогулку? Меня с самого начала удивило твое поведение. Если ты бог, то ведешь себя как человек, а если ты человек, то ведешь себя как сумасшедший. Нельзя же в одиночку приехать в самую крупную из существующих империй и вести себя так легкомысленно. Я уже знаю, что никакой ты не бог, хотя с моей стороны твоей жизни не грозит опасность. Но что произойдет, когда это поймет Пома Ягуар, Чили Римак, Атауальпа или кто-либо еще? Ты внушаешь страх, а страх всегда был плохим советчиком. Тебя убьют.

– Ничего себе, утешил!

– Это не утешение, это совет. Ты спас мне жизнь, и единственный способ отблагодарить тебя – это спасти твою. Послушай, что я тебе говорю! Если не хочешь тоже превратиться в «рунантинья», измени поведение… Тебе вот нравится смеяться над вещами и людьми, да только мой народ не обладает чувством юмора. Смех – признак сумасшествия.

– Сумасшедший – тот, кто никогда не смеется, – изрек Алонсо де Молина. – Я приехал из тех краев, где ценят смех, веселье, песни, танцы, вино и женщин, потому что в Андалусии ты скорее ляжешь спать без ужина, чем без смеха… Но я принимаю совет: совершенно очевидно, что тот, кто живет в этих пустынных краях, на такой высоте, в таком холоде и при таком ветре, мало настроен веселиться… А вот скажи-ка: что, по-твоему, нам следует предпринять?

– Предпринять? – удивился курака. – Ничего. Наша судьба отныне в руках Атауальпы. Он решает.

– Ошибаешься, – спокойно возразил испанец. – Не для того я сюда добирался, чтобы превратиться в чей-то инструмент. Ты был прав: я предпочитаю Уаскара. Мы отправимся в Куско.

Собеседник покачал головой и какое-то время казалось, что он решил не отвечать. Этот великан с глазами морского цвета – становится не по себе, когда в них заглядываешь, – часто вел себя как человек не от мира сего, без мозгов. Наконец яростно фыркнув, он спросил с оттенком иронии:

– А что ты сделаешь с Помой Ягуаром? Скажешь ему, что мы уходим? Знаешь, что с ним сделает Атауальпа, если он вернется с пустыми руками?.. С живого спустит кожу после того, как сначала убьет у него на глазах всю семью…

– По-видимому, то же самое сделает с тобой Уаскар… А ты мне нравишься больше, чем этот мерзкий карлик.

– Да ведь у него люди и сила на его стороне!..

Алонсо де Молина слегка улыбнулся:

– А на моей – хитрость… – Он выдержал многозначительную паузу и с любовью похлопал по аркебузе. – И «труба громов».

– Ты собираешься его убить?

– Если он меня не вынудит это сделать, то нет.

Чабча Пуси, курака Акомайо, глубоко задумался, не сводя взгляда с огня, и в итоге, вновь подняв голову, заметил:

– Мне больно об этом говорить, но, если ты не убьешь Пому Ягуара, мы далеко не уйдем. Он знает, чем рискует, и будет нас преследовать до самих ворот Куско, если понадобится. Однако, если он умрет, мы будем вне опасности. Я знаю его людей: если они окажутся без начальника, то не станут предпринимать никаких действий до тех пор, пока им не пришлют нового. Таков закон: если человек не принадлежит к правящему классу, ему возбраняется действовать самостоятельно, без приказа. А среди людей Помы Ягуара только рабы или солдаты. Никто и пальцем не шевельнет, когда речь идет о таком деликатном деле, как жизнь Виракочи.

– Мне претит мысль о хладнокровном убийстве человека, даже когда речь идет о тюремщике. – Он озабоченно покачал головой. – Когда я сошел на берег в этой стране, я думал, что окончательно распрощался с войной и насилием, и вот поди ж ты – на днях убил одного из твоих людей, а сегодня – солдата. Не проси меня убить еще и карлика.

Туземец кивнул головой в сторону аркебузы.

– Если ты не хотел убивать, зачем же тогда притащил с собой оружие?

– Чтобы защищаться.

– Что ты до сих пор и делал. И защитишь себя, если убьешь Пому Ягуара… Взгляни правде в глаза! Если ты согласишься, чтобы он отвел тебя в Кито, рано или поздно Атауальпа обнаружит, что ты не бог, а человек, от которого ему немного пользы и который может стать опасным. И тогда твоя жизнь будет не дороже моей, которая в данный момент ничего не стоит.

Алонсо де Молина некоторое время молчал, собираясь с мыслями, и, протянув руку, снял со стены тростниковую свирель и начал с силой в нее дуть, хотя у него почти ничего не получилось.

– Это какие же легкие надо иметь, чтобы на этом играть, – заметил он и наконец тряхнул головой в знак согласия. – Ладно! – добавил он. – Если не будет другого выхода, я убью Пому Ягуара, но это мне совершенно не по душе…

Полчаса спустя они вдвоем покинули хижину и прямо перед ней, на своего рода центральной площади этой грязной деревушки, в укрытии от ветра, образованном высокими стенами, обнаружили весь отряд солдат: те сидели на корточках вокруг костра, а Пома Ягуар устроился на крохотном табурете в углу.

Уже совсем стемнело, луна еще не появилась, и северный ветер, пробирающий до костей, разгуливал по плоскогорью, завывая зловеще, как никогда.

Испанец невольно восхитился силой духа людей, отваживающихся обитать в этой пустынной и ледяной пуня[25], степи, где росли только хилые кустики и чахлые травы, которые едва позволяли выжить их скудным стадам лам, альпак и викуний. Казалось, ничего, кроме круглых мучнистых клубней, нельзя вырастить на крохотных клочках пригодной земли, беспорядочно разбросанных то там, то сям, и на всем пространстве, которое можно было охватить взглядом, не было видно ни одного дерева или древесного куста. Даже воздух, разреженный из-за высоты, был таким скудным, что костер тоже разгорался с большим трудом, и вонючего дыма от него было больше, чем тепла, которое давал огонь, медленно поглощая кучи высушенных солнцем экскрементов – его единственную пищу.

Он посмотрел на «Наместника», закутавшегося в выцветшее красное пончо: тот смахивал на безжизненную мумию или на обезьяну, оцепеневшую от холода.

Он поколебался какое-то мгновение и наконец, словно смирившись, слегка распахнул тяжелое одеяло из шерсти альпаки, которое дал ему Чабча Пуси, чтобы защищаться от холода в горах, и доспехи вспыхнули в свете пламени, ослепив солдат, которые испуганно за ним наблюдали.

– Мы уходим! – объявил он, обращаясь непосредственно к Поме Ягуару, тело которого тут же напряглось, словно неожиданно вернувшись к жизни. – Мы с моим другом уходим, и не пытайся нас преследовать, иначе мне придется тебя убить.

– Ты не можешь уйти, – дрожащим голосом возразил коротышка. – У меня приказ доставить тебя в Кито живым или мертвым.

– Живым я идти туда не хочу… – заносчиво пророкотал Алонсо де Молина. – И никто из вас не сможет убить Виракочу. – Он продемонстрировал им тяжелую аркебузу, которую держал в правой руке. – А вот моя «труба громов» может тебя прикончить, как и любого другого, кто будет мешать моим планам, но я сохраню тебе жизнь, если ты поклянешься, что не будешь пытаться меня остановить.

Было очевидно, что и Пома Ягуар, и его люди были напуганы словами «человека-бога», который впервые угрожал пустить в ход свои магические способности. Взоры всех присутствующих тут же обратились к коротышке, который изо всех сил пытался обуздать свой страх и унять дрожь.

– Я не могу в этом поклясться, – чуть ли ни всхлипывая, наконец выдавил он из себя. – Если я вернусь без тебя, моя судьба, как и судьба моих жен, детей и рабов будет ужасной. Гнев моего повелителя не имеет границ. – Он со слезами на глазах заглянул испанцу в лицо. – Убей меня, если ты должен уйти, потому что в этом случае я буду объявлен героем, павшим в бою, и моя семья будет навеки окружена почетом, только не проси меня о невозможном.

Беззащитность этого тощего высокомерного карлика вызывала жалость, но андалузец нисколько не сомневался в том, что Чабча Пуси был прав, и, если оставить его в живых, он будет постоянно наступать им на пятки на протяжении всего долгого путешествия в Куско.

Он пожал плечами и потряс тростниковой свирелью, которую держал в левой руке.

– Ты сам этого захотел, – сказал он. – Я убью тебя, чтобы ты стал героем. – Он повернулся к солдатам, которые не осмеливались даже моргнуть. – Из моей «трубы громов» вылетит молния, которая убьет вашего начальника, а из этой флейты – рокочущие голоса богов, которые вас оглушат и ослепят, если вы осмелитесь хотя бы на меня взглянуть. Советую вам закрыть глаза, если хотите их сохранить, а также сохранить жизнь, потому что ярость богов в тысячу раз более жестокая, чем ярость Атауальпы. Закрывайте глаза!

Он швырнул свирель в огонь, поднял оружие и, прицелившись прямо в грудь Помы Ягуара, выстрелил.

В тишине ночи прогремел звук выстрела, сверкнула вспышка, и бедный человечек упал навзничь, издавая жуткий вопль боли и страха. На какое-то мгновение воцарилась тишина, как вдруг порох, которым были заполнены трубки тростниковой свирели, резко взорвался, наполнив окружающее пространство дымом, пеплом и вспышками.

Охваченные безудержной паникой солдаты бросились на землю, прикрывая головы руками и крича от ужаса.

Алонсо де Молина воспользовался сумятицей, чтобы схватить за плечо дрожащего кураку и увести его оттуда до того, как дым окончательно рассеется.

Когда спустя десять минут самый смелый из солдат наконец отважился открыть глаза, его взору предстала картина смерти и разрушения, а в воздухе витал неприятный острый запах: запах богов, которые своими молниями и своими громкими голосами охраняли гигантского и ужасного Виракочу.

Они исчезли из виду, растворившись в темноте; шли куда глаза глядят, поспешно и молча, пока огонек костра не перестал маячить вдали, а ветер больше не доносил крики ужаса солдат.

Чабча Пуси все еще дрожал.

Когда же он в конце концов пришел в себя, то задрал голову, изучил положение звезд и решительно указал направление.

– На юг, – сказал он. – Переправимся через озеро.

Вскоре на небе взошла луна, и с появлением ее серебряного лика холод усилился, а северный ветер задул с большей силой, толкая их в спину, словно невидимая рука, которая хотела увести их подальше от неких опасностей.

Но этот ветер сам по себе представлял наибольшую из опасностей.

Ветер и холод, который он тащил за собой, словно ему нравилось срывать его с заснеженных вершин и сеять по своему желанию по пуне, чтобы заморозить любое проявление жизни.

Лужи, бесчисленные лужи, в которых ледяная вода порой доходила до середины икры; поскользнувшись, они падали в воду, и контакт с мокрой одеждой вскоре стал просто непереносимым.

– Надо найти какое-то укрытие, а не то мы заледенеем, – уверенно сказал испанец. – Я больше не могу сделать ни шагу.

– Не останавливайся! – хриплым голосом решительно ответил инка. – Если мы прекратим двигаться, то умрем от холода. Идем… Идем!

Они разделили между собой последние листья коки, что позволило им немного согреться, и вскоре наконец заметили в полумраке крохотную хижину и что-то вроде примитивного загона, в котором за глиняной стеной сгрудились десятка два альпак.

Они затесались среди них и ощутили, как благодаря животному теплу постепенно приходят в себя, и Алонсо де Молина плюхнулся на землю, не обращая внимания на вонь экскрементов и кислый запах, исходивший от животных. Втиснувшись между двумя альпаками, чему те не воспротивились, он закрыл глаза и позволил сну унести его как можно дальше от ненастной ночи. Его руки уже смахивали на скрюченные лапы, которые больше не могли сжимать аркебузу, а ноги отказались повиноваться в тот самый момент, как он перестал ими двигать.

Холод был таким сильным, а усталость такой глубокой, что в какое-то мгновение он вообразил, что смерть вот-вот принесет ему умиротворение, и был совсем не против того, чтобы больше не просыпаться.

И все же с первыми лучами рассвета он проснулся, почувствовав легкое волнение среди животных и высунув голову, заметил грязного коренастого человека: тот вышел из крохотной хижины и, громко зевнув, задрал свои замызганные лохмотья и принялся долго мочиться, направив струю в стену.

Испанец повернулся к Чабче Пуси, который из своего укрытия, в трех метрах от него, знаками приказывал ему затаиться, однако подчиниться стоило ему немалых усилий, так как, закончив мочиться, пастух быстро огляделся вокруг, убедился, что в бескрайней пустыне равнины не видно ни одной живой души, и, не снимая пончо, спокойно подошел к ближайшей альпаке, которая даже не сдвинулась с места, и, пристроившись сзади, принялся удовлетворять свою похоть, щелкая языком, очевидно, чтобы успокоить животное.

Испанец был в ужасе, но курака, по-видимому, совершенно не разделял его чувств: сидя в укрытии, он лишь пожал плечами, словно давая понять, что им следует вооружиться терпением, раз уж не остается ничего другого, как ждать, когда человек закончит удовлетворять столь безотлагательную физиологическую потребность.

Когда пятнадцать минут спустя похотливый пастух удалился по равнине в сопровождении стада, так и не заметив присутствия чужаков, Алонсо де Молина дал волю своему возмущению.

– Ты это видел? – воскликнул он. – Мерзкая свинья! Меня так и подмывало отрезать ему причиндалы.

Курака посмотрел на него с недоумением.

– Почему? – спросил он. – Раз у него нет женщины, вполне понятно, что он устраивается, как может. Так поступает большинство пастухов.

– И их не наказывают? У меня на родине его бы сожгли живьем. Скотоложство – это дьявольское извращение.

– При чем тут дьявол? Я этого не одобряю, однако у жителей пуны нет выбора. Если мы будем сжигать всякого, кто совокупляется со своей скотиной, ее скоро некому будет пасти. – Они направились к крохотной хижине и проникли внутрь, преодолевая отвращение: там, в четырех стенах – почерневших и грязных – стояло жуткое зловоние. – А стада – это основное богатство Империи. Без лам, альпак и викуний у нас не было бы шерсти, молока, мяса и вьючных животных, а от того, что пастухи используют их для своих утех, нет абсолютно никакого вреда. Даже говорят, будто у их возлюбленных лам шерсть обычно бывает более блестящей…

По-видимому, он посчитал тему исчерпанной, поскольку, завладев огромным глиняным кувшином, полным молока, сделал несколько больших глотков, а затем протянул его испанцу.

– На-ка! – сказал он. – Подкрепись, потому что кто его знает, когда мы добудем что-то съестное.

Вскоре они вновь отправились в путь, однако, как нарочно, ночной ледяной ветер перестал дуть, плоскогорьем завладел мертвый покой, и жгучее солнце, которое здесь было ближе к земле, чем где бы то ни было, обдавало их таким зноем, что уже в середине утра испанец почувствовал, что кожа у него на носу и лбу начинает облезать клочьями.

Однако вода в озерках и лужах не нагревалась, поэтому ноги путников замерзли, а головы раскалились.

– Ну и климат! – сердито бурчал испанец. – Полагаю, этим людям также не разрешено жить в другом месте… Или разрешено?

Чабча Пуси ответил, обведя округу широким жестом:

– Подобно тому, как Бог создал растения и животных, наделив каждое из них особыми свойствами, предназначением и местом на земле, так и Инка определяет людям ту работу, которую они должны выполнять, и то место, где они должны этим заниматься. Такой порядок установил наш отец Солнце, и мы должны ему следовать.

– Я часто себя спрашиваю, говоришь ли ты всерьез или разыгрываешь меня, – сказал Молина в явной растерянности. – Я тебя считаю умным человеком, однако в том, что касается Инки, твой рассудок дает сбой. Как ты можешь соглашаться с тем, что человек, который является сыном другого человека, одновременно оказывается богом?

– Плохо же тебе придется в Куско, если ты этого не примешь. Отрицание божественности Уаскара равносильно отрицанию твоей возможной божественности. Поразмысли об этом получше, потому что у меня создается впечатление, что каждый наш шаг в сторону столицы может приближать тебя к смерти.

Курака был прав, Молина это знал и задумался над тем, как же все-таки он поступит, когда в конце концов окажется перед Уаскаром и будет вынужден поклониться тому как богу, ведь он как-то не принял в расчет возможность существования «королей-богов», когда принимал решение сойти на берег в мирной, казалось бы, стране, которая встретила его с распростертыми объятиями.

«Ты будешь моим Посланником… – на прощание сказал ему Писарро. – Будешь представлять меня, а, значит, императора, и, когда я вернусь – а я вернусь! – будешь служить посредником между мной и этими людьми…»

Однако то были слова и иллюзии Писарро, а не его, Алонсо де Молины, ведь он-то никогда не стремился действовать в качестве посланника, служить посредником между возможным Завоевателем и завоеванным народом, и уж тем более не хотел считаться реинкарнацией Виракочи. Его всегда грели мечты совсем иного рода, намного более тесно связанные с мечтами мальчишки, который там, в Убеде, грезил о том, чтобы превзойти отважного Марко Поло, о похождениях которого слепой дед рассказывал ему по памяти.

Приключения, описанные Марко Поло, в каком-то смысле озарили темноту, в которую в последние годы жизни погрузился дед – ломбардский архитектор, осевший вначале в Толедо, а потом в Севилье, – а спустя годы заставили гореть огнем глаза беспокойной Беатрис де Агирре, которая пыталась заполнить чтением пустоту долгих часов плавания.

На Беатрис де Агирре – смуглую, миниатюрную, изобретательную и привлекательную девицу, которая направлялась в Панаму к своему брату, пройдохе-карьеристу, надеявшемуся преуспеть под крылом интригана Педрариаса Давилы[26], произвело впечатление, что простой альферес[27] способен цитировать по памяти целые пассажи из этой и многих других книг, которые конечно же читал на языке оригинала.

– Такому человеку незачем терять время на войны и завоевания, – сказала она. – Его будущее – при дворе.

– Терпеть не могу двор и все, что с ним связано… – решительно заявил андалузец, хотя, что и говорить, ему было крайне приятно проводить время, сидя на носу корабля в компании этой бойкой и умной девушки, которая разделяла его увлечение книгами и экзотической страной Кублай-хана[28].

А потом было приятно продолжить эти замечательные беседы, вечерами, в доме ее брата. Однако он так и остался простым солдатом удачи, которому приходилось участвовать в бессмысленных авантюрах: какие там золото и слава, лишь голод да злоключения, – и по возвращении из такого вот бестолкового похода внутрь материка, он узнал, что она помолвлена с каким-то щеголем из толпы дармоедов, которые, не рискуя жизнью, извлекали из Конкисты[29] куда больше выгоды, чем самые отважные из капитанов.

Он понял, почему она так поступила. Для такой женщины, как Беатрис де Агирре, интерес к открытию новых земель ограничивался книгами да беседами на закате; она бы ни за что не связала свою судьбу с человеком, у которого никогда не будет ничего, кроме шлема, аркебузы и меча.

– Я – Виракоча, – неожиданно произнес он.

Чабча Пуси резко остановился и насмешливо взглянул на него:

– Это сороче подействовало на твою голову, – сказал он.

– Что это еще за «сороче»?

– Горная болезнь, которая поражает тех, кто не привык к высоте… С чего это ты вдруг громогласно объявляешь, что ты и есть Виракоча? Что, пытаешься внушить это себе самому?

– А тебя это не убеждает?

– Абсолютно. Мне уже прекрасно известно, кто ты такой.

– Вот и скажи мне… Что ты ответишь Уаскару, своему Инке, своему богу, когда он спросит, что ты обо мне думаешь?

– Полагаю, что, если он и в самом деле бог, он немедленно узнает правду. А если нет, то передаст это дело мудрецам и жрецам. А уж с ними я знаю, как обращаться.

– Начинаешь сомневаться?

– Возможно. Я понял, что главная проблема, связанная с тобой, состоит не в том, что ты владеешь «трубой громов», убивающей издали, или что тебе удается извлечь из свирели жуткие голоса. Твоя главная опасность заключается в том, что ты заставляешь думать.

Они достигли берега широкого озера. Противоположный берег едва просматривался, скрытый своего рода ширмой, состоящей из миллионов тростинок; курака внимательно изучил его, а затем с досадой покачал головой.

– На то чтобы его обойти, нам понадобится самое меньшее три дня, потому что почва мягкая и топкая, однако просить рыбака нас перевезти слишком рискованно: он расскажет, что нас видел.

– Необязательно.

Туземец строго посмотрел на него.

– Если я прикажу рыбаку никому этого не говорить, он не скажет, но если его спросит кто-то выше меня по положению, ему придется сказать правду. Таков закон.

– Существует ли в твоей стране хотя бы что-то, не предусмотренное законом? Иногда у меня возникает вопрос, а не регулируете ли вы даже воздух, которым может дышать каждый человек в зависимости от положения или степени родства с Инкой. Это как-то… удушает.

– Солнце регулирует движение небесных тел с математической точностью, год за годом, век за веком. Его дети научились у него управлять судьбой своего народа. Существует место для каждого человека, и каждый человек всегда должен находиться на своем месте. И все работает.

– Угу. Вижу, что все работает, хотя многие не больно счастливы оттого, как все устроено. – Испанец пожал плечами. – Впрочем, я здесь не затем, чтобы критиковать или заниматься политикой, я всего лишь знакомлюсь с обстановкой. – Он махнул рукой в сторону озера. – Попробуем переправиться?

– Как?

– Поищем лодку.

– Только рыбаки могут пересекать озеро. Только они обладают необходимыми познаниями и разрешениями.

Алонсо де Молина фыркнул, явно выказывая этим свою досаду.

– Послушай, Чабча Пуси, курака Акомайо!.. – воскликнул он. – Мне уже порядком осточертели все эти правила… Чтобы переплыть озеро, нам нужна только лодка; что до познаний и разрешений, то мы займемся ими потом… Идет?

Инка, по-видимому, смирился.

– Ладно, – нехотя согласился он.

Где-то через час они обнаружили лодку, лежавшую на берегу в месте впадения небольшой речушки, однако, когда инка собрался в нее залезть, Алонсо де Молина жестом его остановил:

– Куда это ты? – поинтересовался он. – Что это такое?

– Да лодка же! – нетерпеливо ответил тот. – Разве ты не этого хотел?

– Лодка? – изумился андалузец. – Это всего-навсего куча плохо связанного тростника. В моей стране лодки строят из дерева.

– Откуда, по-твоему, мы его здесь возьмем?.. Во всей округе нет ни одного дерева ближе, чем в десяти днях пути. Здесь лодки строят из тростника. Тотора – самый необходимый тростник на свете: из него строят жилища и лодки, он также идет на растопку и в пищу… На Титикаке, самом большом на свете озере, где Виракоча создал солнце и луну, все вертится вокруг тоторы. Тотора – это жизнь.

– Она может быть всем, чем тебе угодно, только я не стану переплывать озеро на какой-то копне, – угрюмо возразил Молина. – Впечатление такое, что она в любой момент набухнет и потонет, как кусок намокшего хлеба.

– Если Богу угодно, чтобы что-то потонуло, оно и потонет, а если ему угодно, чтобы что-то плавало, оно будет плавать. Виракоча приказал камню погрузиться на дно, а тростнику – оставаться на поверхности, и так оно и происходит… Залезай!

Испанец повиновался скрипя зубами и при этом язвительно добавил:

– А что, если кто-то плывет-плывет да вдруг тонет?

– Значит, он перестал полагаться на Божьи законы и Бог его наказал.

Инка уже успел отвязать лодку, и она заскользила по воде, толкаемая легким потоком речушки, так что не прошло и несколько секунд, как они оказались метрах в ста от тростника.

Только тогда Алонсо де Молина обратил внимание на то, что судно не располагает рулем и на борту что-то не видно ничего похожего на весла.

– И как же этой штукой управлять? – растерянно спросил он.

Его спутник обернулся и хмуро взглянул на него:

– Я думал, ты знаешь, как это делается, – едко заметил он.

– При условии, если есть чем. Как это делают рыбаки?

– Когда они находится близко от берега, используют шест, а когда далеко – парус.

– Ну так здесь нет ни шеста, ни паруса.

Они долго глядели друг на друга, а плот уплывал все дальше и дальше в глубь озера, которое было как огромное голубое зеркало, отражающее снежные вершины высоких гор, и лучи находившегося в зените солнца, падая отвесно, прожигали мозг.

Испанец невольно улыбнулся, вспомнив Писарро.

– Хотелось бы мне посмотреть на капитана Писарро в таком вот положении. У него никогда не было чувства юмора. Он бы упрекал Небо за свою горькую судьбу и просил бы провидение объяснить причину подобной жестокости.

– Никто не имеет права жаловаться на свои собственные ошибки. Я же тебе говорил, что нам следовало найти рыбака.

– Давай не будем спорить. С помощью меча и аркебузы мы можем соорудить парус, только моего пончо будет мало. Придется воспользоваться твоей туникой.

– Уж не хочешь ли ты сказать, чтобы я разделся?

– Выбирай: либо придется раздеться, либо мы проведем остаток жизни посреди этого озера. А я начинаю испытывать голод.

Туземец колебался и, казалось, сейчас ответит отказом, но в итоге он нехотя снял одежду и отдал андалузцу, который соорудил некое подобие паруса.

Однако результат оказался не таким, как ожидалось, потому что странное судно, лишенное руля и киля, лишь кружилось на месте или же моталось то туда, то сюда под воздействием редких порывов своевольного ветра, которые прилетали со всех сторон.

Наступление вечера застало их все за тем же занятием: они продолжали бороться, обливаясь потом и переругиваясь в бесплодной попытке добраться до берега. И уже начали свыкаться с пугающей перспективой провести всю ночь посреди озера, страдая от невыносимого холода, как тут неожиданно Чабча Пуси властно махнул рукой, приказывая замереть, и, внимательно посмотрев вокруг, в ужасе пробормотал:

– О, нет!.. Не может быть… Только не это!

Алонсо де Молина проследил в направлении его взгляда и не заметил ничего странного, хотя что-то необычное все-таки происходило: словно все в мире неожиданно прекратило двигаться и затаило дыхание, а вселенная на несколько секунд замедлила свой ход.

– Что происходит?

И получил ответ: плот взмыл вверх на семь или восемь метров, словно поднятый какой-то гигантской рукой, – и в то же мгновение опустился на воду, как на ярмарочной горке; спокойная до этого момента гладь голубого озера, отражавшая снежные вершины, превратилась в огромный ковер, который кто-то встряхивал, забавляясь: держа за один конец, вызывал высоченные волны, которые катились с севера на юг, извиваясь, словно обезумевшая чудовищная змея.

Изо всех сил вцепившись в тростник и в отчаянии прижимая к себе оружие, они взмывали вверх и проваливались вниз с тоскливым ощущением пустоты в желудке, сознавая свою полную и абсолютную беспомощность перед дикой яростью разбушевавшейся Природы.

В самой глубине Земли возник оглушительный грохот, туча пыли взметнулась к небу, заволакивая его, и в течение нескольких секунд (капитану Алонсо де Молине, немало повидавшему на своем веку, они показались вечностью) царил абсолютный хаос.

Так же резко, как все началось, все неожиданно успокоилось. Земля перестала ходить ходуном, однако по воде все еще бежали волны, словно в стихающем ритме танца; вал докатился до берега, накрыв заросли тростника, вторгся внутрь равнины и в итоге мягко опустил плот на землю в километре от естественного берега обширного озера.

Когда вода схлынула обратно в свои пределы, испанец и инка внезапно обнаружили, что они сидят, оторопело глядя друг на друга, на плоту из тоторы, а тот будто плывет по суше посреди равнины.

– Землетрясение… – пробормотал Чабча Пуси, вроде как извиняясь.

– Страна сумасшедших! – взорвался испанец. – Все сумасшедшие… – Он спрыгнул на землю и осмотрел плот, который оказался целым и невредимым. Было совершенно очевидно, что после подобных встрясок от деревянной лодки осталась бы груда щепок. – Ну что, идем?

Они вновь двинулись в путь, держа курс на юг, ощущая, как время от времени земля вздрагивает у них под ногами, словно огромный зверь, который никак не может отдышаться, обессилев после страшного напряжения.

– Это продлится несколько дней… – заметил курака после очередного толчка, который чуть было не опрокинул их на землю. – И вполне возможно, что самый сильный толчок еще не произошел. Жрецы о нем предупреждали, но все произошло на сорок дней раньше.

– Они могут предсказывать землетрясения? – заинтересовался андалузец. – Но каким образом?

– Читая по внутренностям ламы, которой только что перерезали горло.

– А, понятно!.. Суеверия!.. Несомненно, что у вас на каждый случай имеется закон и суеверие. Без них вы словно дети, заблудившиеся в лесу.

– Они составляют суть нашего народа и нашей истории. В них заключен опыт прошлого.

– Страшно подумать, как будет реагировать народ, который опирается лишь на опыт прошлого, когда вдруг окажется в новой ситуации, не предусмотренной законами или традициями.

– Все предусмотрено. Ничего никогда не бывает абсолютно новым.

– Ясно, что ты не знаком с капитаном Писарро. Вот уж от кого можно ждать чего угодно.

– Ты часто о нем говоришь. Он что, твой друг?

– Он мой начальник. Кровожадный зверь с золотым сердцем. Человек, которого хочется придушить, а на следующий день ты его обожаешь; жестокий и эгоистичный старик, которого презираешь все то время, когда не восхищаешься, и который похож на шлюху из таверны, которая изменит тебе с кем угодно, однако наедине заставляет чувствовать тебя богом и единственным мужчиной в ее жизни.

– Он делает тебя счастливым в постели?

Испанец вздрогнул, выхватил меч и одним взмахом отсек бы инке голову, если бы тот не кинулся наутек.

– Что ты несешь, мерзавец? – в ярости воскликнул испанец. – Как ты смеешь?..

Чабча Пуси остановился в пятнадцати метрах и протянул руки, желая его успокоить.

– Погоди! – взмолился он. – Не кипятись. Я не хотел тебя оскорбить.

– Как это не хотел оскорбить? – кипятился Молина. – Ты только что спросил, не сплю ли я с Писарро. Кто я, по-твоему? Грязный педераст?

– Ты говорил о нем с таким чувством и воодушевлением! С ненавистью и одновременно с любовью, как обычно говорят о любимой женщине.

– Пошел ты в ад, проклятый пособник демонов! Заруби себе на носу: еще один подобный намек – и ты покойник. У нас в стране содомский грех карается отрезанием виновным тестикул, которые заталкивают им в рот, затем подвешивают вниз головой и оставляют истекать кровью. Ясно?

– Яснее некуда… Но скажи-ка: вы это делаете по закону, по традиции или только из суеверия?

Ночевали они в заброшенной хижине, и, хотя по вине землетрясения глиняные стены треснули, а кровля частично обвалилась, они были готовы пойти на любой риск, лишь бы не умереть от холода посреди пуны.

Из недр земли то и дело доносилось рычание, ее била дрожь, словно больного в приступе горячки, не давая никому вздремнуть хотя бы час; она сдерживала силу, затаивалась, но ждала возможности нанести удар, когда все решат, что наконец она успокоилась.

Чабча Пуси казался другим человеком. Его и без того слишком сухощавое и пепельное лицо за ночь превратилось в подобие окаменевшей посмертной маски, и, когда, сидя в углу, инка закрыл глаза и затянул какую-то монотонную песню, без конца ее повторяя, у капитана Алонсо де Молины возникло такое чувство, будто он присутствует на отпевании, где играет одновременно роль покойника и свидетеля.

Земля под ногами продолжала содрогаться, и, ощущая ладонями безмерную силу, которую она в себе таила, он как никогда ясно осознал, насколько бесконечно мал человек по сравнению с грандиозностью Природы и абсолютно беспомощен: только и остается, как с замиранием сердца ждать, что решит Провидение относительно твоей судьбы.

– Пачакамак сердится[30], – уверенно объявил курака. – И я спрашиваю себя, а не голоса ли твоей свирели пробудили его от долгого сна.

– Оставь эти глупости! – ответил Молина. – Боги тут не при чем. Это всего-навсего землетрясение: я пережил уже четыре, с тех пор как прибыл в этот Новый Свет, который, как видно, находится в процессе создания… Единственное отличие состоит в том, что здесь оно длится дольше.

– Когда я был ребенком, землетрясение разрушило мой дом, – очень тихо проговорил инка. – Все погибли.

И тут он погрузился в свое беспрерывное монотонное пение, оставив андалузца наедине с его черными мыслями.

Вот оттуда начинается путь в Панаму, чтобы навеки погрязнуть в нищете и бесчестии… А вот тут – в неизведанное, к новым страданиям или же завоеванию новых земель, к славе и богатству. Пусть каждый выберет, как подобает доброму кастильцу, что ему больше по душе…

Он опять вспомнил слова Писарро и призадумался: к какой такой славе или богатству приведет его путь, который он выбрал, когда свалял дурака и переступил черту – ту самую, что отметил на песке старый пройдоха.

И вот теперь он сидит здесь, на крыше мира, в глухую ночь, холодный, голодный и напуганный. Он забрался в такую даль от дома и от семьи – дальше некуда, а напротив него – чудак, который надеется укротить гнев бога Пачакамака пением какой-то бессмыслицы, – а все оно, глупое любопытство, это оно завело его в эту абсурдную страну. Спрашивается, что он тут потерял?

И не нашел ответа.

А по сути… Какое это имеет значение?

Он вновь вспомнил Марко Поло и решил, что, пожалуй, ему хотелось бы однажды вернуться в родную Убеду и засесть – уже будучи стариком – за описание своих приключений в землях Великого Инки в компании сурового, вечно хмурого кураки. Поскорее бы оказаться в Куско и проверить, правда ли то, что рассказывали о тамошних дворцах из золота, не уступающих великолепию двора Великого Могола. Его грела мысль о том, что, благодаря его рассказам, Европа узнает о странных обычаях страны, где все – за исключением личной свободы – прекрасно отрегулировано. Возможно, если повезет, он, Алонсо де Молина, войдет в Историю так же, как наверняка войдет в нее отважный венецианский купец, хотя ни о ком из них нельзя будет сказать, что они это сделали ради наживы: ведь единственное, что подтолкнуло его к знакомству с новыми краями, – это дух приключений.

Следующий толчок оказался еще сильнее. Прогрохотало глубже, и от стены с шумом отвалился кусок глины, засыпав обломками подол спавшего Чабчи Пуси, и тот очнулся.

– Я видел твоего господина Писарро, – сказал он. – Он был в металлических одеждах с головы до ног и восседал на огромном звере, который изрыгал из пасти пену и огонь… Вид его был еще более ужасающий, чем у самого Супая.

– Любой демон мог бы многому научиться у Писарро. И не только тому, что касается внешнего вида.

– Он принесет много вреда.

– Он это умеет делать.

– А сколько у него войск?

– Войск? – Молина не удержался от ироничной улыбки. – Последний раз, когда я его видел, у него под началом было четырнадцать человек, но, скорее всего, большинство из них уже его покинуло. У него нет ничего, кроме отваги, скверного характера и огня, который сжигает его изнутри.

– Значит, он не представляет собой опасности?

Андалузец пожал плечами.

– Как посмотреть… – сказал он. – Писарро сам по себе представляет более грозную силу, чем какая-нибудь Фламандская терция[31]. Терцию можно разгромить, а вот Писарро всякий раз возрождается из пепла.

Сквозь пыль, поднимавшуюся от сотрясавшейся земли по ту сторону грязных стен, которым пока удалось устоять, начал пробиваться слабый свет. Молина выпрямился и обвел долгим взглядом мертвую равнину, представившуюся ему полем битвы, которое предпочли покинуть даже мертвые тела.

Снежные вершины исчезли, поглощенные густым туманом, и на их месте виднелось только огромное бесформенное пятно – темное и угрожающее, – которое делало безжизненную пуну еще более мрачной.

– Эта страна для меня велика, – не оборачиваясь, сказал испанец. – Все такое безмерное – в высоту, в длину и в ширину, – что я ощущаю себя ничтожеством и словно бы теряю желание бороться… Я начинаю бояться, что никогда не доберусь до Куско…

– Доберешься, – уверенно отозвался туземец. – Однако нам лучше вернуться на Королевскую дорогу, потому что, пробираясь через горы, терпя холод и голод, мы почти не продвигаемся вперед.

– А как же люди Атауальпы?

– Они мне представляются наименьшим из зол.

Андалузец был того же мнения, поэтому они вновь пустились в путь, но теперь искали большую дорогу из тесаных камней: протянувшись на тысячи километров через горы, плоскогорья, глубокие долины, густые леса и суровые пустыни, она соединяла Кито и Куско, северную и южную столицы гигантской империи.

Пуна, расположенная на высоте больше четырех тысяч метров между двумя нескончаемыми цепями параллельных гор, была покрыта повсюду, насколько хватало глаз, невысокой, неровной желтоватой растительностью, вроде пучков короткой травы, которая с трудом пробивалась среди каменистых урочищ или черных валунов, заросших мхом, по которым бродили дикие стада гуанако[32].

Пыль, поднявшуюся вверх при сотрясении земли, мало-помалу прибивало мелким бесшумным дождиком, который с каждым часом усиливался, и двое путников были словно две точки, затерянные в бескрайности этого величественного безмолвного пейзажа, где, казалось, никогда раньше не ступала нога человека.

– Я «сын Грома», потому что мать родила меня в грозу в горах, и мы все так и рождаемся: выходим из утробы под грохот молний, наделены даром предвидения и способностью противостоять проклятиям Супая, духа зла…

Старик – корявый и скрюченный, как корневище виноградной лозы, приготовленное для костра, – сидел на корточках в глубине огромной зловонной пещеры, а снаружи дождь лил с такой силой, что, казалось, мир вот-вот окажется во власти нового Великого потопа.

– Я знал, что ты придешь… – добавил он после непродолжительного созерцания огня. – Уже несколько лет как предзнаменования пророчат наступление эпохи рабства, которой не будет конца. Раса, начало которой положил Манко Капак, погрузится в забвение, а миром будут править демоны, которые кажутся богами… – Он прервался и взглянул ему в глаза. – Но ты этого не увидишь. Ни ты, ни другой.

– Какой другой?

– Другой Виракоча, который находится среди нас.

– Другой Виракоча? – удивился Молина. – Я не слышал ни о каком европейце, который бы до меня прибыл в эту страну.

– Ну так он существует. Я знаю, что существует.

– И где же он находится?

– Очень далеко.

– Как я могу его найти?

– Не знаю. Но я могу сделать так, что ты с ним поговоришь.

– Когда?

– Сегодня ночью.

Удивленный Алонсо де Молина повернулся к Чабче Пуси, молча наблюдавшему за происходящим.

– Что он говорит? – возмутился он. – Как я могу сегодня ночью разговаривать с кем-то, кто находится очень далеко?..

– Некоторые из «детей Грома» утверждают, что обладают сверхъестественными способностями, недоступными твоему воображению…

Испанец в нерешительности заерзал.

– Мне никогда не нравились колдовские дела, – сказал он. – И проделки шарлатанов… – Он сурово глянул на старика. – Если попытаешься меня обмануть, я покажу тебе, что моя «труба громов» может в два счета покончить с «сыном Грома».

– Угрожать смертью человеку моего возраста – это все равно, что мочиться в реку, – прозвучало в ответ. – И речному потоку ничего не прибудет, и мою печаль не приумножишь… – Он надолго замолчал, глядя на стену дождя, которая скрывала пейзаж по ту сторону входа в его пещеру, и наконец спросил: – Так хочешь или нет поговорить с другим Виракочей?

Андалузец долго смотрел на Чабчу Пуси: вид у того был как никогда отсутствующий и невозмутимый.

– Что скажешь? – спросил Молина.

– Не хочу ничего говорить.

– Почему?

– Никто не должен никому давать советов в подобном деле. Ты один несешь ответственность за свои поступки.

В тоне его голоса было что-то такое, от чего беспокойство Молины возросло, и он хотел было решительно отклонить предложение странного старика, однако любопытство вновь одержало верх, и, не желая упускать возможность спустя столько времени пообщаться с представителем своей расы, он слегка кивнул головой в знак согласия.

– Ладно! – сказал он. – Сделай так, чтобы я с ним поговорил, кто бы это ни был…

– Надо подождать, когда он уснет, – заметил старик. – Как только он уснет, его дух освободится и прилетит к нам.

Они стали ждать. Наступила ночь, дождь прекратился, теперь равнина оказалась во власти завывающего ветра, а внутри пещеры было слышно лишь легкое потрескивание огня; никто не осмеливался даже пошевелиться.

«Сын Грома» дремал. Он сидел абсолютно неподвижно, привалившись к стене, вблизи дымившегося костра, который отбрасывал тени на его изборожденное морщинами лицо, и был где-то очень далеко. И вот, уже ближе к рассвету, он встрепенулся, широко раскрыл рот, и из глубины его гортани раздался еле слышный голос, который прошептал на чистом кастильском языке:

– Кто ты такой?

Алонсо де Молина, который успел задремать, вдруг почувствовал, как какая-то ледяная рука сжала ему горло, прерывая дыхание, и он не мог проронить ни звука – лишь глядел, выпучив глаза, на этот беззубый неподвижный рот, из которого вновь раздался тот же вопрос:

– Кто ты такой? Почему ты меня ищешь?

– Я капитан Алонсо де Молина, – наконец сумел выдавить он. – А ты кто?

– Капитан!.. – повторил голос. – Капитан!.. Помогите мне!..

– Кто ты такой?

– Ради Бога!.. – вновь взмолился жалобный голос. – Помогите мне!..

– Но кто ты такой?..

– Гусман Боканегра… Разве вы меня не помните…

– Боканегра!.. – изумленно повторил андалузец. – Это невозможно! Ты же утонул в море…

Он вдруг провалился в глубокую пропасть, утратил понятие времени и пространства, перенесся в свои воспоминания и вновь вернулся к четкому сознанию окружающей реальности лишь тогда, когда солнце встало уже высоко, а Чабча Пуси тряс его за плечо:

– Просыпайся! – приговаривал курака. – Просыпайся же!.. Мы не можем терять целый день пути.

Испанец не сразу сообразил, где находится, и, обнаружив, что в пещере никого больше нет, спросил, указывая на место возле костра:

– Где он?

– Рано утром ушел в горы.

– А что это было?

– Видно, он что-то такое кинул в огонь, и это нас усыпило. Колдовские трюки.

– А ты слышал?

– Что?

– То, что он сказал… Он говорил на моем языке.

– Я ничего не слышал. Наверно, спал… А что он сказал?

– Он просил меня о помощи… Уверял, что он Гусман Боканегра и умолял меня помочь.

– А кто такой Гусман Боканегра?

– Один матрос… Когда мы плыли вдоль берега, то зашли далеко на юг, и только уже потом, на обратном пути, я решил сойти на берег в Тумбесе… Но за неделю до этого один полубезумный матрос, Гусман Боканегра, бросился ночью в воду. Это был печальный человек, меланхолик, и мы решили, что он покончил с собой.

– Может, он добрался до берега вплавь.

– Мы находились очень далеко. Невозможно себе представить, чтобы он смог выжить.

– Ты уверен, что это он разговаривал с тобой?

– Как я могу быть уверен?.. Не думаю, что я перебросился с ним и десятком слов. Это был крупный мужчина, с унылой физиономией и безумным взглядом; его угнетало отсутствие женщин. Бывало, он бился головой о переборку, а потом погружался в глубокую депрессию. Никто не выказал сожаления по поводу его исчезновения.

– Почему он просил тебя о помощи? – поинтересовался курака.

– Не имею никакого представления… А ты как думаешь?

– Я же тебе говорил, что не хочу высказываться по поводу этого дела, – сухо прозвучало в ответ. – Я с детства привык не доверять «детям Грома». Это странные люди, от них одни неприятности… Забудь это дело!

– А Гусман Боканегра?

– Он наверняка погиб в море.

– А как же он со мной разговаривал?

– Возможно, тебе приснилось, что он с тобой разговаривал, потому что он единственный человек твоей расы, возвращения которого ты не видел… – Он протянул андалузцу руку, чтобы помочь ему встать. – А теперь идем; Королевская дорога уже близко…

На андалузца еще в самом начале произвело впечатление это инженерное сооружение: дорога, на которой могли бы разъехаться, не задев друг друга, две большие повозки; огромные каменные плиты были подогнаны с математической точностью, образуя абсолютно ровное покрытие, если не считать удобных ступеней, которые кое-где помогали преодолеть перепады высот.

Он прикинул, с какой скоростью сможет передвигаться по этим замечательным дорогам, ведущим в самое сердце Империи, армия с кавалерией и быстрой пехотой, и пришел к выводу, что инки, увлекшись завоеваниями, совершенно забыли про оборону.

Уверенные в своем абсолютном превосходстве над народами, обитавшими за пределами широких границ, они и подумать не могли, что однажды к ним нагрянет, переплыв океан, сильный неприятель, а они таким образом обеспечили ему свободный доступ в страну, которая без этих дорог была бы абсолютно неприступной.

Никто не стал бы мечтать о покорении империи, в которой что ни река, пропасть или гора – то непреодолимая преграда, не будь такого бесценного подспорья, как эти дороги, которые на протяжении лет – а то и веков – преодолевали неисчислимые барьеры рельефа, лишенного чувства меры.

«Чувство превосходства, как правило, является главным врагом могущественного, – всегда уверял Писарро. – А самоуверенность – самая большая слабость сильного… Пускай твой враг тебя презирает, а ты сам предельно воспользуйся возможностью, которую рано или поздно он тебе предоставит…»

Если эстремадурец когда-нибудь сюда вернется, Королевская дорога наверняка станет той самой возможностью, которой хитрец сумеет воспользоваться, хотя маловероятно – если принять во внимание его возраст, а также физическое и материальное состояние, в котором андалузец его оставил, – что старому капитану хватит пороху начать новую авантюру.

Но ведь есть и другие: Орельяна[33], де Сото[34], Альмагро[35] или Альварадо. Лет им меньше лет, чем Писарро, а отваги – столько же; рано или поздно, кто-нибудь из них бросит якорь в Тумбесе, высадит войска и с неукротимой воинственностью, которая ему, Молине, так хорошо знакома, приступит к штурму сей огромной природной твердыни, ведь крепость без ворот – это не крепость, и бастион с такими фантастическими дорогами больше не может считаться неприступным.

Во второй половине дня они приблизились к своего рода крохотному оазису, расположенному на краю спокойного озерка, защищенного от северных ветров высокими стенами; посреди него высилось каменное здание, соединенное с берегом веревочным мостом.

– Это храм, посвященный Пачакамаку, «Тому, кто приводит в движение мир», – пояснил Чабча Пуси. – Когда бог злится и трясет головой, происходят землетрясения… Возможно, его задело, что по прибытии ты не засвидетельствовал ему своего почтения. Неплохо бы тебе нанести визит его жрецам и попросить у них содействия, чтобы благополучно продолжить наш путь.

– А они нас покормят?

– Это единственное, о чем ты думаешь? – воскликнул явно раздосадованный курака. – Неужели мои боги заслуживают так мало уважения, ведь ты мог убедиться, насколько они могущественны?..

– Никакое могущество не поможет, если я умру от голода… – шутливо ответил Молина. – Ладно, не сердись!.. Давай навестим твоего бога Пачакамака и попросим, чтобы он какое-то время не заставлял землю плясать…

Они начали переходить по веревочному мостику, но, дойдя до его середины, испанец, который шел первым, застыл от удивления. В дверях храма появились три человеческие фигуры, и, хотя это вроде как были трое мужчин или, скорее, трое красивых стройных юношей, они нацепили на себя такое количество перьев и бус да еще и расхаживали в женских одеяниях, что и правда являли собой нелепое, даже дикое зрелище.

– Содомиты! – воскликнул Алонсо де Молина и, попятившись, натолкнулся на кураку, из-за чего хилый мостик начал раскачиваться, угрожая опрокинуть их в воду. – Черт побери, это же содомиты!

Он попытался обойти Чабчу Пуси, стремясь как можно быстрее вернуться на берег, однако тот преградил ему дорогу, с силой вцепившись в перила.

– Они не собираются тебя насиловать… – сказал он. – Это жрецы, они очень гостеприимны, воспитаны и обучены скрашивать жизнь мужчин. Они умеют танцевать, петь, готовить пищу, рассказывать замечательные истории… – Он хмыкнул. – Помимо всего прочего.

– Дегенераты! – сквозь зубы процедил андалузец. – Вы просто сборище дегенератов: допускаете отношения с животными и между мужчинами… Знаешь, как поступил с содомитами капитан Бальбоа?.. Бросил их псам[36], которые в первую очередь отгрызли им то, чем они больше всего согрешили.

– Какое зверство!.. – поразился туземец. – По какому праву он позволил себе вмешаться в решения богов? Если Природа сотворила их такими, стало быть, у нее были на то причины, и ни один капитан не может их осуждать… Пошли! Я тебе обещаю настоящий пир.

Пир им, и правда, устроили, и тут испанец впервые осознал, до какой степени этот странный народ мог быть утонченным и культурным, потому что при общении с женоподобными жрецами возникала мысль, что они являют собой живой пример всего хорошего, что было накоплено за несколько столетий. Молодые люди могли поддержать беседу об астрономии, архитектуре, музыке, керамике, любви, географии и прежде всего истории, поскольку все они так и сыпали фактами, именами и самыми важными датами прошлого инков, начиная с того самого дня, когда Манко Капак основал город Куско и положил начало роду Детей Солнца.

Содомиты – временами казалось невероятным, что это не настоящие женщины, – вели себя абсолютно деликатно и естественно, как люди, которые считают себя настоящими женщинами. С самого первого мгновения они почувствовали такое же влечение к мужчине могучего телосложения, переступившему их порог, как любая из девушек, которых Алонсо де Молина встретил во время своего долгого путешествия по этой суровой стране. Страх, который поначалу, по-видимому, внушала им густая борода, грубый и громкий голос и тяжелые доспехи «человека-бога», вскоре уступил место плохо скрываемому желанию задержать взгляд на огромных руках, сильных плечах или выпуклости в паху, и между ними возникло шуточное соревнование за то, кому удастся привлечь к себе внимание чужестранца.

Угощений было столько и они были так превосходно приправлены, и сопровождались изумительной чичей, которая слегка ударяла в голову, что по завершении обильного обеда Алонсо де Молина не сдержался и громко выпустил ветры, из-за чего почтительные поклонники от неожиданности выронили все из рук, взглянули на него со смесью ужаса и недоверия, вспыхнули и поспешно покинули помещение, истерически вскрикивая.

Испанец с удивлением повернулся к Чабче Пуси.

– Что случилось? – поинтересовался он. – Подумаешь, пукнул.

Инка – было заметно, что он тоже чувствует себя несколько неудобно – развел руками, показывая, что ему нечего сказать, и в то же время сказал этим все.

– У нас… и особенно среди людей их класса, это считается худшим проявлением невоспитанности человека. И демонстрацией полного неуважения к тем, кто составляет тебе компанию. Член королевской семьи приказал бы забить тебя камнями.

– У меня получилось нечаянно.

– Полагаю, что это так… Но тебе следовало бы следить за собой. Особенно в их присутствии.

– Клянусь тебе, я это сделал без злого умысла и уж тем более не собирался выгонять за дверь, однако, принимая во внимание результат, это, несомненно, отличный способ защиты, если что…

– Они тебя никогда не побеспокоят, если ты сам не будешь искать их общества. Они прекрасно знают свое место и с детства были обучены во всем угождать мужчине.

Испанец долго глядел на него и в конце концов не удержался и высказал мысль, которая не давала ему покоя:

– Скажи-ка мне вот что… – начал он. – Они на самом деле родились такими или их вынудили такими стать?

– Некоторые рождаются… – нехотя признал курака. – Других такими делают… Ищут среди крестьянских детей самых красивых мальчиков и лет с четырех-пяти начинают готовить их к тому, чтобы они могли удовлетворять определенные желания некоторых членов королевской семьи… Когда они достигают полового созревания, правитель региона совершает обряд посвящения в день праздника бога, которому они будут служить.

– Даже если они этого не желают?

– Я вижу, что ты так и не отказался от вредной привычки беспокоиться о том, что отдельный человек может желать или не желать. Ты все еще не понял, что здесь имеет значение лишь воля Инки. Мы все – абсолютно все – послушны его закону, который происходит от Бога Солнца, и только он способен решать, что подходит каждому. Если он устанавливает, что какие-то определенные дети должны замещать женщин в некоторых делах, никто не подвергает это сомнению. Тем более сам избранный: ведь из жалкого крестьянина он становится привилегированным жрецом, пользующимся почетом и уважением.

– Не считая тех, кто его сношает, – цинично возразил испанец. – Я тебе уже объяснил, как мы у себя в стране поступаем с такими людьми: отрезаем им причиндалы и вешаем вниз головой.

– Видно, нечистая совесть толкает вас на столь дикий поступок в отношении человеческой слабости. Нечистая совесть или страх.

– Страх чего?

– Тебе виднее!.. Вот мне никогда не приходило в голову переспать с мужчиной, и никогда бы не пришло в голову убить того, кто этим занимается…

– Понимаю, на что ты намекаешь, и в любых других обстоятельствах я заставил бы тебя проглотить эти слова, но я нахожусь в твоей стране, здесь другие обычаи, и мне не остается ничего другого, как их принять… В конце концов, каждый волен распоряжаться своей задницей по собственному усмотрению…

Ночью андалузец, пару раз уловив подозрительный шелест одежд и сдавленные смешки и вздохи по другую сторону занавеса, ограничился тем, что с шумом пустил ветры, и в результате в небольшом храме Пачакамака, «Того, кто приводит мир в движение», воцарились тишина и покой.

Тем не менее он все никак не мог заснуть. Он так и не оправился от потрясения, испытанного в пещере «сына Грома», и воспоминание о нем весь день не давало ему покоя…

Объяснение Чабчи Пуси, что это был всего лишь кошмар и Гусман Боканегра никак не мог с ним говорить через тощего старика, возможно, и было самым логичным, но конечно же не самым убедительным, поскольку исходило от человека, который уже успел продемонстрировать обширнейшую склонность ко всему, связанному с колдовством и суевериями.

Когда во время ужина Молина спросил жрецов, известно ли им что-то о другом Виракоче, прибывшем в страну до него, он заметил, что курака сразу почувствовал себя очень неудобно и попытался всеми способами увести разговор от темы, которая, по-видимому, была ему неприятна.

– Никто не воспримет тебя всерьез, если откроется, что ты придаешь значение безумным поступкам «сына Грома», – сказал он. – Предполагается, что ты Виракоча и тебе нет дела до подобных глупостей… Эти люди всего-навсего жулики и шарлатаны, им нет никакой веры.

Вполне вероятно, суровый инка был прав, но все равно в ночной тишине Молине чудилось, будто он снова слышит тот самый тоскливый голос, молящий о помощи, и он никак не мог принять, что то, что он слышал так явно, было всего лишь сном.

Существовала вероятность – очень маленькая, – что Гусман Боканегра добрался до берега вплавь, попросил о помощи на единственном известном ему языке, и его зов достиг единственного на всю страну человека, понимавшего этот язык.

Но каким образом?

Как и почему через старого колдуна, прослывшего лжецом и шарлатаном?

Он уснул, продолжая ломать над этим голову, но при первом свете дня Чабча Пуси пришел его будить и сообщил, что с севера приближается многочисленное войско, вооруженное до зубов, и, судя по всему, эти люди – сторонники предателя Атауальпы.

– Будем драться.

– Их много.

– Да сколько бы ни было. Если обрезать мост, я смогу закрепиться здесь и не пустить их сюда.

– Не сходи с ума! Нас вынудят сдаться из-за голода. Я поговорил со жрецами. Если ты их попросишь, они готовы нас спрятать.

– Если я попрошу? – удивился испанец. – Почему я? Чего они хотят взамен?

– Не надо думать о людях плохо, – нетерпеливо сказал курака. – Им ничего не надо. Они лишь хотят сделать тебе приятное.

– А они мне неприятны!.. – буркнул испанец. – К тому же я не знаю, где, черт побери, они собираются нас прятать, тут и места-то нет.

– Они знают, как это сделать.

Они и правда, знали, потому что, как только Алонсо де Молина попросил их устроить так, чтобы люди Атауальпы не схватили их с Чабчей Пуси, они засуетились, готовя все с тщательностью, достойной похвалы. В итоге, в тот момент когда первая группа солдат начала перебираться по мостику, испанец усаживался на возвышении в главном помещении, предварительно натянув на себя тунику и прикрыв лицо точь-в-точь такой же маской, что были на четырех мумиях, сидевших в ряд слева от него; однако ему пришлось изо всех сил сдерживаться, чтобы не расхохотаться при виде сурового и хмурого Чабчи Пуси, кураки Акомайо, наряженного в одежды, перья и бусы жреца-содомита храма Пачакамака.

– И что теперь?

Инка посмотрел на него: было ясно, что он не находил ответа на этот вопрос.

– Скажи мне, что теперь мы будем делать? – настойчиво спрашивал Алонсо де Молина, освобождаясь от широкого и плохо пахнувшего одеяния мумии с явным намерением вернуть его первоначальной владелице, временно спрятанной под грудой циновок. – Нам надо идти дальше, в Куско, но эти солдаты шагают впереди нас по единственной имеющейся дороге. У тебя есть какие-нибудь соображения?

– Нет, – хмуро ответил тот. – Мне ничего не приходит в голову. Если бы ты был «нормальным» человеком, мы могли бы попытаться пройти незамеченными под видом жрецов, сборщиков податей или инспекторов дорог, однако твое телосложение, кираса и борода выдают тебя на расстоянии в тысячу шагов.

Они в растерянности молча сидели на полу. Жрецы не сводили с них взгляда: словно были с ними заодно и разделяли их озабоченность относительно слабых надежд на успех опасного путешествия.

– Если бы вам удалось добраться до Кахамарки, все стало бы проще, – наконец заметил самый молодой из троицы. – Губернатор Анко Кече предан Уаскару, в этом я уверен.

– А как далеко находится Кахамарка?

– Три дня пути по Королевской дороге.

– Существует какой-нибудь другой путь?

– Нет, насколько нам известно.

– Ну вот!

Юноша немного помолчал, немного подумал, а потом наклонился и стал что-то шептать своим товарищам, у которых вначале был весьма удивленный вид, но в итоге они кивнули головами и улыбнулись в знак согласия.

– Возможно, существует способ, – сказал юноша с некоторым смущением. – Когда умирает какое-то важное лицо, мы обычно сопровождаем его мумию в его родной город, где он обретает окончательное упокоение вместе с родственниками. – Он жестом указал на короткую тунику, которую Молина только что кинул на пол. – Если это сработало один раз, может получиться и в другой.

Андалузец с ужасом смотрел на него, отказываясь верить своим ушам:

– Уж не хочешь ли ты сказать, что я должен преодолеть полстраны, притворившись мертвецом? – изумился он.

– Лучше уж казаться мертвецом, чем быть им, – прозвучало в ответ; с этим трудно было спорить.

– Это как посмотреть. Не думаю, что это сработает.

– Мы могли бы подыскать несколько преданных носильщиков, и тогда похоронная процессия ни у кого не вызовет подозрений. Мертвые священны.

Алонсо де Молина попытался было снова возразить, но тут Чабча Пуси, к которому, судя по всему, вместе с его одеждой вернулись строгость и достоинство, примиряюще произнес:

– Похоже, это верное решение, – согласился он. – Мы смогли бы быстрее продвинуться вперед, избежав риска. – В его голосе появилась более глубокая и вкрадчивая интонация. – И не забывай, что речь идет не только о наших жизнях: вполне вероятно, что гражданская война зависит от того, заполучит тебя Атауальпа или нет. Если он узнает, что ты на стороне Уаскара, это значительно охладит его пыл.

– Я ни на чьей стороне, – заметил на это испанец. – Я здесь не для того, чтобы ввязываться в новую войну. Я с восемнадцати лет только тем и занимаюсь, что участвую в войнах, и пришел к выводу, что они на руку только сильным мира сего. Десятки моих лучших друзей сложили головы, завоевывая новые земли, а император даже не снизошел до того, чтобы воздать им честь. Его внимание больше привлекает последняя дворцовая интрига или очередное подозрение в ереси, нежели самое кровавое сражение, выигранное его войсками.

– Императоры не должны благодарить нас за самопожертвование, – убежденно возразил курака. – Мы родились, чтобы им служить.

– Еще чего! – вскипел испанец. – Я уже давно устал от того, что моя жизнь зависит от императора[37], который с трудом изъясняется на моем языке и которому безразлично все то, чему я посвятил жизнь. Вот скажи-ка… Ты пожертвуешь собой ради Инки, который родился за пределами страны и которого ты с трудом понимаешь?

– Если это Инка, то он Сын Солнца, а раз он Сын Солнца, моя жизнь принадлежит ему.

– Меня тошнит от твоего раболепия… – заявил Алонсо де Молина, однако, немного поразмыслив, добавил: – Прости, у меня нет никакого права на тебя нападать, потому что совсем недавно я думал так же, как ты, однако, прибыв в эту страну, я порвал со своей прежней жизнью и вижу все по-другому. Я здесь один, поэтому ни к кому не могу обратиться и ни перед кем не должен отчитываться в своих действиях. Тут ни законы, ни обычаи, которым я всегда следовал, не имеют силы, и мне нравится чувствовать себя полным хозяином собственной жизни.

– Не понимаю, о чем ты мне толкуешь… – сказал Чабча Пуси и, махнув рукой в сторону жрецов, замерших в ожидании, добавил: – И они тоже.

– Какое это имеет значение? В вашем мире не существует понятия свободы, и сейчас я сознаю, что и в моем на самом деле тоже. Только теперь я открыл для себя ее подлинную ценность. Я – Алонсо де Молина, уроженец Убеды, и больше никто: ни капитан, ни кто-то еще, – но никто другой не представляет собой что-то большее, чем я. Ты это понимаешь?

Чабча Пуси покачал головой:

– Нет.

Испанец повернулся к жрецам:

– Ну а вы?

Накрашенные содомиты переглянулись; было ясно, что они не имели ни малейшего представления, о чем он говорит, потому что их жизнь ограничивалась служением богу, «Который приводил Мир в движение», а также правителям, у которых в определенный момент возникало желание насладиться особыми прелестями этих юношей.

– Бесполезно… – упавшим голосом сказал испанец. – Вижу, что как бы я ни пытался вам объяснить, все напрасно.

– Чему ты удивляешься?.. – с явной досадой произнес Чабча Пуси. – Тебе же трудно принять обычаи, которые ты здесь наблюдаешь и которые приспособлены к окружающему нас миру, однако хочешь, чтобы мы понимали странные вещи, происходящие в странах, о существовании которых мы даже не подозревали. Ты не проявляешь больше сообразительности, чем мы: разве что ты более непримиримый.

– Ладно! – нетерпеливо воскликнул испанец. – Не время сейчас обсуждать, кто из нас сообразительнее, а кто непримиримее. Сейчас надо думать, как живыми добраться до Куско… Никому не приходит в голову что-то получше, чем идея притвориться мертвым?

Судя по всему, другого выхода не было или, по крайней мере, они оказались неспособны его найти, поэтому ближе к полудню похоронная процессия была готова двинуться в путь, хотя в последнюю минуту, уже смирившись с тем, что ему предстоит выступить в роли забальзамированного покойника, Алонсо де Молина снова яростно запротестовал:

– Что это еще за новости: почему я должен путешествовать сидя? У нас в стране мертвых хоронят в лежачем положении.

– Хорош ты будешь в лежачем положении и с поднятыми скрещенными ногами! – язвительно сказал курака. – Мы мумифицируем и хороним мертвых сидячими, поэтому это единственная поза, в которой они могут путешествовать… – Он осклабился, сморщив нос, словно мышь, и показывая мелкие зубы. – Да и тебе будет удобнее любоваться природой…

Это и правда была дикая и нелепая процессия: трое содомитов, которые внезапно начинали петь или издавали истеричные крики, расхваливая достоинства покойного, восемь растерянных носильщиков, которые не могли взять в толк, почему им предстоит тащить на носилках тяжеленный «труп» чудовищного «человека-бога», который на самом деле был жив, смертельно напуганный курака и андалузец из Убеды, который решил отнестись с юмором к заведомо дурацкой затее.

Алонсо де Молине пришлось сидеть с прямой спиной на хлипких носилках; балдахин и разноцветный полог защищали его от яростного андского солнца; оружие было спрятано под рукой, лицо скрыто под золотой маской, в которой имелось всего две щели, чтобы можно было наблюдать за тем, что творится вокруг. Путешествие оказалось совсем не комфортным, учитывая, что, кроме всего прочего, большую часть времени надо было сохранять неподвижность и сдерживать дыхание, в соответствии с ролью покойника, который пересекает страну по ее главному пути сообщения.

Королевская дорога значительно отличалась по виду от пустынных мест, по которым они двигались до сих пор. По мере приближения к столице Империи человеческая деятельность становилась все более активной, и уже казалось странным, если по прошествии часа им ни разу не попадалось какого-нибудь крохотного селенья, отдельного жилища, укрытия гонца «часки» или путника, который немедленно отходил в сторону и почтительно склонял голову перед похоронной процессией.

– Мне надо отлить.

Чабча Пуси, курака из Акомайо, который шел рядом с носилками, растерянно поднял голову.

– Что ты сказал? – спросил он.

– Что я сейчас обмочусь!.. Вот уже четыре часа, как я здесь торчу, и больше не могу терпеть. Или остановитесь, или я орошу вас сверху.

– Хорошенькое дело!..

Пришлось сойти с дороги и поискать место, где бы камни укрыли их от посторонних взглядов, и Алонсо де Молина поспешно спрыгнул на землю и отвел душу, пустив струю на куст травы с громким вздохом облегчения, а потом немного походил туда-сюда, чтобы размять затекшие ноги.

Вид у него был поистине фантастический: в тунике, едва прикрывавшей колени, он расхаживал туда-сюда, как медведь в клетке, на глазах у оторопевших носильщиков, которые и подумать не могли, что однажды станут невольными участниками столь необычного приключения.

В свою очередь троица жрецов, похоже, больше всех наслаждалась неожиданным путешествием: перевозить через полстраны такого мужчину само по себе было увлекательно, но они еще и были уверены, что Инка Уаскар сумеет отблагодарить их за усилие и отвагу, дав им новое назначение в каком-нибудь красивом храме Куско, и не отправит назад, в глухомань, где им лишь изредка удавалось принимать визиты, которые можно было отнести к разряду «вдохновительных».

В своем воображении они из сосланных в маленький и забытый всеми храм Пачакамака превращались в «героев», отважившихся бросить вызов гневу грозного Атауальпы, в единственных представителей их касты, установивших настоящие личные отношения с Виракочей – обладателем густой бороды и «трубы громов».

Когда они будут глубокими стариками и их тела утратят упругость и мягкость, привлекающую господ, те все равно будут искать их общества только затем, чтобы они в очередной раз поведали увлекательную историю о том, как спасали «человека-бога» от когтей жестокого бастарда с наклонностями убийцы.

Со своей стороны Чабча Пуси, по-видимому, совсем не разделял легкомысленных восторгов недалеких юнцов, будучи уверенным – в силу своего твердого и упорного пессимизма – в том, что рано или поздно солдаты раскроют их грубый обман и в итоге с них сдерут кожу посреди площади в Кито.

– Жестокость Атауальпы печально известна в Империи, – не раз с горечью замечал он. – Ему нравится наблюдать, как его жертвы мучаются по несколько дней; кое-кто даже утверждает, что крики агонии возбуждают его во время любовного соития.

Алонсо де Молине много раз случалось быть невольным свидетелем частых проявлений неоправданной жестокости, которую позволяли себе испанские капитаны по отношению к туземцам, испытывал глубокое отвращение к любого рода издевательствам над человеком, и поэтому в глубине души начал презирать человека, для которого правосудие, власть и жизнь строились на пытках.

Возможно, брат недалеко от него ушел в том, что касалось наказаний, но, по крайней мере, – исходя из рассказов кураки – Уаскар придерживался норм, унаследованных от предшественников, и, судя по всему, не испытывал удовольствия от присутствия при агонии жертвы.

– Расскажи-ка мне об Уаскаре, – неожиданно попросил он.

– Об Уаскаре? – удивился инка. – Что ты хочешь услышать?

– Я хотел бы, чтобы ты рассказал мне что-то еще, чтобы знать, как себя вести, когда окажусь перед ним, – объяснил испанец. – Вполне вероятно, что к тому времени ему уже станет многое обо мне известно.

– Как же я, ничтожный курака, могу говорить тебе о величии бога? Его глаза подобны темным сверкающим топазам, от него исходит магнетическая сила, унаследованная им от отца Уайны Капака, который в свою очередь получил ее от Солнца, а оно всемогуще. Когда он восседает на золотом троне и смотрит на тебя, по всему телу, от затылка до пят, пробегает озноб, и ты трепещешь от страха, ожидая смерти.

– Это мне знакомо, – кивнул испанец. – Однажды мне довелось присутствовать на аудиенции императора, и я испытал что-то похожее, хотя пришел к заключению, что все дело в театральной помпе, которой власть сопровождает свои действия. Убери ее – и окажется, что перед тобой всего лишь усталый и скучающий человек, который уделяет больше внимания своим собакам, нежели подданным.

– И каков он?

– Император? Кто-то сказал, что судьбе было угодно одарить его намного больше, чем он того заслуживает. Мать его безумна, отец был красавцем-негодяем, и тем не менее он ведет себя так, будто Земли и Луны недостаточно, чтобы воспеть ему славу. Лучшие воители нашего времени каждый день преподносят ему новое королевство, а он в душе их презирает, и в тюрьмах у него гниют многие из тех, кому он всем обязан.

– Подобные речи здесь могут стоить тебе жизни.

– И там – тоже, возможно, поэтому я и решил уехать. Убивать и умирать за идеал иногда того стоит, однако после стольких сражений и страданий я пришел к выводу, что все свои лучшие годы метал бисер перед свиньями… и никто – а император и того меньше, чем кто-либо! – не заслуживает ни капли моей крови или пота.

– Ты меня пугаешь. Иногда, когда ты так говоришь, мне становится страшно.

– Почему? Потому что я разрушаю схемы, по которым выстроена твоя жизнь? Естественно, я разрушаю и свои собственные, однако долгие ночи голода и холода, и тот факт, что нас бросили на острове Эль Гальо, были мне наукой, показав, что сильные мира сего лишь играют нами, причем без всяких правил, а, стало быть, их поведение освобождает нас от наших клятв. Тот, кто отказал мне в куске хлеба, не заслуживает того, чтобы я преподнес ему королевство, и, ступив на эту землю, я разорвал цепи, которые связывали меня с императором. Как по мне, он может катиться в ад.

– И ты собираешься подчиниться правилам Инки?

– Ты что, думаешь, что я приехал, что поменять одного тирана на другого? Если Уаскар такой, как ты говоришь, он получит мое уважение, но не покорность. Я познакомлюсь с вашей страной и, если он разрешит мне погостить, возможно, пробуду здесь какое-то время… Затем продолжу свой путь в поисках других красот природы и других людей или же вернусь домой в тот день, когда узнаю, что император мертв и похоронен.

– А что это изменит? Его преемник будет вести себя так же.

– Ну, тогда вновь уеду.

– Никто не может проводить жизнь, вечно убегая от чего-то, – уверенно заявил курака. – И, если бы боги предпочли, чтобы у нас не было хозяев, они бы сделали так, чтобы мы родились в сельве, где люди мало чем отличаются от простых зверей, ведя постоянную борьбу с хищниками и змеями. Если я хочу, чтобы мой город защищала армия, судья наказывал того, кто причиняет мне вред, инженер строил мосты там, где мне надо, а священник проводил мои похороны, тогда я вынужден принять, что верховная власть все это контролирует, а этой властью может быть только Инка.

Алонсо де Молина не был настроен ломать привычные представления или каким-то образом менять твердые убеждения своего товарища по несчастью, и, хотя они, случалось, спорили, он уважал мнение кураки, понимая, что жесткое устройство общества, в котором тот родился и был воспитан, никогда не позволит ему действовать по-другому.

Насколько он мог судить, Империя инков опиралась на такие же твердые устои, каким был фундамент ее фантастических сооружений, и ее пирамидальная иерархическая структура имела еще меньше лазеек, чем пригнанные друг к другу камни, из которых они были возведены. Ничто не было предоставлено воле случая. Складывалось впечатление, будто законы и правила поведения были созданы задолго до появления человека, и тому лишь оставалось к ним приспособиться. Это общество не было спроектировано под потребности определенных людей: это люди встраивались в определенное общество.

Лучшее доказательство тому появилось у него два дня спустя, когда навстречу им попалось целое селение: мужчины, женщины, дети, старики, которые брели с опущенными головами, таща на себе все свои пожитки и ведя за собой несчастных животных; этот коллективный переезд совершался согласно непререкаемому приказу Инки.

– Почему?

– Из государственных соображений, – таков был неожиданный ответ кураки. – Когда какое-нибудь селение из числа недавно завоеванных проявляет мятежность или недостаточно быстро перенимает наши обычаи, его переселяют в глубь земель, которые издревле принадлежат Инкарии: производится обмен с жителями другого селения, вроде этого, которое всегда хранило верность. Таким образом, бунтари, вырванные из привычной среды, подстраиваются под окружение, а вторые осваивают новые земли и оказывают влияние на соседние племена.

– Насильно срывать с родных мест целое селение – это, на мой взгляд, несправедливая награда за верность.

– Исполнить повеление Инки – само по себе уже награда.

– Глядя на их лица, не скажешь, что это их осчастливило.

– Никто не может любить свой край, свой дом или свою семью сильнее, чем любит Инку, и поэтому спустя какое-то время они почувствуют себя счастливыми, зная, что их усилия и самопожертвование благосклонно восприняты Уаскаром.

Алонсо де Молина спросил себя, неужели курака и правда думает, что наступит такой момент, когда эти несчастные перестанут скучать по дому и по своей земле; этот край сейчас казался ему действительно красивым, так как пуна мало-помалу уступала место гораздо менее диким пейзажам.

С вершины какой-нибудь горы или за поворотом дороги его взгляду неожиданно открывались плодородные долины; каждый метр земли был возделан с такой же любовью, как и самый великолепный сад Аранхуэса[38]; темные хижины, крытые соломой, то здесь, то там располагались вблизи прозрачного ручья или небольшого лесочка, прикрывающего их от ледяного ветра с гор. Огромные безлюдные пространства, где царили пустота и безмолвие, чередовались с селениями, где воздух будто сгущался и пахло едой и горящими дровами; часто на закате с гор доносилось грустное звучание пастушеской свирели, словно возвещая о конце рабочего дня.

Горлицы оспаривали небо у далеких кондоров, крохотные колибри разноцветными пятнами выделялись на зелени полей, и, когда на вершине какой-нибудь скалы вырисовывался мощный силуэт неприступной крепости, становилось понятно, что да, действительно существует могучая Империя, которой так гордится Чабча Пуси и в которой мирный труд простых граждан защищает хорошо организованная армия.

Бригады каменщиков постоянно доводили до совершенства дорогу, караваны лам шествовали то туда, то сюда, перевозя зерно, а высокогорные мосты из древесины и веревок давали возможность преодолевать пропасти, – и благодаря этому создавалось ощущение, что это огромная страна, в которой все работает с точностью хорошо смазанного механизма.

Не было нищих; ни тебе христарадничающих, которыми кишат дороги Европы, ни бездельников, которые бы прохлаждались в тени. Даже у детей, похоже, имелись свои, назначенные им обязанности – пасти скот или помогать родителям в поле; разве что какие-нибудь старики, уже парализованные, застыв на месте, провожали взглядом похоронную процессию: сидели, откинувшись к стене, с отсутствующим видом, какой бывает у человека, который уже находится скорее по ту сторону существования, чем по эту; их обожженные тысячами солнц лица избороздили такие глубокие морщины, что напоминали рельеф той самой земли, на которой люди так поразительно состарились.

Во второй половине дня на дороге появилась колонна солдат. Небо, затянутое тучами, было черным, вокруг простиралась широкая равнина, и спрятаться было негде, если не считать каменной гряды в полусотне шагов от дороги.

Они шли с юга, и командовал ими офицер, у которого не было одного глаза: наверняка он лишился его в результате ножевого ранения, оставившего глубокий шрам от лба до подбородка.

Было понятно, что сойти с дороги, чтобы избежать встречи, не получится: это вызовет подозрения, – поэтому курака умолял Алонсо де Молину замереть и не двигаться, а носильщикам приказал ускорить шаг, чтобы разойтись с колонной как можно скорее.

Однако офицер властным жестом приказал им остановиться, выразил почтение «покойному» и начал расспрашивать о причинах путешествия, о проделанном пути и о людях, которых они повстречали по дороге.

И тут разразилась гроза, яростно – с громом и молниями – она обрушила на людей потоки воды. Солдаты, жрецы и носильщики опрометью бросились искать укрытие под выступами скал, оставив посреди дороги носилки с сидевшей в них «мумией»: естественно, предполагалось, что ей ничего не сделается.

Чабча Пуси замешкался, посмотрел на испанца, который боялся моргнуть, и решил последовать за одноглазым в крохотное укрытие, понимая, что если останется под дождем, это только насторожит солдат.

Так что Алонсо де Молина остался неподвижно сидеть под ливнем. Молнии слепили, оглушали и, казалось, норовили попасть в него, под безразличными взглядами солдат и заинтересованными – носильщиков, которые словно ждали, что электрический разряд вот-вот разнесет в пух и прах его отвагу и вынудит пуститься наутек в глубь пуны – подобрав подол коротких юбок и повергнув солдат в ужас и изумление.

У него действительно возникало такое желание, и понадобилось призвать на помощь все свое мужество, чтобы оставаться неподвижным, в соответствии с ролью покойника. Он спрашивал себя, неужели отважному испанскому капитану, который тысячу раз встречался со смертью с оружием в руках, придется закончить жизнь вот таким нелепым и бессмысленным образом.

Похолодало, и он начал дрожать, стуча зубами, – казалось, каким бы одноглазым ни был офицер, он наверняка заметит его судороги, – а когда в носу засвербело, он чихнул, отчего золотая маска чуть было не соскользнула на землю, и вверил свою душу Богу и попытался нащупать меч, приготовившись дорого продать свою жизнь, расправившись с несколькими врагами, прежде чем окончательно сложить голову.

К счастью, толстая завеса дождя затрудняла видимость, а солдаты, правду сказать, были увлечены лишь прелестями «жрецов», которые не переставали весело кокетничать, ласкаясь ко всем без разбору, с сознанием того, что конец «человека-бога» неминуемо повлечет за собой их собственную гибель.

Вскоре стемнело, и под покровом ночи и каменного козырька не один солдат дал волю своим потаенным желаниям, наверняка позабыв о том, что эти необычные создания предназначены для птиц более высокого полета, и Алонсо де Молина, пользуясь случаем, вышел из своей неестественной позы и укрылся от дождя под паланкином, вытянувшись во всю длину.

Час спустя колонна военных и похоронная процессия вновь двинулись в путь, одни – радуясь тому, что им подвернулся случай получить удовольствие, другие – счастливые, что им удалось спасти жизнь и промокшую, грязную «мумию», которая ни на секунду не переставала громко чихать.

На рассвете они увидели Кахамарку.

Алонсо де Молина, у которого был жар и озноб, почти не обратил внимания на город и его окрестности, поскольку с трудом сохранял необходимые силы, чтобы сидеть в носилках прямо, и ему показалось, что он спит и видит сон, как его вносят в теплое помещение, снимают с него ледяную одежду, укладывают на мягкий ковер, накрывают шкурами, и раздувают огонь в очаге, от которого не воняет альпачьим навозом.

Он проспал двое суток без перерыва, если не считать тех моментов, когда его будили, чтобы заставить выпить отвратительную бурду, и когда наконец пришел в себя, то увидел перед собой знакомые нахмуренные брови кураки; глаза же его блестели, словно от улыбки: она стремилась проявиться на лице вопреки нежеланию хозяина.

– Добро пожаловать в мир живых! – это было первое, что произнес инка. – Я уже думал, что ты отнесся всерьез к своей роли покойника.

– Вам следовало бы изменить обычаи, – хмуро парировал испанец. – Даже для мертвеца это невыносимая пытка – целую вечность сидеть на заднице, уставившись в бесконечность… – Он ощупал ягодицы. – До сих пор болит, и надеюсь не потому, что наши друзья-содомиты вертелись поблизости. Где их носит?

– Ублажают правителя Анко Кече, который к ним очень привязался… Помимо их обычных достоинств, они, несомненно, блеснули остроумием, повествуя о злоключениях одной простуженной «мумии».

– Наверняка я стал посмешищем всего города.

– Только губернатору и его наиболее верным приближенным известно о твоем существовании. Шпионы Атауальпы повсюду.

– Мы все еще в опасности?

– Надеюсь, что нет. Как только ты поправишься, сотня солдат сопроводит нас в Куско. Уаскар тебя ждет.

– Я обязан тебе жизнью.

– А я – тебе… И не забывай, что я это делаю по приказу Инки, а ты действовал по собственной инициативе. – Он протянул руку и сжал плечо андалузца; такой теплый и дружелюбный жест он позволил себе впервые. – Я тебя очень ценю.

– А я – тебя, – тем же тоном сказал испанец. – После негра Хинеса ты лучший друг, который у меня когда-либо был. Если бы еще ты иногда смеялся, то вообще был бы идеальным.

– Может быть, когда-нибудь я побываю в твоих краях, где, похоже, люди смеются, даже когда им нечего есть… – Он убрал руку, словно это прикосновение было для него самым что ни на есть откровенным проявлением чувств и ему стало неловко. – Пока я здесь сидел и на тебя смотрел, я все время мысленно себя спрашивал, хватило бы мне смелости отправиться в этот странный мир, о котором ты мне столько рассказывал, но, должно быть, это очень далеко…

– Ну я-то приехал.

– Мы разные, – уточнил курака. – Судя по тому, что я о тебе знаю, место, где ты родился, – это всего лишь воспоминание, с которым тебя больше ничего не связывает. Ты как те растения прибрежных пустынь, которые никогда не пускают корни и выживают благодаря туману там, куда их занесет ветром. Для меня земля – это все, и вдали от нее я вяну и ломаюсь, как побег маиса, вылезший не ко времени. Я знаю, что всю оставшуюся жизнь буду мечтать побывать в твоей стране и увидеть вблизи лошадь, колесо или книгу, но также знаю, что никогда не наберусь храбрости покинуть свою семью и отправиться в путешествие. – Он помолчал, и можно было бы утверждать, что улыбнулся. – В любом случае спасибо, что ты научил меня мечтать о таких вещах…

– Ты никогда не рассказывал о своей семье, – заметил Алонсо де Молина. – У тебя есть дети?

– Девятеро… – гордо ответил тот. – Девять детей и четыре жены. Последняя, Найка, – моложе трех моих детей… И это самое прекрасное существо на свете.

– Нам дозволяется иметь всего лишь одну жену, – заметил андалузец. – Одну-единственную и на всю жизнь.

– А когда она стареет? – удивился курака. – Что вы с ней делаете?

– Мужчина же тоже стареет одновременно с ней.

– Это не так, – изрек курака. – Женщина из-за детей и работы стареет очень рано. Она и взрослеет раньше, и ее сексуальная жизнь тоже заканчивается раньше, однако она не перестает из-за этого быть любимой и уважаемой. Когда ее энергия истощается, она превращается в хозяйку дома, главную руководительницу, но соглашается – а зачастую благодарна за это, – чтобы более молодая жена взяла на себя удовлетворение мужских потребностей и родила новых детей.

– В моей стране этого бы никто не понял.

– Вас, как посмотрю, слишком во многом ограничивают. Неудивительно, что вы бросаетесь воевать или покорять другие земли. Мужчина, которого дома ждет много детей и такая жена, как Найка, испытывает гораздо большую потребность вернуться домой, чем холостой. Тебя в Убеде никто не ждет?

– Никто.

– Что так?

– Я ушел на войну совсем юным.

– Это неправильно. Война должна быть делом зрелых мужчин, которые уже произвели на свет детей. Позволить себя убить, не имея потомства, это все равно что вырвать растение раньше, чем оно зацветет. Если бы я завтра умер, мой естественный цикл получил бы завершение, но, если бы умер кто-то из моих детей, что-то осталось бы в подвешенном состоянии. У нас, когда парню исполняется восемнадцать лет, а он еще не выбрал себе жену, ему обязательно ее назначают. У молодых родителей более здоровые и сильные дети, чем у зрелых.

– А Империя нуждается в сильных мужчинах… – ехидно заметил Алонсо де Молина. – У вас ни один лист не шелохнется, если только это не к вящей славе Инки. – Он тряхнул головой, словно пытаясь отделаться от тяжелого кошмара. – Вчера ночью мне приснился Гусман Боканегра. Я видел его так же ясно, как сейчас – тебя. Его заточили в какую-то темницу. Не это ли самое приготовил мне Инка?

– Почему он должен так поступить?

– Не знаю, может, ты знаешь. – Он помолчал. – Я думал над этим: если бы странные люди, которых кое-кто может принять за полубогов, объявились в моей стране, император, возможно, не решился бы их убить, но постарался бы держать их под замком… Возможно, Уаскар схватил Боканегру, а теперь хочет и меня заполучить в придачу.

– Уверяю тебя, что, когда я покидал Куско, о Боканегре не было никаких разговоров. Ты первый Виракоча, о котором стало известно.

Алонсо де Молина пытливо посмотрел на кураку, словно желая понять, что у того на уме, а затем уверенно кивнул:

– Я тебе верю. Вполне вероятно, что тогда ничего не было известно… или же тебе ничего не сказали. Но с тех пор утекло много времени…

– Верно, – согласился инка. – Утекло много времени… И много чего произошло: к примеру, ты воспринял всерьез бред сумасшедшего. – Он шумно выдохнул, показывая, что устал. – Я считал тебя умным и рассудительным человеком, таким, у кого многому можно научиться, но в последнее время ты меня разочаровываешь.

– Потому что верю в то, что видел собственными глазами?

– Ты ничего не видел! – курака стал терять терпение. – Это был всего-навсего обманный трюк: я знаю по опыту. Найка была всего лишь девочкой, на которую я не осмеливался взглянуть, когда пошел к такому вот «сыну Грома», который внушил мне, что она меня любит и желает стать моей женой. Однако сейчас я чувствую себя так, будто украл вещь, которая никогда не должна была мне принадлежать.

Испанец испытал глубокую нежность к этому необычайно чувствительному человеку.

– Сочувствую! – пробормотал он.

– Не надо никакого сочувствия, – отрезал тот. – Найка по-своему старается сделать меня счастливым, иногда у нее получается. А вот что действительно важно, так это чтобы ты перестал забивать себе голову всякой ерундой… И главное, не вздумай обсуждать ее с наместником.

Было заметно, что в присутствии огромного Виракочи с глазами цвета морской воды и грохочущим голосом наместник Кахамарки, тучный Анко Киче, чувствовал себя весьма неуютно: он сидел в напряженной позе неподалеку от двери, а его деформированные, очень длинные уши колыхались как у трусливого слона, который опасается нападения.

Многочисленные золотые кольца, свисавшие с мочек ушей, беспрерывно звякали, создавая назойливый музыкальный фон, а на шее сверкал изумруд такой величины, что андалузцу просто не верилось, что камень может быть настоящим.

– Инка Уайна Капак позволил мне оставить камень себе, когда я разгромил ауков[39], – сказал он. – Это был знак отличия их вождя, и, по их словам, к востоку от того места, где они жили, полным-полно таких камней.

– И где же это?

– К северу от большой реки, которая делит мир надвое. – Он выпятил грудь, отчего его толстое брюхо раскормленной свиньи еще больше увеличилось в размерах. – В молодые годы я командовал войском, которое как никогда глубоко забралось в леса на востоке. – Рассказом о былых подвигах он хотел произвести впечатление на слушателей и, вероятно, подавить свои собственные страхи, поэтому продолжал, не давая возможности себя перебить: – Мы, четыре тысячи человек, спустились по каньону Урубамбы, а дальше, после ее слияния с Апуримак[40], течение стало таким широким, что мы, соорудив плоты, стали сплавляться, хотя четыре плота затонуло и мы потеряли больше сотни человек. Спустя пятнадцать дней мы достигли огромной реки, где начали сражаться с «людьми-обезьянами», которые высушивают головы убитых врагов до размера с кулак, и «людьми-тростниками», которые убивают короткими отравленными дротиками с помощью духовой трубки. Однако у нас еще были силы, и мы продолжили плавание до тех пор, пока огромная река не стала широкой, как море, и не поглотила еще три плота. Вот тогда мы вошли в один из ее притоков, надеясь, что он смог бы вывести нас на север, к Кито, и вступили в самые ожесточенные сражения с ауками. Когда я отдал приказ о возвращении, у нас оставалось триста человек, однако на обратном пути большая честь погибла. Из четырех тысяч выжило двадцать три человека… – Он сделал паузу и, взглянув на Молину с суеверным страхом, который ему так и не удалось перебороть, добавил, понизив голос: – Один из пленников мне рассказал, что далеко на севере, дальше края изумрудов, он видел белого человека с длинной бородой, одетого в металлические одежды, у которого была «труба громов», убивавшая на расстоянии… Не ты ли это был?

– Нет, это был не я, но вполне мог быть испанец из Новой Гранады[41] или Тьерра-Фирме[42]… Некоторые мореплаватели уверяют, что по другую сторону материка в океан впадает река – широкая, словно море… Вероятно, та, по которой ты плыл.

– Эта река никуда не впадает, – убежденно сказал Анко Кече. – Дикари утверждают, что она падает в пропасть, и там мир кончается.

– То же самое думали мои предки о Море-Океане, – сказал Алонсо де Молина. – Но оказалось, что это не так: мир нигде не кончается, он круглый.

– Что ты сказал? – удивился тучный губернатор Кахамарки.

– Что мир – круглый, – пояснил Чабча Пуси, на всякий случай, если тот не расслышал. – Он говорит, что это огромный шар, гораздо больше луны.

– А!.. И кто его держит: Пачакамак или Виракоча?

– Никто, – спокойно ответил испанец. – Он плавает посреди пустоты и вращается вокруг Солнца.

Анко Кече какое-то время задумчиво рассматривал носы своих сандалий и в итоге с трудом поднялся и вперевалку направился к выходу.

– Мне надо идти, – сказал он. – Меня ждут серьезные дела. Чувствуй себя как дома.

Он вышел с гордым видом человека, который из-за переизбытка достоинства не желает чувствовать себя оскорбленным. После долгого молчания Чабча Пуси поднял голову к андалузцу и язвительно сказал:

– Я тебя предупреждал: не у всех столько терпения, как у меня… Не хватало только рассказать, как ты однажды залез на одного огромного слона величиной с эту комнату, который мог поднять дюжину человек… Ты нас погубишь!

Его разбудил крик боли. Он тут же вскочил и, схватив меч, приготовился дать отпор.

Несколько секунд, показавшихся ему вечностью, он стоял не двигаясь, стараясь привыкнуть к темноте и ожидая нападения, однако ничего не произошло, и стало ясно, что в комнате, кроме него, никого нет, а крик донесся из соседнего помещения.

Послышались голоса, затем кто-то принес свет, и Молина вошел в смежное помещение – просторную комнату – одновременно с Чабчей Пуси, Анко Кече и толпой слуг и солдат, которые попали туда через другую дверь. На полу, в луже крови, лежал самый юный из жрецов – со вспоротым животом и вывалившимися наружу внутренностями; он хрипел, в его широко раскрытых глазах застыло изумление.

Когда вошедшие опустились перед ним на колени, он поискал глазами Алонсо де Молину, и на какое-то мгновение напряжение на его перекошенном лице как будто ослабло.

– Он хотел тебя убить, – хрипло проговорил он. – Он не знал, что ты бог, и хотел тебя убить, но я охранял твой покой.

– Кто? – Голос Анко Кече выдавал силу его гнева. – Кто это был? Ты его знаешь?

Умирающий медленно покачал головой. Жизнь стремительно его покидала, а боль превратила лицо в настоящую маску. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул, протянул к Алонсо де Молине окровавленную руку и, коснувшись его руки, едва слышно прошептал:

– Он с побережья!.. Это был человек с побережья. От него воняло рыбой и потом; он был с побережья.

– Найдите его! – потребовал наместник Кахамарки тоном, не терпящим возражений; его лицо налилось кровью: того и гляди случится апоплексический удар. – Достаньте хоть из-под земли! Немедля!

А сам так и остался сидеть на месте, ошеломленный тем невероятным фактом, что в его собственном дворце убили человека, и, когда несчастный испустил последний вздох и слуги вчетвером вынесли его из залы, начал рвать на себе волосы и швырять клоки во все стороны, словно стремясь распугать демонов, завладевших домом.

– Проклятие Супая пало на Кахамарку… – причитал он. – В будущем должны произойти ужасные события, раз я не сумел защитить гостя… – Он обмакнул руки в лужу крови, растекшуюся на полу, и начал пачкать стены и свою одежду. – Кровь избранного Пачакамаком пачкает мои стены и мои руки… – приговаривал он. – Месть бога, который приводит мир в движение, падет на мою голову, мою семью и город…

Бесполезно было даже пытаться его утешить: он словно оглох и целиком погрузился в переживания, причитая и предсказывая приход бесконечной череды несчастий, а вновь обрел рассудок лишь с появлением солдат, которые приволокли щуплого и дрожащего человечка, перепачканного кровью, у которого даже не было сил встать, когда его опустили на пол.

– Он с побережья… Из Тумбеса, – доложил офицер, командовавший солдатами. – Пытался бежать на север.

– Почему ты это сделал? – спросил Анко Кече. – Кто тебя подослал?

– Мой господин Чили Римак, – едва слышно ответил тот.

– Чили Римак? – удивился толстяк. – Не могу в это поверить!

– Он заставил нас убить черного бога, чтобы выделать его кожу, а затем приказал прикончить белого бога, где бы тот ни находился… – уточнил «человек с побережья». – Никто из нас не может вернуться в Тумбес, пока он не умрет.

– Сколько вас?

– Не знаю.

– Почему вы должны его убить?

Похоже, этот вопрос сильно удивил человечка, который в жизни не осмеливался задуматься над тем, по какой причине хозяин отдает тот или иной приказ.

– Он не сказал, – наконец ответил он.

– В Кахамарке есть еще кто-то из вас?

– Насколько я знаю, нет.

Анко Кече какое-то время проворачивал в уме все, что только что услышал, а потом взмахом руки приказал, чтобы человечка вывели из залы.

– Поджаривайте его на медленном огне так, чтобы он продержался неделю. Если умрет раньше, я поджарю вас… Я хочу, чтобы его крики были слышны во всей Кахамарке, чтобы отогнать демонов Супая и унять гнев Пачакамака. Пусть мучается так, как до него не мучился ни один человек.

– Он же не виноват, – вмешался Алонсо де Молина. – Он всего лишь раб Чили Римака…

– Не вмешивайся! – взмолился Чабча Пуси. – Наместник знает, что делает.

Тот в свою очередь окинул испанца долгим и суровым взглядом и, вырвав со своей головы очередной клок волос, который уронил себе под ноги, проговорил, цедя слова сквозь зубы:

– Чили Римак принадлежит к королевской крови, и я не могу действовать против него, разве что обратиться с жалобой к Уаскару… А этого человека я должен наказать не только потому, что он оскорбил мою честь, но еще и потому, что он не сумел выполнить приказ своего господина… – Он глубоко вздохнул, чем выдал свое сильное замешательство. – Если у Чили Римака имеются неизвестные мне причины тебя убить, кто я такой, чтобы ему возражать, и очень тебя прошу как можно скорее покинуть Кахамарку.

– Без охраны?

Анко Кече на секунду задумался, и этим воспользовался Чабча Пуси: он заговорил надменным и твердым тоном, чем удивил присутствующих.

– Напоминаю тебе, Анко Кече, губернатор Кахамарки, что у меня прямой приказ нашего повелителя Инки доставить к нему этого человека живым и здоровым. А это значит, что ты обязан мне помочь, потому что, кроме всего прочего, я обвиняю Чили Римака в том, что он убийца, предатель Уаскара и приспешник бастарда Атауальпы, делу которого он служит.

Толстяк смотрел на него так, словно увидел перед собой всех демонов преисподней.

– Ты сошел с ума? – воскликнул он. – Как ты смеешь выдвигать подобное обвинение против члена королевской семьи?.. Тебе известно, на что ты себя обрекаешь?

– Меня поджарят на медленном огне на площади Куско… – кивнул курака, не теряя апломба. – Но мое обвинение уже выдвинуто, а значит, ты обязан его принять и действовать соответственно. Если ты не отреагируешь, тебя можно будет обвинить в пособничестве Чили Римаку, и ты получишь такое же наказание, если он виновен.

– Супай, коварный, пришел ко мне сегодня ночью и навечно поселился в моем доме!.. – запричитал толстяк, закрыв глаза и тем самым давая понять, что он пребывает в глубоком отчаянии. – После стольких лет борьбы и самоотречения меня ожидала спокойная старость и почетная смерть, и вот, пожалуйста, в одно мгновение все разрушилось… – Он повернулся к Алонсо де Молине. – Я выделю тебе пять человек, только уходи… – Затем испепелил взглядом кураку. – Что касается тебя, если меня никто не спросит, то я предпочитаю забыть выдвинутое тобой обвинение, но в Кахамарке больше никогда не желаю тебя видеть. Ни тебя, ни любого белого человека, Виракоча он или нет. Они приносят несчастья.

Он покинул комнату со всем достоинством, которое позволяли его объемный живот и огромный зад. Спустя час Алонсо де Молина, Чабча Пуси и пять простых солдат уже пересекали площадь – там уже начали готовить решетку, на которой убийцу должны были поджаривать на медленном огне, – отправляясь на юг…

Где-то в километре от города, когда начало светать, испанец обернулся, чтобы полюбоваться панорамой: его прекрасным расположением посреди плодородной долины, омываемой двумя прозрачными речками, совершенством массивных каменных сооружений, величественным дворцом губернатора, над которым гордо возвышалась башня, и мощеной треугольной площадью, – все вызывало восхищение.

Он тогда и представить себе не мог, что этот тихий город и эта широкая площадь станут свидетелями кровавого сражения[43], которое позволит его бывшим товарищам по оружию захватить Инку и его империю.

Курака, который шел впереди со скоростью, которую только позволяли ноги, вскоре заметил, что андалузец остановился, и требовательно цыкнул, призывая его продолжить путь.

– Пошли! – сказал он. – Сейчас не время останавливаться. Мы должны подыскать укрытие, пока не началось движение по дороге. Будем передвигаться ночью.

– Почему?

– Потому что меня больше беспокоят убийцы Чили Римака, чем солдаты Атауальпы. – Он озадаченно посмотрел на испанца. – Что такое ты совершил, что он преследует тебя таким вот образом?

– Не имею представления, однако клянусь тебе, что не покину страну, не расквитавшись с ним…

– Ты же слышал, что сказал губернатор: только Инка может судить члена королевской семьи.

Испанец угрожающе наставил на него палец.

– Хватит уже твердить мне об этом! – воскликнул он. – Я прикончу эту свинью, где бы он ни был.

– Сейчас, похоже, это у него больше возможностей покончить с тобой, – заметил курака; подняв голову, он заметил, что солнце вот-вот появится между двух вершин, и, быстро оглядевшись вокруг, показал рукой на небольшой лесок на пригорке. – Вон там укроемся, пока не стемнеет, – сказал он.

Так они и сделали, и Алонсо де Молина был рад отдыху, поскольку еще не чувствовал в себе сил, чтобы совершить долгий поход. К тому же ему требовалось время и покой, чтобы все обдумать, потому что события развивались так стремительно и сумбурно, что до сих пор не представилось возможности поразмышлять о них и о том, чем это может аукнуться в будущем.

Лежа под деревом, он наблюдал за спокойным полетом кондора, который кружил в небе, высматривая добычу, и вновь спросил себя, почему же все-таки Чили Римак так сильно его ненавидит, и не нашел ответа.

Он перебрал в памяти все свои встречи с человеком, который принял его на берегу и стал его первым амфитрионом[44] в Тумбесе. И что-то не мог припомнить, чтобы за все время, которое они провели вместе, тот состроил бы кислую мину, сказал хоть одно резкое слово, хоть как-то дал понять, что он вызвал его недовольство и даже, как выясняется, смертельную ненависть.

Его отношения с надменным Длинноухим королевской крови были неизменно учтивыми, и в поведении туземца ничего не говорило о том, что он ждет его отъезда, чтобы убить Хинесильо и содрать с того кожу, а по его следу пустить целую свору убийц.

Почему он не убил его в Тумбесе? Почему не воспользовался случаем, когда он спал или когда был безоружным в компании одной из тех многочисленных девушек, которых с такой щедростью ему подкладывали?..

После долгих размышлений он пришел к выводу, что не понимает Чили Римака, потому что так и не сумел по-настоящему преодолеть свое неприятие расы, совершенно непохожей на те, с какими ему до сих пор доводилось сталкиваться, поскольку ни арабы, ни негры, даже холодные и обособленные северяне, с которыми он имел дело во Фландрии, никогда не казались ему такими странными, как малорослые и неулыбчивые жители Великой империи Тауантинсуйю[45]. Возможно, все можно было списать на темперамент, обычай или климат, однако так уж вышло, что, за исключением Чабчи Пуси, с которым он настолько сблизился, что в некоторых случаях даже пробивал вечную броню, в которую тот словно был закован, остальные инки, с которыми он успел познакомиться, казались ему существами с другой планеты, а те, в свою очередь, относились к нему так, словно он был пришельцем из далекой галактики.

Чего можно ожидать от людей, которые почти не смеются? Как угадать, что на уме у этого гордеца Длинноухого, у которого такое же надменное и бесстрастное выражение физиономии, как у альпаки с высокогорья?.. Живет себе припеваючи в роскошном дворце, в окружении красивых женщин, и слуги за ним ухаживают – а впечатление такое, будто жизнь доставляет ему одни неприятности.

У людей, чья музыка ограничивается свирелью, барабаном и тоскливой флейтой, наверняка больная душа, или, по крайней мере, так это представлялось человеку, выросшему, как Алонсо де Молина, под звон гитар и бубнов.

«Как же далеко от дома я забрался!.. – это было последнее, что, засыпая, пробормотал он. – Как далеко!»

Найка влюбилась в Алонсо де Молину с первого же взгляда.

Это было так, словно вдруг ее самые сокровенные мечты детства, отрочества или женские грезы воплотились в фигуре этого великана с густой бородой, глазами небесного цвета и ручищами, как кувалды. Его украшал нагрудник из блестящего металла, а говорил он низким голосом, словно исходившим из самых глубин земли.

Он был словно бог, прибывший с далекой звезды, но при этом бог в привлекательной человеческой оболочке: мужчина, почти вдвое превосходивший любого другого, которого она когда-либо встречала; рядом с ним ее муж Чабча Пуси выглядел беззащитным ребенком.

Он появился ночью, грязный и уставший, но при этом оживленный и улыбчивый, словно то обстоятельство, что он пересек страну, преследуемый шпионами Атауальпы и подстерегаемый убийцами, которых подослал Чили Римак, – это пустяки, мелкие неприятности, и Найка любовалась им, пока он ел и шутил, и спрашивала себя, из чего это сделаны его белые-пребелые зубы, которые так притягивали ее взгляд.

У нее возникало желание дотронуться до него: хотелось протянуть руку и удостовериться в том, что он человек из плоти и крови, а не видение, возникшее в безумном бессмысленном сне, но боялась обжечься или, возможно, боялась, что от одного прикосновения он лопнет, как разноцветные пузыри, которые, бывало, скользили по неподвижной воде.

Она вдохнула резкий незнакомый запах, заполнивший комнату, подобно аромату полевых цветов в летнюю пору, и, затаившись в самом темном углу, наблюдала за его повадками, не замечая, что по ее спине катится холодный пот, а внизу живота разливается сладкая истома.

Алонсо!

Она очень тихо повторила – не раз и не два – это имя, звучавшее непривычно и восхитительно, и пришла к выводу, что в жизни не слышала такого слова, которое вот так же наполняло бы рот и будило столько странных отзвуков в голове.

Алонсо!

От его хохота дрожало пламя, освещавшее его лицо, а грохочущий голос отдавался у нее в ушах, подобно барабанному бою победившей армии.

Он взглянул на нее два раза.

С любопытством или, может, с восхищением, трудно сказать, но, как только Чабча Пуси представил ее как свою жену, он окончательно отвел взгляд, в знак почтения к другу, к которому испытывает глубокое уважение.

Она спросила себя, что может быть общего у настолько непохожих друг на друга людей.

Чабча был таким неразговорчивым и серьезным, что даже в самые интимные моменты она не замечала, чтобы он улыбался или позволял себе какой-нибудь непроизвольный жест, словно мужчине его возраста и положения не пристало демонстрировать свои чувства, пусть и наедине с любимой женщиной, тогда как Алонсо то и дело разражался смехом, постоянно размахивал руками и как будто нимало не беспокоился о том, чтобы сохранить что-то еще, помимо неоспоримого достоинства своей личности.

Таковы ли боги?

Таков ли Пачакамак, чья ярость влечет за собой разрушение и смерть; Солнце, которое ослепляет того, кто осмеливается на него взглянуть, или другие, более жестокие боги, которым требуются человеческие жертвы, чтобы простить вину своих рабов?

А Виракоча, Создатель мира со всеми его существами, является ли он еще и богом радости?

– Он всего лишь человек… – ответил Чабча Пуси, когда она отважилась задать ему вопрос о госте. – Ни на кого не похожий и слегка безумный, но человек…

– Ты уверен?

– Никто и никогда не может быть уверен в людях… И в богах… – таков был загадочный ответ кураки. – И тем более в человеке-боге, который будто разыгрывает тебя, чтобы сбить с толку.

– Откуда он взялся?

– С конца Вселенной. Ученые амауты[46] уверяют, что все имеет конец, даже творение Виракочи, и Вселенная неожиданно заканчивается пустотой, но Молина утверждает, что он прибыл из места, которое расположено еще дальше, за этим концом и этой пустотой. – Он вопросительно посмотрел на нее. – Хотел бы я знать, кому следует верить? Тем, кто диктует правила, которым подчиняется моя жизнь, или тому, кто своим присутствием доказывает, что они заблуждаются?

– Не может же такого быть, чтобы все как один заблуждались.

Она была еще почти ребенком, а высказала мысль, которая в той или иной форме еще недавно неотступно преследовала Чабчу Пуси, кураку Акомайо: «Не может же такого быть, чтобы все как один заблуждались».

– А если все-таки заблуждались?..

– Тогда весь мир рухнет. – Девушка слегка пожала плечами. – На самом деле, это тоже меня не удивило бы: мой отец утверждал, что многие вещи, которые он видел на звездах, не совпадали с тем, что он видел на земле. А почему Виракоча скрывается?

Он слегка провел рукой по ее волосам – черным как смоль, – которые спадали до пояса, и в очередной раз восхитился совершенной красотой ее лица богини.

– Инка не желает, чтобы его видели, пока священники не придут к заключению, кем он является на самом деле. Он останется здесь, пока Яна Пума не примет решение. К тому же его хотят убить.

– Почему?

– Он опасен.

– Для кого?

– Например, для Атауальпы. И для Чили Римака, который убил его друга-негра. И для всех, кто считает, что он вовсе не бог, а посланец Супая, и пришел, чтобы разжечь гражданскую войну. Анко Кече, губернатор Кахамарки, в итоге признался, что предпочел бы, чтобы тот грязный убийца с побережья достиг своей цели.

– А ты?.. Что предпочитаешь ты?

Курака начал очень медленно ее раздевать. Он млел от удовольствия, освобождая от покровов, сантиметр за сантиметром, ее стройное и литое тело, неизменно его восхищавшее, и не мог оторвать взгляда от ее смуглой и дерзкой груди, поэтому сказал только:

– Он мой друг.

– Твой друг? – удивилась Найка. – Ты же всегда говорил, что курака не должен иметь друзей.

– И это верно, но он друг… Он спас мне жизнь.

– Расскажи, как это было.

– Сейчас у меня нет желания что-то рассказывать. Сейчас мне хочется предаться любви.

– Нет! – твердо ответила она. – Сначала расскажи мне, как Виракоча спас тебе жизнь.

Алонсо де Молина влюбился в Найку с первого взгляда.

Она показалась ему такой же фантастической, как ожившая кукла: миниатюрная и совершенная в каждом изгибе своего тела и в каждой черте лица, она больше походила на изящную марионетку итальянского кукольного театра, лишенную возможности действовать по своей воле, чем на женщину из плоти и крови.

Впрочем, ни у какой марионетки никогда не было ни таких глаз, ни умения смотреть так, что в каждом ее взгляде проступала душа, и так пристально, что, казалось, она прочитывает мысли человека еще до того, как они начинают оформляться у него в уме.

Она села в угол, и испанец почувствовал на себе ее взгляд; ее глаза были словно два сверкающих сапфира, а она сама – словно притаившаяся кунагуаро[47], поскольку Найка своей манерой поведения и движениями напомнила ему пятнистую лесную кошку, обитавшую в лесах в глубине Тьерра-Фирме: та порой ведет себя как ягуар, а порой – как домашняя кошка.

Ему достаточно было бросить на нее быстрый взгляд, чтобы понять, что это самая неукротимая и ласковая женщина, которая когда-либо ему встречалась, существо, способное за секунду переменить отношение. Несомненно, она привыкла подавлять свои порывы, однако с таким запалом страсти в теле, казалось странным, что он до сих пор не разнес на тысячи осколков его миниатюрную структуру: ведь это все равно, что горсть пороха, заложенная внутрь аркебузы, которая тихо-мирно дожидается искры, а потом взрывается и выталкивает пулю.

Она была совсем не похожа на сговорчивых девушек, которые не давали ему прохода в Тумбесе, и ни на какую другую, встречавшуюся на его пути, что по эту, что по ту сторону океана.

«Ее отец – амаута, которому Инка поручил изучить движение небесных тел, а мать была дикаркой с востока, которая так и не привыкла жить вдали от своих джунглей. От нее Найка унаследовала неукротимость и дикость…»

С момента возвращения в Куско курака стал другим, словно почувствовав себя в безопасности, в окружении своих людей, он ослабил напряжение, которое, казалось, все время испытывал, хотя было совершенно очевидно, что самая явная перемена произошла благодаря присутствию этого удивительного создания, которое при все своей миниатюрности ухитрялось заполнять собой огромное пространство.

Когда андалузец, который уже успел проникнуться искренним уважением к кураке, осознал подлинный характер своего интереса к смутившей его покой девушке и понял, до какой степени это чувство взаимно, у него возникло неясное ощущение тревоги, поскольку он вовсе не был настроен пускаться в любовное приключение, которое могло причинить боль его единственному другу.

– Может быть, я больше ее не увижу… – сказал он себе, лежа в темноте в просторном помещении дворца. – Завтра же встречусь с Уаскаром и отправлюсь дальше…

Однако на следующее утро Найка оказалась первым человеком, с которым он столкнулся. Это случилось в саду, и, когда на несколько мгновений их взгляды встретились, оба без слов сказали друг другу гораздо больше, чем ни тот, ни другой в жизни не сказали никому на свете.

– Проклятье! – только и смог воскликнуть Алонсо де Молина, удаляясь. – Я наверно сошел с ума… Разве не существует десяти миллионов незамужних женщин?..

Он все никак не мог заставить себя посмотреть в лицо своему другу, словно опасаясь, что тот может прочитать у него на лбу его самые сокровенные желания. И испытывал одновременно нежность и большую злость к кураке, потому что никак не мог забыть, что тот провел ночь с женщиной, в которую он, Молина, влюбился.

– Мой повелитель Инка Уаскар приказывает тебе не показываться до тех пор, пока он за тобой не пришлет… – это было первое, что сообщил ему курака. – Его внимания потребовали серьезные проблемы, и ему пришлось отправиться в Ольянтайтамбо[48]… В городе есть шпионы Атауальпы, и не исключено, что здесь появился кто-то из наемных убийц Чили Римака. В моем доме ты в безопасности.

– Не для того я добирался сюда, на край света, чтобы сидеть в четырех стенах… – отрезал испанец. – Ты заставил меня пройти последний отрезок пути ночью, а теперь я даже не могу осмотреть город, о котором ты мне столько рассказывал. Ну и какой прок тогда в моем путешествии?

– У тебя будет время все посмотреть, если ты сохранишь себе жизнь, – наставительно сказал Чабча Пуси. – А если тебя убьют, тебе не будет никакого проку в том, что ты все осмотрел. Отъедайся, упивайся чичей и отдыхай… Самые красивые рабыни горят желанием помочь тебе весело провести время. Выбирай, каких хочешь.

Молина предпочел промолчать: не мог же он вот так взять и сказать, что не представляет сейчас в своих объятиях никакую другую женщину, кроме его жены, и поэтому перевел разговор на другую тему:

– И все-таки почему Уаскару понадобилось ехать в Ольянтайтамбо? – спросил он. – Атауальпа стал представлять такую угрозу?

– Ему наверняка известно, что ты находишься в Куско, и если он намерен поднять мятеж, то вполне естественно, что он сделает это раньше, чем пройдет слух о том, что Виракоча стоит на стороне его брата.

– Ты же знаешь, что я не собираюсь принимать чью-либо сторону.

Инка кивнул головой:

– Я-то знаю, а другие – нет, народ у нас впечатлительный, поддается влиянию легенд и суеверий. Если сейчас впервые вспыхивает борьба за трон и впервые за несколько веков появляется Виракоча, естественно предположить, что он пришел поддержать одного из претендентов. Не правда ли?

В такой подаче идея была не лишена логики: пожалуй, нелегко убедить весь народ в том, что оба события никоим образом не связаны между собой. Какими бы ни были знания истории Алонсо де Молины – глубокими или поверхностными, – он прекрасно сознавал, что подобные совпадения слишком часто полностью меняют течение событий, и на этот раз, вполне возможно, так и случится.

Однако он не успел высказать свое мнение, потому что вошла Найка с огромным букетом цветов, которые она начала раскладывать по нишам, имевшимся в стенах. Оба мужчины в молчании замерли, завороженные присутствием этого необыкновенного создания, которое, словно магнит, притягивало к себе их взгляды.

– Ходят слухи… – заговорила она, не оборачиваясь, по-видимому, уверенная в том, что они не спускают с нее глаз. – Атауальпа в третий раз отказался прибыть на церемонию коронации, и Уаскар прикажет мобилизовать армию, чтобы привести его силой. Женщины встревожены.

– Женщинам лучше сплетничать о своих делах, а не вмешиваться в политику. Никому не дано проникнуть в замыслы Инки, а если какая-то будет болтать на эти темы, ей отрежут язык.

– Звезды предсказывают, что после Праздника Солнца реки окрасятся кровью.

– Каждый волен интерпретировать движение звезд как угодно, – с досадой сказал курака. – А тот, кто этим занимается, рискует получить наказание за разглашение секретов, предназначенных для ушей Инки.

Темные глаза Найки сверкнули, но она повернулась к Алонсо де Молине, и ее ярость словно бы тут же исчезла.

– Тебе же всегда нравилось, чтобы я рассказывала секреты звезд, – произнесла она многозначительно.

– Если только эти секреты не нарушают покой в Империи, – возразил ее муж. – Одно дело – знать, родится ли новый Сын Солнца или будет ли хорошим урожай, и совсем другое – говорить о реках крови. Слишком часто войны начинаются, потому что возникают разговоры о войне…

– И все же… – вступил в разговор Алонсо де Молина, которому явно стоило больших усилий отвести взгляд от Найки, – отрицание очевидного может обернуться глупой трусостью. Если Атауальпа выказывает явное неповиновение, бесполезно закрывать на это глаза, и, если долго не давать ему отпора, он вконец осмелеет.

– Значит, тебе кажется, что будет справедливо, если Уаскар первым начнет враждебные действия, пытаясь заставить брата прийти и склонить перед ним голову?..

Этот вопрос задала Найка, усевшись у мужа в ногах и устремив на испанца странный пристальный взгляд, от которого ему все больше становилось не по себе в ее присутствии.

– Не мне об этом судить… – наконец несмело проговорил он. – Это же не моя страна.

– И не моя, – неожиданно заявила она. – Тебе известно, что моя мать была дикаркой? Ее насильно забрали из рая, в котором она жила, там, на востоке, где никогда не бывает холодно и дети плещутся в реках круглый год, и привели в горы, где она умерла с горя. Она всегда повторяла, что я принадлежу не горам, а сельве. Так и есть.

– Ты же никогда не видела сельвы… – возразил Чабча Пуси. – Как ты можешь это знать?

Девушка поднесла указательный палец ко лбу, а затем к сердцу.

– Потому что здесь я храню все, что она мне рассказывала, а здесь – что я всегда чувствовала. Она могла быть дикаркой, только их образ жизни мне кажется более разумным, чем наш. Ауки свободны, тогда как мы здесь подчинены капризам Инки.

– Замолчи… Ты не должна об этом говорить.

– Почему же? – с вызовом ответила она. – Даже у себя дома я не вольна говорить то, что думаю? Моя мать, ее братья или их родители ходили, куда хотели, и говорили то, что думали, и мне хотелось бы быть такой же, как они. Что в этом плохого?

– Мы люди, которые живут по законам, мы возводим дома, возделываем землю, пасем скот и извлекаем из земных недр необходимые минералы. Ауки бродят по сельве, питаются тем, что найдут, и препираются, как обезьяны. Некоторые даже пожирают друг друга.

– Моя мать никогда этого не делала!

– Твоя мать, может, и нет… Но откуда тебе знать – может, этим занимались ее родители или родители родителей?.. – Он стал нежно гладить ее по волосам: это был скорее отеческий жест, нежели любовный, но все же Алонсо де Молине пришлось сделать над собой усилие и сжать зубы. – В рассказе тоскующей женщины, которую забрали оттуда, когда она была девочкой, все может выглядеть очень привлекательно, но на деле все не так.

– Когда я перестану казаться тебе красивой и надоем, я уйду в сельву.

– Ты мне никогда не надоешь, и ты это знаешь, – искренне ответил курака. – Но, если тебе так уж важно, даю тебе свое согласие на то, чтобы ты ушла, когда я умру… – Он повернулся к андалузцу. – Ты прибыл с запада и тем не менее всегда говоришь, что твоя родина находится на востоке… Там есть сельва?

– Нет, в Испании нет сельвы. Моя страна расположена севернее, по другую сторону моря.

– Я никогда не видела моря… – заметила девушка. – Говорят, оно такое же, как Титикака, только вдали теряется из виду. Это правда?

Глядевший на нее Алонсо де Молина был так поглощен этим занятием, что даже не расслышал вопроса, и ей пришлось его повторить; тогда он очнулся и начал лихорадочно искать ответ.

От Чабчи Пуси, кураки Акомайо, не укрылась растерянность его друга.

– Уаскар ждет тебя.

– В такое время?.. – удивился он.

– В такое время.

Он мрачно встал с постели, умылся и начал одеваться, но когда собрался повесить на пояс меч, Чабча Пуси жестом остановил его:

– Никто не может предстать перед Инкой вооруженным… – сказал он. – И в знак покорности ты должен будешь нести на плече небольшой груз кукурузы.

Алонсо де Молина подумал несколько мгновений, а затем твердо сказал:

– Я не возьму с собой оружие, но ничего не понесу… Либо он меня примет как Виракочу, либо как посланника, и ни в том, ни в другом случае не вижу причин демонстрировать покорность.

Курака заколебался, но в результате пожал плечами:

– Это ты рискуешь головой, а не я, – сказал он. – Я сделал все, что было в моих силах, чтобы ты был в курсе, как в моей стране все устроено, но не хочу нести ответственность за твое поведение, когда ты окажешься лицом к лицу с Инкой. Вероятно, ты знаешь, что делаешь.

Снаружи стояла дюжина вооруженных мужчин, которые сопроводили их по темным улицам, освещаемым только обычными факелами, которые несли впереди, да растущей луной, которая временами появлялась среди плотных облаков.

Было холодно. Со стороны верхней части города, расположенной на склоне невысокого холма, дул северный, пробиравший до костей ветер. На вершине холма проступал на фоне неба впечатляющий силуэт громадной крепости.

Извилистые и зачастую зигзагообразные улочки были словно специально спроектированы так, чтобы по ним не слишком вольно разгуливал ветер, прокладывая себе путь между тяжеловесными зданиями незамысловатой, зато величественной архитектуры, при том что почти все они были одноэтажными и лишь изредка достигали двух уровней.

Никого не было видно: даже света в щели под дверью, или плача, или голоса, который бы позволил догадаться, что это место действительно обитаемо, и, лишь дойдя до площади Уакапайта, они обнаружили первых людей: это были солдаты, которые несли караул по углам.

Испанец на мгновение остановился посередине этой широкой площади, которая, вне всякого сомнения, представляла собой сердце инкской Империи, и не мог не испытать восхищения при виде величественного Кисуараканча, храма Виракочи, возвышавшегося над ней в верхней части, и Амаруканча, дворца Инков, который представлял собой очередную крепость и образовывал угол с первым.

Однако его не ввели ни в тот, ни в другой; вновь спустившись по другой улочке, они в вошли в Инти-Уаси, невероятный Храм Солнца, о котором Чабча Пуси всегда рассказывал с таким воодушевлением.

В огромном саду царил полный покой: ни один цветок или листок не трепетал на ветру, отражая золотистый свет, падавший с галереи, и, заметив прелестную викунью, которая в свою очередь смотрела на него, застыв на месте, Алонсо де Молина невольно остановился, с изумлением обнаружив, что каждое дерево, каждый цветок, каждый росток и каждое животное этого фантастического сада было не живым, а изготовленным так искусно, что пришлось наклониться и рассмотреть их вблизи, чтобы удостовериться в том, что ему не привиделось.

– Да это же золото! – ошеломленно воскликнул он.

– Я тебе говорил, – невозмутимо отозвался курака, который шел рядом с ним. – Цветы на площади Уакапайта тоже из золота. Здесь все из золота.

Как бы ему хотелось остаться здесь на несколько часов, чтобы полюбоваться самой искусной ювелирной работой на свете, однако солдаты жестами ясно дали понять, что необходимо поторопиться, и он последовал за ними внутрь величественного здания, стены которого были возведены из гигантских каменных блоков, подогнанных друг к другу настолько точно, что в стык между ними невозможно было воткнуть даже конец его меча.

Внутри черные стены мгновенно стали золотыми, поскольку от пола до потолка их покрывала толстая золотая пластина, и свет факелов, отражаясь с обеих сторон, был таким ярким, что андалузцу на несколько секунд пришлось сощурить глаза, чтобы они привыкли к столь неожиданному сиянию после уличной темноты.

Время от времени в центре очередной стены вырисовывался силуэт животного или птицы, выложенный из изумрудов, и у андалузца возникло чувство, что это все не наяву и никто не вытаскивал его посреди ночи из постели, поскольку лишь в самом бесконтрольном сне допускается столь расточительное отношение к сокровищам.

– Невероятно! – бормотал он, качая головой. – Быть того не может. В мире просто не существует столько золота.

Оказалось, что существует. Его было все больше и больше по мере того, как они проходили помещение за помещением, и когда наконец вступили в самое большое из них, Алонсо де Молина несколько секунд стоял, словно пригвожденный к месту, разинув рот и завороженно глядя на почти трехметровый толстый диск солнца, усыпанный драгоценными камнями, который висел позади высокого трона.

– Боже милосердный! – воскликнул испанец. – Да здесь сокровищ больше, чем во всех европейских дворцах вместе взятых.

– Смотри в пол!

– Что?

Чабча Пуси, который нес на плечах небольшой мешок из шкур альпаки и был бледнее снега на горной вершине, повелительно кивнул головой, указывая вниз:

– Смотри в пол и не поднимай взгляда!

Испанец повиновался и застыл на месте, заметив, как через боковую дверь в зал вошла небольшая группа людей. Он почти не дышал, пока не услышал легкий щелчок, и курака прошептал ему:

– Можешь поднять голову, но, когда Инка на тебя посмотрит, ни в коем случае не отводи взгляда… Таков ритуал.

Уаскар – человек, которому было слегка за тридцать, небольшого роста, но с высокомерным выражением лица, пронзительными глазами, которые казались золотистыми, в роскошных одеждах, усыпанных камнями, – уселся на трон и с явным любопытством, возможно, с некоторой долей растерянности разглядывал чужестранца.

– Добро пожаловать в Куско! – властно произнес он: в его голосе чувствовалось напряжение. – Правда ли, что ты говоришь на моем языке?

– Правда.

– Ты пришел с миром?

– Где же мои армии, если бы не мир направлял мои шаги?.. Какой вред я мог бы в одиночку причинить самой могущественной из существующих империй?..

Инка повернулся к четверке старцев, которые стояли, отступив на шаг назад, по его левую руку, и, по всей видимости, дал им понять, что удовлетворен тем, что услышал. Затем, после некоторого размышления, снова вонзил в испанца свой сверлящий взгляд и спросил:

– Неужто ты бог?

– Боги, как и короли, узнают друг друга… – уклончиво ответил Молина. – Я никогда не поставлю под сомнение, что ты перворожденный сын Уайны Капака, потомка Манко Капака, основателя Империи и в свою очередь потомка Солнца.

Вероятно, Уаскару требовалось время, чтобы обдумать каждую фразу, поэтому он лишь долго смотрел на свои руки, словно они вдруг с силой притянули к себе его внимание. Наконец, не поднимая головы, поинтересовался:

– Какова настоящая цель твоего путешествия?

– Узнать тебя.

– Зачем?

– Разве должна существовать особая причина, чтобы узнать Сына Солнца?

– Это не ответ на мой вопрос, но я попробую задать тебе другой: что ты знаешь о моем брате Атауальпе?

– Что он твой брат всего лишь наполовину, и что в его жилах кровь Инков не течет свободно. Его мать не ведет происхождение от Солнца.

– Он подчинится моей власти?

– Нет.

– Как ты можешь быть так уверен? – удивился тот. – Он тебе это сказал?

Испанец убежденно ответил:

– Я никогда с ним не разговаривал, но раз уж он считает себя настоящим Сыном Солнца и зашел так далеко, то его достоинство не позволит ему пасть к твоим ногам.

– Я не претендую на то, чтобы он пал к моим ногам, – простодушно ответил тот. – Я только хочу, чтобы он признал, что я единственный Инка, и согласился, что страну нельзя делить. – Он помолчал и вдруг произнес переменившимся голосом: – Я не хочу войны.

Именно эта перемена в голосе, больше, чем слова, помогла Алонсо де Молине понять, что с виду всемогущий Инка Уаскар, прямой потомок Бога Солнца и абсолютный повелитель Империи инков, был на самом деле неуверенным в себе человеком, а главное, он сомневался в результате вооруженного противостояния со своим агрессивным и амбициозным единокровным братом.

Если он сейчас, среди ледяной ночи, сидит здесь на огромном троне, который явно не может заполнить собою, то, вероятно, не потому, что ему необходимо убедиться в том, что таинственный чужестранец, высадившийся на его берег, всего лишь человек, а не воплощение Виракочи, а чтобы попытаться выяснить, не может ли тот пролить какой-нибудь свет на результат схватки, которая казалась неизбежной.

– Не думаю, что это непременно будет война, – возразил Алонсо де Молина, стараясь разъяснить ему свою личную точку зрения. – Это мятеж. Войны можно избежать, если этого желает одна из сторон, а вот избежать мятежа – это зависит лишь от твердости того, кто решил его поднять.

– И ты думаешь, что Атауальпа решил окончательно?

– Боюсь, что да.

– Если уступить ему Северное королевство, это что-нибудь даст?

Четверо старцев, которые на всем протяжении беседы оставались бесстрастными, встрепенулись и обменялись короткими растерянными взглядами, и первый из них уже собрался выразить протест, однако Инка, который, похоже, краем глаза улавливал все происходившее вокруг, приподнял руку, словно не желая допустить какого-либо вмешательства или же призывая к спокойствию, и настойчиво повторил вопрос:

– Скажи мне, если разделить Империю с братом, это поможет избежать ужасного кровопролития, которое предсказывают звезды?..

– Боюсь, это лишь привело бы к тому, что он стал бы сильнее, чтобы затем обрушиться на тебя.

– Ты бы принял мою сторону в случае войны?

– Я прибыл в эту страну с миром, но один из твоих родственников убил моего друга. Я не стану принимать никакого решения, пока не получу голову Чили Римака, что позволит мне понять, что ты человек справедливый.

Инка, глаза которого отливали золотом, медленно кивнул один раз, потом другой, а затем сказал:

– Мне неведомо, почему Чили Римак убил твоего друга, но уже потому, что он держит меня в неведении, он заслуживает наказания. Будет тебе его голова, но сначала хочу знать, правда ли, что ты управляешь молнией и твоя «труба громов» убивает на расстоянии.

– Правда.

– Ты бы мог убить Атауальпу издалека?

– Нет, если в его жилах течет кровь Инков. Могущество богов никогда не должно быть обращено против детей этих богов, если только они не попытаются на меня напасть.

Позже, на обратном пути, Чабча Пуси не мог не похвалить его за эти слова, поскольку, они, по всей видимости, окончательно убедили робкого Уаскара в том, что ему незачем бояться странного «человека-бога», явившегося к нему с визитом.

– Он боится, – добавил он, и было ясно, что ему нелегко признать, что его личный бог может выказать столь обыкновенную человеческую слабость. – Он боится, и я так и не сумел понять, чего именно: то ли того, что пострадает его народ, то ли за себя самого.

– И того, и другого, – отозвался испанец, который чувствовал крайнюю усталость, но был очень доволен тем, как прошла беседа. – Это бедный малый, которому наверняка порядком заморочили голову дурными предсказаниями. Всякий раз, когда он садится на трон, поди, думает: за что мне такое бремя и такая честь и когда же придут те, кто меня от него избавят? Каким был его отец?

– Уайна Капак? Храбрый воин, стойкий, как скала, свирепый и властный. Один лишь Атауальпа, который сопровождал его во всех кампаниях, осмеливался ему перечить. Он умер очень старым, но до последнего мгновения правил железной рукой.

– А Уаскар рос, понимая, что ему никогда не стать таким, как он… – завершил Алонсо де Молина. – Знаю я таких принцев, которым следовало бы навсегда таковыми и остаться. Наследники-то они наследники, но не короли. Как ветки хороши, а как стволы никуда не годятся.

– До сих пор он вел себя как справедливый правитель. Он управлял империей, пока отец с братом воевали.

– Наверняка с этим он справляется лучше, чем кто бы то ни было. Его к этому готовили, однако, стоит ему столкнуться с настоящей проблемой, он теряется, потому что Уайне Капаку не приходилось сталкиваться с такими ситуациями, и поэтому Уаскар не знает, как бы тот поступил в подобном случае.

– Хочешь сказать, что его единственное достоинство состоит в том, что он сын Уайны Капака?

– В роли Инки – да. Он вырос в тени отца и всему у него научился, однако задачи, которых нет в учебнике, по которому тот его учил, представляются ему неразрешимыми.

Чабча Пуси, курака Акомайо, ничего на это не сказал, лишь пожелал испанцу хорошего отдыха, и удалился в покои, которые занимал вместе с Найкой, чтобы обдумать все, что он узнал за эту долгую ночь о человеке, которого всегда считал своим богом и путеводной звездой. Над Куско уже забрезжил рассвет, и выше, на горе, начал вырисовываться величественный силуэт неприступной крепости Саксайуаман, стоявшей на страже города, который постепенно пробуждался. А Чабча Пуси все продолжал, привалившись к косяку окна, блуждать взглядом по крышам – некоторые были крыты чистым золотом – этого дорогого его сердцу «Пупа Земли»[49], пытаясь привести в порядок безнадежный хаос, царивший у него в голове. Все, во что он слепо верил, теперь казалось фальшивым, его упорядоченный мир разваливался, и даже самый неприкосновенный из его идолов угрожал вот-вот рассыпаться, продемонстрировав со всей очевидностью, что был скорее не всемогущим богом, а перепуганным простым смертным.

Что останется от всесильного Сына Солнца, отбери у него золотой трон, богатые одежды, усыпанные изумрудами, или красную кисточку на голове – отличительный знак высшей власти, полученный от отца?

Что будет с миллионами подданных, полностью зависящих от решений Инки, который выглядит таким растерянным и робким?

В чьих руках находится большинство известных Империй?

– Что тебя так тревожит?

Он обернулся и посмотрел на жену, которая встала с постели и подошла к нему, чтобы тоже полюбоваться голубым небом, которое, казалось, слишком спешило наполниться жизнью и красками, словно торопясь подчеркнуть неоспоримую красоту каждого уголка этого неповторимого города.

– Уаскар, – ответил он, взяв ее за руку: это действие обладало свойством возвращать ему на мгновение покой. – Сегодня ночью я взглянул на него другими глазами. – Казалось, Чабче Пуси стоило невероятного усилия сделать это признание, и все-таки он решился: – Он не бог.

– Слишком много времени у тебя ушло на то, чтобы это увидеть, – сказала девушка, не глядя на него; ее заворожили переливы света: это лучи играли с золотыми крышами, пуская солнечных зайчиков и искажая формы. – Если бог боится смерти, значит, он сомневается в своей божественности. Боги моей матери никогда не умирают.

– А какими были боги твоей матери?

– Они не имеют ни времени, ни формы, поэтому никогда не могут нас разочаровать. Лесные и речные духи, которые живут там уже тысячи лет и останутся, невидимые, до скончания веков. На них можно положиться. А на того, кто рождается и умирает, нет.

– Кто тебя всему этому научил?

– Моя мать. И мой отец, который ночами напролет изучает звезды. В них он открывает много истин, которые мы здесь не видим, потому что они слишком близко… – Она с силой сжала его руку. – А еще я многому научилась у тебя.

– Я часто спрашиваю себя, не лучше было бы, если бы ты была моей дочерью вместо Шунгу Синчи. – Он погладил ее по голове. – Как отец я бы никогда тебя не разочаровал, а вот как любовник – наступит такой момент, когда мне придется это сделать.

– Ты даешь мне все, что мне нужно.

– Но я в три раза тебя старше, и ты с каждым днем все больше становишься женщиной, а вот я – лишь старею. Я совершил ошибку, женившись на тебе, но как ни пытаюсь, совсем в этом не раскаиваюсь.

– Надеюсь, тебе никогда не придется.

Курака слегка покачал головой и направился к постели, которую она только что покинула.

– Есть такие вещи, как смерть, – сказал он, – которые всегда происходят, неизбежно, что бы мы ни делали. А еще – дряхлость и немощь, которые судьба уготовила человеку, но они совершенно невыносимы, когда замечаешь, что время, вместо того чтобы соединить нас с дорогими нам существами, разводит нас в разные стороны… – Он улегся на постель прямо в одежде и устало закрыл глаза. – Позволь мне немного отдохнуть, – попросил он. – Только сон поможет мне восстановить равновесие.

Найка тихо выскользнула из комнаты и пошла во внутренний сад, где обычно проводила нескончаемые часы своей жизни. Там, в тишине и покое, она могла дать волю воображению и помечтать, как однажды ей удастся отправиться в долгое путешествие в далекий край, о котором с такой любовью рассказывала ей мать.

Однако ей опять не удалось сосредоточиться на полноводных реках, сумрачных и жарких сельвах или тысяче экзотических зверей – которых она всегда представляла в своих мечтах, – потому что ее мысли упрямо возвращались к великану с рокочущим голосом и раскатистым смехом, который завладел ее жизнью.

Она перевела взгляд на вход в комнату, в которой спал Молина, и ей пришлось сделать огромное усилие, чтобы не подойти к порогу и не ощутить близость его присутствия, не вдохнуть его возбуждающий запах, не начать вглядываться в темноту и угадывать формы его обнаженного тела, распластавшегося на циновке.

Она почувствовала нестерпимый зуд в ладонях: так хотелось провести – очень медленно, сантиметр за сантиметром, – по его необычной, покрытой волосами коже, – и ощутила, как по спине стекает холодный пот, как вдруг хорошо знакомый голос вернул ее к действительности:

– Мне необходимо с тобой поговорить.

Ее накрыла волна неприязни к Шунгу Синчи, хотя та всегда была ее лучшей подругой и вместе они провели самые замечательные часы жизни.

– В чем дело? – резко отозвалась она.

– Мне нужна твоя помощь.

– В чем?

Темные глаза Шунгу Синчи заблестели сильнее, чем когда-либо, – и тут же погасли; она опустила голову и уставилась на носы сандалий, словно те вдруг стали самой важной вещью на свете.

– Я не сплю, – пробормотала она. – Ночь ворочаюсь в постели, все тело пылает, словно мне положили между ног горящие угли, и у меня так пересыхает рот, что я боюсь захлебнуться, потому что без конца пью воду… – Она кивнула головой в сторону комнаты Алонсо де Молины. – Ты же знаешь, я еще не предавалась любви ни с одним мужчиной, – добавила она. – Но ведь он же бог, и я хочу, чтобы он стал первым.

– Он? – ужаснулась Найка, ей хотелось протянуть руку и вцепиться в подругу. – Ты сошла с ума? Что скажет твой отец?

– Мой отец к тебе прислушивается, – ответила та. – Он любит тебя больше всех на свете и прислушивается. Мы с тобой ровесницы, но ты уже два года замужем, а я до сих пор девственница… Кому, как не Виракоче, насладиться этой девственностью? – Она села рядом и чуть ли не с отчаянием схватила Найку за руки. – Он мне нужен! Он мне нужен, Найка. Он такой огромный, такой сильный и так часто смеется!.. Он бог, и никакого другого бога в моей жизни больше не будет. Почему наслаждаться таким мужчиной должна грязная вонючая рабыня? Я люблю его.

– Ты сама не знаешь, что говоришь…

– Это единственное, что я знаю с тех пор, как себя помню. Ты видела его руки? Представляешь, что это такое – чувствовать, когда они тебя ласкают? А зубы?.. Они такие огромные и такие белые!.. А рост!.. Когда тобой обладает такой мужчина, это, должно быть, все равно, что оказаться в центре самого ужасного и чудесного землетрясения.

– Замолчи! – Это был скорее истерический крик, а не приказ. – Ты любимая дочь моего мужа, моя лучшая подруга, но твои слова меня оскорбляют.

– Оскорбляют? – изумилась Шунгу Синчи, не веря своим ушам. – Ты мне два года в чем только не признавалась, говоря об отношениях с моим отцом, а теперь ты оскорбляешься из-за того, что я пытаюсь тебе объяснить, что чувствую по отношению к богу… Я тебя не понимаю. Клянусь, не понимаю.

– Прости!.. – Найка, по-видимому, вдруг осознала, что подруга права, и постаралась успокоиться, чтобы больше не поддаваться нелепой ревности и не совершить ошибку. – Прости!.. – повторила она. – Я сказала глупость, однако, прежде чем я поговорю с твоим отцом, подумай о том, что кто бы он ни был, Виракоча или простой чужестранец, он рано или поздно навсегда уйдет. Что ты тогда будешь делать? Кто захочет женщину, которая принадлежала такому человеку, как Молина?

– Не имеет значения, – простодушно ответила та. – Если он уйдет, я уйду с ним. А если он не захочет взять меня с собой, я больше не буду вступать в отношения с мужчинами. После него никто не будет того стоить.

– Что за ребячество! Ни одна женщина в Империи не должна оставаться бесплодной.

– А я и не буду бесплодной… – заверила ее Шунгу Синчи; она говорила с жаром и необычным блеском в глазах. – У меня будет сын от Виракочи, который тоже будет богом… Понимаешь? Я буду матерью бога, и меня за это будут уважать.

– А если он не бог?

– Он бог. Для меня он бог, лишь это и имеет значение.

Найка не успела ответить, потому что из комнаты, в которой спал Алонсо де Молина, раздался тоскливый стон, и, прибежав туда, они обнаружили, что он привстал с постели: глаза его вылезли из орбит, и он мокрый от пота.

– Боканегра!.. – без конца повторял он как безумный. – Боканегра!.. Где ты, Боканегра?..

Они стали его тормошить, пытаясь привести в чувство, и тут Найке пришла в голову мысль плеснуть ему в лицо водой. Это подействовало: он пришел в себя, разразившись бранью.

– Ради всего святого! Какого черта?

И осекся, по-видимому, заметив присутствие двух девушек, потер лоб тыльной стороной ладони и, вновь вытянувшись в постели, пробормотал:

– Я видел Гусмана Боканегру… Я видел его опять. Он жив и ждет меня…

Он закрыл глаза и почти тотчас уснул. Растерявшиеся женщины замерли на месте, сидя на коленях по обе стороны постели, и как завороженные смотрели на мощное волосатое тело.

Прошло несколько долгих минут; они не двигались, не проронили ни слова и наверняка даже не дышали, разглядывая в мельчайших подробностях анатомию великана Виракочи, – и тут Шунгу Синчи медленно наклонилась и с превеликой осторожностью коснулась губами губ андалузца, который слегка от этого вздрогнул.

Затем они покинули опочивальню.

– Он жив!.. И не пытайся убедить меня, что это все сны или выдумки колдуна. Я уверен, что он жив и каким-то образом ухитряется со мной связаться… – Тон Алонсо де Молины не оставлял сомнений в его абсолютной уверенности; он говорил с несвойственным для него жаром. – Я видел его сидящим с грустным и тоскливым видом наверху какой-то заброшенной крепости. Это был Гусман Боканегра, я уверен.

– Как выглядела крепость?

– Она была огромная и разрушенная. Только не из камня, как Саксайуаман или те, что мы видели по дороге, а желтоватая, вроде бы из необожженного кирпича или глинобитная, как жилища тех бедолаг, что обитают на побережье.

Чабча Пуси, курака Акомайо, долго обдумывал услышанное. Они сидели, погрузившись по шею в теплую воду, в небольшом бассейне, представлявшем собой одно из главных роскошеств его дворца; эти продолжительные ванны расслабляли его и позволяли думать с большей ясностью, чем обычно.

Он погрузился в воду с головой, посидел так несколько мгновений и, вынырнув обратно, с силой тряхнул ею и шумно выдохнул, вероятно, желая показать, что ничего не поделаешь, вынужден смириться.

– На побережье, – сказал он, – намного южнее того места, где ты высадился, существует несколько крепостей, возведенных из миллионов глиняных кирпичей племенами, которые мы завоевали много-много лет назад… – Он откинул назад свои мокрые черные волосы, которые сейчас блестели, как вороново крыло. – Если ты говоришь, что Боканегра бросился в воду на расстоянии двух недель плавания к югу от Тумбеса, несомненно, что как раз в этот район он и должен был попасть, если ему удалось добраться до берега… Все это как-то очень неопределенно и удивительно… – добавил он. – Весьма, весьма удивительно! А тебе точно ничего не было известно о крепостях?

– Откуда? – в возбуждении вскричал испанец. – Мы едва различали берег из-за тумана. Пару раз мы видели что-то похожее на сооружения, но в воде там полно опасностей, и нам никак не удавалось подойти ближе, чтобы подробнее их обследовать. – Он с силой сжал плечо своего друга, стараясь его убедить. – А в моих снах все так четко, что я даже смог бы нарисовать эту крепость. Она стоит посреди пустыни, недалеко от горы и по соседству с устьем какой-то речушки, по берегам которой земля едва возделана. Боканегра сидит на вершине вроде как крепостной башни, повернутой к морю, и зовет меня.

– Ладно! – согласился инка. – Предположим, он находится на побережье и каким-то таинственным образом ухитряется с тобой связаться… Чего ты хочешь?

– Отправиться на поиски.

– Почему?

– Потому что я ему нужен. Он мой единственный соотечественник в этой части мира, и он в таком отчаянии, что ему удается докричаться до меня через пустыни и горы. Я не могу отказать ему в помощи.

– А я думал, что, сойдя на берег, ты порвал со своей предыдущей жизнью.

– Долг чести – это такая штука, с которой нельзя порвать. Я отрекся от своего императора, но не хочу отрекаться от товарища по оружию, с которым однажды делил голод и тяготы.

– Он же не спросил твоего мнения, когда бросился в воду.

– А я – твоего, когда в Тумбесе сошел на берег, но уверен, что, окажись он на моем месте, он бы мне помог. – Андалузец вышел из воды, вытерся и присел на каменную скамью. – Наверно, ты этого не поймешь, – добавил он. – Однако причину, по которой горстка испанцев завоевала половину Нового Света и готова завоевать вторую, следует искать не в том, что за ними стоит сильная страна или умные правители, а в том, что перед лицом неприятеля, бесконечно превосходящего в силе, каждая рука превращается в кулак, в котором каждый палец прижимается к соседнему, и все готовы пожертвовать собой ради всех. Вот это и есть настоящее солдатское братство. Потом приходят политики и все портят, но я в этом отношении остаюсь солдатом.

– Я-то это понимаю; это ведь тебя удивляет, что мой народ поступает таким образом.

– Твой народ так поступает, потому что ему приказывает Инка. У нас дух товарищества не имеет никакого отношения к тому, кто правит… Вот поэтому, если существует одна вероятность на миллион…

Он запнулся от смущения, потому что в комнату вошла Найка, а он был полуголым. Он покраснел, как мальчишка, и поспешил прикрыться, однако девушка, казалось, не обратила на это внимания, потому что, судя по всему, пребывала в страшном возбуждении.

– Генерал Атокс в Кито застал Атауальпу врасплох и, арестовав, препроводил его в Тунипампу!.. – выпалила она. – Гражданской войны уже не будет!

Чабча Пуси издал радостный вопль, подскочил, схватил свою юную жену за запястье и увлек в воду, где заключил в объятия, смеясь и прыгая.

– Войны не будет!.. Войны не будет!.. – то и дело с воодушевлением повторял он. – Империя спасена!

Когда же наконец он успокоился после этого, совершенно несвойственного ему взрыва ликования, то обхватил Найку за талию, подсадил на борт бассейна и со счастливой улыбкой повернулся к Алонсо де Молине.

– Это должен был быть Атокс!.. – сказал он. – Атокс значит «лис», и действительно, никогда не существовало генерала хитрее его. Кискис[50] может быть умнее, а Руминьяуи храбрее, но Атокс обставит их всех в хитрости… Да благословят его боги!

– Надо же! – воскликнул андалузец, начав одеваться. – Это и правда хорошая новость… Как только Уаскар отдаст мне голову Чили Римака, я смогу жить спокойно и заниматься поисками Гусмана Боканегры… – он наставил на кураку палец. – Теперь у тебя нет отговорок, – добавил он. – Добейся, чтобы Инка разрешил мне отправиться на побережье.

– На побережье? – заволновалась Найка. – Что ты будешь делать на побережье?

– Искать друга.

– На побережье – море, по которому приплыл ты и по которому удалился другой Виракоча… – Голос девушки звучал почти жалобно. – Уж не хочешь ли тоже уйти?

– Нет! – твердо ответил он. – Я не уйду. Это теперь моя страна, здесь мои друзья, и здесь я желаю остаться. Но чтобы жить спокойно, я должен сначала найти Боканегру. Не хочу, чтобы он каждую ночь прерывал мой сон…

Он вышел из зала. И, как только он исчез, Чабча Пуси вылез из воды и сел рядом с женой.

– Странный человек, – сказал он. – Замечательный, но странный. Надеюсь, он не скоро уйдет, чтобы я мог продолжать у него учиться.

– Шунгу Синчи его любит… – внезапно сказала Найка. – Она умоляла меня попросить у тебя разрешения соединиться с ним.

Чабча Пуси начал медленно вытираться, чтобы выиграть время на обдумывание, и в результате отрицательно покачал головой.

– Это невозможно… – сказал он. – Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Почему? Потому что он Виракоча или потому что чужестранец?

– Потому что Молина ее не любит.

– Откуда ты знаешь?

– Он любит тебя… – он протянул руку и провел по ее мокрым волосам. – Не думай, что я слепой, – с усилием проговорил он. – Или глупый старик. Для Молины существуешь только ты, и мне было бы больно, если бы моей дочери пришлось бы из-за этого страдать… – Найка хотела что-то сказать, но он жестом остановил ее. – Не надо, нет необходимости об этом говорить… Мне прекрасно известно, что ничего не было. Я хорошо вас знаю, но знаю и Шунгу Синчи: ее мать была простой женщиной, она воспитала ее согласно нашим обычаям, и хотя я понимаю, что любая девушка влюбилась бы в «человека-бога», да еще такого высокого и сильного, как Молина, от этого до того, чтобы разделить с ним судьбу, – целая пропасть.

– Однако она к этому готова. Желает родить ему ребенка, который, вероятно, тоже будет богом.

– Это был бы ребенок чужестранца, а не бога. Метис в стране, которая не приемлет смешение рас… Кому-кому, а тебе-то хорошо об этом известно. Поговори с ней, скажи, что я против, а заупрямится – отошлю в Акомайо, к ее братьям, или сделаю так, что ее до конца жизни запрут в Храме девственниц… – Он закончил одеваться и устало опустился на каменную скамью. – Я высоко ценю Молину, – добавил он. – Никогда не любил другого мужчину, как его, но я уверен, что хотя Шунги Синчи и значит «сильная сердцем», она не перенесла бы испытаний, через которые ей пришлось бы пройти рядом с ним.

– Мне будет нелегко это сделать.

Он нежно провел рукой по ее щеке и улыбнулся со странной печалью.

– Я предчувствую, что наступают трудные времена для всех, – сказал он. – Вполне возможно, что пленение Атауальпы предотвратило опасность гражданской войны, но все равно произойдет много событий, которые очень сильно нас затронут… – Он направился к выходу. – Поговори с Шунгу Синчи: пусть выберет любого парня, и я приложу силы, чтобы он стал ей мужем, только пусть выкинет из головы Алонсо де Молину.

– Или он, или никто!

– Тогда тебя запрут в Храме девственниц.

– Я убегу!

– Знаешь, что значит убежать из Храма девственниц? – напомнила Найка. – Тебя погребут заживо. И повесят твоих родителей, твоих братьев, твоих дедушек и бабушек и всех твоих родственников… Даже Алонсо де Молину, возложив на него вину за твое бегство… – Она взяла девушку за руку и в сотый раз попыталась ее образумить. – Твой отец знает, что делает, – сказала она. – Он один из самых умных людей, которых я знаю, и поэтому инка приказал ему приехать из Акомайо, подарил ему этот дворец и прислушивается к его советам. Прислушайся же и ты! А то будешь всю оставшуюся жизнь расплачиваться за несколько дней счастья… Тебе же всего шестнадцать.

– Столько же, сколько тебе.

– Знаю, но я-то ничем не рискую. Когда твой отец попросил меня выйти за него замуж, я согласилась, потому что была уверена, что он будет лучшим мужем, которого я только могла бы встретить.

– И ты ни разу об этом не пожалела? – пытливо спросила Шунгу Синчи. – Тебе никогда не хотелось выйти замуж за кого-то помоложе?

– Твой отец всегда был добр ко мне, никогда не принуждал делать что-то вопреки желанию, он нежный и ласковый и не хотел, чтобы у меня слишком рано появились дети, чтобы тело не потеряло форму.

– Наверно, он уже не может их иметь, – сухо ответила девушка. – Или, вероятно, опасается, что родятся слабоумными. Говорят же, что у стариков, как правило, родятся идиоты.

– Необязательно быть стариком, чтобы у тебя родились идиоты, – язвительно заметила Найка. – Твой отец – пример этому. – Она сменила тон, он стал умоляющим. – Ну, будь же умницей… – настаивала она. – Молина собирается на побережье… Оставь все, как есть, пока он не вернется.

– Нет! – Девушка была несговорчивой, словно капризный ребенок. – Я сделала жертвоприношение богам, и они мне сказали, что я буду его женой и рожу ему много детей.

Спорить с Шунгу Синчи было бесполезно, к тому же Найка не считала себя самым подходящим для этого человеком, поскольку в глубине души разделяла ее чувства, и, как только оставалась одна, ее мысли настойчиво обращались к образу испанца: она представляла себе, как судьба соединила их вместе и у них появляются дети, наполовину боги и наполовину люди.

Если бы не Чабчи Пуси, с которым ее связывал долг верности, благодарности и уважения, она бы, наверно, тоже решилась проникнуть ночью в опочивальню Виракочи, вот поэтому-то то и дело встряхивала головой, стараясь отогнать от себя навязчивые мысли.

К счастью, курака, человек умный и тонко чувствующий, предпочел не приставать к ней с сексуальными притязаниями, сознавая, что его юная жена пребывает в состоянии тревоги и растерянности, так что лучше уж не рисковать, чтобы не вызвать естественную реакцию отторжения.

Чабча Пуси, который четырежды был женат и в былое время не раз заводил отношения с рабынями и случайными любовницами, достаточно хорошо разбирался в женщинах, чтобы не воспринимать их исключительно как объект удовольствия, ведь на большей части Империи считалось, что предназначение женщины – готовить пищу, рожать детей и удовлетворять потребности мужчины. Тем не менее здесь, в Куско, священном городе, средоточии инкской культуры в ее лучших и худших проявлениях (на самом деле она представляла собой сплав многих культур), некоторые представители высших классов уже какое-то время назад поняли, что женщины способны выполнять намного более важные функции, и, действительно, сестра Инки, с которой ему надлежало производить на свет наследников престола, чья кровь всегда священна, сильно влияла на политику двора, а в Храме девственниц были жрицы, к мнению которых прислушивались в Совете старейшин и Верховные жрецы.

Эти последние, которых Чабча Пуси уже терпеть не мог из-за их фанатизма и косности, которую они проявляли в вопросе о пребывании Алонсо де Молины в городе, развязали скрытую кампанию, направленную против испанца, который, по их словам, виноват во всех несчастьях, свалившихся на Империю в последнее время, и вообще является шпионом чужеземцев, которые готовятся высадить армию.

Уаскар, который уже провел две продолжительные беседы с куракой, вроде бы не соглашался с подобной трактовкой событий, однако требовал, в процессе долгих и зачастую сбивающих с толку расспросов, чтобы он постоянно сообщал ему все, что известно о личности андалузца и его возможных намерениях.

– Помнишь, повелитель, – неоднократно напоминал ему Чабча Пуси, – когда жители Кача попытались убить Виракочу, он тряхнул своей «трубой громов» и уничтожил их. Алонсо де Молина прибыл с мирными намерениями, однако, когда Пома Ягуар захотел задержать его по приказу Атауальпы, громы и молнии превратили ночь в ад, и Пома Ягуар тут же упал замертво. У меня на глазах.

– Как же он это сделал?

– Пошевелил одним пальцем и сделал так, что обыкновенная свирель заговорила с такой силой, словно она была центром земли во время самого сильного землетрясения.

– Значит, он бог?

– Если бог – это всякий, кто как ты, намного превосходит нас, тогда он бог… – слукавил курака. – Бог, который, вероятно, любит затесаться среди людей, чтобы обнаружить тех, кто его отвергает, и наказать их за неверие…

Эти последние слова вызвали тревогу у Верховных жрецов; они промолчали, но по возвращении в храмы вновь начали роптать, поскольку, по мнению большинства из них, присутствие Виракочи грозило нарушить существующий порядок, в сохранении которого, несомненно, они же первые были заинтересованы.

По установившейся традиции, земли, скот, золото, водоросли, драгоценные камни и соль – иными словами, все ценное, что производилось в границах Империи, – ежегодно делилось на три части, одна из которых передавалась Инке, другая – жрецам, а третья – простому народу, который еще и должен был взять на себя заботу о двух первых.

Поэтому любая, даже самая отдаленная опасность, которая угрожала изменить положение вещей, существующее уже не одно столетие, тут же вызывала тревогу у духовенства, особенно если эта опасность принимала обличие бога, который мог обвинить их в том, что то, что они творят от его имени, вовсе не сообразуется с его волей.

Так же как экономика Империи лежала на плечах покорного и трудолюбивого народа, который без возражений исполнял любой приказ, исходящий от Инки, а его военную мощь обеспечивала дисциплинированная армия, слепо подчинявшаяся генералам, представителям королевских родов, религия вбирала в себя культы и суеверия новых завоеванных народов, хотя по-прежнему постулировала неоспоримое главенство четырех богов чисто инкского происхождения: Виракочи, создателя Вселенной, включая Солнце, второго по важности бога; Луны, его жены, и Бога Грома, хозяина дождя, оплодотворяющего землю.

Солнце, Луна и Гром оставались там, где были, и не тратили времени на то, чтобы приблизиться к Земле и потребовать объяснений, а вот всемогущий Виракоча или, по крайней мере, один из его сыновей, по-видимому, изъявил готовность выполнить обещание, данное когда-то очень давно, – о чем без устали напоминали служители культа, – вернуться и потребовать у людей отчета о том, как они использовали его замечательное творение.

Кто же отважится поведать ему о том, что самая ценная часть его творения спрятана в укромных цитаделях и храмах, предназначенных исключительно для пользования небольшой группы избранных, тогда как народ вынужден довольствоваться крохами с господского стола?

Кто расскажет, что, по словам жрецов, всякий, кто нарушит какую-то заповедь, попадет в холодный центр Земли, где будет глодать камни и пребывать во мраке до скончания веков, за исключением представителей правящих классов, которым после смерти всегда обеспечено место рядом с Солнцем, что бы они ни сотворили?

Что они ему ответят, когда он поинтересуется, кто установил законы, до такой степени противоречащие тем, которые настоящий Виракоча продиктовал своим ученикам прежде, чем отправиться в свое долгое путешествие?

Престарелый и мрачный Яна Пума, «Вильяк Ома», то есть Верховный жрец, дядя Уаскара, а значит, и Атауальпы, хотя этот последний был одной с ним крови только наполовину, поскольку не являлся, как первый, сыном его сестры, каждый день задавал себе эти вопросы и все не находил ответов, которые его бы удовлетворили.

Имя Яна Пума означало «Черный Тигр», или «Черный Ягуар», и оно как нельзя лучше подходило хитрому старику, который был настоящим «серым кардиналом» как во время правления своего брата Уайны Капака, так и племянника Уаскара. Это он подал идею, чтобы генерал Атокс внезапно захватил Атауальпу, и больше всех настаивал на том, чтобы незамедлительно, не привлекая внимания, казнить пленника, чтобы тот перестал подвергать опасности стабильность Империи.

– И все-таки, Молина Виракоча или не Виракоча? – допытывался он при каждой встрече с Чабчей Пуси. – Ты же знаешь его лучше кого бы то ни было, уж тебе-то это наверняка известно.

– Могу ли я, простой курака, вмешиваться в дела богов? – как правило, отвечал тот. – Мне было приказано доставить его в Куско, я и доставил. Я же тебе рассказывал, что он у меня на глазах проделал с помощью своей «трубы громов», и могу поклясться, что все так и было, но решение о том, Виракоча он или нет, можете вынести только ты и мой повелитель Инка.

– Бога Грома всегда изображают с человеческой фигурой и палкой в руках, которая извергает молнии… Может, это он.

– Его палка извергает молнии.

– Он вызовет дождь, если я попрошу?

– Полагаю, что да.

Ответ не вносил особой ясности, поскольку в эту пору – в четвертый из двенадцати месяцев инкского календаря – редкий день, когда на Куско не лил дождь, да еще в год, который выдался особенно дождливым…

– Нам нужно, чтобы он сделал что-то такое, что доказало бы, кто он такой, – наконец изрек Яна Пума. – Что-то такое, что развеяло бы сомнения.

– Наверно, – дипломатично согласился Чабча Пуси. – Только вот какое дело: если уж ты, Верховный жрец Империи, нуждаешься в чудесах, чтобы поверить в одного бога, тебе будет трудно заставить народ поверить в остальных богов, которые нам никогда не демонстрируют свою силу.

– Это я решаю, во что народу надлежит верить, а во что – нет, потому что как раз для этого мой брат Инка Уайна Капак и назначил меня «Вильяк Ома», высшим авторитетом Империи в религиозных вопросах. Если я решу что-то принять, значит, им придется это принять, а отвергну – всем придется отвергнуть… – Он сделал короткую, но выразительную паузу, чтобы подчеркнуть скрытый смысл того, что собрался сказать: – Или, может, ты ставишь под сомнения законность предоставленных мне полномочий?..

Курака заметно побледнел, поскольку понял, что ступил на весьма опасную почву, и, резко изменив линию поведения, ответил самым что ни на есть примирительным тоном:

– Я поговорю с Молиной. Попрошу его продемонстрировать силу его власти.

– Чуда? – недоверчиво переспросил испанец. – Я тебя правильно понял?.. Я должен сотворить чудо, чтобы эта старая мумия наконец угомонилась и оставила меня в покое?

– «Эта старая мумия» – на сегодняшний день второе по важности лицо в Империи… – заметил Чабча Пуси. – И если уж он вобьет себе что-то в голову, то лучше умереть, потому что житья от него все равно уже не будет.

– И что за чудо, по-твоему, я должен сотворить?

– Выпусти молнию из своей «трубы громов». Это его убедит.

– Ладно! – с кислым видом уступил андалузец. – Вряд ли небольшая демонстрация силы мне повредит. Скажи Яне Пуме, что один раз – только один! – я готов продемонстрировать, кто я такой, однако начиная с той минуты он должен оставить меня в покое, не то я рассержусь.

Верховный жрец нехотя согласился с выдвинутым условием, и спустя два дня, как только золотая крыша дворца Уайны Капака, имитирующая плетеную солому, заиграла в солнечных лучах, Алонсо де Молина приготовил аркебузу и, расположившись в центре большого внутреннего двора, стал терпеливо ждать появления Инки и его многолюдной свиты.

Уаскару явно не хотелось присутствовать при эксперименте, потому что он заметно нервничал, хотя со всей торжественностью, на которую был способен, уселся на специально поставленный для него трон, позволив присутствовать на мероприятии паре десятков самых верных своих советников и генералов.

Он поприветствовал андалузца поклоном головы, окинул долгим и странным взглядом Чабчу Пуси, а затем повернулся к своему дяде Яне Пуме, который подал почти незаметный знак рукой, и с противоположного конца большого двора вошли двое солдат, которые вели белого, как полотно, человека.

Они поставили его к стене и спешно, как только могли, удалились, исчезнув тем же путем, каким появились.

Алонсо де Молина коротко выругался себе под нос, закусил ус, обнажив ряд зубов, и наконец поднял голову и угрюмо посмотрел на Инку.

– Ты хочешь, чтобы я убил этого человека? – спросил он.

Ответил ему верховный жрец Яна Пума:

– Это всего лишь предатель, приговоренный к смерти. Либо это сделаешь ты, либо его казнит палач… Или ты не можешь, как утверждаешь, убивать издалека своей молнией?

– Могу… – заверил его испанец. – Но я вполне мог бы убить ламу, викунью или какое-то другое животное… На худой конец, разнести вдребезги какую-нибудь плошку: к чему пачкать руки человеческой кровью?

Инка Уаскар сухо перебил его:

– Я хочу, чтобы ты убил этого предателя, – сказал он. – Все прочее меня не устраивает.

Алонсо де Молина повернулся к Чабче Пуси и поглядел на него с укором: вот, мол, в какое сложное положение ты меня поставил, – однако странное выражение лица друга вынудило его действовать, потому что он уже достаточно хорошо знал кураку, чтобы уловить, что тот не только испытывает сожаление и беспокойство, но, вероятно, еще и пытается предупредить о какой-то неведомой серьезной опасности.

Он еще раз попробовал возразить.

– Я добрался сюда не для того, чтобы служить у тебя палачом, – с вызовом сказал он Инке. – Я отказываюсь убивать этого человека.

– Я начинаю думать, что это все лишь отговорки, – сухо ответил тот. – Убей его!

– Ладно! – сказал Молина. – Под твою ответственность.

Он приготовился выполнить приказ, навел аркебузу, прицелился в грудь несчастному бедняге, который, вжавшись в стену, дрожал, точно древесный лист, и глядел на испанца круглыми от ужаса глазами, скривив рот в странной гримасе.

Испанцу было тяжело это делать, но он понял, что надо выбирать между собственной жизнью и жизнью этого несчастного, поскольку верховный жрец просто так не выпустит его из дворца, если он не продемонстрирует со всей очевидностью, как далеко простирается его могущество.

Он затаил дыхание, понимая, что не должен промазать, сосредоточил взгляд на груди осужденного; тот поднял руку к лицу, чтобы прикрыть ею глаза, словно отказываясь смотреть на ужас собственного уничтожения, и при этом слегка сдвинул шерстяную шапку у себя на голове – и тут, за десятую долю секунды до выстрела, Алонсо де Молина успел заметить золотые диски в его ухе и понял, какую западню ему устроили.

Он тут же ослабил давление на курок, перевел дыхание и, мгновенно все обдумав, повернулся к группе выжидающих наблюдателей.

– Я не могу убить этого человека! – громко воскликнул он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более грозно. – В его жилах течет королевская кровь, а моя «труба громов» не убивает потомков богов, если только они не пытаются на меня напасть… – он указал на осужденного. – А он мне не сделал ничего плохого!.. – Он выразительно помолчал и внезапно наставил аркебузу на верховного жреца, который в ужасе попятился. – А вот ты, Яна Пума, да, ты на меня напал!.. Ты желаешь мне зла, а значит, моя «труба громов» получает разрешение Виракочи сразить тебя прямо сейчас. Хочешь, я так и сделаю? – Он обратился к Уаскару. – Хочешь, продемонстрирую свое могущество, покончив с тем, кто выступает против меня?.. Я могу это сделать раньше, чем ты успеешь моргнуть глазом… Слышишь меня, Яна Пума? – крикнул он. – Я могу убить тебя с разрешения Виракочи и так и сделаю, если ты немедленно не попросишь у меня прощения и не поклянешься, что больше никогда не будешь устраивать против меня заговор!.. Клянись! Живо!.. Поклянись, или я тебя убью!

Перепуганный старик пытался стоять прямо, держась за трон Инки, которой словно уменьшился в размерах, сжавшись в комок и забившись в глубь трона, в то время как остальные присутствующие в страхе попятились. Послышались жалобные вскрики, неразборчивое бормотание и даже всхлипы, что свидетельствовало о силе ужаса, который они испытывали.

– Прости меня!.. – наконец выдавил из себя Верховный жрец, почти потерявший дар речи. – Сохрани мне жизнь, о Господин, потомок Бога Виракочи…

Алонсо де Молина перестал в него целиться и опустил оружие.

– Поклянись, что оставишь меня в покое!

– Клянусь!

Испанец огляделся вокруг, увидел в десяти шагах кувшин, стоявший на ограде, тщательно прицелился и выстрелил.

Кувшин разлетелся на тысячу осколков, окатив водой присутствующих, а те бросились на землю, прикрывая голову руками и пытаясь спастись от страшного грохота, который еще и повторило эхо, отразившись от стен замкнутого двора.

– Вот оно, мое могущество!.. – сказал андалузец, когда Инка и его дядя отважились вновь на него взглянуть. – Это сила, которой наделили меня боги, и вот, что я могу сделать со своими врагами… А теперь скажи мне, Уаскар… где голова Чили Римака?

– Чили Римак сбежал из Тумбеса… – несмело прозвучало в ответ. – Но мои солдаты его разыскивают, и его голова будет у тебя очень скоро… Даю тебе слово.

– Ладно!.. – согласился Молина, понимая, что находится в выигрышном положении и этим можно воспользоваться. – А пока прошу разрешения отправиться в путешествие на побережье в обществе Чабчи Пуси… Я могу это сделать?

– Даю тебе разрешение.

– Ты мне позволишь теперь удалиться?

– Можешь уйти.

Испанец развернулся и покинул широкий двор твердым шагом и с гордо поднятой головой, провожаемый взглядами потрясенных присутствующих, которым все не верилось, что сверхъестественные и ошеломляющие события, свидетелями которых они только что стали, происходили наяву.

– Я хочу, чтобы ты взял меня с собой.

– Ну что ты такое говоришь?

– Я хочу отправиться на побережье вместе с вами. Ты мне обещал, что покажешь мне море, и это как раз подходящий случай. У тебя есть разрешение Инки.

– Но это не развлекательное путешествие. Мы отправляемся на поиски Виракочи, который снится Молине. Скорее всего, мы несколько дней проблуждаем по пустыне без всякого результата.

– Неважно. Я хочу поехать.

Найка было девочкой-женщиной с сильным характером, а Чабча Пуси – зрелым мужчиной, которому не хотелось расставаться с молодой женой, и, хотя он и попытался воспротивиться, в итоге все-таки согласился с тем, чтобы она составила им компанию в долгом путешествии на побережье. Для начала они перебрались через Апуримак по высочайшему Уака-Чака, священному мосту, сооруженному Инкой Рока[51] для преодоления захватывающего дух ущелья, по которому протекала река.

Для осуществления этого фантастического инженерного проекта, необходимо было сначала прорубить в горе, ступень за ступенью, фантастическую и страшно опасную лестницу, которая соединила бы вершины с самым узким местом каньона, представляющего собой естественную преграду, которая традиционно разделяла надвое инкскую империю; в те месяцы, когда шли сильные дожди, столица оказывалась отрезанной от остального мира. Во время столь рискованной операции, продолжавшейся три года, десятки рабочих погибли, сорвавшись вниз, однако Верховные жрецы пообещали место на солнце любому человеку, погибшему при выполнении работ, и стоило одному каменотесу свалиться в пропасть, как на его место с точно таким же энтузиазмом заступал следующий.

Позже были воздвигнуты четыре каменных столба, между которыми натянули канаты толщиной с туловище человека, перебросив их через сорокадвухметровое русло реки, на высоте семьдесят два метра над уровнем воды. Для этого тысячи рабочих натягивали их с той и другой стороны и закапывали концы в землю так глубоко, что они никоим образом не могли сдвинуться с места. В заключение опытные мастера, рискуя жизнью, повисали над пропастью, чтобы положить поперечины и настил, – и вот теперь потомки тех отважных строителей каждые три года полностью обновляли сложную конструкцию.

И поэтому Уака-Чака находился все в том же безупречном состоянии, как и в тот день, когда Инка Рока впервые прошел по нему два столетия назад, и круглосуточно охранялся, чтобы племена, когда-то не желавшие покоряться, не могли вновь его поджечь, как уже однажды случалось, или воспользоваться им при нападении на Куско.

Алонсо де Молина, которому уже пришлось, хочешь не хочешь, преодолеть бессчетное множество этих качающихся мостов, бывших, похоже, неотъемлемой частью жизни Империи, которая без них осталась бы раздробленной, вновь был вынужден бороться с неприятными ощущениями – дрожью в ногах и спазмами в желудке, – правда, на этот раз не во время перехода через широкое русло, а при спуске по жуткой лестнице, вырубленной в камне: время и влажность раз за разом покрывали ее ступени предательской пленкой, по вине которой лама или человек могли неожиданно поскользнуться и свалиться в бурную реку, воды которой тотчас же их поглощали.

В завершение они с трудом поднялись по обрывистому склону противоположного берега, оставили ущелье позади, чтобы пройти вдоль границы вечных снегов Салкантая[52] и дальше – через Альтиплано[53] по оживленному «Соляному пути», по которому с моря доставляли соль, этот жизненно важный продукт, абсолютно необходимый для обитателей высокогорья.

Внимание испанца уже с самого первого мгновения привлекло то обстоятельство, что туземцы никогда не солят пищу во время готовки, предпочитая съесть ее несоленой, а уже потом время от времени лизать кусок соляного камня, который, судя по всему, был для них одной из самых ценных вещей. Сейчас тысячи этих камней перевозили на спине невозмутимые и ритмично передвигавшиеся ламы: их нескончаемые караваны оживляли бурый пейзаж пуны, добавляя в него цвет и движение. Один-единственный погонщик, почти всегда какой-нибудь парнишка, неторопливо шагал впереди, и животные послушно следовали за ним, словно утята на пруду – за своей матерью.

Как погонщики, так и «пурик», или крестьяне, работавшие в поле, при появлении кортежа почтительно отходили в сторону и, разинув рот, застывали столбом, чтобы поглазеть, как человек тридцать невысоких, но мускулистых носильщиков тащат на своих плечах три изящных паланкина. Разноцветные занавески были задернуты: в последнюю минуту Инка Уаскар все-таки выдвинул единственным условием, чтобы на протяжении своего длительного путешествия на побережье огромный Виракоча как можно реже был на виду.

Хотя единокровный брат Инки находился в заключении в Тунипампе, а значит, опасность гражданской войны была предотвращена, Империя все еще не оправилась от сильного потрясения; из уст в уста передавались странные слухи и мрачные пророчества, порождая постоянное беспокойство и тревогу.

Нельзя было допустить, чтобы «человек-бог», хозяин грома и смерти, разгуливал у всех на виду по оживленному «Соляному пути»: по мнению Яны Пумы, это был не самый лучший способ успокоить народ, – и поэтому Алонсо де Молине пришлось смириться с тем, что его понесут на носилках, чтобы лишний раз не попадаться на глаза.

С наступлением вечера они останавливались в просторных тамбо, где все, казалось, было постоянно готово к приему самого Инки, и испанец каждый раз поражался невероятной организованности народа, который не пользовался никакой письменностью.

Благодаря помощи живописных гроздьев веревочных узелков, которыми «камайок», специалисты по кипу, оперировали с удивительной ловкостью, а также универсальному использованию числа десять, являвшегося ключом всей математической системы, и почти невероятной коллективной памяти, государство Тауантисуйю функционировало с гораздо большей слаженностью, совершенством и точностью, чем любое европейское, имевшее в своем распоряжении самые современные и хитроумные системы контроля.

Оно было сродни гигантскому часовому механизму, единственный секрет которого заключается в том, что в минуте ни при каких обстоятельствах не может быть больше шестидесяти секунд, – и точно так же ни один член инкского общества не мог ни на йоту выйти за определенные ему рамки, и поэтому все, связанное с управлением, находилось под самым строгим бюрократическим контролем.

Так что стоило офицеру тамбо издали заметить приближающуюся процессию, он уже знал, сколько в ней задействовано носильщиков, рабов и солдат, сколько помещений следует подготовить и сколько порций пищи потребуется на ужин.

Эти обильные и превосходные ужины состояли, как правило, из кукурузы, картофеля, овощей, рыбы, маринованной в лимонном соке, и мяса куи, разновидности морской свинки, симпатичного с виду зверька, который хорошо плодится, а своим названием обязан своеобразному звуку, который постоянно издает.

У Найки был один такой: она всегда с ним путешествовала, и он повсюду за ней ходил, спал у нее в ногах, а стоило ей где-то присесть, тут же устраивался у нее на коленях. Это был белый с коричневым зверек, чистый и забавный, который все время морщил носик и внимательно наблюдал за говорящим человеком, словно понимая все, что тот говорит. Чабча Пуси дал ему имя Пунчаяна, что значило «рассвет», потому что любопытный зверек имел странную привычку покусывать пальцы ног хозяйки, как только первые лучи солнца озаряли восточную сторону неба.

Это было одной из причин, по которой девушка всегда вставала первой, и испанец, у которого с самого детства укоренилась привычка вставать спозаранку, привык встречать ее каждый день, когда она наблюдала за восходом солнца, закутавшись в широкое белое пончо, которое еще больше подчеркивало ее утонченную красоту.

Ни для кого уже не было секретом, что они питают друг к другу особое чувство, и только глубокое уважение, которое оба испытывали к кураке, удерживало их от последнего шага, который бы внес определенность в столь деликатную ситуацию.

Они и в самом деле были странной парой: смотрели друг другу в глаза и порой при этом даже не обменивались ни единым словом; Молина – высокий, сильный, облаченный в доспехи, бородатый – ну прямо ярмарочный великан, – а она рядом с ним будто игрушечная: ее голова едва доходила до его груди, и казалось, что если вдруг он решился бы ее обнять, то сломал бы, словно это была фарфоровая статуэтка.

Потом появлялся Чабча Пуси: он как будто решил дать им полчаса в день, чтобы побыть наедине. Было совершенно очевидно, что у него ни разу не возникло и тени сомнения, словно он не допускал даже мысли о том, что его юная жена и верный друг, которым он полностью доверяет, могут его предать.

Таким образом куи превратился в единственного свидетеля запутанных отношений в этом треугольнике: между куракой, его женой и испанцем, – и его беспокойные блестящие глазки все время словно вопрошали, как же будет решена столь щекотливая ситуация.

Алонсо де Молина тоже задавался этим вопросом, днями напролет томясь в закрытом паланкине – словно запертый в клетку, без движения, – и все не находил удовлетворительного ответа: ну не способен он как подорвать доверие инки, так и отказаться от чувства, которое питает к его жене.

Если не считать короткой, не имевшей продолжения истории его увлечения Беатрис де Агирре, его романы сводились к эпизодическим приключениям с временными сожительницами, девушками из таверны или «дикарками» Новой Гранады и Тьерра-Фирме, и ни одна из них не оставила ни малейшего следа в его воспоминаниях. Если он забыл даже их имена и лица, то уж тем более – их манеру говорить или очаровательную улыбку и ужимки. Однако все, что касалось Найки, навсегда отпечатывалось в его памяти, и он мог воспроизвести – слово в слово – все ею сказанное, начиная с самого первого мгновения их знакомства, и припомнить малейший жест и то, каким взглядом и в какую минуту она на него смотрела.

И тут он начал осознавать, что таинственная сила, которая однажды подтолкнула его к тому, чтобы резко изменить жизнь, распрощаться со своей родиной и своим прошлым и решить остаться в самом далеком и неизвестном краю, это не что иное, как судьба, которая вот теперь-то и проявилась, когда столкнула его и где – аж в самом Тауантинсуйю, или «Сердце Мира», – с хрупким и утонченным созданием, которое было предназначено ему с того самого дня, как бог Виракоча решил создать Вселенную.

Он забрался гораздо дальше, чем Марко Поло или любой другой человек, оказавшийся за пределами родины, чтобы открыть, что любит и любим самой прелестной на свете женщиной, но одновременно обнаружить, что при этом вступает в конфликт со смешанным чувством дружбы и чести, препятствующим исполнению самых сокровенных желаний.

– Идиот! – повторял он, злясь на самого себя. – Идиот, разъезжающий на чужих плечах по крыше мира, в поисках покойного матроса, которого я вижу лишь во сне. Да еще и в обществе женщины, которую люблю, и ее мужа… Наверняка это кока или сороче вызвали у меня разжижение мозгов.

Впрочем, валить вину на коку не было оснований, поскольку он прибегал к ней лишь в редкие моменты усталости, сороче тоже атаковало его лишь изредка, так как железный организм испанца чрезвычайно быстро адаптировался к огромной высоте и разреженному воздуху высокогорья, которое он уже начал считать своим домом.

Убеда с ее равнинами осталась уже далеко во времени и в пространстве, как остались позади карибские острова или густые леса Континента, и Алонсо де Молина частенько ловил себя на том, что для него не существует никаких других пейзажей, кроме этих широких высокогорных равнин, где воздух чист, а бескрайние горизонты прерываются лишь величественными цепями заснеженных вершин, над которыми способны подняться разве что кондоры да отдельные облака.

Сам того не замечая, испанец постепенно становился еще одним обитателем высокогорья, прозрачных озер и глубоких долин с бурными речушками, и его любовь к этим диким местам достигла такой степени, что, когда они взобрались на перевал и на горизонте наконец появилась бледная полоска моря и пыльная пустыня, у него неприятно засосало под ложечкой.

– Черт побери! – воскликнул он. – Я уже успел забыть, какое же оно уродливое, это побережье.

– Земля Супая… – подтвердил Чабча Пуси, который уже успел соскочить с носилок и теперь рассматривал грязную пустыню. – Вот там, на юге, в пустыне Наска[54], древние обитатели поклонялись странным существам, которые, по их словам, прибывали к ним по небу на огромных огненных кораблях. Они чертили у себя на равнинах гигантские рисунки, чтобы попросить тех вернуться, и нашим солдатам нередко приходилось вмешиваться, чтобы нынешние обитатели перестали этим заниматься. Все это побережье заселено дьявольскими, жестокими, грязными и злобными людьми, они еще хуже тех, что живут в пустыне Сечура[55], на юге от Тумбеса. Можешь быть уверен, мы здесь хлебнем лиха.

Найка, которая присоединилась к ним как раз, когда ее муж произносил последние слова, улыбнулась, почесывая голову своего неразлучного Пунчаяны.

– Тебе не удастся нас запугать, – сказала она. – Для тебя все, что не горы, – это проклятая земля, и все же мы туда спустимся, увидим что-то чудесное и отыщем Виракочу, друга Молины.

– Меня часто поражает твое легкомыслие… – с досадой сказал курака. – И мое, потому что я согласился, чтобы ты поехала. Хотя я надеюсь, что, когда мы вернемся, ты признаешь, что Виракоча создал моря, пустыни и сельвы с единственной целью: чтобы они послужили подставкой для его настоящего творения. Это высокие горы, реки и глубокие озера. На дне океана он поселил отвратительных чудовищ пучины, на берегах и в лесах – полулюдей проклятых племен, а здесь, наверху, вблизи бога Солнце, нас, инков, созданных по его образу и подобию…

К несчастью, предсказаниям кураки, похоже, было суждено тут же подтвердиться, поскольку, стоило им начать спуск, как появились первые представители «этой грязной расы союзников Супая» с мутным взглядом и недобрыми намерениями, а когда они добрались до последнего тамбо, защищавшего проход в горы, слова начальника гарнизона еще больше усилили это первое неприятное впечатление и вызвали глубокую тревогу.

– Боюсь, они начнут бунтовать, как только узнают, что Атауальпа сбежал из Тунипампы, – это было первое, что он сказал. – Кучке предателей во главе с Чили Римаком удалось его освободить, и сейчас они собирают войска на севере, чтобы двинуться на Куско.

Первым порывом Чабчи Пуси было немедленно вернуться в столицу, чтобы поступить в распоряжение Уаскара, однако Найка и Алонсо де Молина общими усилиями его отговорили, убедив, что такой шаг мало чем поможет, когда судьба Империи зависит лишь от силы оружия.

– Ты же не военный… – убеждал его испанец. – И если мы вернемся в Куско, мне придется выбирать чью-то сторону. Пусть уж они сами меж собой разбираются.

– А если победит Атауальпа?

– Вот поэтому и незачем сейчас принимать сторону Уаскара.

– Но я должен хранить ему верность.

– Знаю, и это делает тебе честь, однако кому на самом деле ты должен хранить верность, так это Инке, вот они и должны выяснить, кто из них Инка. Забудь про Уаскара и займись выполнением своего обязательства: сопровождать меня в поисках Гусмана Боканеры.

– Это бессмысленное занятие!

– Не больше смысла в том, чтобы поспешить к малодушному правителю, желая помочь ему выиграть войну. Человек, у которого враг был в руках, а он позволяет ему сбежать, поставив на кон целую Империю, заслуживает того, что сейчас с ним происходит, и того, чтобы у него отобрали власть.

– А как он, по-твоему, должен был поступить? – возразил курака, к которому вместе с нервным возбуждением вернулась старая привычка расправлять край туники. – Убить брата?

– Думаешь, Атауальпа стал бы колебаться? Править – это не значит сидеть на троне и слушать, как тебя славят. Для этого сгодится любой. От правителя требуется принятие решений, которые могут даже идти вразрез с его собственными убеждениями. Если разразится война, виноват будет Уаскар, который не смог принять того, что кровь одного человека, пусть даже его брата, значит гораздо меньше, чем кровь тысяч невинных людей.

– Половина его крови происходит напрямую от бога Солнце.

– Чепуха! Проблема в том, что Инки на протяжении двенадцати поколений женились на сестрах, что и привело к появлению таких слабаков, как Уаскар. А вот Атауальпа получил приток свежей крови от людей энергичных и воинственных; вот кровь-то матери и дает ему превосходство.

– Послушать тебя – так ты просто уверен, что он выиграет войну… – вмешалась Найка, которая молча присутствовала при разговоре. – Ты забываешь, что у Уаскара права и на его стороне большая часть народа.

– На войне право имеет гораздо меньше значения, чем половина полка… – отрезал испанец. – Что до народа, то он примет все, что ему навяжут… Возможно, я всего лишь простой солдат удачи, но в своем деле кое-что смыслю, и во всех войнах, в которых я участвовал, происходило всегда одно и то же: побеждал самый дерзкий, неважно, прав он был или не прав.

На следующий день они вновь двинулись к побережью, которое было уже близко. Местность была суровая, небо все время мутное, и Найку страшно разочаровал вид моря – серого, холодного и безжизненного; как оказалось, к нему можно подойти ближе, лишь пробравшись через завалы продуктов жизнедеятельности миллионов морских птиц, которые с пронзительными криками кружили над головами посетителей и испражнялись без всякого к ним почтения.

Так же, как и в пустыне Сечура, влияние холодных вод течения Гумбольдта порождало любопытное явление: туманную дымку, которая процеживала свет и придавала очертаниям мрачный оттенок, бурый и неприятный, а песчаные дюны – порой высоченные, словно горы, – тянулись вдоль всего берега, постепенно теряясь из вида; их толкал никогда не стихавший ветер, который то ли стремился придать им причудливые формы, то ли заставлял их зачем-то бежать без всякой видимой цели.

Жара вскоре стала невыносимой, и первыми это почувствовали, естественно, носильщики, поэтому и Алонсо де Молина, и Чабча Пуси решили идти пешком и предоставить им заслуженный отдых, так как эти крепкие человечки, с виду неутомимые в горах, по которым они могли часами трусить с тяжелым грузом на плечах, быстро выбивались из сил в невозможно сухом климате, а тут еще и ноги перестали их слушаться, утратив под собой твердую почву и увязая по щиколотку в рыхлом и тяжелом песке, который так и норовил взять их в плен и не выпускать.

Время от времени появлялись отдельные пятна редкой и чахлой травы на обширных участках почвы, свободной от песка, которые здесь называют «холмами», хотя они зачастую находятся в ложбинах или пересохших руслах коротких речек, которые когда-то переносили воду таявших горных снегов.

В середине дня путники обнаружили на берегу одного такого русла останки того, что несколько веков назад представляло собой важнейшее инженерное сооружение, предназначенное для полива огромных, ныне заброшенных участков земли, а затем очень далеко заметили развалины – возможно, какого-то более-менее важного города – и почти в сумерках прошли мимо обширного и подчистую разграбленного некрополя.

– Если они не уважают даже своих мертвецов, с чего бы они стали уважать живых?.. – заметил Чабча Пуси. – Теперь ты понимаешь, что я тебе говорил о здешних краях и этих людях?

Хотя вид моря вначале разочаровал Найку, ее все-таки заворожил странный мир, который она для себя открывала, и ни жара, ни сухость воздуха или бесчисленные неудобства путешествия нисколько не уменьшали ее интереса к любым новым деталям этого мрачного пейзажа.

– Как такое возможно, – говорила она, – чтобы Виракоча забавлялся, создавая такие разные земли, как горы, вот эти пустыни или леса, в которых родилась моя мать?

– Он делал все постепенно… – безапелляционным тоном разъяснил ее муж. – Море было проверкой того, что потом станет пустынями, а поскольку и они его не устроили, он создал сельву, а когда почувствовал уверенность в том, чего он хочет на самом деле, создал горы. Точно так же у него получилось с людьми, пока он не дошел до нас.

– Меня просто восхищает твоя скромность!.. – с ухмылкой сказал испанец. – Но сейчас меня больше заботит другое: уже темнеет, а я что-то не вижу подходящего места для ночлега, и к тому же у меня есть неприятное ощущение, что за нами следят с большинства этих дюн…

Алонсо де Молина имел уже достаточный опыт в военном деле, чтобы позволить себе сделать подобное заявление, не убедившись для начала, что дело обстоит именно так. В течение всего дня в поле его зрения не попало ни одной деревушки или отдельного строения, которые позволили бы предположить, что в таком пекле могли найти себе прибежище не только скорпионы и ящерицы, но, хотя ему так и не удалось выяснить, из каких таких тайных пещер повылезали эти люди, его внимательный взгляд заметил пару десятков оборванцев подозрительного вида, которые вели скрытое наблюдение за передвижениями их отряда.

– Дети Супая!

– Чьими бы детьми они ни были, мне не нравится, что они ночью будут кружить возле меня…

Он обвел взглядом окрестности и, заметив широкую площадку, защищенную от ветра высокой окаменевшей дюной, указал на нее рукой. – Будет лучше, если мы наберем травы, которая хорошо горит, и организуем там лагерь. Хотя бы с тыла у нас будет прикрытие.

– Эти ничтожества никогда бы не отважились поднять руку на инку… – изрек Чабча Пуси. – Наши солдаты их бы уничтожили.

– Твоих солдат сейчас здесь нет… – заметил андалузец. – И, если известия верны, они нескоро придут к нам на помощь. У нас есть только эти бедные носильщики, которые пустятся наутек при малейшей опасности, мой меч и аркебуза… – Он кивнул в сторону Найки. – Я по-прежнему считаю, что мы зря взяли ее с собой.

– Если с помощью стенаний можно вернуть ее в Куско, обещаю плакать ночь напролет, – парировал курака. – Но поскольку я сомневаюсь, что это подействует, будет лучше последовать твоему совету… – Он указал своим людям на заросли сухой травы, которые еще можно было разглядеть. – Тащите сюда всю, что сможете! – воскликнул он. – Живо!

Дрожавшие от страха человечки не заставили его повторять приказ, и, прежде чем быстрые ночные тени успели полностью поглотить унылые формы пустынного пейзажа, они уже сидели на корточках вокруг яркого костра, а мгла, захватившая остальное пространство, по контрасту с огнем все больше сгущалась.

Почти тут же, без видимой причины, душная жара уступила место влажному холоду, пробиравшему до костей, и андалузец вновь принялся ругать климат с его резкими переходами, считая их опасными, в то время как Найка, закутавшись в изумительное белое пончо и с куи на коленях, казалось, превратилась в самое счастливое существо на свете: ей не было никакого дела до холода, туч назойливых насекомых или опасности, которую таило в себе незримое присутствие неуловимых обитателей здешних мест.

– Звезд не видно… – проговорила она, обратив лицо к небу: там ветер нагнал миллионы мелких частиц, образовавших что-то вроде сероватой пелены, едва пропускающей свет. – Мой отец ощутил бы себя здесь глубоко несчастным… – Она повернулась к Алонсо де Молине. – А ты знаешь, что он живет в секретном городе, в котором большинство жителей обязаны заниматься только одним делом – наукой? Мой отец среди них самый ученый.

– А почему город секретный?

– Потому что там хранятся все знания нашей культуры… – ответила девушка. – Когда чанки[56] восстали, то, перейдя по мосту через Апуримак и разграбив Куско, они уничтожили много кипу, которые хранили нашу историю и наши традиции. Они завладели самыми ценными сокровищами Империи и убили самых ученых амаутов. Ввиду этого, Инка Пачакутек приказал построить город в глубине одного труднодоступного района высоко в горах, где бы можно было свободно изучать движение Солнца и звезд. Там хранятся наши сокровища и живут амауты, а еще люди с исключительно развитой памятью, чтобы передавать знания истории из поколения в поколение… Нет ли у вас чего-то похожего? – в конце поинтересовалась она.

– Секретных городов?.. – уточнил испанец. – Не совсем это. В отдаленных местах существуют затерянные монастыри, в библиотеках которых хранятся важные документы, но нам не нужны люди с невероятной памятью, которые передают знания. Для этого есть книги.

– Как может предмет что-то рассказать? – удивилась Найка. – Как он говорит?

– Посредством знаков, из которых складываются буквы, буквы складываются в слова, а слова – в мысли… – Он разровнял перед ней песок и пальцем написал короткое предложение. Это одна буква… – показал он. – А эти пять букв вместе образуют твое имя: «Найка». Здесь сказано: «Найка красивая…» Любой человек, умеющий читать эти знаки, если он пройдет здесь через тысячу лет, сможет прочитать то же самое: «Найка красивая…»

– Но ведь завтра это сотрет ветер…

– Здесь – да, а вот в книге – нет… – Он вынул свое истрепанное письмо и показал ей, поднеся к свету. – Видишь? Эти знаки были написаны пять лет назад, однако сохранились нетронутыми. Много страниц, вроде этой, собранных вместе, образуют книгу, которая рассказывает тысячи вещей…

Она внимательно рассмотрела письмо, а затем снова стала изучать надпись на песке, осторожно водя пальцем по каждой линии, словно стараясь запечатлеть их в памяти.

– «Найка красивая…» – тихо проговорила она. – Ты и правда так думаешь?

– Самое красивое создание, которое когда-либо существовало на земле.

Она одарила его долгим взглядом, преисполненным лукавства, и указала на песок:

– Нарисуй: «Алонсо красивый».

Андалузец весело улыбнулся:

– Этого я написать не могу. Это неправда.

– Что же, написать можно только правду?

– Нет. К несчастью, ложь тоже пишут и увековечивают, но я предпочитаю писать только то, во что верю.

– Это красиво… Ты меня научишь рисовать эти знаки?

Алонсо де Молина кивнул в сторону кураки, который, вынырнув из темноты, направлялся к ним.

– Если Чабча Пуси мне позволит, то да.

– Он мой муж, а не хозяин.

– Пусть так, я никогда ничего не сделаю без его одобрения, – с нажимом произнес он. – Он мой друг.

Курака, который уже подошел к ним, на мгновение задержался у костра, чтобы согреть руки, которые он энергично растирал, а затем, показав куда-то в темноту, сказал:

– Ты был прав: там есть люди, но они исчезают, точно привидения.

– Надо просто изловить одного и выяснить их намерения, – заметил испанец.

– Мне говорили, будто они зарываются в песок и прикрывают голову кустом травы, защищаясь от ночного холода, и превращаются почти что в невидимок… – Он сел рядом с ними. – Скорее всего, они ограничатся наблюдением.

Его взгляд упал на надпись, сделанную Молиной, и он с недоумением стал ее изучать.

– Что это значит? – поинтересовался он.

– «Найка красивая…» – гордо сказала девушка без тени лукавства. – Алонсо хочет попросить у тебя разрешения учить меня рисовать эти знаки.

– И зачем тебе это нужно? – спросил он.

Она было собралась что-то сказать, но андалузец протянул руку, призывая ее к молчанию, и прислушался к странному крику, донесшемуся из темноты.

Когда крик повторился, курака, по-видимому, попытался его успокоить:

– Это всего лишь песчаная сова. Здесь их много.

Испанец уверенно покачал головой.

– Нет. Это вовсе не сова, и наверняка очень скоро ему ответят у нас за спиной…

Они замерли в ожидании, и действительно, спустя мгновение, крик повторился точно там, где указал испанец. Тот озабоченно нахмурил лоб.

– Знаю я эти трюки… – объяснил он. – Дикари Тьерра-Фирме перед нападением обычно проделывали этот фокус. – Он удостоверился в том, что аркебуза находится под рукой, и, вынув из ножен меч, воткнул его в песок, вручая свой наточенный кинжал кураке. – Ты позаботься о Найке, – сказал он. – Я не дам им сюда подобраться…

Они снова замерли, прислушиваясь к малейшему шороху, а перепуганные носильщики сжались в комок, кутаясь в свои пончо: можно было разглядеть только блестевшие черные глаза, – и были готовы вскочить и затеряться в темноте при малейшей опасности.

Послышались новые крики из трех разных точек, огонь начал ослабевать, и когда испанец встал, чтобы взять охапку травы и подбросить в костер, раздался пронзительный свист, и с неба упал увесистый камень, угодив прямо в огонь, так, что искры разлетелись во все стороны.

И тут, словно дождавшись условного знака, со всех четырех сторон на них посыпались десятки таких же камней, и кое-кто из носильщиков, взвыв от боли, схватился за голову.

Молине понадобилось всего несколько секунд, чтобы сообразить, что происходит, и, подскочив к Найке, он приподнял ее над землей, словно ребенка, и, метнувшись к паланкинам, швырнул под один из них.

– Не двигайся! – приказал он. – Голову не высовывай!

И ринулся обратно, к тому месту, где оставил оружие, но, не добежав, ощутил сильный удар по левой ноге и покатился по земле, разразившись бранью.

– Проклятое отродье Супая! – воскликнул он. – Они разнесут нам головы!..

Похоже, дело к тому и шло, потому что грязные обитатели песков, судя по всему, дьявольски ловко орудовали пращой, запуская свои увесистые снаряды даже из-за высокой дюны и с математической точностью попадая в носильщиков, которые в отчаянии метались из стороны в сторону в поисках укрытия.

С превеликим трудом испанцу удалось доковылять до аркебузы. Схватив оружие, он отступил в тень и, описав широкий полукруг, углубился в темноту в направлении места, в котором, по его предположению, должны были находиться невидимые агрессоры.

Он двигался очень медленно, отчасти потому, что болела нога, отчасти из-за почти непроглядной темноты, а еще потому, что старался прижиматься к земле, чтобы раньше времени не выдать своего присутствия.

Таким образом ему пришлось преодолеть немногим больше двухсот метров, время от времени останавливаясь из-за боли и кусая губы, чтобы не застонать, но в итоге свист раскручиваемых пращей становился все громче, и, миновав небольшой ряд каменных глыб, он разглядел темный силуэт: широко расставив ноги и упираясь ими в песок, человек вращал рукой, с каждым разом все быстрее, готовясь разжать кулак и отпустить пращу, посылающую камень в ночную тьму.

Испанец неспешно навел аркебузу и, когда у него появилась полная уверенность, что с такого расстояния – почти в упор – он никак не может промахнуться, выстрелил.

Тотчас же вслед за грохотом, который на несколько мгновений превратился в полновластного хозяина ночи, раздался вой удивления и боли; раненый упал навзничь и завизжал, точно свинья, которую вот-вот прирежут, катаясь по земле и издавая гортанные звуки: то были крики о помощи на непонятном языке.

При вспышке выстрела Алонсо де Молина успел разглядеть еще полдюжины нападавших. Испуг, в который их, должно быть, поверг неожиданный взрыв и падение товарища, длился всего одно мгновение, на которое они окаменели от ужаса, после чего нападавшие тут же с завываниями кинулись наутек, побросав на землю свои грозные пращи.

И все же андалузец посидел не двигаясь, тщательно перезарядил аркебузу, стараясь не просыпать ни грамма пороха, и выждал еще какое-то время, прислушиваясь: не раздастся ли еще какой-либо звук, помимо стонов и всхлипов раненого.

Затем он услышал голоса за спиной и разглядел силуэты Найки, Чабчи Пуси и трех носильщиков, которые приближались к нему с импровизированными факелами в руках.

– Алонсо!.. – позвал курака. – С тобой все в порядке, Алонсо?

– Все замечательно!.. – откликнулся он, пытаясь встать с помощью аркебузы. – А вот кто не в порядке, так это вот этот сукин сын…

Они рассмотрели его при свете. Это было некое подобие человека – грязный, в лохмотьях, окровавленный, он корчился от боли, схватившись за живот обеими руками, и в его взгляде читался дикий ужас.

– С пулей в животе он обречен… – без всякого выражения в голосе сказал испанец. – Давайте перенесем его к костру, думаю, ему недолго осталось.

Так оно и вышло. Хотя они всячески пытались заставить его говорить, он лишь кричал, стонал и плакал и наконец с шумом вздохнул в последний раз – в ту самую минуту, когда над отвратительным пейзажем забрезжил рассвет.

– Ну вот и все! – устало произнес Чабча Пуси. – И что теперь?

– Возвращайтесь в Куско, – ответил испанец. – Я пойду дальше.

– Один, раненый?.. – удивился инка. – Ты сошел с ума! Возвращаемся вместе или никто не возвращается.

– Боканегра – это моя проблема, – заметил Молина. – Не хочу подвергать вас новым опасностям ради безумной идеи, не имеющей смысла.

– Раз ты признаешь, что это безумная идея, не имеющая смысла, значит, нам лучше повернуть назад… – настаивал Чабча Пуси. – Даже не думай, что я брошу тебя посреди пустыни в таком состоянии. Уаскар сдерет с меня кожу живьем, если с тобой что-то случится.

– Уаскару следовало обеспечить мне охрану.

– Яна Пума был против. Сказал, что раз ты вроде как хозяин грома и смерти, то не нуждаешься в защите от нескольких оголодавших песчаных крыс…

– Милый старикан…

– Он тебя ненавидит.

– Знаю… Но сейчас я не в состоянии ни о чем думать. Я устал, а эта проклятая нога жутко болит. Я немного посплю… Пусть парни подежурят и при малейшем признаке опасности меня разбудят.

Он проспал под навесом паланкина все утро, до того момента, когда один из носильщиков поспешно спустился с дюны, крича, что с севера приближается группа людей.

Тревога улеглась, как только выяснилось, что это кучка солдат под командованием офицера, которые направляются в Куско, чтобы поступить в распоряжение Уаскара.

– Большинство моих солдат сбежали, чтобы присоединиться к Атауальпе… – пожаловался офицер. – Эти гнусные «укуча анчи руна» – не люди, а крысы – воспользовались случаем, чтобы поднять мятеж. Это предатели, отребье, и теми силами, что у меня остались, я не мог их сдержать… Когда все закончится, мы вернемся и хорошенько их проучим… – Он не сводил взгляда с Алонсо де Молины, хотя совсем не чувствовалось, чтобы испанец произвел на него впечатление, и наконец поинтересовался: – Ты один из тех Виракочей, что высадились в Тумбесе?

– Да, из них. И разыскиваю другого Виракочу, который вроде бы находится где-то здесь… Тебе что-нибудь о нем известно?

Офицер, производивший впечатление человека умного и решительного, на несколько секунд задумался, а затем неопределенно махнул рукой, вероятно, желая тем сказать, что не может ручаться за точность сведений.

– Слухи… – ответил он. – До меня доходили только слухи. На самом деле местные нас ненавидят и все еще считают завоевателями. Держатся на расстоянии, все время настороже, и сохраняют почти нетронутыми свои старые суеверия и поклоняются своим идолам. Какое-то время назад прошел слух о «человеке-боге», рожденном из воды, который пришел, чтобы вернуть им силу, снова превратив их в великий народ, который отбросит нас на другую сторону гор. А потом – все, больше об этом не говорили, однако пару месяцев назад я убил дикаря, который попытался меня убить… – Он извлек из кожаной сумки какой-то предмет и положил его на песок. – Я снял с него этот амулет.

На песке блестел на солнце небольшой серебряный медальон. Андалузец взял его в руки и стал внимательно разглядывать, а офицер добавил:

– Он не отсюда, и я несу его в Куско, чтобы передать Инке.

Алонсо де Молина все разглядывал медальон то с той, то с другой стороны, и наконец хрипло произнес:

– Думаю, что это Ковандонгская Богоматерь[57].

Местность, в которую они углубились, была безжизненной: черные пески, валуны и гравий. Теперь их вел энергичный Калья Уаси – таким именем представился деятельный инкский офицер, – который по настоянию Чабчи Пуси принял решение отправить большую часть своих людей и самых обессилевших носильщиков в Куско, а самому остаться, чтобы вместе с тремя солдатами обеспечить Виракоче охрану.

Два паланкина они бросили, один оставили для Найки, которая уступала его испанцу, когда у него сильно болела нога, и таким образом – очень медленно – продвигались по местности, которая была еще более мрачной, чем те, по которым они прошли до этого, поскольку темный цвет усиливал чувство подавленности, и было очевидно, что даже скорпионы, ящерицы или змеи не отважились поселиться в этом затерянном уголке ада.

Лишь время от времени появлялись одиночные морские птицы, издававшие пронзительные крики, которыми, казалось, хотели предупредить людей о том, что те совершили страшную ошибку, забравшись в такую глушь, – и вновь улетали в сторону берега и исчезали из вида над холодными свинцовыми водами океана.

Никто за ними не шел, никто не следил.

Никто ничего не говорил, потому что каждое слово стоило неимоверного усилия, а измученным носильщикам приходилось постоянно сменять друг друга, поскольку вес паланкина и его груза с течением времени словно увеличился в десять раз.

Оставалось совсем мало воды, запасы еды тоже подходили к концу, однако Калья Уаси, который хорошо знал здешние места, вел их самым коротким путем, уверяя, что еще до наступления ночи они выйдут к небольшой речушке, которая еще должна сохранить какой-никакой поток воды.

Для Алонсо де Молины этот день, несомненно, был особенно длинным и мучительным, так как раненая нога болела сильнее, чем он ожидал, к тому же ему было не по себе от сознания, что он напрасно увлек за собой в такую безумную авантюру Чабчу Пуси и девушку.

А между тем трудности долгого путешествия ее по-прежнему тяготили меньше, чем остальных: она выглядела такой счастливой и довольной, словно на самом деле участвовала в увеселительной загородной прогулке. Она была единственным человеком, способным восторгаться каким-нибудь необычным видом или причудливыми формами камней. Когда они в конце концов достигли берега жалкого ручья, который, похоже, представлял собой границу безлюдного региона, она отошла на несколько метров в сторону, чтобы насладиться продолжительным освежающим купанием, а затем принялась готовить ужин, оживленная и радостная, словно школяр на каникулах.

Поздно ночью, после заслуженного отдыха, офицер вместе с одним из солдат исчезли в темноте, а на рассвете вернулись в обществе перепуганного местного жителя, который чуть было не упал в обморок при виде внушительной фигуры испанца.

Дар речи вернулся к нему не сразу, зато потом он весьма подробно ответил на все вопросы, которые ему задавали, а серьезная угроза Кальи Уаси: что если он вздумает врать, чудовищный Виракоча воспользуется случаем и сожрет его мозг, – возымела такое действие, что несчастный изо всех сил старался, чтобы каждое его слово звучало абсолютно искренне.

Он подтвердил, что действительно слышал о белом боге, вынырнувшем из волн: тот несколько месяцев жил в ближней крепости; его ревностно охраняли, а самые красивые женщины и признанные колдуны его обхаживали, в то время как мужчин созывали на секретные сходки, на которых просили достать из тайников свое старое оружие и готовиться к неминуемому восстанию против инков, потому что с появлением вождя, способного привести их к победе, растоптанная гордость униженного народа возрождалась из пепла.

Впрочем, очень скоро стало ясно, что этот предполагаемый вождь на самом деле желал лишь есть, напиваться и наслаждаться женщинами, с каждым разом все моложе: он не произнес ни одного вразумительного слова, не вставал во главе и ни единым жестом не выказывал намерения бунтовать против кого бы то ни было.

– Весьма характерно для Боканегры, – кивнул андалузец. – Он всегда слыл лентяем, пьяницей, а главное, бабником.

– И ты сразу решил, что это он? – заметил Чабча Пуси.

– Все совпадает: место, где он должен был броситься в море, день, когда он исчез с корабля, и описание персонажа… – Он повернулся к туземцу. – А где он сейчас? – поинтересовался он.

Тот махнул рукой куда-то на северо-восток.

– В той стороне… У подножия гор, недалеко от Красного Города.

– Что это за город?

– Одна из древних столиц их королевства до нашего прихода… – пояснил Калья Уаси. – Им запрещено произносить его настоящее имя, и сейчас он практически заброшен.

– Инки вынудили нас уйти… – возразил туземец внезапно с явной злостью. – Отвели наши реки, разрушили каналы и сровняли наши поля, разорив города. И теперь мы народ, приговоренный бродить по пустыням и влачить жалкое существование, но очень скоро явится избавитель, который прибудет с моря, он будет очень высоким, у него четыре ноги и две головы, и в течение одного дня – всего одного! – он покончит с тиранией Инки. Льянду его видел.

– Льянду – это «тень»… – вновь пояснил офицер. – Что-то вроде мятежного колдуна, который всеми силами старается нас уничтожить. Появляется ночью на вершине горы и выкрикивает оттуда свои предсказания, а затем словно проваливается сквозь землю. Не удивлюсь, если окажется, что он приложил руку к этой истории с белым человеком, появившимся из воды. Мы уже не первый год пытаемся его изловить.

– Высокое существо с четырьмя ногами и двумя головами – это, возможно, всадник… – задумчиво произнес Алонсо де Молина. – В этих краях и правда творятся странные чудеса, которые часто приводят меня в замешательство… Мне приснилось, что Гусман Боканегра во мне нуждается, и вот, пожалуйста, – все указывает на то, что этот сон может обернуться явью… – Он повернулся к Чабче Пуси. – Почему?

– Если бы у нас на все были ответы, не имело бы смысла жить дальше, – озабоченно сказал курака. – Я тоже видел во сне твоего друга Франсиско Писарро, и он выглядел именно так, как его только что описали… – Он пожал плечами. – Мы, инки, завоевали все эти племена, которые никогда не были настоящим королевством: всего лишь союзом городов и сельских поселений, у которых было мало общего, ну разве что нелепые суеверия. Мы постарались приучить их к нашему образу жизни, обеспечив им единство, мир и порядок, однако единственное, чего мы добились, это ненависть, пренебрежение и то, что они с каждым разом все сильнее цепляются за колдовство и своих ложных идолов. Я никогда не мог этого понять.

– Вероятно, они предпочитают свободу.

– Чтобы следовать за этим самым Льянду?.. – возмутился Чабча Пуси. – Что он может им предложить, кроме голода, ужаса и человеческих жертв? Все народы побережья жили под игом фанатичных жрецов, которые их тиранили ложными идолами, жаждавшими крови… И что же, мы должны были предоставить их собственной судьбе?

– А разве наша теперешняя судьба лучше? – враждебным тоном спросил туземец. – Я предпочитаю вручить богу жизнь вражеского солдата, которого я победил в открытой борьбе, а не невинного ребенка, как поступаете вы.

– Это правда?.. – ужаснулся испанец, он просто не мог поверить своим ушам. – Вы приносите детей в жертву богам?

– Лишь в редких случаях… – с явной досадой ответил курака. – И всегда это дети, которых родители отдают добровольно, во время сильного голода или катастрофы…

– …или когда умирает Инка, – перебил его туземец. – Вы пришли нас «освободить» и вот во что нас превратили… – Он повернулся к Алонсо де Молине; казалось, что переполнявший его гнев даже заставил его позабыть про страх. – Что ты делаешь среди них? – спросил он. – Ты такой же ненастоящий, как и белый бог?

– Никакой я не бог… – ответил тот. – И Боканегра – тоже. Он всего лишь матрос, упавший с корабля. Поможешь мне его найти?

– С какой стати?

Испанец приставил дуло аркебузы к его лбу, с силой прижал и одновременно угрожающе придвинул свое бородатое лицо к лицу бедняги, который тут же сдулся, как воздушный шар.

– Потому что, если ты этого не сделаешь, я разнесу тебе голову!

– Если Льянду в этом замешан, то он напрашивается, – вступил в разговор Калья Уаси. – Будет разумнее, если мы отправимся вдвоем с тобой, а остальные подождут здесь нашего возвращения. Иначе у нас ничего не выйдет.

Найка и курака попытались было возразить, но Алонсо де Молина согласился с офицером, объяснив им, что военным людям будет проще действовать, если дальше они отправятся без обоза, то есть без паланкина, женщины и горстки пугливых носильщиков – этих, если оставить здесь одних, ищи-свищи потом – не найдешь.

Таким образом, в середине утра они отправились в путь, ведя перед собой пленника. По пути им все время попадались свидетельства того, что когда-то эта местность была густо населена, поскольку бесчисленные оросительные каналы – ныне засыпанные, разрушенные и пришедшие в негодность – сами по себе свидетельствовали о развитой культуре невероятно трудолюбивых людей, которые умели использовать каждую пядь пригодной земли.

Воду, которая во время таяния ледников должна была обильным потоком спускаться с далекого горного хребта, со всем тщанием накапливали в водохранилищах, а затем по каналам подавали на огромные расстояния, превращая безжизненную пустыню в настоящий цветущий сад, и каждая деталь враждебного рельефа, казалось, была пытливо изучена с тем, чтобы поставить ее на службу человеку. Наверняка понадобились столетия, а то и тысячелетия, чтобы достигнуть такой степени совершенства, а вот разрушить столь масштабное восхитительное творение удалось, возможно, всего лишь за несколько месяцев.

– Не было другого выхода… – откровенно признался Калья Уаси во время короткого привала возле одной из этих ставших ненужными огромных стен из необожженного кирпича. – Оставить в тылу Империи скопление сильных племен, связанных между собой, было бы настоящим самоубийством. Куско располагается в центре мира и куда ни посмотри – везде сталкивается с враждебными народами. Либо Империя их ослабляет, либо они ее проглотят.

– Понимаю… – сказал испанец. – Хотя доводить ослабление до такой крайности, на мой взгляд, жестоко, это уже перебор… – Он махнул рукой вперед. – Еще далеко? – спросил он.

– К вечеру доберемся до Красного Города. Скорее всего, твоего друга прячут в одном из старых некрополей, вырытых у подножия северных холмов.

– Он там, – подтвердил туземец. – Где спят «Древние».

– А Льянду? – поинтересовался инка. – Он-то где?

– В ночи… – таков был странный ответ. – Льянду живет только в ночи, потому что он сын Луны. Солнце, ваш бог, его враг.

– А Луна, ваша богиня, его подруга… – сказал Калья Уаси. – Те, кто любят лишь мрак, это не кто иные, как последователи Супая, воплощения зла.

– Это вы нас толкнули во мрак этого жалкого существования, – пробормотал туземец. – Но ваши дни сочтены, и так же, как пришли вы, придут другие, которые навсегда столкнут вас во мрак. Ты меня слышишь?.. Навсегда!

Калья Уаси вытянул руку и влепил ему затрещину, сбив с ног. И хотел было наброситься и отпинать ногами, однако испанец встал между ними, словно исполин.

– Оставь его! – примирительно попросил он. – Не пристало офицеру бить человека, у которого связаны руки… А ты! – угрожающе сказал он другому. – Закрой рот, а не то я тебя укушу!

Как инка и говорил, к вечеру показались развалины большого города из необожженного кирпича. Он располагался на берегу реки в центре своего рода огромного амфитеатра, образованного невысокими буроватыми холмами, который прикрывал город от горячих ветров, но при этом он был открыт прохладным, которые спускались с вершины горного хребта, – идеальный участок, который столетия назад мог свободно вместить в себя четыре или пять тысяч человек постоянного населения. Заброшенные террасы и деревья, которые все еще давали густую тень и кое-какие плоды, свидетельствовали о том, что когда-то здесь были обширные ухоженные сады и плантации, которые, должно быть, превратили этот кусок пустыни в настоящий оазис.

Десятка два оборванцев наблюдали за ними издали, однако стоило подойти ближе, как они исчезли, словно по волшебству, в лабиринте стен и улочек.

Дома, некоторые из них были просторными и величественными, напоминали инкскую архитектуру высокогорья, хотя казались срезанными, как по линейке, огромным ножом, из-за того, что время и ветер сорвали крыши, от которых не сохранилось никакого следа.

А что сохранилось, так это поврежденные росписи в рыжеватых тонах, изображавшие геометрические орнаменты, вероятно, имевшие магическое значение, и развалины стены – судя по всему, большой оборонительной стены, которую неоднократно разрушали, что давало основание предположить, что во время осады город оказал отчаянное сопротивление.

Они нарвали себе авокадо и черимойю с одичавших деревьев, которые росли на месте прежних плантаций, а приход ночи застал их сидящими на корточках вокруг небольшого костра внутри самого защищенного дома в центре города.

– Придется дежурить по очереди… – деловито сказал инка. – Я этой братии не доверяю.

– Надеюсь, они хотя бы не станут устраивать дождь камней. В шлеме спать как-то неудобно.

Тот посмотрел на него слегка озадаченно, поскольку, как и большинство представителей его расы, был лишен чувства юмора и зачастую, казалось, никак не мог взять в толк, что такое хотел сказать испанец.

Сильный, худой, жилистый и очень серьезный Калья Уаси был явно наделен способностью командовать, храбростью и незаурядным природным умом, однако он так и не мог до конца свыкнуться с мыслью, что ввязался в совершенно невообразимую историю: помогать предполагаемому Виракоче вызволить некоего – возможно, несуществующего – пленника из рук грозного Льянду.

В последний год в Империи происходили большие перемены, которые, несомненно, значительно затронули тех, кто, как он, с детства привыкли к тому, что в жизни все подчинено строгим нормам и очень конкретным законам, поэтому с того самого момента, как до него дошли вести о том, что старый Инка Уайна Капак умер, а из моря появился чудовищный белый «человек-бог», чтобы поднять на бунт племена побережья, события развивались таким образом, что Калье Уаси зачастую было трудно смириться с тем, что все это происходит наяву, а не в дурном сне.

Затем ему сообщили ужасную новость о том, что Атауальпа восстал против брата, и в довершение посреди пустыни появился настоящий Виракоча, обладатель «трубы громов», который уговорил его помочь ему осуществить безумное предприятие.

Он все спрашивал себя, а не лучше ли было подчиниться первому порыву и присоединиться к тем, кто устремился на север, в распоряжение Атауальпы, ведь в конце-то концов ему как человеку военному гораздо ближе образ мыслей того, кто миллион раз демонстрировал напор и отвагу на поле боя, а не другого брата – миролюбивого администратора, почти не покидавшего свои великолепные дворцы и сотни наложниц.

«Я бы сейчас командовал полком копьеносцев, готовящихся напасть на Куско… – размышлял он. – А не сидел бы этой дыре, слушая бред волосатого монстра».

Они молча поужинали, связали пленника по рукам и ногам, чтобы тот не поддался искушению задать стрекача и, воспользовавшись темнотой, исчезнуть в лабиринте города, и Калья Уаси наконец притулился в углу, предоставив испанцу право первому нести дежурство.

Тот удивился легкости, с какой инка заснул, улыбнулся пленнику, желая его успокоить, и, вынув из ножен меч, положил его рядом с собой, а аркебузу – на ноги, готовый выпустить заряд огня и смерти в первого, кто осмелится пересечь единственный и узкий дверной проем. Его ждала долгая и, возможно, бурная ночь, он это знал, однако последние двенадцать лет ему бессчетное число раз приходилось вот так дежурить и частенько противником была не горстка несчастных оборванцев, а целая армия, готовая вступить в бой.

Он вновь перебрал в памяти последние запутанные события и попытался найти логику в том, что он сидит, прислонившись спиной к древней стене, вперив взгляд в темную дыру, которая ведет в узкий проулок. Ее не было. Как ее никогда не было в том, что в один прекрасный день он надумал оставить свой мир и погрузиться в другой – столь же неизвестный, как самая дальняя из звезд.

Гусман Боканегра, которого он считал погибшим, говорил с ним сначала через таинственного «сына Грома», а затем во снах, и вопреки всякой логике, похоже, он и в самом деле жив и заточен в каком-то месте у подножия этих гор. Как это объяснить?

Он перебрал в памяти все, что успел прочитать за годы учебы, и все, что ему рассказывали во время бесчисленных путешествий, и, хотя долгие ночные дежурства в лагерях или скучные морские плавания всегда располагали к всевозможным фантазиям и преувеличениям, ему никогда, сколько он помнил, не приходилось слышать о том, чтобы кому-то удалось вступить в контакт с другим человеком через пустыни и горы.

Мертвым – да, мертвецам позволительны любые выходки, раз уж они оказались в жалком положении безнадежных покойников. Однако тем, кто не пользовался сомнительной привилегией быть чистым духом, являться во сне всегда было запрещено.

Тем не менее Гусману Боканегре это, похоже, удалось, и вот именно необходимость найти разгадку этой необъяснимой тайны главным образом и подтолкнула его к решению отправиться в это безрассудное приключение.

Ухнула сова.

Он насторожился.

Крик повторился на другом конце улицы, и Молина почувствовал досаду: надо же, какая верность привычкам, этим бедным горемыкам явно недостает воображения.

– Могли бы, по крайней мере, сменить птицу… – пробормотал он, словно они могли его слышать, переместившись ровно настолько, чтобы оказаться в углу, образованном двумя толстыми стенами и где камень вряд ли мог в него попасть. – Хотя здесь и правда выбор-то не особенно и велик…

Снова ухнула сова – на этот раз у него за спиной, – и тут неожиданно на него напало вдохновение, и он в свою очередь громко повторил призыв.

Калья Уаси подскочил на месте, схватившись за копье, и с изумлением уставился на Молину.

– Что это было? – растерянно спросил он.

– Я их разыгрываю, – ухмыляясь, ответил испанец. – Думаю, что, по крайней мере, мне удалось сбить их с толку.

И действительно, воцарилась тишина, словно таинственные грабители недоумевали, что это за чертовщина и откуда взялся этот неизвестный сообщник.

– Ты сумасшедший! – проговорил инка, покачав головой. – А ведь Чабча Пуси меня об этом предупреждал, но, вне сомнения, ты еще хуже, чем он говорил…

Они вновь прислушались. Лишь ветер, порывы которого долетали с гор, время от времени завывал в ночи, да легкий треск ветки, лопнувшей в костре, нарушал тишину заброшенного города.

– Вы умрете!..

– Что это?

– Вы умрете!.. – повторил хриплый и низкий голос, громом прозвучавший во мраке. – Вы умрете, проклятые дети Солнца, палачи моего народа, для которых наконец-то настал час полного уничтожения!..

– Это «Тень»… – прошептал Калья Уаси.

– Клоун!.. – ответил испанец. – Стоит только пальнуть в него из аркебузы, будет бежать до самого моря – только пятки засверкают.

– Он очень опасен.

– Собака, которая лает, не кусает. А он слишком много лает.

– Слушайте!.. – не унимался голосище. – Слушайте, что с вами случится еще до того, как рассветет!..

Раздался истошный вопль, который улица за улицей прокатился по всему городу; он был таким пронзительным, что у них волосы стали дыбом.

– «Проклятый ублюдок»!

– Что это было?

– Кого-то пытают… – заметил инка, которому явно было не по себе.

– Да это и так ясно! – воскликнул андалузец. – Но ведь этот кто-то сказал «проклятый ублюдок». И сказал по-испански, я уверен… Эй! – крикнул испанец во всю мощь своих легких. – Кто там ходит?.. Христиане?..

– Христиане!.. Христиане!.. – ответил все тот же жалобный голос. – Пожалуйста!.. На помощь! Ради бога!.. На помощь… Меня собираются убить…

– Боканегра!.. – позвал Молина. – Это ты, Боканегра?..

– Пресвятая матерь Божья!!! Пресвятая Дева Ковандонгская! Что это за чудо такое? Да, это я, Гусман Боканегра. А ты кто?

– Алонсо де Молина!

Вновь воцарилась тишина; быть может, пленник замолчал от изумления или же – вероятнее всего – похитители не давали ему ответить, и, выждав несколько секунд, андалузец жестами попросил Калью Уаси наклониться, встав у стены, и помочь ему на нее взобраться.

Инка, хоть и был сухощавым, обладал скрытой силой, свойственной представителям его народа, и стоически выдержал немалый вес андалузца, который ухватился за край стены и выглянул наружу.

Он увидел лишь ночь, но немного выждав, когда глаза привыкнут к темноте, наконец различил три неясные тени, выделявшиеся на фоне неба на расстоянии пятидесяти метров.

Он немного подумал, а затем, прикинув, что верхняя часть ограды где-то метр в ширину, взобрался на нее, опираясь на руки, и, лежа на животе, вытянувшись во весь рост, жестами показал Калье Уаси, чтобы тот подал ему оружие. Зажав его в руке, медленно пополз; пару раз ему пришлось затаиться, а потом он спрыгнул и бесшумно опустился на стену соседнего дома.

И тут он совершенно ясно увидел кричавшего.

Тот только что выпрямился, воздев руки, благодаря чему четко вырисовывался на фоне дальней горы, находившейся у него за спиной, и вновь угрожающе завопил, форсируя голос:

– Приготовьтесь умереть!.. Приготовьтесь умереть, проклятые дети Солнца!

И опрокинулся назад, словно утка в тире, не издав даже стона, а когда эхо выстрела затерялось в ночи, убегая к реке, следом за ним бросилось человек двадцать, словно их преследовал сам Супай.

Алонсо де Молина спрыгнул на землю; он испытывал легкое чувство вины, потому что считал, что не совсем справедливо злоупотреблять неоспоримым превосходством своего оружия, поскольку с детства усвоил, что любой враг, готовый умереть, достоин уважения, а разделаться с ним или обратить в бегство столь нехитрым способом – бабахнув из «трубы громов», – это, можно даже считать, в какой-то степени нечестно.

– Боканегра!.. – позвал он. – Ты где, Боканегра?..

Ответа он не получил и повесив аркебузу на плечо, сжал меч в одной руке, кинжал – в другой, и со всеми предосторожностями начал заглядывать внутрь ближайших домов.

Первое, что он увидел, были ноги мертвеца, который лежал распластавшись, лицом вверх, посреди просторного помещения, а уже потом в углу – полуголого человека, связанного, с кляпом во рту, который по своему телосложению никак не мог быть туземцем.

– Калья Уаси!.. – крикнул он. – Тащи-ка свет…

Спустя несколько секунд появился инка с пучками горящей травы, и они вдвоем склонились над Гусманом Боканегрой. Тот ошеломленно таращился на них, и вид его просто шокировал.

Андалузец помнил его великаном с густой рыжеватой шевелюрой, широкой буйной бородой и резкими манерами, но сейчас перед ним был истощенный человечек, похудевший почти на тридцать килограммов, сохранивший всего несколько редких прядей от своей некогда густой шевелюры; тело было покрыто отвратительными гнойниками, а неуемная дрожь в руках не позволяла ему нормально попить.

– Боже праведный! – воскликнул расстроенный испанец. – Что с тобой сделали?

– Разрушили, капитан… Разрушили.

– Почему?

– Это долгая история… Но сначала расскажите мне, как вы здесь оказались.

– Пришел за тобой.

– Вас прислал Писарро?

– Нет. Писарро со своими людьми вернулся в Панаму. Хинесильо тоже остался, но бедного негра убили в Тумбесе. Теперь мы с тобой единственные христиане в этой части мира. Поэтому, когда ты меня позвал, я пришел к тебе.

– Я вас позвал? – удивился тот. – Как?

– Не знаю. Я надеялся, что это ты мне объяснишь.

– Я не понимаю.

– Не бери сейчас это в голову. Как ты здесь очутился? Мы считали тебя мертвым, потому что ты бросился в море очень далеко от берега. Столько проплыть никто не в состоянии.

– Нет, конечно, – согласился Боканегра. – Только, когда мы плыли на юг, я заметил гряду небольших островков, вытянувшихся цепью до самого берега. Это натолкнуло меня на мысль, и, когда на обратном пути помощник капитана их обошел, оставив по правому борту, я бросился в воду и доплыл до ближайшего из них. Провел там пару дней, питаясь яйцами, а затем доплыл до следующего и так далее, пока не достиг берега.

– Почему?

– Меня уже воротило от корабля.

– Мы же возвращались в Панаму.

– Обратно в Панаму мне тоже не хотелось: прозябать там в нищете, ожидая другое судно, чтобы наняться в матросы, и опять было бы все то же самое. А эта страна показалась мне совсем непохожей на прежние, в которой, глядишь, и мне улыбнется удача. Здесь есть золото! – воскликнул он. – Страшно много золота!

– Знаю, однако как же ты собирался здесь жить, не зная языка и не имея никакого представления о людях, которых здесь встретишь?..

– Какое это тогда имело значение? Что мне было нужно по-настоящему, так это женщина. Я ведь жить не могу без женщин, а выбрал это проклятое ремесло матроса, только другого-то у меня нет.

– Все говорили, что ты хороший матрос, но сейчас это к делу не относится… Продолжай…

Прежде чем продолжить, Гусман Боканегра пристально посмотрел на Калью Уаси, который, сидя на корточках у стены, бесстрастно присутствовал при разговоре, из которого, понятное дело, не понимал ни слова, и спросил тоном, в котором звучали одновременно злоба и презрение:

– А это кто такой? Дикарь?

– Инкский офицер. Они живут наверху, в горах, и завоевали жителей побережья уже давно. У них великолепные города и общество, которое в некоторых аспектах имеет более развитую организацию, чем наше.

– Вы никогда не изменитесь, а, капитан? Все книжки читаете, хотите все знать.

– Возможно. Так что же случилось, когда ты добрался до берега?

Тот тяжело вздохнул, словно ему было нелегко говорить о тех событиях, и, энергично потерев запястья, которые сохранили следы крови от веревок, ответил:

– Сначала было чудесно. Меня приняли, словно бога, отвели в большую крепость и предложили еду, питье, а главное, женщин… Дюжины!.. Чуть ли не сотни женщин сходили с ума, умоляя, чтобы я их оприходовал. – Он громко вздохнул и покачал головой, словно ему самому не верилось, что все это с ним случилось. – Это было как в сказке, капитан! Как в раю, который Магомет обещает маврам, где знай себе только пей, ешь да спи с гуриями… – Он вытянул ногу и с силой пнул мертвеца в голову. – Пока не появился вот этот мерзавец!

– Льянду?

– Да, кажется, его звали так, хотя на самом деле я не понимал ни слова из того, что лопотали эти твари… – Он со злостью посмотрел на тело туземца и добавил: – Вот этот, вроде как самый главный, закатывал мне длинные речи и водил ко мне людей, чтобы те подивились, словно я бог или диковина какая на ярмарке. Нарядили меня в пестрое и даже что-то наподобие короны на голову напялили. Пару недель я был прямо король… Клянусь, капитан!.. Жил в разрушенном замке и имел все, что может только пожелать самый требовательный монарх, включая девчонок двенадцати-тринадцати лет. Невозможно себе представить, сколько девчонок я в те дни лишил девственности, я им счет потерял… А потом занедужил. – Он всхлипнул. – Все тело покрылось язвами, волосы начали клочьями выпадать. – Он широко раскрыл рот, чтобы показать свои грязные десны. – Вот, даже нескольких зубов не досчитался, и голова все время раскалывалась!

– Это болезнь Супая, – сказал Молина. – Ее передают некоторые женщины, которых дьявол наградил этой хворью между ног.

– А как она лечится?

– Не знаю, – ответил андалузец, которому не хотелось говорить ему о том, что, по словам Чабчи Пуси, она не лечится. – Некоторые знахари лечат снадобьями из грибов.

– Эта сволочь все время давала мне грибы… – сказал Боканегра и плюнул в лицо мертвецу. – Только они мне не помогали, лишь вызывали головокружение и наваждение: то корабль привидится, то Испания или Писарро. Еще, кажется, был случай, вроде как вас видел.

– Наверно, тогда-то ты меня и позвал. Я тебя слышал в своих кошмарах.

– Наверно!.. – неохотно согласился тот. – Все, что со мной происходило в последнее время, вспоминается очень смутно… – Он надолго замолчал, словно пытаясь понять что-то, выходившее за границы его разумения. – И вдруг, ни с того ни с сего они на меня ополчились, и все изменилось. Я так понимаю, что им от меня что-то было нужно, я так и не смог взять в толк, чего именно. Они заперли меня в каких-то катакомбах и стали морить голодом. А вчера вытащили оттуда, чтобы привести сюда.

– По-видимому, вначале они решили, что ты кто-то вроде мессии или посланца богов, который явился освободить их от ига инков.

– Я? – изумился матрос и усмехнулся. – Я – и мессия?.. Кому такое придет в голову? Единственное, чего я хотел, так это жарить баб и чтоб меня не трогали.

– Но они-то не могли этого понять. Они слишком долго живут в кабале и цепляются за любую надежду. Здесь все двигается под влиянием суеверий, пророчеств и колдовства. Существует легенда, что придут белые люди, которые будут как боги и покончат с Империей. Поэтому, как только они тебя увидели, решили, что ты пришел их освободить.

– Полуголый и умирающий от голода? Вот дураки!

– Для них мы словно прибыли из другого мира… Мы не такие, как они, аркебуза приводит их в ужас, и тысяча наших солдат загонит их в угол, особенно если привезет с собой лошадей. Но будет очень жалко.

– Жалко? – удивился Гусман Боканегра. – Почему это жалко? Это дикари, которых мы обязаны привести к истинной вере, заставить их служить королю, потому что, по сути дела, это даже не человеческие существа. Они такими кажутся, но у них нет души.

Алонсо де Молине не был настроен обсуждать такую непристойную тему. Он предпочел закончить разговор и устроить отдых, поэтому они ограничились тем, что отпустили пленника-туземца и немного вздремнули; они были уверены, что хотя бы этой ночью опасность им больше не угрожает.

На следующий день Гусман Боканегра пребывал в крайне тяжелом состоянии, особенно его мучили язвы на ногах: вид у них был просто отталкивающий. На них все время садились мухи, и матрос, который едва мог ходить, без конца проклинал свинскую страну и тот час, когда ему пришло в голову здесь остаться.

– Весь этот Новый Свет – не более, чем мираж и фигня, – говорил он. – Взять бы и плюнуть в рожу тому, кто убедил меня приехать. Надо было мне остаться дома, ведь чтобы жить в нищете любое место подойдет.

– Многие сколотили здесь состояние, – напомнил ему андалузец.

– А еще больше народа померло от отвращения… Жара, дикари, москиты, лихорадка, змеи… А теперь еще и это!.. Где это видано, чтобы, просто переспав с женщиной, человек начинал гнить заживо?.. В Новом Свете. Только в Новом Свете!

Алонсо де Молина не мог ничего на это сказать, поскольку впервые столкнулся с проявлениями странной и ужасной болезни, и то, что половое сношение может оказаться гибельным, было для него абсолютной новостью.

Тем не менее Чабча Пуси выразился гораздо определеннее, и вечером того же дня, едва только взглянув на Гусмана Боканегру, он тут же понял, в каком состоянии тот находился.

– Этот человек представляет опасность, – сказал он. – Хворь им полностью овладела, и в таком состоянии ему не позволят войти в Куско. Он попал в руки Супая.

– Ты говорил, что кому-то из знахарей удавалось вылечить хворь.

– Только не тогда, когда болезнь так запущена. Все, что он может сделать, – это заразить того, кто к нему приблизится, и тот факт, что Виракоча таким вот образом оказался во власти Супая, сыграет на руку Яне Пуме, чтобы с тобой покончить. Подумай об этом!

– И как ты предлагаешь мне поступить? Он один из моих людей.

– Нет. Он не такой, как ты, – вынесла приговор Найка, которая присутствовала при разговоре; она с отвращением держалась от матроса на расстоянии, словно это был сам дьявол во плоти. – Он не только болен: по глазам видно, что это нехороший человек. Меня пугает то, как он смотрит.

Испанец и сам заметил, что с того момента, как Гусман Боканегра увидел девушку, выражение его лица изменилось, и он повсюду следил за ней взглядом, будто волк, готовый броситься на жертву, стоит той только зазеваться.

– А дикарка-то хороша! – было первое, что он сказал, увидев Найку. – Очень хороша! Кто она такая?

– Жена кураки. Он важный человек… мой друг.

– Жена этого старика? – рассмеялся тот. – Не могу поверить! Наверняка она будет благодарна, если ей доставят удовольствие. Все дикарки остаются благодарными.

Сидя в ручье, наедине с самим собой, Алонсо де Молина, который пришел искупаться и смыть с себя пыль после долгого путешествия, волей-неволей задумался, а не совершил ли он ужасную ошибку, вызволив Гусмана Боканегру из рук похитителей.

На корабле им почти не доводилось общаться, матрос всегда был нелюдимым и замкнутым, однако на этот раз Молине хватило нескольких часов, чтобы понять, что это человек самого что ни на есть низкого пошиба – из числа тех, что пересекли океан в надежде дать себе полную волю в краях, где почти нет правосудия и вполне можно не держать в узде своих внутренних бесов.

Он не сумел обнаружить в характере Гусмана Боканегры хотя бы толику той любви к приключениям, которая была свойственна даже самым одиозным конкистадорам; всеми его действиями, казалось, управляли самые низменные инстинкты, среди которых особо выделялась невероятная сексуальная распущенность.

Пару раз на протяжении дня – несмотря на свое плачевное состояние и усталость, вызванную долгим переходом, – он удалялся на несколько метров в сторону якобы для того, чтобы справить срочную физиологическую нужду, однако андалузец с удивлением заметил, что в действительности тот занимался мастурбацией.

От Кальи Уаси это обстоятельство тоже не укрылось, и, хотя он был человеком, который редко давал волю эмоциям, Алонсо де Молина все же понял, что тот испытывает растерянность и отвращение.

Что делать с человеком, который до такой степени не мог себя сдержать, что теперь гнил живьем, лишился самоуважения и которому наверняка запретят вход в столицу?

Они все пытались найти ответ на этот вопрос, но его не было.

Должно быть, путешествие в ад вполне может выглядеть как возвращение через пустыню черных песков: удушливый зной, а в паланкине несут больного и дурно пахнущего человека, от которого стараются держаться подальше даже измученные носильщики, словно опасаясь, что от простого прикосновения им передастся ужасная «хворь Супая».

Найка уступила больному единственный оставшийся паланкин и конечно же отказалась снова в него садиться, поскольку вонь, кровь и гной словно заразили его, как только там побывал Гусман Боканегра.

Поэтому девушка шла пешком – миниатюрная и хрупкая, но при этом сильная и бодрая. Она старалась сохранять хладнокровие, хотя и не могла не признать, что присутствие матроса вызывает у нее глубокое беспокойство, и детская восторженность, которую она испытывала до его появления, рассеялась в пыльном и жарком воздухе побережья.

– Мы не можем появиться с «этим» в Куско… – неустанно повторял Чабча Пуси, тяжело шагая рядом с Алонсо де Молиной. – Он представляет опасность.

– И что же мне делать? Оставить его здесь на съедение мухам? Если бы у него была проказа, я бы мог не разводить церемоний. Сказал бы ему: «Боканегра, ты заразился, и тебе прекрасно известно, что в любой стране зараженных проказой в обязательном порядке изолируют…» Но ты же сам говоришь, что эта болезнь передается, только если заниматься любовью. Если он ею не занимается, опасности нет.

– Ты что, собираешься постоянно за ним следить? Обрати внимание, как он смотрит на Найку… Если бы нас здесь не было, он бы на нее набросился, потому что это сумасшедший, способный изнасиловать кого угодно… – Курака остановился и схватил андалузца за локоть, чтобы заставить обернуться и посмотреть на него. – Я не могу с этим смириться! – воскликнул он. – Ты знаешь, как я тебя ценю, но не могу смириться с тем, что гниющая тварь свободно расхаживает по свету. Он причинит много зла.

– Но ведь он испанец!.. – возразил Молина. – Я обязан ему помочь.

– Почему? Из патриотизма – так ты отказался от родины, или из дружбы, хотя он никогда не был твоим другом? Вот я действительно считаю себя твоим другом, и ты знаешь, что я сделал бы ради тебя намного больше, чем ради любого инки, потому что на самом деле важны люди, а не место, в котором они родились.

– Он во мне нуждается. Сейчас я его единственная надежда.

– Ты заблуждаешься. У него уже не осталось никакой надежды.

Андалузец прекрасно знал, что Чабча Пуси прав, однако несмотря на это, считал себя неспособным бросить на произвол судьбы ходячего мертвеца, относительно которого, к несчастью, не было ясно, проживет ли он год, месяц или неделю.

Сам Боканегра, по-видимому, прекрасно осознавал свое положение, не питал иллюзий относительно будущего, и поэтому прямо об этом и сказал во время очередной остановки, которую пришлось сделать измотанным носильщикам.

– Зря вы затеяли это дело, капитан… – насмешливо сказал он. – И вам плохо: приходится возиться с хворым, – и мне, поскольку я уже свыкся с мыслью о том, что помру в этой дыре, а теперь должен бороться с глупой иллюзией жизни. – Он протяжно свистнул, что можно было счесть как знаком смирения, так и воодушевления. – Вот если бы я мог покувыркаться с этой девчонкой! Черт! – воскликнул он. – Помереть за этим делом – замечательный конец для такого типа, как я.

– Больше даже не заикайся о Найке… – остановил его андалузец, подавляя закипающий гнев. – Ее муж – мой лучший друг; я ему жизнью обязан.

– А я – нет!.. – хохотнул матрос. – Бросьте, капитан, не стоит читать мне мораль!.. В конце концов, это всего-навсего дикари. Мы-то с вами люди цивилизованные… Помогите мне подобраться к этой кукле и сможете гордиться, что поспособствовали соотечественнику счастливым отправиться на тот свет.

– Забудь о ней! И не вздумай прикасаться к женщине, пока не выздоровеешь. Я найду того, кто тебя вылечит.

– Вылечит? – с неподдельным удивлением спросил матрос. – Не смешите меня! Возможно, я безграмотный и сумасшедший, только не дурак. Видите эту язву? Она воняет гниющей плотью и скоро дойдет до кости. Уверен, никто никогда не сумеет ее восстановить; я уже покойник, я это знаю.

– В таком случае, почему бы тебе не попытаться снискать к себе расположения Всевышнего и постараться умереть, пребывая в мире с самим собой и остальными?..

– Потому что я слишком долго плавал, чтобы верить в Бога; в мире с самим собой я пребываю, лишь когда трахаюсь, а остальным до меня нет дела, а посему мне на них тоже наплевать. Моя мать была портовой шлюхой, я вырос в грязи, всегда жил в нищете, но успел, по крайней мере, четыре месяца побыть королем… Думаю, будет неплохо, если моя нелепая история на этом закончится, и единственное, о чем прошу, так это завершить ее, как всегда мечтал: с красоткой между ног.

– Боюсь, это невозможно.

– Посмотрим.

– Предупреждаю тебя, Боканегра… – Тон голоса Алонсо де Молины не оставлял места сомнениям. – Если приблизишься к Найке – ты мертвец.

Тот бросил на него насмешливый взгляд:

– Больше, чем есть?

– Брось его здесь!.. – умолял Калья Уаси; не поняв ни слова из их разговора, за которым следил на расстоянии, он, похоже, прекрасно уловил самую суть. – Оставь ему воды и еды, а сами пойдем дальше.

– Не могу.

– Это все равно, что нести на ладони скорпиона, – спокойно заметил офицер. – Когда меньше всего ждешь, он вонзает в нее жало… И выпускает яд.

– Да знаю, но все равно не могу его бросить. Он же явится мне во сне, умоляя вернуться и спасти его. Я ведь так и не выяснил, как он это делает, но он превращает мне ночи в кошмары, и думаю, что не смогу долго это выносить.

– Кошмары рассеются с наступлением нового дня… – прозвучало в ответ. – А зло, которое он может тебе причинить, возможно, не рассеется никогда.

– Придется рискнуть.

Инка ничего на это не сказал: при его образе мыслей у него в голове не укладывалось, что кто-то подвергает себя такому риску ради чего-то, что того не стоит, – и ограничился тем, что приказал заупрямившимся и недовольным носильщикам снова отправляться в путь, поскольку желал выйти из зоны гнетущих черных песков до наступления вечера.

Послышался легкий ропот недовольства, однако авторитет инкского офицера по-прежнему оставался непререкаемым, и они с неохотой подняли паланкин, чтобы возобновить тяжелейший поход в направлении на юг.

И все-таки носильщики что-то замышляли. С наступлением ночи они разбили лагерь в том самом месте, где их закидали камнями двумя ночами раньше, набрали хвороста и безропотно развели костер, но как только пустыня потонула во мраке, исчезли в темноте, словно их никогда и не было.

– Я не могу их винить… – покорно сказал курака. – Они боятся, что «хворь» может передаться их семьям, потому что они люди темные, которым никак не втолкуешь, что Супай наказывает лишь тех, кто спит с зараженным… – Он кивнул в сторону Гусмана Боканегры, который завороженно глядел на пляшущие языки пламени. – В его состоянии он не сможет подняться в горы пешком. Вспомни, даже тебе это было трудно.

Алонсо де Молина вонзил взгляд в жалкую фигуру матроса и спросил себя, что за мысли сейчас вертятся в голове этого человека, который знает, что находится далеко от своего мира, смертельно болен и отвергаем окружающими, и вновь испытал странное чувство отвращения и жалости, которое испытывал с той самой минуты, как обнаружил бедолагу в заброшенном городе.

Все в нем отталкивало, начиная с его тела и запаха и заканчивая тем, как он говорил и как держался, но в то же время его словно окружала аура фатализма, человека, смирившегося со своей печальной участью вечного изгоя.

Время от времени Боканегра переводил взгляд на свои ноги, покрытые глубокими гнойными язвами, и даже не пытался отгонять тучи насекомых, которые слетались копошиться в них, или выковыривать червей, которые ели его при жизни. Он стоически смирился со своей ролью обитателя тела, которое, по идее, уже какое-то время должно было лежать в земле, но при этом был одержим навязчивой идеей овладеть женщиной, прежде чем счесть себя окончательно умершим и похороненным.

– Возможно, его жизнь стоит меньше, чем какая-либо другая… – почти шепотом согласился испанец. – Только вот, наверно, именно поэтому ею так трудно распорядиться. Я убивал людей, которые в тысячу раз больше заслуживали того, чтобы им сохранили жизнь, только осознание этого мне ничего не дает. Я не знаю, что делать, – заключил он.

– Ничего не делай, – спокойно посоветовал Чабча Пуси. – Завтра, когда мы полезем в горы и он увидит, что ему не хватает сил, он сам и определится.

Но Гусман Боканегра определился гораздо раньше, потому что, когда через какое-то время Алонсо де Молина протянул ему миску с едой, он вдруг набросился на него и повалил на пол, а затем подскочил к аркебузе, зарядил ее с поразительной ловкостью и наставил на оторопевшего андалузца, не успевшего как-то отреагировать.

– Не делайте глупостей, капитан!.. – угрожающе прохрипел он. – Не вынуждайте меня вас убивать.

– Чего ты хочешь?

– Закончить по-своему. Я видел эти горы и знаю, что нипочем не доберусь до вершины. Мое время истекло, но я хочу уйти с удовольствием… – Он кивнул в сторону Найки, которая с волнением наблюдала за происходящим, вцепившись в руку кураки. – Ей не стоит бояться: я не причиню ей вреда. Я хочу лишь приятно провести последнюю ночь, а затем сам же и разнесу себе мозги. – Он с горечью улыбнулся. – Разве я многого прошу? Последнее желание приговоренного, вот и все.

– Ты спятил? – спросил Алонсо де Молина, медленно поднимаясь. – Если ты до нее дотронешься, то заразишь ее своей болезнью. Она именно так и передается.

– Не говорите ерунды!

– Это точно! Они это знают. Ты навсегда ее погубишь.

– И что мне до этого? Я лишь верну им подарочек… – он повернулся к девушке. – Эй, ты! – крикнул он. – Иди-ка сюда! Пойдем прогуляемся.

– Не двигайся! – приказал андалузец, останавливая его властным жестом. – Никуда ты не пойдешь… Послушай, Боканегра! – попросил он. – Не делай глупостей. Даже если ты меня убьешь, Калья Уаси тебя прикончит. У тебя ничего не выйдет… Подумай сам!

– Уже подумал, – уверенно ответил матрос: судя по всему, он решил идти напролом. – Мне-то терять нечего, другое дело – вам; не думаю, что вы настолько глупы, чтобы позволить себя убить ради дикарки. Стойте где стоите, и обещаю, что я скоро вам ее сюда верну.

– Нет! – Алонсо де Молина положил руку на рукоятку своего меча и начал нарочно медленно вытаскивать его из ножен. – Никого ты не коснешься, даже переступив через мой труп… Калья Уаси! – окликнул он. – Приготовь свое копье. «Труба громов» убивает всего один раз. Как только я упаду, прикончи его… Ты меня слышал?

– Я тебя слышал, – спокойно ответил инка, сжимая оружие. – Я готов.

– Зачем вы пытаетесь усложнить мне дело? – с горечью спросил Боканегра. – Я в жизни никого не убивал… Клянусь! Ни разу, и мне не хотелось бы убивать товарища в свою последнюю ночь.

– Ну так опусти оружие.

– Нет!

– Пожалуйста…

– Я сказал нет!

Алонсо де Молина, который уже полностью вытащил из ножен свой широкий острый меч, стоял, крепко сжав рукоятку в руке, в полутора метрах или чуть больше от матроса, и не сводил взгляда с его глаз, зная, что сумеет уловить – на несколько мгновений раньше – момент, когда тот решится выстрелить.

Он не боялся аркебузы. Он был хорошо с ней знаком и знал, что, пока колесико замка повернется и иссечет искру, он на таком близком расстоянии успеет увернуться, но опасался реакции Боканегры; тот, уже понимая, что не осталось никакой возможности осуществить свое желание, был готов покончить с делом как можно скорее.

Вот это он и прочел в его глазах: немую просьбу, чтобы Молина принял решение и не заставлял его и дальше влачить столь жалкое существование, – и когда наконец андалузец поднял меч, он был уже абсолютно уверен в том, что матрос не имеет ни малейшего намерения защищаться, и поэтому быстрым, сильным и точным ударом отрубил ему голову, которая на несколько секунд как будто зависла в воздухе – и медленно откатилась прямо в костер, где редкие волосы и рыжеватая борода вскоре начали обгорать.

Страна казалась уже другой.

Армия Уаскара под командованием Лиса-Атокса дважды была разбита войсками Атауальпы во главе с Руминьяуи, Кискисом и жестоким генералом Каликучимой[58], который отдал приказ казнить любого – мужчину, женщину, ребенка или старика, при малейшем подозрении в симпатиях врагу.

Пока Инка пытался вновь собрать своих сторонников вокруг Хаухи, оставив большую часть севера Империи в руках мятежников, его брат уже праздновал победу в Кахамарке и набирал новые силы, которым обещал отдать на разграбление Куско с его сокровищами, а тем, которые сохраняли верность существующему порядку, обещал, что они с момента окончательной победы займут жалкое положение рабов победителей.

Это была братоубийственная и беспощадная война, и над гражданским населением юга нависла угроза грабежей, поскольку постоянно доходили тревожные вести о бесчинствах солдат Каликучимы во время его неудержимого продвижения вперед.

Улицы столицы выглядели полупустынными, так как годные к военной службе мужчины были призваны, а жены или отпрыски знати прятались в своих дворцах или искали убежища в глухих деревушках, в ожидании результата решительного сражения, которое уже назревало и которому многие прочили мрачный финал.

Начались перебои с продуктами (их припрятывали, страшась будущего), царила растерянность, возникла даже угроза беспорядков – и это в городе, который славился своим спокойствием, – поскольку впервые появились группы мародеров, которые начали действовать все смелее по мере того, как обнаруживали, что их грабежам уже никто открыто не противодействует.

– Это конец… – таковы были первые слова Чабчи Пуси, когда он устало опустился на скамью во внутреннем саду своего дворца. – Конец Тауантинсуйю, потому что я знаю Атауальпу и думаю, что он вряд ли способен добиться восстановления порядка, который так долго устанавливали. Это все равно что разбить красивый кувшин: никто никогда не сможет собрать все до единого осколки.

– Возможно, Уаскар еще победит, – решил подбодрить его испанец. – У него по-прежнему больше людей.

– Армии формируют не только люди… – изрек Калья Уаси: чувствовалось, что он пребывает в крайней растерянности. – Необходима дисциплина, воодушевление и способные генералы, и из всего перечисленного мы, к несчастью, лишены Кискиса и Руминьяуи, это настоящие военные умы Атауальпы, и Каликучимы, палача. Атокс против них – все равно что ребенок.

– Говорят, Уаскар сам встал во главе своих войск.

– А что он понимает в сражениях? Я солдат и сражаюсь совсем по-другому, когда доверяю тому, кто мной командует. С Руминьяуи или Кискисом я пошел бы хоть на край света; с Уаскаром старался бы лишь спасти шкуру. Вот в чем разница.

– И что же ты будешь делать? – поинтересовался курака.

Тот лишь пожал плечами.

– Не знаю. Я не чувствую себя способным дезертировать, чтобы примкнуть к сторонникам Атауальпы, но идти к Уаскару мне кажется делом бесполезным.

– Оставайся здесь.

– Когда все мои товарищи сражаются с той или другой стороны?

– Лучше уж прослыть трусом, чем дураком или предателем, – заметил андалузец, который успел искренне привязаться к инкскому офицеру. – Если ты станешь убивать людей, не имея полной уверенности, зачем ты это делаешь, то до конца жизни будешь об этом сожалеть. Я знаю по опыту.

– Но ведь идет гражданская же война!

– Это еще одна причина. Какое тебе дело до того, кто займет трон? Когда все вернется в обычное русло, ты сможешь поздравить себя с тем, что спас столько жизней: свою и тех, кого не убил в бою.

– Если бы все так думали, никто бы не стал драться.

– Только братья, друг с другом… – подхватил Алонсо де Молина. – Так они и должны были поступить, если бы и впрямь любили свой народ: избежать кровопролития и страданий. В конце концов, все это произошло из-за того, что старый Уайна Капак слюбился с девчонкой с севера, когда никакая другая его уже не заводила. Несправедливо, что тысячам безвинных людей приходится платить за его слабости.

– Ты часто поворачиваешь дело таким боком, что это сбивает с толку, – сказал Чабча Пуси, неловко разглаживая край туники: он явно вновь испытывал крайнюю тревогу. – У тебя есть странная способность переворачивать понятия, снижая их значение и доводя до абсурда. Свести трагедию целого народа к проблеме импотенции, по-моему, значит упростить свой взгляд на мир дальше некуда.

– Возмущайся себе, если тебе охота, – совершенно невозмутимо ответил андалузец. – Но если бы твой обожаемый Уайна Капак просто-напросто завещал трон своему законному наследнику, не идя на поводу у единственной женщины, которая делала его счастливым в постели, Империя, воздвигнутая его предшественниками, не подверглась бы сейчас риску оказаться раздробленной, и тысячи его безвинных подданных сохранили бы жизнь. Так я это вижу, и точка. А сейчас собираюсь пойти помыться, потому что пыль этой треклятой пустыни набилась мне даже в уши.

За этим занятием позже его застала Шунгу Синчи и не стала ходить вокруг да около, а села на край бассейна, посмотрела несколько секунд на его огромное, покрытое волосами тело, которое лишало ее покоя, и охрипшим голосом сказала:

– Сегодня ночью я приду к тебе в комнату.

– Ну, значит, тогда поиграем в «конкану», – шутливо ответил андалузец. – У нас есть похожая игра, называется «парчис». В твоем возрасте я был мастером.

– Ты так никогда и не будешь воспринимать меня всерьез?

– Когда тебе исполнится двадцать.

– Я тогда уже буду замужем. Мы с Найкой ровесницы, а ее ты воспринимаешь всерьез. Как бы ты поступил, если бы ночью она вошла в твою комнату?

– У нас стало бы больше участников «конканы»… – ответил он все в том же тоне. – Найка – жена моего лучшего друга, а ты – его дочь, и я скорее себя оскоплю, чем нанесу ему оскорбление.

Шунгу Синчи посидела какое-то время с опущенной головой, а затем снова подняла лицо, пристально посмотрела ему в глаза и очень серьезно сказала:

– Наверно, ты бы предпочел, чтобы тебе нанес визит жрец храма Пачакамака.

Испанец не ответил; он лишь протянул руку, схватил ее за лодыжку и потянул, увлекая в воду. Там он повернул ее к себе спиной, задрал ей тунику и начал шлепать ее по ягодицам до тех пор, пока она не начала кричать, словно с нее живьем сдирали шкуру, и в результате спустя несколько секунд появились Найка, Калья Уаси и Чабча Пуси.

– Что случилось? – в тревоге спросил последний.

– Да вот, воспитываю твою дочь, – просто ответил испанец.

– Ей не помешает, – согласился курака, усаживаясь и приготовившись стать зрителем. – Продолжай, продолжай!.. Ради меня не прерывайся!..

Однако под действием воды ягодицы Шунгу Синчи сделались багрово-красными, а у андалузца даже заболела рука, поэтому он отпустил девушку, и та пустилась наутек, чтобы укрыться от стыда в самом укромном углу дома.

– Ты чудовище! – возмутилась Найка. – Если у себя в стране вы так обращаетесь с женщинами, тогда меня не удивляет, что вам не позволено иметь несколько жен.

Она отправилась вслед за подругой, и, воспользовавшись ее уходом, курака скинул одежду и тоже погрузился в небольшой бассейн, поинтересовавшись при этом у Кальи Уаси:

– Почему бы тебе не жениться на моей дочери?

– Зачем?

– Затем, зачем все женятся: чтобы у тебя была жена.

– У меня уже есть одна.

– И тебе достаточно?

– Скорее, слишком много. Она в моей деревне, на берегу Титикаки, и всякий раз, когда я наведываюсь домой в отпуск, она беременеет. Мне не надо вспоминать, сколько лет я уже служу в армии: достаточно сосчитать детей… – Он помолчал. – Да и времена настали не такие, чтобы лишний раз усложнять себе жизнь.

– Да уж, – согласился тот. – Времена настали просто никудышные. – И, повернувшись к испанцу, поинтересовался: – Почему ты не присоединяешься к Уаскару?

– Потому что это не моя война. Никакая война уже не моя, а уж эта – тем более.

– Возможно, в самом деле не твоя, но ты знаешь, что с тобой сделает Атауальпа, когда поймает?

– Ты мне это уже двадцать раз говорил, только чтобы содрать с меня кожу живьем, ему для начала придется меня поймать. – Он резко изменил тон, став более серьезным. – А вот кто действительно меня беспокоит, так это ты. Если этот ублюдок такой мерзавец, как говорят, никто из тех, кто находится на службе у его брата, уже не сможет жить спокойно. Что там, на юге?

– Озеро Титикака, а дальше – враждебная территория, где живут племена, которые нас ненавидят.

– А на востоке?

– Бескрайние сельвы, реки, низвергающиеся в пропасть и ауки.

– Хорошенькая картинка, если добавить Атауальпу на севере и пустыни и безграничный океан – на западе… У меня такое ощущение, что я угодил в ловушку. Что и говорить, это совсем не идиллическая страна, о которой мне говорили. Где-то я сбился с пути.

Чабча Пуси даже не удостоил его ответом: он молчал, погрузившись в размышления, и наконец, не обращаясь ни к кому конкретно, сказал:

– Я прикажу сделать жертвоприношение. Может быть, боги укажут мне путь.

– Что за жертвоприношение? – встревожился испанец.

– Жертвоприношение, – уклончиво ответил курака. – Какое это имеет значение?

– Большое… – тут же отреагировал Алонсо де Молина. – Если тебе пришла в голову идея убить ребенка, тебе придется иметь дело со мной.

– Трудные времена требуют нелегких решений.

– Но это – самое жестокое. Ты меня разочаровываешь, – добавил он. – А я-то думал, что чему-то тебя научил.

– Ты меня не научил, как уберечь семью от гнева Атауальпы, – заметил курака. – Укажи мне выход – и я им воспользуюсь, только сдается мне, что он тебе неведом.

– Мы поищем его вместе.

– Когда? – спросил Чабча Пуси. – Как только Уаскар проиграет последнее сражение, войска Каликучимы уже через два дня окажутся у ворот Куско. А у нас за спиной будут лишь неприступные горы и враждебные ауки. Что мы будем делать, скажи, что?

Вопрос повис в воздухе, и ночью Алонсо де Молина продолжал ломать над ним голову до самого рассвета, и только когда Найка с ее неразлучным Пунчаяной были уже на ногах, он вышел в сад и попросил ее разбудить мужа.

– Зачем?

– Позови его.

Те вернулись вместе, и, когда сонный курака оказался перед ним, андалузец выложил без предисловий:

– Отправь послание Уаскару. Если он даст мне месяц времени, я, возможно, сумею обеспечить ему победу. Помнишь, как ревела свирель той ночью, когда я убил Пому Ягуара?.. Я могу устроить то же самое, в сто раз сильнее. Мне понадобится только сера, селитра и древесный уголь.

– А откуда, по-твоему, взять время? Атауальпа может атаковать в любой момент.

– Если Уаскар отойдет на этот берег Апуримака и перережет мост, времени у нас будет сколько угодно.

– Перерезать Уака-Чака? – удивился тот. – Ты не знаешь, о чем говоришь! Это священный мост, и тот, кто осмелится его перерезать, навлечет на свою голову гнев богов.

– Только не начинай снова про свои проклятые суеверия! – запротестовал испанец. – Это же всего лишь мост.

– Который отделяет Куско от остальной Империи… Войска Уаскара, запертые здесь, в итоге окажутся ослаблены голодом, в то время как войска Атауальпы день ото дня будут наращивать силы. Нет! – повторил он. – Отойти за Апуримак равносильно тому, чтобы добровольно залезть в мышеловку.

– И все-таки отправь ему это послание, – настаивал испанец. – Если он даст мне время, самое большее месяц, я смогу добыть ему пушки. Настоящие пушки, которые одним залпом навсегда расстроят ряды противника.

– Что такое «пушка»?

– Это «труба громов», только в сто раз мощнее.

На Чабчу Пуси, кураку Акомайо, похоже, произвело впечатление известие о том, что может существовать подобное оружие, и все же он отрицательно покачал головой.

– Это абсурд! – сказал он. – Не знаю, из чего она сделана, только я ее осмотрел и уверяю тебя, что у нас не существует такого металла.

– Знаю, – кивнул андалузец. – Это лучшая толедская сталь, однако для одного-единственного боя мне и не требуются стальные пушки: достаточно, если они выдержат два или три залпа.

– А из чего бы ты их сделал?

– Из золота.

– Из золота? – переспросил инка. – Ты спятил? Собираешься изготовить оружие из золота?

– Почему бы и нет, если его у вас навалом? Если вы делаете из золота цветы, растения, животных, стены и даже крыши… почему не сделать оружие?

– Потому что оно достаточно мягкое и плавится при очень низких температурах.

– Мне хватит. Чтобы выстрелить три-четыре раза, произвести много шума и поплевать картечью, пускай без всякой точности, мне хватит и даже с избытком. Я тебе гарантирую: как только они бабахнут, эти сукины дети бросятся наутек.

Чабча Пуси, который нервно разглаживал край туники, наконец поднял голову и пристально посмотрел на «человека-бога», который не переставал его удивлять.

– Эти «пушки» привезут твои люди, когда надумают вернуться?

– Возможно.

– Они рассчитывают с их помощью разгромить наши армии?

– С их помощью и с помощью кавалерии.

– Понятно… – прошептал курака. – Огромные животные, способные быстро перевезти воина… – Он печально покачал головой. – Я извещу Уаскара, – сказал он. – Но не могу обещать, что он тебя послушает. Яна Пума наверняка ему посоветует тебе не доверять.

– Рискнем. Пока будем ждать ответа, пошли своих людей за серой, селитрой и древесным углем.

– Зачем?

– Чтобы изготовить порох.

– Порох?.. Что такое порох?

Андалузец вновь улыбнулся, ответив:

– Дух грома.

Чабча Пуси был прав: Яна Пума решительно воспротивился предложению Алонсо де Молины, потому что каждый день на сторону мятежников переходили новые дезертиры, привлеченные обещаниями легкой наживы, и поэтому некоторые устои, которые веками оставались незыблемыми, начали опасно расшатываться.

– Кто поручится, что он не сторонник Атауальпы? – злобно вопрошал он. – Он просит дать ему время, тогда как все мы знаем, что время работает против нас, и я согласен с Атоксом: мы должны дать сражение, прежде чем страну охватят беспорядок и анархия.

– А если он и правда может изготовить оружие, которое нас спасет? – несмело предположил его упавший духом племянник. – Не стоит ли попытаться?

– Спасет нас?.. – гневно повторил престарелый жрец. – С какой стати нас спасать? Это Атауальпе надо думать о спасении. Боги на нашей стороне.

– В последнее время они отвернулись от нас. Почему?

– Потому что их пути темнее путей самой глухой ночи. Они пытаются подвергнуть тебя испытанию, чтобы ты доказал, что ты настоящий Сын Солнца, достойный своих предков, и тебя не смогут сломить неприятности. Сегодня утром я принес в жертву черную ламу, и послание ее легких не оставляет сомнения: ты одержишь великую победу и кровь твоих врагов окрасит воды Апуримака вплоть до того места, где он соединяется с великой рекой – там, на востоке.

Перепуганный Уаскар сейчас желал только одного: поверить в пророчества дяди и препоручить богам и жрецам судьбу трона. После жестокого сражения при Коча-Уайлас, в котором были разгромлены его лучшие армейские корпуса – пращники, лучники и копьеносцы, самые храбрые и эффективные, – его доверие к Атоксу было подорвано, и он денно и нощно ломал голову над тем, каким же образом можно одержать хоть какую-то победу над хитроумными Руминьяуи и Кискисом.

– Может, Виракоча… – снова отважился заикнуться он.

– Виракоча – это воплощение Супая, духа зла, союзника Атауальпы, и самое правильное, что ты мог бы сделать, это приказать его убить. К кому ты прислушаешься: к демону-чужестранцу или к человеку, который о тебе заботится и защищает с самого дня твоего рождения?

– Если бы ты и правда меня защищал, ты бы никогда не позволил моему отцу – твоему брату – отдать Атауальпе северные провинции.

– Твой отец, Уайна Капак, был одним из самых храбрых и могущественных Инков в нашей истории, никто никогда не осмеливался оспаривать его решения, и, если он и совершил ошибку, это имеет мало значения в сравнении с важностью его достижений. Ты ему обязан троном, и твоя задача его сохранить.

– Как?

– Если бы ты меня послушал и казнил предателя, когда он был у тебя в руках, все было бы уже позади. Но еще не поздно.

– Как? – настойчиво повторил Инка. – Атокс боится. Я это знаю. Лис дважды столкнулся с этим старым ягуаром Руминьяуи и оба раза потерпел неудачу. Теперь он только тем и занят, что зализывает раны и растерянно спрашивает себя, как же ему избежать новых ударов когтистой лапы. Полмиллиона человек под командованием струсившего генерала – это всего лишь полмиллиона трусов.

– Замени его.

– Кем? Тобой? Так ты человек божий. Или мной? Так я едва знаю, чем отличается стратегия полка копьеносцев от стратегии полка булавоносцев… – Он метался по комнате из конца в конец, словно медведь в клетке, и наконец, похоже, принял окончательное решение: – Отправлю-ка я гонца к Кискису. Если он перейдет на мою сторону, назначу его главнокомандующим всех армий и губернатором севера в ранге члена королевской семьи. Чего еще может желать человек, который когда-то был простым парикмахером?

Спустя шесть дней Инка Уаскар получил ответ на свое предложение – его посланец въехал в Хауху на плечах восьмерых носильщиков. С бедняги живьем содрали кожу и натянули ее на скелет из веток, а его желудок превратился в жуткий барабан. В связанных руках он держал флейту, вставленную в зубы, а с огромных ушей свисали маленькие тарелочки. В итоге из него получился кошмарный и зловещий образ человек-оркестра с пустыми глазницами.

Это был жестокий удар. Удар, который, вероятно, подтолкнул Инку к решению начать действовать, покинув Хауху, где, как ему было известно, враги никогда бы не стали на него нападать, а лишь позволили бы ему ослабевать и дальше из-за потери крови – непрекращающегося бегства сторонников, и отправиться на обрывистые берега Апуримака, где он надеялся – без малейших гарантий успеха – дать отпор сгорающим от нетерпения кровожадным войскам своего брата.

Генерал Атокс, хоть и был в подавленном состоянии, вновь встал во главе его войск, готовый дорого отдать жизнь и подтвердить, пусть и в последний раз, свою репутацию старого лиса, от которого всегда можно ожидать новой и непредвиденной хитрости.

Алонсо де Молина трудился не покладая рук.

В ожидании ответа Инки он занялся – призвав на помощь все свои знания, – приготовлением смеси, которую представлял собой «дух грома», и, хотя вещества, которыми он располагал, были не совсем те, что надо, ему все-таки удалось сделать порох, который, если и был не очень мощным, по крайней мере производил густой и черный дым и приличный грохот, который заведомо вызывал больше ужаса, чем вреда.

Двое из числа лучших ювелиров королевского дворца за считаные дни изготовили ему небольшую пушку (на самом деле она была чуть больше короткой и толстой кулеврины[59] для салюта), и андалузец положил ее на тяжелый лафет, придавив его массивными каменными блоками, в конце большого двора, зарядил кусочками золота и мелкими камнями, и, наведя на деревянный щит, приставленный к стене, поджег фитиль и кинулся в укрытие, где уже находились Найка, Шунгу Синчи, Чабча Пуси и Калья Уаси.

Фитиль – обыкновенная веревка, смазанная порохом, а после высушенная, – затрещал, испуская искры, и Алонсо де Молина поймал себя на том, что впервые за долгое время просит Святую Варвару[60] не оставить его.

Золото пушки сверкало на солнце, фитиль перестал сыпать искрами, когда подожженный конец исчез из вида, прошло несколько секунд, показавшихся вечностью, – и вдруг страшный взрыв сотряс чуть ли не до основания дворец кураки Акомайо.

Двор заполнился едким дымом, вызывающим кашель, обе девушки взвизгнули, опрокинувшись навзничь, и остались лежать, потешно раскинув ноги. Калья Уаси спрятал голову, закрыв руками уши, а Чабча Пуси все-таки порвал тунику после стольких попыток ее разгладить.

Когда же дым в конце концов рассеялся и слабый ветерок унес прочь едкий запах, их взорам предстала – какое счастье и какой ужас! – груда щепок: все, что осталось от массивного деревянного щита.

– Святые небеса! – воскликнул испанец. – Вот так рвануло!

Он пошел взглянуть на пушку, в каком она состоянии: ее чуть не вырвало с корнем из ложа, – и к своему удовлетворению отметил, что в ней оказалось не так уж много изъянов, хотя внутренний износ лишний раз доказывал, что золото совсем не тот материал, из которого следует изготавливать оружие.

– Работает! – пробормотал он. – Надо же, работает!.. Она выдержит, по крайней мере, еще пару зарядов, добавить еще тридцать таких же пушек – и эти мерзавцы у меня обделаются. – Он повернулся к Чабче Пуси, который пытался унять легкую дрожь в коленях. – Что скажешь? – спросил он. – Я был прав или нет?

– Творение дьявола… – только и смог выдавить из себя ошеломленный инка. – Это не что иное, как творение Супая. Или Пачакамака, который очнулся от сна, чтобы устроить миру встряску.

– И Супай, и Пачакамак тут ни при чем!.. Это китайские штучки. Говорят, это они изобрели порох, хотя использовали только для фейерверков. А мы воспользовались им в военном деле, и ей-богу он может творить чудеса. Отправь сообщение Уаскару! Заверь его, что через пару недель мы будем готовы.

Однако часки, который бежал в Хауху, встретил недалеко от моста Уака-Чака другого посланника, прибывшего из Хаухи.

Его вести не были добрыми. Армия Уаскара расположилась севернее, на берегу того самого Апуримака, темные, холодные и бурные воды которого неслись вниз, и на рассвете следующего дня она даст окончательное сражение войскам предателя Атауальпы. В связи с этим Инка приказывает всем жителям Куско отправиться в храмы и молиться о победе своего господина и повелителя, единственного законного наследника бога Солнца.

– Глупец! – возмущенно воскликнул Алонсо де Молина. – Тысячу раз глупец! Ему надо было немного поверить… Всего чуть-чуть! Я бы обратил в бегство его врагов, никто бы и сопротивляться не стал, а сейчас они поубивают друг друга камнями да копьями и никого не останется в живых. Зачем? Зачем, черт побери?

– Мужчины… – тихо проговорила Найка: это она принесла ему печальное известие. – Им нравится война. Моя мать рассказывала, что сколько она себя помнила, мужчины только тем и занимались, что воевали по той или другой причине, а однажды сожгли ее деревню и увели ее силой. И потом она все время сталкивалась с насилием, а когда выяснилось, что мой отец любит только покой и безмолвие звезд, доверила ему свою жизнь, словно наконец обрела рай.

– Должно быть, она была незаурядной женщиной.

– Такой ее сделал мой отец. Они проводили ночи, закутавшись в одеяло и наблюдая за движением звезд, и часто, когда я вставала, я обнаруживала, что они так и заснули, обнявшись и глядя в небо. – Она грустно улыбнулась. – Мне нравилась та жизнь. Никто никогда не был так счастлив, как я в секретном городе.

– Почему же ты его покинула?

– Там могут жить лишь ученые, их жены, слуги и маленькие дети. Когда ребенку исполняется двенадцать, он должен уйти, потому что нельзя допускать, чтобы население города росло. Там не слишком много террас для возделывания, а город должен сам себя обеспечивать, потому что в противном случае придется обеспечивать себя извне, а это раскрыло бы секрет его местоположения.

– А тебе оно известно?

– Точно – нет. Когда мы его покидали, нам завязали глаза, а затем неделю водили по сельве и горам и в конце передали солдатам, которые доставили нас в Куско. Быть проводником или охранником секретного города – этой чести удостаиваются офицеры, которые за годы службы проявили наибольшую отвагу и доказали верность Инке.

– Любопытно… – сказал андалузец. – Хотя это замечательная идея – сохранить в тайне саму суть культуры, готовой к возрождению, какими бы ни были повороты Истории. Когда мавры вторглись в Испанию и казалось, что они обосновались в ней навсегда, в сердце астурийских гор остался редут, откуда началась Реконкиста, потому что горстка людей сумела сохранить там дух христианства. Если подумать, то ваш секретный город – это своего рода Ковандонга на случай наступления тяжелых времен. Что и говорить, вы ужасно дальновидный народ.

– «Они» ужасно дальновидный народ, – уточнила девушка. – Не забывай, я всего лишь наполовину инка и похожа на мать. В моих венах течет больше мятежной крови, чем покорной. Поэтому я уверена, что когда-нибудь вернусь в сельву. В Куско я задыхаюсь.

– Боюсь, в Куско очень скоро задохнемся мы все, если добрый молодец Атокс не пошевелится… – с иронией заключил андалузец. – Если завтра произойдет сражение, совсем скоро здесь появится Каликучи, Кучикима или как там зовут это чудовище, которое готово перерезать нам горло. И чтобы помешать его приходу, единственное решение, которое приходит мне в голову, это сжечь треклятый мост.

– Ни один житель Куско никогда не подожжет Уака-Чака, – уверенно сказала Найка. – Куско – это «пуп», а мост – пуповина, которая соединяет город с миром, от которого он получает питание и которому дает жизнь. Инку ничего не стоит умереть за Куско, потому что, если бы Куско погиб, Земля и все ее обитатели тоже бы погибли.

– Ты в это веришь?

– Нет.

– Вот это да! Нас, по крайней мере, двое. Куско – всего-навсего город, а мост – всего-навсего мост. – Он протянул руку и кончиком пальца лишь слегка коснулся ее предплечья, словно боясь ее сломать. – Давно хочу у тебя кое-что спросить, – добавил он. – Почему ты вышла замуж за Чабчу Пуси?

– Все очень просто… – ответила она с легкой улыбкой, которая делала ее еще более красивой. – Когда я оказалась в Куско, меня оставили под его присмотром в ожидании, когда апопоньяка – тот, кто отбирает девочек, которые должны стать девственницами Храма Солнца, – произведет отбор. Большинство девочек очень хотели стать ньюста, поскольку это первый шаг к тому, чтобы стать наложницей Инки, а затем женой кого-нибудь из членов королевской семьи, но мне этого совсем не хотелось.

– Почему?

– Потому что мать воспитала меня совсем по-другому. Для нее стать наложницей Инки – это не большая честь, а худшее унижение, и поэтому в день отбора я изменила внешность: покрасила зубы в черный цвет, забинтовала грудь и испачкала волосы, так что при виде меня апопоньяка чуть не упал в обморок… – Она лукаво улыбнулась. – Самое сложное было не засмеяться, стоя перед ним.

– А что Чабча Пуси?

– Он был как отец: добрый, справедливый и ласковый. Я знала, что, если в скором времени не выйду замуж, мне назначат мужа «официально»: какого-нибудь глупого парнишку, который быстро наделает мне кучу детей, а когда я стану некрасивой, найдет себе жену помоложе. Однажды Чабча предложил мне стать его последней и окончательной женой, и я согласилась. Мой отец все понял и не стал возражать.

– Ты часто видишься с отцом?

– Ему разрешили присутствовать на моей свадьбе, но потом он вернулся в город, и теперь вряд ли когда-нибудь его покинет. Ему там хорошо.

– А тебе хотелось бы вернуться?

– В город?.. Очень, но я смогла бы это сделать только как жена какого-нибудь важного ученого, а я уже не могу стать чьей-то женой, кроме Чабчи… – Она помолчала. – Или твоей.

Храмы очень скоро переполнились людьми, поскольку те, кто еще оставались в городе, пришли поклониться богам, молча помолиться о том, чтобы те оказали высшую милость, ниспослав великую победу над кровожадными полчищами бастарда Атауальпы.

Эта торжественная демонстрация веры произвела на испанца огромное впечатление: не было слышно ни звука – ни голоса, ни шепота, ни стона, – и в тишине холодной кусковской ночи миллионы крохотных мигающих огней словно пытались привлечь внимание небес к стольким несчастным, приговоренным к гибели.

Больше всего его поразили застывшие лица и непроницаемые взгляды: этот народ словно родился под несчастливой звездой вечного страдания; народ, раздавленный неподъемным грузом мощной природы и истории вековечного угнетения и несправедливости, и эта несправедливость доведена сейчас до последнего предела: когда приходится расплачиваться за глупые ошибки тирана.

Даже дети не плакали: они словно какое-то время назад исчезли с лица земли, – и андалузец внезапно осознал, что с тех пор, как вернулся в столицу, не видел ни одного ребенка.

Дети не играли на площадях, не бегали по улицам, и этой ночью их тоже нигде не было видно, одни только старики и женщины стояли на коленях перед богами, прося защиты, которую уже больше никто не мог им предоставить.

Они были похожи на отару овец, притихших в ожидании волчьей стаи, или на рыб, которые еще дергаются на песке, но уже не имеют сил в последний раз ударить хвостом, мертвые при жизни; это было самое страшное зрелище коллективной обреченности, с которым когда-либо приходилось сталкиваться человеку. Они напомнили ему «дикарей», пойманных во время карательных экспедиций в глубь Новой Гранады: сбившись в кучу, те смотрели широко раскрытыми от ужаса глазами на огромных людей в металлических одеждах, которых их первобытное сознание превращало в голодных великанов, готовых съесть их с потрохами.

Однако непроницаемые лица инков не выражали даже страха, и если они и плакали, то плакали в себя, затопляя горем сердце и все внутри, не позволяя своей боли увеличить боль соседа, потому что эта раса с незапамятных времен была воспитана в твердом убеждении, что место чувствам – в самой глубине души.

Подавленный Алонсо де Молина сел в углу Уакапайты, открытой площади, которая была самым центром города, который в свою очередь считал себя центром мира, и медленно обвел взглядом золотые цветы и листья, раненные пляшущим пламенем небольших огоньков, они поблескивали в темноте, и головы тех, кто собрался здесь, чтобы помолиться в надежде, что громкий вопль их невероятного безмолвия поднимется прямо в скрытое от глаз обиталище богов.

Появилась луна.

Это была огромная луна; та прекрасная луна, которую Виракоча выловил из бездны озера Титикака, и которая согласно легенде в течение тысячи лет была намного ярче самого Солнца, пока оно, позавидовав ее блеску, не швырнуло ей в лицо горсть пепла, навсегда затуманив ее несравненную красоту.

Тысячи взоров обратились к ней, словно желая похитить у нее часть этого сияния, ища на ее лице, всегда таком милом и приветливом, какой-то знак, улыбку, легкое указание, которое давало бы слабую надежду на то, что грядущий день не станет, вопреки предсказаниям, самым горьким в истории Куско, а принесет городу городов новую славу и блеск.

Однако луна инков выглядела такой же бесстрастной, как они сами, и никто не был способен ни раскрыть ее тайны, ни предсказать, появится ли она или нет в следующую ночь над горами, окрашенная кровью.

Вскоре Калья Уаси вынырнул из глубины Кисуараканчи и, присев на корточки рядом с испанцем, долго молчал. Наконец, не сводя взгляда с одного огонька, который его словно заворожил, тихо сказал:

– Я встретил старого товарища… Он дезертировал, потому что Уаскар расположился в верховьях Апуримака таким образом, что, если Руминьяуи решит атаковать с фланга, он тем самым развернет его спиной к пропасти, лишив возможности маневра. В этом случае пращникам и лучникам лишь останется двинуть вперед свои ряды, чтобы в итоге сбросить Уаскара вниз. Это будет бойня.

– А что Атокс?

– Никто не знает. По-видимому, сидит в своей палатке или дезертировал.

Алонсо де Молина кивнул в сторону сотен мужчин и женщин, продолжавших молиться.

– Что будет с ними? – спросил он.

– Если Кискис придет первым, некоторые спасутся. Если Каликучима – тогда большинству перережут горло, потому что он родился на севере и ненавидит Куско и все, с ним связанное. Ему хотелось бы сровнять город с землей и сделать столицей Кито. Поэтому вероятнее всего, что как только сражение закончится, он форсированным маршем двинется сюда, чтобы Кискис или же сам Атауальпа не смогли его удержать.

– И при этом никто не отважится перерезать этот проклятый мост, – посетовал испанец. – Безумцы!

– Я, – решительно сказал инкский офицер. – Я отважусь.

Тот взглянул на него с удивлением:

– Ты это серьезно?

– Абсолютно. Я над этим думал. Возможно, боги меня проклянут, или, может, я войду в историю как самый отъявленный негодяй, но, если это может помешать Каликучиме прийти раньше всех и сровнять город с землей, дело того стоит. Если ты решишься, рассчитывай на меня.

– Уже решил. Мы можем взять с собой порох и взорвать мост, как только станет ясно, что этот мерзавец приближается. Я не верю в проклятие богов, и меня не волнует, что я навсегда войду в вашу историю.

На рассвете они отправились в долгий и трудный путь к берегам Апуримака – в тот самый день, когда на берегах этой реки, намного севернее, сотни тысяч человек собирались яростно убивать друг друга.

– Я должен был находиться там… – сказал Калья Уаси, когда они устроили привал в небольшой эвкалиптовой роще. – Мое место там, и тем не менее я не чувствую себя виноватым в том, что дезертировал.

– Это-то как раз и важно, – невозмутимо ответил испанец. – Как ты сам себя ощущаешь. Когда мы становимся солдатами, нам вдалбливают идеи, которые представляются нам незыблемыми, но в некоторых случаях – таких, как мой, а сейчас – твой, – наступает такой момент, когда ты невольно задаешься вопросом, сколько еще можно терпеть, что тебя не считают за человека. Однажды ты понимаешь, что чужое страдание для тебя важнее личной славы, и с этого мгновения все меняется.

– А если это всего лишь был страх?

– Страх, у тебя?.. – удивился андалузец. – Не думаю. Во всяком случае, это наверняка был не страх умереть, а ощущение, что это произойдет не при тех обстоятельствах, которые ты себе представлял. Одно дело – пасть в бою с врагами родины, и совсем иное – когда тебя убивают твои же братья.

– Доводилось ли тебе убивать испанцев до Боканегры?

Алонсо де Молина не сразу ответил. Ему пришлось погрузиться в воспоминания – в то время, о котором никогда ни с кем не говорил и всегда хотел забыть. И наконец он кивнул головой:

– Да, – сказал он. – Двоих.

– Почему?

– Они этого заслуживали.

– Почему? – не унимался инка.

– Это была пара убийц… – Он немного помолчал, посмотрел на далекие горы, словно пытаясь получить у них поддержку, в которой он нуждался для продолжения рассказа, и, когда вновь заговорил, его голос был почти лишен модуляций: – Когда нас отправили завоевывать Новый Свет, некоторые из нас были убеждены, что мы это делаем ради вящей славы Божьей и наша главная миссия состоит в том, чтобы обратить в христианство бедных людей, пребывающих во мраке греха и невежества. Предполагалось, что, превратив их в подданных короля, мы поспособствуем спасению их тел и душ, однако большинство приехавших искали только собственную выгоду да глухое место, где можно пуститься во все тяжкие.

– Обычное дело на войне.

– Но это же была не война. Никто нас не атаковал. Официально мы пришли «приобщить дикарей к цивилизации», однако эта пара негодяев, пожелав завладеть землями, у которых уже был хозяин, загнали пятьдесят индейцев в большую хижину, подожгли ее, а позже заявили о своих правах на эти земли, ссылаясь на то, что племя-де взбунтовалось и скрылось в горах.

– И ты их убил?

Алонсо де Молина кивнул головой в сторону аркебузы, прислоненной к дереву.

– Из «трубы громов» вроде этой.

Инка потрясенно посмотрел на оружие, словно оно было живым, а потом, собравшись с духом, спросил:

– Она и правда магическая?

– Нет. Абсолютно. Никакой магии. – Он взял аркебузу и показал ее вблизи. – Это всего лишь кусок металла, начиненный порохом. Когда нажимаешь на спуск, вот это колесико поворачивается, возникает сноп искр, которые поджигают порох, находящийся на полке замка, и оттуда пламя перекидывается на запальный порох, тот взрывается, выбрасывая далеко вперед кусок свинца, который я запихнул в дуло.

– Мне по-прежнему кажется, что это какая-то магия.

– Эта штука дьявольская, но не магическая. Обычно для поджигания пороха используется фитиль, что довольно сложно и обременительно, но, когда я решил остаться в Тумбесе, Писарро подарил мне вот эту модель, которую ему только-только прислали из Испании. Тот, кто ее создал, человек изощренного ума, но отнюдь не маг.

– Значит, ты не бог?

– Ты сам знаешь, что нет. Я всего лишь бедный солдат, который однажды устал убивать и совершил глупость, решив открыть для себя новые горизонты.

– А ты меня научишь обращаться с «трубой громов»?

– Почему бы и нет? Развелось столько мерзавцев, умеющих это делать, что мне кажется справедливым, если честный человек научится защищаться. Когда все это закончится, я тебе покажу, как с ней обращаться, и помогу тебе сделать точно такую же.

– «Трубу громов», мне? – изумился инка. – Каким образом?

Алонсо де Молина рассмеялся.

– Из золота! – ответил он. – У тебя будет «труба громов» из чистого золота.

К вечеру они увидели Уака-Чака. Мост никто не охранял, так как все мужчины, способные держать оружие, находились на севере и участвовали в решающем сражении; по мосту никто не переходил, потому что жизнь в стране словно остановилась, и даже нескончаемые караваны лам, доставлявшие соль с побережья, бог знает где выжидали, когда станет ясно, куда везти ценный груз.

Когда начало темнеть, они приступили к опаснейшему спуску по жуткой лестнице, вырубленной в скале, и была уже поздняя ночь, когда они легли отдохнуть у огромных столбов моста, слушая глухой рокот воды и скрип поразительного инженерного сооружения, сотрясаемого ветром.

– Жалко! – проговорил Алонсо де Молина, прежде чем завернуться в пончо и заснуть. – Будет по-настоящему жаль, ведь это один из самых замечательных памятников человеческим усилиям и таланту.

С рассветом – это был незабываемый рассвет: тихий и сияющий – они приготовили подрывные заряды, поскольку канаты из плетеной агавы зачастую достигали больше полуметра в диаметре и на то, чтобы их перерезать, потребовались бы часы, а то и дни упорной работы, поэтому они решили подорвать каменные опоры таким образом, чтобы при их обрушении тяжелое сооружение из дерева и веревок потеряло устойчивость и провисло. Скорее всего не удастся разрушить его полностью, только надолго вывести из строя, но это было все, что могли сделать двое мужчин, имея в своем распоряжении лишь мешок пороха сомнительного качества.

Выполнив свою работу, андалузец глубоко вздохнул и сел, приготовившись ждать.

– Жребий брошен, как сказал Юлий Цезарь перед тем, как перейти Рубикон. А теперь пусть все произойдет, как Богу будет угодно.

– Кто такой Юлий Цезарь? – поинтересовался инка.

– Римский полководец. Он умер больше тысячи лет тому назад, но оставил нам книги о наиболее важных исторических событиях. – Он показал на мост. – Мой дед говорил, что все значимые для людей сведения находятся в книгах, но вижу, что он ошибался. Иногда я спрашиваю себя, как такое стало возможным: чтобы народ, не знающий письменности, а значит, лишенный надежной памяти, сумел достичь того, что вы достигли.

– Я знал одного кипу камайока, который мог в течение пятидесяти дней и ночей перечислять все события – вплоть до самых мелких, – которые происходили в Тауантинсуйю, начиная с того момента, как ее основал Манко Капак. Это и есть наша память.

– Но ведь люди умирают. А книги – нет.

– Рождаются новые люди. И будут рождаться до тех пор, когда не родится больше ни одного, и поэтому память уже будет не нужна.

Они замолчали, застыв в ожидании. Их взгляд был прикован к вершине противоположного берега каньона: там в любую минуту могли появиться возбужденные солдаты, которые с воинственными криками устремятся к Уака-Чака, понимая, что мост – это последнее препятствие на пути в Куско и к кровавой потехе.

Солнце поднялось высоко и проникло по вертикали в глубину вод, рассеяв полумрак глубочайшего ущелья, которое получало свет на какие-нибудь полчаса в день. Изменился пейзаж и даже шум воды среди камней, словно солнце успокоило ее бурление и заставило усмирить свой бег и погреться, нежась среди камней или на крохотных отмелях крупной гальки.

Они провели несколько часов, лежа в траве в приятном расслаблении. Делать все равно было нечего, кроме как обозревать окрестности и наблюдать за мириадами крохотных колибри с длинным клювов: те гнездились в выемках каменных стен и прилетали пить нектар желтоватых цветов, которые росли по краям узкой тропинки.

И вот наконец на вершине противоположного утеса возникла фигура человека.

Он был один, бежал, запыхавшись, и так стремительно ринулся по каменной лестнице, что, казалось, вот-вот споткнется и упадет в пропасть вниз головой.

Это был часки: разноцветная одежда и развевающиеся ленты не оставляли сомнений относительно священного характера его миссии.

Алонсо де Молина и Калья Уаси встали. Они не сводили взгляда с вершины, чтобы не пропустить появления солдат, однако из-за высоких камней так никто и не показался. А тем временем быстроногий часки продолжал свой стремительный спуск, перепрыгивая через три ступени, словно обезумевшая горная коза.

Наконец он достиг моста и начал переходить по нему, однако силы ему изменили: не хватало опоры, чтобы удержаться на ногах, – и вот тут-то он и заметил людей, поджидавших его на другом конце.

Он сделал три глубоких вздоха, откинул назад ленты своего головного убора и побежал по опаснейшему мосту, словно не было никакой глубокой пропасти, готовой его поглотить.

Под конец он остановился метрах в четырех от них, снова перевел дыхание и, собрав остаток сил, объявил:

– ПОБЕДА!!!

Алонсо де Молина и Калья Уаси ошеломленно посмотрели на него, потом друг на друга и вновь устремили взгляд на часки.

– Что ты сказал? – не поверив своим ушам, переспросили они.

– Я сказал «победа»!.. Хитрый Атокс спрятался, внезапно атаковал и после целого дня жестокого сражения добился своего: с наступлением темноты предатели побросали оружие и в беспорядке бежали.

– А что Атауальпа? Убит?

– Этого никто не знает. Там тысячи мертвых, наступила ночь, и не было возможности всех осмотреть, но теперь это только вопрос преследования. От его войск ничего не осталось, совсем ничего… – Он снова перевел дыхание; казалось, что короткий отдых и объявление доброй вести снова придало ему сил и он приготовился продолжить свой бег, на этот раз – вверх по крутой лестнице. – Мне надо бежать… – сказал он. – Ускар приказал три дня праздновать и принести жертву богам в ознаменование победы… Куско должен как можно скорее узнать об этом.

Он вновь бросился бежать, перепрыгивая через две ступени, и у Алонсо де Молины невольно возник вопрос, откуда только у часки взялись силы, чтобы взобраться по этой стене, если несколько минут назад казалось, что он вот-вот рухнет в обморок.

Когда он окончательно исчез из виду, они переглянулись.

– Ну так что?..

– Боги услышали молитвы… – ответил Калья Уаси. – Да по-другому и быть не могло, когда молился с верой весь народ.

Они забрали порох и не спеша пустились в обратный путь. Часки уже успел повсюду объявить новость, и в стране начала возрождаться жизнь: крестьяне покидали свои убежища, стада возвращались на пастбища в горах, и даже караваны лам, перевозившие соль, вновь откуда-то возникли и своей вечно усталой походкой побрели в «пуп Земли».

Они добрались, когда стемнело; пришлось прокладывать себе дорогу между пьяных крестьян, парочек, предающихся любви в садах, и даже детишек, которые словно возникли из небытия, заполнив улицы. И даже все время сдержанный Чабча Пуси не мог скрыть своей радости, когда вышел навстречу и заключил их в объятия, что в других обстоятельствах было совершенно немыслимо.

– Как я рад, что снова вас вижу! – радостно воскликнул он. – Мы уже думали, что вы погибли… Где же вы были?

– Пытались перерезать Уака-Чака… – ответил испанец, который был неспособен ему соврать. Однако этого не потребовалось, так что мост простоит еще десять веков.

– Я должен был догадаться! – кивнул курака. – Ну да ладно… теперь все позади. Инка приказал нам быть счастливыми, и мы должны ими быть: мы готовим грандиозный праздник.

Это действительно был большой праздник, пир горой, потому что весть о победе оказала магическое действие, и продукты, которые уже было начали исчезать, появились вновь из темных подвалов, куда были запрятаны, и чича текла рекой, веселя сердца и туманя разум.

Найка выглядела еще прекрасней, чем всегда, счастливой, сияющей и оживленной, и во время десерта она начала напевать одну нежную песню, которая рассказывала печальную историю любви храброго генерала Ольянтая и прекрасной дочери Инки Пачакутека. Зная, что простой смертный даже мечтать не может о том, чтобы стать законным супругом девушки, ведущей свое происхождение от Солнца, он решил жениться на ней втайне, из-за чего впал в немилость, был изгнан, разлучен с любимой, и в итоге весь народ восстал против несправедливых и бесчеловечных законов.

– Потому что нет ничего бесчеловечнее и несправедливее, – заключила она, – чем когда двое любящих оказываются разлученными из-за того, что не принадлежат к одному роду, расе или религии…

– Единственная проблема, – добавил курака, который был слегка навеселе, – что любовь обычно проходит, а род, религия и раса остаются. И история умалчивает о том, что, когда принцесса состарилась, Ольянтай нашел себе другую жену, из простонародья, зато намного моложе.

– Это не остроумно… – укорила его девушка. – И ты это только что придумал.

– Возможно! – признал ее развеселившийся муж. – Но я уверен, что так оно и было. А ты как думаешь, Молина?

Андалузец, на которого тоже начал действовать алкоголь, предпочел уйти от ответа:

– Я никогда не был знатоком по части женщин, – сказал он, пожав плечами. – У солдата не так много времени, чтобы ими заниматься…

– Но ты уже не солдат… – отозвалась Шунгу Синчи, которая весь вечер не открывала рта. – И, если ты действительно хочешь остаться и жить здесь, тебе следовало бы найти себе жену. Как говорит Яна Пума: «Империи необходимо все семя ее мужчин».

– Инка может и дальше править без моего семени, – парировал испанец. – Я не собираюсь дарить ему детей, чтобы он превратил их в рабов. Если я научился быть свободным, так это для того, чтобы в будущем мои дети тоже были свободными, а если это место не подходит, есть и другие, и я его найду. Можешь быть уверена.

– Если твои слова услышат, тебя могут отправить в санкай, – заметил Калья Уаси.

– А что такое «санкай»?

– Глубокая и темная пещера, в которую бросают смутьянов. К змеям, скорпионам, пумам, ягуарам, орлам, грифам и кондорам. Осужденных держат там неделю, и, если за это время человека не съедят звери или он не сойдет с ума, его выпускают на свободу. За последние сорок лет в санкае выжило всего двое. Один из них был мой дед.

– Ты говоришь о Уамане Уаси? – поинтересовался Чабча Пуси. – Генерале, который вступил в конфликт с Уайной Капаком из-за расправы над чибчами[61]?

– Да, о нем, – подтвердил тот. – Я еще помню, как он просыпался посреди ночи, потому что ему казалось, что он кожей чувствует приближение зверей. У него хватило духу пролежать семь дней раздетым, не шевелясь, при том, что у него под мышкой устроилась змея. Он вошел туда молодым и сильным мужчиной, а вышел седым стариком.

– Я помню Уамана Уаси… – сказал курака. – В детстве я им восхищался, потому что более отважного воина никогда не существовало во всей Империи. Жаль, что он был таким бунтарем!

– Лишь бунтари и бывают по-настоящему отважными… – убежденно сказал Калья Уаси. – Человек, который подчиняется несправедливым приказам, это не храбрец, это овца…

Светало.

Это была прекрасная и долгая ночь; ночь, в которую луна светила как никогда приветливо над городом, который отмечал самый славный день своей славной истории; ночь любви и смеха, когда все жители испытывали гордость, оттого что живут в «пупе Земли», неоспоримом сердце Вселенной.

И рассвет был таким же прекрасным: солнце появилось точно из-за одного из высоких столбов, расположенных на восточных возвышенностях. Столбов было двенадцать, и они с математической точностью указывали этап годового цикла, в зависимости от того, где солнце встает или садится.

Запели жаворонки, спящие начали зевать, колибри – ранняя пташка – лишила непорочности цветок, который только-только успел распуститься, а верный Пунчаяна принялся покусывать пальцы ног своей юной хозяйки.

Послышался дальний шум, похожий на приглушенный гром, на завывание ветра в грозовую ночь или плач тысяч глоток, взывающих к небу.

– Что это такое было? – спросила Шунгу Синчи.

Почти в то же мгновение в комнату ворвался рыхлый и жирный евнух; все его тело сотрясалось от истерических рыданий:

– Кискис!.. Идет Кискис!

– Кискис?.. – пришел в ужас Чабча Пуси. – Это невозможно!

– Но это так, хозяин! Ночью он перешел по Уака-Чака и движется сюда с десятью тысячами человек.

– Но ведь войска Атауальпы были разгромлены! Победа Уаскара была полной.

– Нет, хозяин!.. Не была. Уаскар не внял советам Атокса и вместо того, чтобы преследовать бежавших, предпочел устроить большой праздник, дав Руминьяуи время произвести перегруппировку сил и неожиданно совершить нападение. Теперь он ведет пленного Уаскара к Атауальпе, а Кискис движется вперед, убивая всех сторонников Уаскара.

Воцарилось долгое молчание, нарушаемое лишь щебетом птиц и далеким шумом, который становился все слышнее, потому что город просыпался – это было горькое пробуждение после снов о славе, – и тысячи людей в тревоге спрашивали друг друга, что с ними будет, начиная с той минуты, когда люди Кискиса появятся на дороге со стороны Абанкая[62].

– Когда они будут здесь? – спросил Чабча Пуси, он был странно спокоен.

– Не знаю. Они устали после сражения и долгой дороги, но, вероятно, к вечеру будут здесь.

– А что Каликучима? – поинтересовался курака. – Что-нибудь известно?

– Ничего, хозяин, но наверняка не отстает от Кискиса.

Курака Акомайо с обреченным видом пожал плечами.

– В конце концов… – сказал он. – Не все ли равно, Кискис или Каликучима?.. Всем известно, что я всегда был верен Уаскару, так что и я, и моя семья, и рабы – мы все приговорены… – Он с печалью посмотрел вокруг. – Подожгут дворец и не оставят камня на камне.

– Тебе надо убираться отсюда… – заметил Алонсо де Молина, впервые решив вмешаться. – В действительности нам всем надо спасаться бегством, потому что этот ублюдок вряд ли испытывает ко мне симпатию. – Он повернулся к Калья Уаси. – И к тебе тоже.

– А куда идти? – упавшим голосом произнес Чабча Пуси. – Бегство – это как-то не в моем духе.

– Когда бегство становится единственным выходом, тут не до обсуждений. У тебя есть жена, дочь и несколько рабов, которые от тебя зависят. Уходим! – настаивал испанец. – Где-нибудь да найдется место, чтобы укрыться.

– Где? – упорно твердил курака. – Не могу припомнить ни одного надежного места.

– В восточных горах, – заметил Калья Уаси. – Надо двигаться вдоль русла Вильканоты и Урубамбы[63]. Если мы направимся в район Титикаки, нас тут же схватят. Я там родился и хорошо с ним знаком: местность там открытая и урос[64] нас тут же выдадут, потому что они никогда не любили Уаскара.

Чабча Пуси повернулся к Найке:

– Что ты думаешь? – спросил он.

– Думаю, он прав. Остаться и ждать верной смерти – это глупо. Если есть хоть какая-то возможность спастись, надо ею воспользоваться.

Курака перевел взгляд на дочь.

– А ты что скажешь? Это будет очень суровое путешествие.

– Уходим!.. – без колебаний ответила Шунгу Синчи. – Я наслышана о том, что вытворяют солдаты с женщинами, захваченными на войне, поэтому что угодно будет лучше, чем это.

Чабча Пуси раздумывал несколько секунд, а затем глубоко вздохнул в знак покорности судьбе:

– Ладно! – сказал он. – Мы двинемся на северо-восток… – И повернулся к евнуху. – Собери слуг, – приказал он. – Пусть соберут все съестные припасы, какие есть в доме… Выступаем немедленно.

Солнце стояло над головой, когда они оставили справа огромную площадь Уакапайта вместе с дворцами и начали нелегкое восхождение к величественной крепости Саксайуаман, которая господствовала над Куско, расположившись в самой высокой части города – противоположной той, откуда должны были появиться войска захватчиков.

Сотни беженцев двинулись по тому же пути, и объятые ужасом толпы заполнили тропу. Люди то и дело оглядывались в тщетной попытке разглядеть передовой отряд Кискиса, и поэтому им понадобилось в два раза больше времени, чем обычно, чтобы добраться до широкой площадки, расположенной у подножия крепостных стен, и оттуда бросить взгляд – быть может, в последний раз – на неповторимый «Город городов».

Золотые крыши сверкали на солнце, и Чабча Пуси подумал, что ему еще ни разу не доводилось быть свидетелем столь печально-прекрасного зрелища, и теперь куда бы его ни забросила судьба, он сохранит в глубине своего сердца воспоминание об этом горьком мгновении, поскольку его боги и самые счастливые годы жизни навсегда оставались в пределах этих стен.

Вдали, на западе, вдоль дороги, которая вела к Уака-Чака и Абанкаю, поднимались зловещие столбы дыма, пачкавшие страхом небо; их приближение с абсолютной точностью отмечало продвижение войск тирана, ибо человек, хорошо знающий местность, мог безошибочно определить, какие дворцы уже преданы огню.

– Это будет черная ночь для Куско, – сказал Калья Уаси. – Такая же черная, как та, в которую его разграбили чанки.

Испанец ничего не ответил, поглощенный созерцанием гигантских камней, которые составляли первую линию обороны Саксайуамана; он спрашивал себя, что за циклопы – или же сколько тысяч человек – притащили сюда и определили на место эти невообразимые монолиты.

«В Европе не существует ничего такого, что могло бы с этим сравниться, – думал он. – Совсем ничего, и тем не менее находятся люди, которые заявляют, что здешние строители – дикари, которых мы обязаны приобщить к культуре».

Они продолжили путь, медленно и с трудом продвигаясь по каньону Вильканоты, который еще не скоро станет называться своим окончательным и звучным именем Урубамба, и где-то через час с небольшим покинули русло реки и двинулись на восток по извилистой тропке, которая вела к первым лесистым возвышенностям.

Колонна беженцев постепенно редела: каждый выбирал маршрут, который, как он надеялся, быстрее всего уведет его от опасности, – и к вечеру они оказались практически в одиночестве на вершине горы, возвышавшейся над Священной долиной инков[65] (та осталась у них за спиной), и их взорам предстала Восточная Кордильера в своем спокойном величии.

Обе девушки уже сильно устали, носильщики обливались потом и отдувались под своей тяжелой ношей, поскольку тропинка с каждым разом становилась все круче, все уже и все более скользкой, что сильно затрудняло движение.

– Разобьем лагерь здесь… – наконец распорядился курака. – Скоро стемнеет, а спускаться по склону – костей не соберем. На время от опасности мы избавились.

С наступлением темноты горизонт осветило зарево пожарищ, и Чабче Пуси пришлось отойти за деревья, чтобы никто не видел, как он оплакивает печальную судьбу любимого города.

Позже он взобрался на вершину и опустился на каменную плиту, не сводя взгляда с языков пламени, которые все активнее хозяйничали в ночи, поскольку кукурузные поля и густые леса тоже запылали, и испытал такую глубокую боль при виде того, как рушится весь его мир, что взмолился богам, чтобы его сердце разорвалось на тысячу частей, и это избавило бы его от такой муки, как рассвет, покрытый пеплом.

На него навалилось чувство одиночества; он был подавлен, потому что начали исполняться самые мрачные пророчества, ведь легенда утверждала, что в Куско будут править всего двенадцать «детей Солнца», а последний сейчас оказался в руках бастарда, не достойного занять трон Инков.

Вторая часть пророчеств говорила о прибытии странных людей из других миров: ненастоящих виракочей, которые навеки уничтожат инкскую культуру, – и тут он вспомнил Гусмана Боканегру, спросил себя, сколько еще таких как он в следующий раз высадится в Тумбесе.

Алонсо де Молина часто рассказывал ему об алчности своих соотечественников, и в его памяти всплыло, словно кошмарное видение, отталкивающее лицо моряка и его отвратительное выражение, когда он смотрел на Найку глазами голодного зверя. Какая участь ожидает всех найек и шунгу синчи Империи, когда на них накинется полчище гусманов боканегра?.. Кто даст им отпор, если власть находится в руках предателя, который разрушил Куско и которого ненавидит большая часть его народа?

Время, проведенное в обществе андалузца, не пропало даром: он не питал иллюзий, понимая, что испанцы рано или поздно вернутся, и Писарро, зловещий всадник, часто являвшийся ему во снах, обрушится на страну, словно кондор – на куи, вонзив в него когти, из которых тому уже никогда не вырваться.

Писарро!.. Одно только имя уже приводило его в трепет, и он привык бояться его больше, чем ублюдка Атауальпу или демона Супая, потому что был уверен, что это единственный из них троих, кто обладает достаточным могуществом, чтобы стереть с лица земли целую нацию. Атауальпа предавал своего брата, а Супай похищал души мужчин или прятал огонь «хвори» внутри женщин, но Писарро был подобен всеразрушительному урагану или затяжному потопу, который однажды поверг Вселенную в самый глубокий хаос.

Сидя на камне, безразличный к холоду и усталости, Чабча Пуси, курака Акомайо, совершенно ясно представил себе, что скоро не останется ничего из того, что он научился любить с тех пор, как себя помнил, его род будет стерт с лица земли, а его народ, у которого отнимут дома, поля, детей и богов, превратится в народ рабов и наложниц. Даже история предков будет стерта из памяти ученых амаутов и заменена другой, ненастоящей памятью, записанной значками, с которой люди уже никогда ничего не смогут поделать.

Начался дождь, и зарево пожаров исчезло за водяной завесой, которая с каждой минутой становилась все толще. И вот тут, почувствовав, как струи дождя стекают с мокрой головы по всему телу, образуя лужу, в которой он сидит, Чабча Пуси понял, что небеса посылают ему знак и настало время навсегда прекратить существование, в котором он так и не сумел стать полезным своему Инке и уберечь родину от опасности.

Он швырнул в пропасть вышитую тунику – свидетельство его происхождения и его высокого положения, и остаток ночи провел под дождем абсолютно нагим, а с рассветом позвал евнуха и приказал, чтобы тот обрил ему голову и принес самую грубую одежду самого жалкого из рабов.

Потом попросил всех сесть вокруг него и, обведя их долгим ласковым взглядом, сказал:

– Я покинул своего повелителя, свой город и свой дом. Покинул все, чем был с того дня, как появился на свете, и таким образом превратился в грязного беженца, который надеется лишь спасти свою жалкую жизнь. Если бы я так же, как потерял имущество и честь, утратил веру в богов предков, я бы положил конец своему печальному существованию, бросившись в пропасть, но поскольку я все еще сохранил надежду на спасение души – того единственного, что у меня осталось, – я решил отказаться от всего, чем был, до конца своих дней…

Послышалось горестное рыдание, которое вырвалось из горла Найки и Шунгу Синчи, и некоторые из слуг резко склонили головы, закрыв глаза, в знак смирения, потому что уже поняли подлинные намерения своего хозяина.

– Я отрекаюсь от своего имени, своего звания и своего рода. Я отрекаюсь от своих жен, детей и внуков. Я отрекаюсь от своего дома, земель и рабов. Я отрекаюсь от всего, кроме надежды на лучшее будущее на том свете, а посему впредь я буду лишь «руной»[66] и буду откликаться лишь на это обращение и занимать это жалкое положение.

Он встал и побрел вниз медленной и усталой походкой, в то время как все присутствующие с болью провожали его взглядом, и, когда он в конце концов скрылся за деревьями, Алонсо де Молина заметил, что и Найка, и Шунгу Синчи, и большинство слуг тихо плачут.

– Что он этим хотел сказать? – спросил он, обращаясь к Калья Уаси, который кусал губы, стараясь подавить эмоции. – Он нас покидает?

– Нет. Он нас не покидает. Он предпочел превратиться в самое жалкое и бесприютное из существ, потому что это единственный способ смыть свои грехи при жизни и избежать вечной погибели в день своей смерти. Теперь он уже навсегда будет руной, «просто человеком», и тем самым он поставил себя вне добра и зла.

– Ты не должен из-за меня расстраиваться… – сказал ему Чабча Пуси, опускаясь на упавший ствол дерева, во время привала, который они сделали в полдень. – Я не болен, не умер, а решение, которое я принял, связано в первую очередь с тем единственным, на чем мне уже пора сосредоточиться: что меня ждет после смерти. Превратиться в руну означает искать внутреннего покоя; говорят, обретя его, обнаруживаешь, что ты одновременно нашел подлинное счастье.

– Это мне понятно… – кивнул испанец. – В моей стране есть отшельники, которые удаляются от мира, чтобы предаться размышлениям и снискать расположение Бога, только ради этого они не отрекаются от своего имени.

– Таков древний обычай у меня на родине; раз это только мое решение, я не должен вовлекать родственников. Стать руной – это все равно, что официально считаться мертвым, и поэтому с них снимается всякая ответственность за мое поведение. По нашим законам преступления одного члена семьи могут отразиться на всех остальных, и, если меня обвинят в предательстве, мои жены, дети и слуги будут казнены. Однако, как только я становлюсь руной, с них снимается всякая вина, потому что с юридической точки зрения я уже не существую.

– Но с ними-то что будет?

– Без меня им будет лучше, так как налицо доказательство того, что я не смог их уберечь и увлек за собой в своем падении.

– Ты не виноват. Гражданская война происходит по вине тех, кто стремится к власти…

– Но я виноват в том, что не отправил их в Акомайо, когда еще было время. Туда никто за ними бы не поехал. – Он дружески похлопал испанца по руке, лежавшей на бревне. – В конце концов, – добавил он, – ничего из этого уже не имеет значения: все осталось в прошлом, а главное достоинство руны в том, что он начисто лишен прошлого… – Он покачал головой, словно обращаясь к самому себе. – Придется к этому привыкать, – пробормотал он. – Знаю, что сумею подчинить свое тело и чувства, но вот справиться с памятью – это точно будет непросто.

– Ты останешься с нами?

– Если не помешаю и у вас найдется лишняя порция еды. Я могу рассчитывать лишь на объедки, а если их не окажется, мне останется только поблагодарить богов, потому что один день голода здесь означает, что ты проведешь на один день меньше в ледяных пещерах центра земли… – Он помолчал. – Тут ведь вот что еще: после разгрома моего повелителя Уаскара я перестал принадлежать к дому Инки и потерял место под Солнцем, которое мне было гарантировано. Со вчерашнего дня я подчиняюсь тем же законам, что и самый простой крестьянин, и мои грехи могут привести меня в ад. Раньше мне незачем было беспокоиться по этому поводу, однако сейчас такая вероятность меня ужасает.

Испанцу хотелось бы возразить, что это, вне всякого сомнения, нелепая форма восприятия жизни, вечного спасения или смерти, но он понимал, что сейчас не время спорить и единственное, что по-настоящему требуется его другу, это тишина и покой, чтобы свыкнуться с мыслью, что он только что стал парией и должен отрешиться даже от самых глубоких чувств к любимым существам.

Несколько его рабов, узнав, что, начиная с этого момента, они свободны и с домом кураки Акомайо их больше ничего – к счастью или к несчастью – не связывает, решили отправиться назад в Куско, хотя большинство предпочли и дальше спасаться бегством: они не могли без страха думать о том, что сейчас творилось в городе. Эти бедные люди привыкли к тому, что другие принимают за них решения, от которых зависит их будущее, и поэтому совсем растерялись, когда ужасные события – как раз те, что происходили сейчас, – нарушили жизненный уклад, который столетиями традиционно не претерпевал значительных изменений.

Двое тащили пушку, которую Алонсо де Молина отказался бросить в Куско, а остальные несли провизию – с тем невероятным упорством, которое они демонстрировали, когда как в этом случае приходилось подниматься и спускаться по крутым склонам.

Перед ними открылась величественная Восточная Кордильера – последняя граница, которая отделяла плоскогорья от бескрайней амазонской сельвы, и в некоторых глубоких долинах этого сурового рельефа уже стало заметно тропическое влияние – в форме густых лесов, пышной растительности подлеска и насыщенной влагой жаре, из-за которой с носильщиков пот катил градом.

Калья Уаси все время возглавлял колонну, поскольку был единственным человеком, имевшим некоторое представление о тех местах, в которых они оказались. За ним следовал испанец, девушки, оставшиеся слуги и в конце, всегда на значительном отдалении, – руна, который, тем не менее не выглядел удрученным: напротив, он был невероятно спокоен, в полном согласии с судьбой и с самим собой.

А вот Найка с Шунгу Синчи – так просто испереживались: то и дело оборачивались, чтобы посмотреть, не отстал ли он или не собирается ли их покинуть, – и напоминали испанцу двух маленьких девочек, внезапно обнаруживших, что они осиротели.

В свою очередь верный инкский офицер воспринимал происходящее с невероятным фатализмом, характерным для его расы: он решил навсегда отречься даже от своей собственной семьи, объяснив только, что, начиная с этого момента, может принести им больше вреда, чем пользы.

– Если я не вернусь в свою деревню, – сказал он, – они решат, что я оказался в числе тысяч павших в сражении при Апуримаке, и никто не сможет точно сказать, на чьей стороне я дрался. Моя семья будет жить себе спокойно, потому что курака позаботится о том, чтобы они ни в чем не нуждались. А вот если вернусь – обнаружится, что я был дезертиром, и тогда, скорее всего, нас всех приговорят к смерти. – Он устремил взгляд вперед, на горы, и в заключение сказал: – Я не чувствую себя способным превратиться в руну, но надеюсь найти такое место, где смогу начать жизнь сначала…

Однако существовало ли такое место?

Глядя на адский ряд невероятных вершин, глубоких пропастей, непроходимых лесов и бурных рек, которые возникали у них на пути, Алонсо де Молина уже начал в этом сомневаться. Он не мог себе представить, чтобы хоть какой-то человек, даже эти стойкие инки, смог бы жить в таком суровом и глухом краю вселенной.

Тем не менее время от времени им на глаза попадались крохотные деревеньки, прилепившиеся к склонам далеких гор, или тропинки, говорившие о присутствии незримых местных жителей, видели даже монолитную крепость, стратегически вклинившуюся в ущелье, однако с каждым днем таких признаков жизни становилось все меньше, поскольку Калья Уаси старался поскорее оставить позади все, что могло засвидетельствовать, что они здесь проходили.

– Нам нельзя подвергать себя риску, – сказал он. – Мы не просто группа беженцев, потому что Виракоча всегда бросается в глаза, а ведь вполне вероятно, что у Атауальпы есть особый интерес в том, чтобы его поймать.

– Почему?

– Пророчество-то все еще в силе, и он знает, что ему нипочем не стать тринадцатым Инкой: он будет первым узурпатором, после которого придут «виракочи», которые разрушат Империю. Поэтому ты ему нужен.

– Ну а он мне нужен, как фурункул в заднице. Если он и правда окончательно обоснуется в Куско, мое пребывание в этой стране подойдет к концу. Мне не улыбается всю оставшуюся жизнь провести в бегах.

– И куда же ты отправишься?

– Пока не знаю. – Он показал на остальных, они отдыхали. – Сейчас главное – найти для них безопасное место.

Калья Уаси кивнул в сторону руны, сидевшего в некотором отдалении.

– Вот он уже в безопасности от всего, кроме себя самого. Даже ужасный Каликучима не осмелился бы казнить руну.

– Вне всякого сомнения, этот трюк с руной – отличный способ спасти свою шкуру. Затем, когда минует опасность, вновь отращиваешь волосы и начинаешь жить…

Офицер, похоже, растерялся: было заметно, что он просто не мог поверить своим ушам.

– Никто бы так не поступил, – с досадой, чуть ли не с обидой ответил он. – Объявить себя руной – значит добровольно признать, что обратного пути нет, а вот повернуть назад – это приговорить себя навеки, и первый человек, который раскроет обман, повесит тебя за волосы, и будешь висеть, пока не умрешь. За всю нашу историю не сохранилось ни одного воспоминания о руне-отступнике.

– Значит ли это, что Найка словно бы овдовела?

– Если у нее нет детей, это все равно, что она никогда не была замужем. Начиная с того дня, когда у нее начнутся следующие месячные – что будет означать, что она не беременна, – она свободна взять в мужья кого захочет. – Он помолчал и добавил: – Собираешься на ней жениться?

– Еще рано об этом говорить.

– Тебе же известно, что она этого желает.

Теперь уже Алонсо де Молина кивнул в сторону кураки.

– Я должен его уважать, – сказал он. – Он остается моим лучшим другом, и я не могу бросаться на женщину, которую он любит, когда он все еще помнит ее запах. Даже если бы он умер, пришлось бы выждать какое-то время.

– Он ее уже не любит. Его положение ему этого не позволяет. Он не «существует» и желает быть никогда не существовавшим. Если ты возьмешь Найку в жены, то окажешь ему услугу, поскольку облегчишь ему задачу – стать тем, чем он желает, то есть обратиться в ничто.

– Просто в голове не укладывается.

– Потому что тебе еще не удалось нас понять. Что бы ты ни делал, ты всегда будешь Виракочей.

Это действительно было так. Несмотря на все усилия, Алонсо де Молина был вынужден признать, что по своему мировосприятию он так и остался испанцем из Убеды, которому до сих пор казалась несъедобной пресная еда, но при этом он отказывался лизать каменную соль, как и отказывался принять, что все люди подчиняются капризу Инки, который распоряжался ими, не принимая никаких возражений.

Ему по-прежнему было трудно понять, как эти люди могут жить, никак не обнаруживая своих чувств, или то, что им не позволительны поиски счастья, поэтому ему было далеко до образа мыслей человека, который добровольно решил отречься от всего, чем он до этого был, чтобы оказаться в положении разве что немногим лучше, чем у бродячего пса.

И все же он, руна, был здесь: тихий, сосредоточенный и словно в невидимом коконе, который отделял его от людей и превращал в другое существо, от присутствия которого делалось не по себе и стоило огромного усилия к нему приблизиться.

Почему?

Откуда взялась эта неосязаемая таинственная оболочка, которая постепенно обволакивала Чабчу Пуси, меняя его прямо на глазах?

Его манера говорить, двигаться, его походка и даже манера смотреть, казалось, претерпевали постоянное изменение, и порой у испанца возникало неприятное ощущение, что это какой-то чужак, который безмолвно следует за ними или же, пользуясь тем, что идет в конце, оставляет на ветвях деревьев, пока никто не видит, последние ошметки своей личности.

На рассвете третьего дня он взвалил на плечо маленькую пушку, которую до этого тащили двое носильщиков, и шел, неся ее на закорках в течение всего дня с такой же непринужденностью, с какой Алонсо де Молина нес аркебузу или Калья Уаси – свое короткое копье.

А ведь он был уже не молод и не был человеком, привыкшим с незапамятных времен совершать физические усилия, и тем не менее не создавалось впечатления, что груз его слишком утомляет, если еще учесть, что он питался скудными объедками, оставляемыми слугами.

Доходило до того, что он, по-видимому, полностью отказался от своих самых укоренившихся привычек. Когда все преклоняли колени перед очередным родником из множества встречавшихся им на пути, чтобы выдернуть ресничку и попросить – согласно древним традициям, – чтобы он никогда не пересыхал, он проходил мимо, даже не взглянув на них, так же как переходил через ручьи и реки, не останавливаясь, тогда как следовало отдать им дань почтения.

Ни один местный житель не осмеливался переходить вброд реку, какой бы незначительной она ни была, не зачерпнув вначале рукой воды и не попросив ее тихонько не причинять ему никакого вреда, и это было так привычно, что даже Алонсо де Молина останавливался и ждал, пока они проделают этот ритуал, а вот руна словно намеренно его игнорировал, и если бы река вдруг оказалась глубокой, он бы утонул, потому что тяжелая пушка утянула бы его на дно.

Испанца беспокоило, что тот может утонуть или броситься в какую-нибудь из опаснейших пропастей, которые они постоянно обходили по краю, однако создавалось впечатление, что подобно тому как руна старался держаться в стороне от законов природы, так и они решили игнорировать его тем же способом.

– Страна сумасшедших!.. – то и дело бурчал андалузец, яростно скребя густую бороду. – Все сумасшедшие! Где это видано, чтобы кто-то расхаживал с пушкой на плече, словно это попугай?.. Все сумасшедшие!

Но самым сумасшедшим из всех был ландшафт.

Ущелье следовало за ущельем; горы были словно с ожесточением рассечены яростным циклопом в упорном стремлении нарезать их, как огромный батон хлеба, и за каждой впадиной следовал очередной гребень, а за ним – другая пропасть, еще более глубокая, чья противоположная стена почти на расстоянии брошенного камня уходила вверх в поисках очередной вершины.

Вот почему в результате нескольких дней такого тягостного перехода они продвинулись вперед всего ничего – несколько минут птичьего полета – и, взглянув сверху окрест и увидев, что все горизонты заполнены такой же чередой суровых вершин, они испытывали что-то вроде немого ужаса или неодолимого бессилия, и хотелось лишь одного – чтобы покой смерти принес какой-то отдых.

Далеко внизу, в глубоких ущельях, влажная и изнурительная жара становилась душной: можно было подумать, что за последние три столетия туда не поступал свежий воздух, – в то время как на вершинах ледяной ветер пробирал до костей и вынуждал выбивать зубами чечетку.

А потом начались большие дожди. Это случилось в тот день, когда они разглядели далеко-далеко конец Кордильеры и рождение глубокой впадины, которая уходила умирать в бескрайние восточные леса – зеленые влажные сельвы, из которых наступали, словно армии, компактные массы густых туч и, останавливаясь возле склонов высоких гор, выливали там свой груз воды.

– Там, восточнее, полгода дождь, полгода ливень… – изрек Калья Уаси. – Не существует никакого перевала, через который можно попасть на равнины, поэтому будет лучше, если мы снова поищем русло Урубамбы.

Они оставили далеко на западе мощную крепость Ольянтайтамбо, – обойдя ее стороной, – которая защищала Куско от маловероятных вторжений: вдруг кто-то нагрянет, пробравшись по руслу великих рек, которые несли свои воды в бассейн Амазонки, – и легко было себе представить, что даже кондоры решили покинуть суровый край, где нет ничего, кроме потрясающих видов, отчаяния и смерти.

Запасы еды таяли, а носильщики уже давно пали духом: им даже полчища Каликучимы теперь казались менее жестокими, чем эти мрачные горы без горизонта, и Алонсо де Молина понял, что им надо искать реку Урубамба, иначе они рискуют никогда не выбраться из этого ужасного лабиринта.

Как всегда, руна был единственным человеком, который, похоже, не страдал из-за бесконечных невзгод, которые им приходилось терпеть, и продолжал подниматься и спускаться по скалам с пушкой на закорках так же непринужденно, будто прогуливался налегке по прекрасным холмам в окрестностях Куско.

– Откуда только он берет силы?

Найка, которой был адресован вопрос, лишь пожала плечами, признавая свое невежество:

– Не знаю, потому что не было такого случая, чтобы женщина стала руной, – она грустно улыбнулась. – «Руна» значит «мужчина», и поэтому нам отказано в праве от всего отрешиться. На самом деле, я считаю, что мы бы и не стали этого делать, потому что нужно быть законченным эгоистом, чтобы суметь забыть всех, кого ты до этого любил.

– Чабча Пуси поступил так не из эгоизма, а из великодушия.

– Великодушия по отношению к кому? К Шунгу Синчи или ко мне?.. Лишить нас возможности показать ему, что мы его любим и нуждаемся в нем, мне не кажется проявлением великодушия. Когда кто-то, кого ты любишь, умирает, ты по крайней мере знаешь, что он покоится в мире, и воспоминание о нем потихоньку растворяется в твоей памяти. А видеть его таким – ставшим бродячей тенью, которая не знает отдыха, но каждую минуту напоминает тебе о своем страдании, – это просто невыносимо.

– Не думал, что можно воспринять это таким образом.

– А как еще это можно воспринять? Он был для меня не просто супругом: он всегда был отцом… У кого мне теперь просить совета или к кому обратиться, если потребуется защита?

– Ко мне, – простодушно ответил Алонсо де Молина. – Я всей душой желаю тебе помочь. Почему бы тебе не выйти за меня замуж?

Они сидели на широкой каменной плите на краю обрыва, и у них под ногами раскинулось белое море облаков, исчезающее из вида вдали. Было совершенно очевидно, что девушку совсем не удивило это предложение, что она уже ждала его, хотя ее твердый ответ оказался действительно неожиданным:

– Я выйду за тебя, если ты также женишься на Шунгу Синчи.

– Что ты сказала? – изумился испанец.

– Что мы выйдем замуж вдвоем или никак. Шунгу Синчи любит тебя так же, как я, и она тоже осталась без защиты. Будет несправедливо, если я обрету счастье, не думая о ней, ведь она столько времени была мне все равно что сестра.

– Но это же безумие!.. – растерянно пробормотал Алонсо де Молина. – Жениться на двух женщинах сразу!.. Кому такое взбредет в голову?

– Здесь ты можешь это сделать.

– Но я же испанец!..

– Ты же отказался им быть… Ты в другой стране, здесь другие обычаи… – Она обвела вокруг рукой, указывая на снежные вершины и глубокие ущелья. – А в этих местах, куда мы забрели, даже эти обычаи не имеют значения. – Она протянула руку и ласково погладила андалузца по лицу. – Я больше ничего в жизни так не желаю, как навеки соединиться с тобой, только не хочу строить свое счастье на несчастье Шунгу Синчи. Я знаю, что мы можем создать замечательную семью и найти место, в котором остановимся и будем спокойно жить… Подумай об этом!

Она неспешно удалилась, оставив его в одиночестве – размышлять о самом странном предложении, которое ему когда-либо делали, и он в очередной раз спросил себя, какого черта тут делает испанец из Убеды, сидя на крыше мира и ломая голову над тем, как соединить судьбу с любимой женщиной, если придется взять в нагрузку еще и другую, словно речь идет об одеялах.

Он посмотрел на Шунгу Синчи, которой Найка, должно быть, пересказывала их недавний разговор, а та в свою очередь наблюдала за ним со странным блеском в глазах. Она была хрупким и нежным созданием, почти девочкой с телом женщины, и мгновенно притягивала к себе внимание мужчин: спору нет, настоящая услада и для глаза, и для чувства, поскольку ее тело просто жаждало отдаться без остатка.

И тут ему стало страшно. Нет, он не боялся Шунгу Синчи, и даже не боялся разделить жизнь с двумя милыми девчонками: он испугался себя самого, осознав, что согласиться соединиться с ними – это все равно что безвозвратно порвать со всей своей прошлой жизнью. Жениться на двух женщинах сразу означало отречься не только от своей страны и от ее законов, но поступиться даже своими собственными нравственными принципами и самыми твердыми убеждениями.

Спустя два дня поиски русла Урубамбы неожиданно привели их в крохотную долину, окруженную заснеженными гребнями. И что интересно, она была защищена почти от всех господствующих ветров и предлагала надежное укрытие: ряд больших пещер с узким входом, которые когда-то в далекие времена служили укромным местом обитания какого-нибудь забытого первобытного племени.

Здесь в изобилии водились куи и вкусные вискаши[67] размером с зайца, а вблизи крохотного озерка с водой свинцового цвета можно было различить силуэты диких гуанако[68] и пугливых викуний[69], которые сбились в стада, не меньше двадцати голов каждое.

– Вот идеальное место… – заметил Калья Уаси. – Здесь много мяса, а в озере – рыбы и лягушек, и тотора для костра. Нам следовало бы здесь остановиться, потому что носильщики выбились из сил, а женщины совсем измучены.

Алонсо де Молина разделял его мнение, поскольку его тоже вымотало бесцельное блуждание по горам и ущельям; от отряда беглецов, поспешно покинувших Куско, осталась только жалкая тень.

Они уже потеряли счет дням похода и ночам, проведенным под открытым небом, и, хотя холод обычно не был таким пронизывающим, как в пуне, а жара – такой изнурительной, как в пустынях на побережье, постоянная смена температур подтачивала силы, и кое-кто из слуг выглядел просто плачевно.

Ночь, проведенная в тепле под сводами пещеры, в которой горит замечательный костер из сухой тоторы, после того как ты наелся до отвала сочного мяса викуньи, – для многих это было своего рода возвращением к жизни. К тому же угроза встречи с полчищами Кискиса миновала, поскольку невозможно даже себе представить, чтобы кто-то мог пройти по их следу через лабиринт сельвы и гор, которые им пришлось пересечь.

Поэтому ощущение безопасности наполнило радостью души людей, хотя не до такой степени, чтобы забыть о том, что снаружи – в холоде и голоде – оставался человек, к которому все испытывали глубокое уважение.

– Почему? – поинтересовался Алонсо де Молина, садясь рядом с ним и кутаясь в пончо из альпаки. – Разве ты недостаточно намучился, таща на себе эту треклятую пушку, которую черт дернул меня взять с собой? Иди в пещеру, поешь и отдохни.

– Я еще недостаточно силен, чтобы позволить себе хорошо поесть и отдохнуть возле огня, – ответил тот. – Мне надо еще закалить дух, потому что мои страдания были не больше ваших. Настоящему руне непременно следует отказаться от того, чего он сильнее всего желает, а я сейчас ничего так не желаю, как войти в пещеру.

Долгое время испанец молча сидел рядом с ним, просто чтобы составить компанию. Ночной холод пробирал его до костей, и он терпел, словно надеясь хоть как-то уменьшить страдания своего самого лучшего друга или попробовать представить себе, какие мысли приходят в голову человеку, который отказался от всего на свете.

– А если другой жизни не существует? – наконец спросил он. – Какой тогда тебе прок от такого самопожертвования?

– Никакого, – спокойно ответил курака. – И это как раз тот вопрос, который я сам себе задаю, потому что поступить так, сознавая, что мое усилие может оказаться бесполезным, делает поступок более ценным. Жертвовать собой в твердой уверенности, что из этого выйдет какой-то прок, не было бы настоящей заслугой, тебе не кажется?

Выбора не было: либо хранить молчание, либо послать его к черту, – и поэтому Алонсо де Молина выбрал первое – до того момента, когда, чуть ли не заикаясь от холода, сказал:

– Найка не выйдет за меня замуж, если я не возьму в жены еще и Шунгу Синчи.

Руна лишь взглянул на него, ничего не сказав, и после неловкого молчания, когда были слышны только далекие голоса, доносившиеся из пещеры, андалузец спросил:

– Что ты скажешь?

– Мне нечего сказать.

– Но ведь речь идет о твоей дочери… И о твоей жене.

– Пойми же… – искренне ответил тот. – У меня уже нет ни дочери, ни жены… Я не существую.

– Это глупо.

– Настоящая глупость состоит в отрицании всего того, что выходит за рамки нашего ограниченного понимания.

– Ты начинаешь выводить меня из себя. И здесь чертовски холодно.

– Иди в пещеру.

– Не уйду, пока ты мне не ответишь… Должен я или нет жениться на Найке и Шунгу Синчи?

– Если ты их любишь, женись на них.

– Я люблю Найку.

– Если она ставит тебе это единственное условие, прими его.

– Но я не люблю Шунгу Синчи… Как я женюсь на ком-то, кого не люблю?

– В этой стране почти все так поступают. Как правило, пары назначают жрецы, и супруги учатся любить друг друга через детей. Шунгу Синчи подарит тебе прекрасных детей. Ее мать подарила мне четверых.

– Я сейчас о детях не думаю… На самом деле, я никогда о них не думал. Мой образ жизни не самый подходящий, чтобы обзаводиться детьми.

– Ну, значит, тебе пора меняться… Вот придут твои люди, завоюют мою страну и смешаются с моим народом, создавая новую расу. Кто, как не вы с Найкой или Шунгу Синчи, лучше всего подходите для того, чтобы положить начало этой новой расе? Нам потребуется, чтобы в ее жилах текла лучшая кровь, чтобы в будущем она могла выстоять. Лишь из хорошего олова и хорошей меди получается хорошая бронза. – Его тон слегка изменился, почти смягчился, и на несколько мгновений в его глазах промелькнуло прежнее дружелюбное выражение. – Я тебя знаю, – добавил он. – И был бы очень счастлив, если бы ты стал мужем двух женщин, которых я любил больше всего на свете.

– Значит, ты мне даешь свое разрешение?..

– Тот, у кого ничего нет, не может дать ничего, кроме советов… – кротко ответил тот. – А сейчас тебе лучше войти в пещеру: становится холодно, а я должен заботиться о том, чтобы никто не пострадал по моей вине.

Алонсо де Молина, которого уже бил озноб, понял, что больше ему здесь делать нечего, вернулся в пещеру, решив дать себе заслуженный отдых, в котором он здорово нуждался, и даже не удивился тому, что на следующее утро Чабча Пуси, который словно обратился в камень, оказался все на том же месте, где он его оставил, и ледяной холод рассвета не произвел на него никакого действия.

Неутомимый Калья Уаси, который с первыми лучами солнца отправился на разведку, вернулся в середине дня с хорошей новостью: неподалеку он обнаружил глубокую ложбину, в которой растет кока и несколько видов съедобных диких клубней, а с вершины горы он вроде бы разглядел в западной стороне русло многоводной реки, которая вполне может оказаться Урубамбой.

Кое-кто из носильщиков уже наловил в озерке рыбы и упитанных лягушек, другие обнаружили дюжины нор, а в них – целые выводки куи, от пяти до десяти особей, и это значило, что они могли бы прожить здесь несколько месяцев, не испытывая трудностей с питанием.

В тот же день после небольшого ливня с одного до другого берега озерка перекинулась изумительная радуга, которую все восприняли как чудесное предзнаменование, и поэтому Найка решила назвать долину звучным именем Куйчи-Коча, то есть «Озеро радуги», а поскольку шиншилл здесь водилось так много – чуть ли не кишмя кишели, – то девушки принялись на них охотиться, чтобы ободрать и выделать шкурки, из которых они надеялись вскоре сделать себе самые красивые и удобные одеяла, которые только можно себе представить.

А еще они осмотрели все окрестные пещеры и выбрали одну для себя – не слишком большую и в стороне от других, – и поспешно занялись уборкой и благоустройством.

– Послезавтра ты женишься на Шунгу Синчи, а потом, через четыре дня, – на мне, – объявила Найка. – У нас нет жреца, который бы провел обряд, но это не имеет значения. В данных обстоятельствах брак будет законным.

Это было похоже на ультиматум, однако испанцу ее слова показались самой чарующей угрозой, которую кто-либо когда-то слышал, потому что в последние дни он все время приглядывался к Шунгу Синчи и обратил внимание, какой привлекательной становилась девушка: хотя ей и недоставало очарования и загадочности Найки, у нее было прекрасное тело и свежая красота, которая еще больше расцветала по мере приближения намеченного дня.

Она выглядела счастливой, улыбалась и часами шушукалась со своей подругой – наверняка они делились друг с другом пикантными секретами, с вожделением поглядывая на Алонсо де Молину, словно предвкушая, как они в абсолютном мире и согласии будут лакомиться аппетитным пирожным.

– Почему сначала она, а ты – через четыре дня?

– Потому что тогда посвящение Шунгу Синчи получится страстным. Меня ты любишь, поэтому, я знаю, ты меня не разочаруешь. А потом мы с ней будем меняться каждые три дня: не хочу, чтобы было неравенство. Понятно?

– Понятно, что вы все устроили по своему вкусу, – посетовал нимало не огорченный испанец. – А что, мое мнение не учитывается?

– В домашних делах все решают женщины, а это, несомненно, дело домашнее… – Она одарила его нежнейшей улыбкой. – Не волнуйся… – сказала она. – Мы собираемся сделать тебя самым счастливым мужчиной на свете.

В назначенный день Калья Уаси убил двух упитанных гуанако, несколько носильщиков вернулись из ложбины с мешками дикого картофеля и тюками коки, и на «свадебном пиру» было полно рыбы, лягушек, разных видов мелких птиц и огромное количество диких плодов. Таким образом, на празднестве, устроенном в самой большой пещере, не хватало лишь кукурузы и чичи, поскольку даже руна согласился присутствовать, хотя почти ничего не попробовал и держался в стороне от общего веселья.

Когда появилась сияющая Шунгу Синчи, она первым делом опустилась перед отцом на колени, вырвала себе две реснички, которые положила себе на ладони и сдула в его сторону, прося благословения, хотя курака лишь сказал, что руне не позволительно никого благословлять, так же как и получать благословение.

– А что я могу, так это пожелать тебе огромного счастья, – сказал он в заключение. – И обрадовать тебя тем, что накануне я видел сон, как из твоего чрева родится великий правитель, который будет править на бескрайних территориях.

Ночью, когда Шунгу Синчи стонала и плакала от наслаждения и боли, чувствуя, как все ее тело разрывается по вине великана Виракочи, она уже точно знала, что горячий ток жизни, который переполнил ее, проникая в самую глубь тела, позволяет ей зачать – прямо в это самое мгновение – первого представителя новой расы, который станет хозяином и господином огромных территорий.

Три дня и три ночи они почти не покидали пещеры, и у Алонсо де Молины было время и возможность обнаружить, сколько всего чудесного таит в себе это безупречное создание и до какой степени она сумела воспользоваться уроками своей подруги. Она была нежной и в то же время страстной, и, если бы не очевидные доказательства того, что она до этого никогда не имела дела с мужчинами, андалузец бы мог поверить, что это весьма опытная женщина.

– Найка рассказала мне, что следует делать, потому что ей хочется, чтобы впредь каждое мгновение твоей жизни было идеальным. Мы с ней вдвоем постараемся… – Она погладила его по бороде. – А сейчас мне надо уйти, – добавила она. – Сегодня ночью тебе надо отдохнуть, потому что завтра тебе предстоит сделать ее такой же счастливой, как меня.

– Давай еще разок!

– Нет! – Она наклонилась и очень нежно его поцеловала, словно прощаясь с любимым другом. – Теперь ты принадлежишь Найке… – Она рассмеялась. – На три дня!

Это были незабываемые три дня и три ночи, потому что Найка была еще прекраснее и искуснее, чем Шунгу Синчи, и любила и желала андалузца с того самого мгновения, как увидела.

Если связь с Шунгу Синчи была главным образом физической, то в отношениях с Найкой был еще один аспект, в какой-то степени магический, поскольку неоспоримое очарование «женщины-девочки» сочеталось в ней с ранней зрелостью, позволявшей ей подчинять себе мужчину с той неуловимой ловкостью, с которой некоторые с виду слабые существа ухитряются навязывать свою волю более сильным, при том что испанец мог бы одной рукой раздавить это миниатюрное создание, которое едва доставало ему до груди.

Найка и Шунгу Синчи вместе составили бы женщину, которая подходила бы по возрасту и комплекции мужчине с телосложением и жизненным опытом Алонсо де Молины, однако первой, пожалуй, было достаточно просто навязывать ему свои капризы, поскольку, как это обычно случается с некоторыми великанами, он забавлялся, позволяя собой командовать этой живой и энергичной девчонке.

Поэтому следующие недели стали самыми счастливыми в бурной жизни андалузца, который никогда не мог себе представить, что и в самом деле бывает такое счастье: когда тебя любят, балуют и окружают заботой два чудесных создания, которые словно превратили твое сильное волосатое тело в алтарь, на котором обитают все боги их олимпа.

Он лежал голым на мягких шиншилловых шкурках в уютной пещере – все, что ему могло понадобиться, было под рукой, – позволяя Найке или Шунгу Синчи то и дело целовать его, ласкать и обладать им с такой страстностью, что их детское воодушевление зачастую даже невольно вызывало у него улыбку.

На седьмую неделю он тем не менее больше не мог скрывать своего недоумения:

– Ну я не очень разбираюсь в женщинах, – признался он. – Но всегда представлял себе, что они везде одинаковы… Что, у женщин вашей расы никогда не бывает месячных?

– Конечно бывает.

– А как тогда объяснить, что ни у кого из вас их не было?

– Просто мы беременны.

Он взглянул на них с испугом и растерянностью.

– Что, обе? – запинаясь, спросил он.

Они с улыбкой подтвердили:

– Обе.

– Только мой сын родится раньше, – уточнила Шунгу Синчи. – И будет великим правителем над огромными территориями. Это мне отец сказал.

– Твой отец в последнее время не в себе… – Андалузец тряхнул головой, словно желая отогнать какую-то мысль. – И я, вероятно, тоже, потому что всегда полагался лишь на самого себя и вдруг – на тебе – превратился в главу целого семейства.

– И что же, жалеешь об этом?

– Нет, не жалею. Из всего, что я в своей жизни успел совершить, это единственное, о чем я совершенно точно никогда не стану жалеть… Все замечательно.

Однако спустя неделю положение стало меняться – начиная с той минуты, когда на рассвете пришел Калья Уаси и сообщил, что сбежало больше половины носильщиков.

– Уже несколько дней я замечал, что они возбуждены, уклончивы, о чем-то шепчутся, – посетовал он. – Но никак не мог предположить, что они захотят сбежать. Они унесли с собой почти весь запас коки, картофеля и соленого мяса.

– И куда они могли отправиться?

– Думаю, к Урубамбе. Пойдут вдоль русла на юг до Ольянтайтамбо, а оттуда – в Куско.

– И за какое время, по-твоему, доберутся?

– Предполагаю, что за пару недель… – Инка присел на корточки и принялся кидать камушки, пытаясь попасть в камень побольше. – Меня это беспокоит, – добавил он. – Если они проболтаются, что были с тобой, Атауальпа прикажет нас разыскать.

– Ты думаешь, что они сумеют найти дорогу сюда?

– Достаточно указать район – и эта сволочь Каликучима заставит армию прочесать местность, и в итоге нас найдут.

– Понятно… – сказал испанец. – Понять-то понятно, только я не понимаю – проклятье! – какого черта со мной все время должны происходить такие вещи. Я всего лишь хочу мирно жить, пускай на самом краю света, однако всякий раз, когда я думаю, что достиг желаемого, появляется кто-то и все портит… Почему?

Калья Уаси лишь пожал плечами:

– А я даже и не ставил перед собой такой цели – где-то мирно жить. Когда я достиг сознательного возраста, мне сказали, что я буду солдатом, что женюсь в восемнадцать лет и что пойду туда, куда меня пошлют, и буду исполнять все, что мне прикажут. Как видишь, мне предоставили намного меньше возможностей, чем тебе, и тем не менее я не жалуюсь.

– Так это и есть большая проблема вашей расы: пока вы не научитесь жаловаться, ничего не достигнете.

– А что толку жаловаться? Если сюда явится Каликучима, он все равно живьем сдерет с меня шкуру, хоть кричи, хоть молчи.

Их осталось всего одиннадцать, включая руну и девушек, которым совсем не улыбалось попасть в руки приспешников Каликучимы, поэтому, по общему мнению, следовало собрать как можно больше съестных припасов и как можно скорее возобновить поход на север.

Ночью, когда они с Найкой лежали обнявшись – после того, как до изнеможения предавались любви, – она приблизила лицо к Алонсо де Молине и почти шепотом, словно опасаясь, что кто-то может подслушать, проговорила:

– Есть одно место, куда бы мы могли пойти… – Она сделала длинную паузу, будто ей стоило большого усилия решиться продолжить: – Секретный город.

Андалузец разом встрепенулся и сел в постели, недоверчиво глядя на нее.

– Секретный город? – повторил он. – А как мы его отыщем?

– По звездам.

– По звездам?.. – растерянно переспросил он. – О чем это ты толкуешь?

– О звездах, которые мой отец научил меня распознавать, когда я была еще совсем маленькой. Все мое детство я наблюдала за ними и до сих пор еще этим занимаюсь.

– И что ты хочешь мне этим сказать? Звезд – миллионы, и даже Бартоломе Руис, самый лучший кормчий, которого я знаю, и тот бы не смог отыскать скрытый город по звездам.

– А я могу, – быстро ответила она. – Я помню, как выглядит небо над городом в любое время года и даже в самые знаменательные ночи. Поэтому я заметила, что Куско юго-восточнее города, а море – гораздо западнее. Теперь мы, наверно, находимся немного восточнее… – Она показала рукой вперед. – Он должен быть где-то близко, и я уверена, что сумею до него добраться.

– Даже если и так… – согласился Алонсо де Молина. – Что это нам бы дало?

– Убежище, – уверенно ответила девушка. – Ты настоящий Виракоча и амаута, который подчиняет себе гром и смерть. Ты имеешь право жить в городе со своими женами и слугами.

– До тех пор, пока не узнает Атауальпа…

– Атауальпа не имеет никакой власти над городом, которому Пачакутек предоставил статус святилища, и, скорее всего, ему даже неизвестно его точное расположение, потому что проводников набирали среди самых преданных Уаскару офицеров, которые никогда не признают его Инкой. Там мы будем в безопасности.

Алонсо де Молина поступил так же, как всегда, когда испытывал сомнения: обратился за советом к руне, который долго думал, прежде чем ответить:

– Найке следовало бы быть осторожнее, потому что уже только намек на то, что ей известно местоположение Секретного города, может стоить ей жизни. – Он немного помолчал и покачал головой, словно давая понять, что не хочет брать на себя ответственность, высказывая личное мнение, но все-таки добавил: – Ее отец считается лучшим астрономом Тауантинсуйю, и я уверен, что он ее многому научил в отношении звезд, однако не мне решать, способна она или нет найти определенное место в горах.

– Значит ли это, что ты тоже думаешь, что он может находиться где-то здесь?

– Это самая изрезанная и неисследованная часть страны, и единственный естественный вход туда защищен крепостями Саксайуаман и Ольянтайтамбо. Вполне логично предположить, что, если бы хотели найти неприступное место, это была бы Восточная Кордильера. – Он обвел рукой вокруг. – Оглядись по сторонам! Ты мог бы блуждать здесь месяцами, видя лишь заснеженные пики и бездонные ущелья… Как Найка собирается обнаружить небольшой город, затерянный в крохотной долине внутри этого лабиринта?

– Он находится не в долине, а на вершине горы и не виден снизу. Разве что с неба, и некоторые называют его «Старое гнездо кондора». – Испанец помолчал и спросил: – Считаешь, есть смысл его поискать?

Руна пожал плечами.

– Если нам предстоит уйти, лучше отправиться на поиски чего-то определенного, – изрек он. – Иллюзии сокращают путь и облегчают ношу.

– Ты пойдешь с нами?

– А что еще мне остается? – просто ответил тот. – Не говори никому, но у меня еще осталась единственная иллюзия – увидеть своего внука. Мне приснилось, что он будет великим правителем огромных территорий.

– Да!.. – хмуро сказал андалузец. – Шунгу Синчи мне уже это говорила, но я просил бы не забивать ей голову фантазиями. Сын солдата удачи, умирающего с голоду, возможно, и продвинется очень далеко, но никогда не поднимется очень высоко… – Он сделал выразительную паузу. – Найка тоже ждет ребенка.

– Знаю, – кивнул тот. – Но про него я в своих снах ничего не видел… – он лукаво улыбнулся. – Единственное, что я могу тебе точно сказать: он будет братом великого правителя.

– Пошел к черту!.. – он в шутку стукнул его по колену и тяжело поднялся. – Ты стал занудой. Мне не хватает наших прежних споров.

– Спорят, только когда не согласны друг с другом, а руна должен со всем соглашаться, даже со смертью.

Испанец попрощался взмахом руки и немедленно направился к Калье Уаси с известием, что серьезно подумывает о том, чтобы отправиться в Секретный город.

Инка лишь пожал плечами:

– Если мы найдем дорогу к городу, то столкнемся со стражами этих дорог, а им приказано убивать любого, кто приблизится к «Последним вратам мудрости» на расстояние двух дневных переходов. Мне об этом известно, потому что мой дед Уаман Уаси был одним из этих стражей. Никто – и уж тем более чужестранец – никогда не доберется туда живым.

– А почему город называется «Последними вратами мудрости»?

– Потому что войти в них могут лишь самые ученые, и если уж кто вошел, он навсегда остается по ту сторону.

– Ты пойдешь с нами?

– Искать смерти или Секретный город? Ну конечно! Если Уаману Уаси так и не удалось войти в «Последние врата мудрости», возможно, это удастся его внуку.

Они отправились в путь спустя неделю, и руна, можно сказать, в каком-то смысле обрадовался новым испытаниям: взбираться по горам, идти по краю пропасти да еще и тащить на себе небольшую пушку, – только бы не сидеть ночи напролет, удобно устроившись неподалеку от теплой пещеры.

Он всегда держался на значительном отдалении от спутников, ко всему равнодушный и погруженный в себя в упорном стремлении полностью обратиться в ничто, тогда как остальные шли неспеша, время от времени оборачиваясь, чтобы бросить взгляд на укромную долину, в которой Алонсо де Молина, Найка и Шунгу Синчи провели незабываемые дни.

– Я буду вспоминать это до конца жизни, – призналась Шунгу Синчи своей подруге. – А еще буду помнить, что всем этим я обязана тебе. – Она легонько погладила себя по пояснице. – Когда я думаю о том, что я стану матерью Виракочи, который вдобавок станет королем, мне легче переносить все эти тяготы.

– Не мечтай ты о королевствах, – посоветовала ей Найка, – этими землями могут править только те, в чьих жилах течет кровь Инков, даже Виракоча не смог бы совершить чудо, изменив эти правила. Будь довольна, если мы найдем место, где сможем жить спокойно.

Однако никому бы никогда не удалось развеять мечты Шунгу Синчи, которой напророчили – сначала гадалка в Куско, а потом еще отец, – что ее ребенок станет великим правителем, достойным сыном замечательного «человека-бога», в которого она была влюблена без памяти.

В свою очередь Алонсо де Молина испытывал необъяснимую тревогу, словно шестое чувство, которое не раз спасало ему жизнь, предупреждало о какой-то неясной опасности, хотя он и старался себя успокоить: дескать, все дело в том, что теперь у него семья, груз ответственности, вот и мерещится бог знает что, а что тут может быть, кроме снега, одиночества и отдельных стад гуанако, свысока взирающих на путников.

И все-таки он усилил меры предосторожности: держал наготове аркебузу, чтобы начать действовать при малейшем признаке опасности, и часто посылал Калья Уаси вперед на разведку, поскольку уже привык слепо полагаться на безупречную верность молодого инкского офицера.

Так же, как Найка, Калья Уаси упорно старался научиться читать и уже освоил первые буквы, хотя андалузец часто спрашивал себя, правильно ли он поступает, пытаясь привнести что-то из своего мира в мир инков вместо того, чтобы просто принять их образ жизни.

Девушка же проявляла ненасытное любопытство в первую очередь в отношении всего, что касалось Европы, ее жителей и их обычаев, а еще испытывала страстное, почти болезненное желание познакомиться с жизнью женщин, их модой и правилами. Тот простой факт, что женщина могла быть почти такой же высокой, как Алонсо де Молина, светловолосой и с волосами под мышкой, казался ей таким ужасным уродством, что андалузцу пришлось поклясться, что при всем при этом некоторые весьма привлекательны.

– А почему они не моются?

– Я же тебе говорил, что иногда моются.

– Но не каждый день. Значит, они такие же грязные, как крестьянки? Так же пахнут?

Трудно объяснить человеку, который ежедневно плескался в небольшом бассейне, как это европейские принцессы могли предпочесть духи и притирания проточной воде и часто использовали парики, чтобы скрыть гнид и вшей в волосах.

Если обитатели прибрежных пустынь или жители холодного высокогорья могли переплюнуть в пренебрежении гигиеной самых нечистоплотных испанских горцев, то жители Куско, наоборот, уделяли столько внимания уходу за телом, что Алонсо де Молина быстро смекнул, что следует тщательнее следить за собой, если он не желает оказаться белой вороной.

Погружение в ледяную воду, когда дул ветер, от которого перехватывало дыхание, было конечно же суровым испытанием, однако пример девушек вынуждал его, пусть даже из нелепого мужского самолюбия, каждый вечер составлять им компанию в этом самоистязании.

– Это не Гвадалквивир в августе и не Канары в сентябре… – трясясь от холода, сетовал он. – И не для того меня мать произвела на свет, чтобы я в итоге превратился в сосульку… Видел бы меня Писарро, который вообще никогда не купается!..

Обычно он выскакивал из воды, выбивая дробь зубами, и сломя голову мчался в пещеру, чтобы повалиться на шиншилловые шкурки и отдаться в руки Найке и Шунгу Синчи, которые растирали его, чтобы он согрелся, и очень часто дело заканчивалось тем, что они занимались любовью, пока пот вновь не начинал струиться по телу.

Во время похода он вдруг почувствовал, что ему недостает купания в озере и ночей в пещере, и подумал, не лучше ли было остаться в долине, уповая на то, что беглецы никогда никому не расскажут, где именно находится их убежище.

Это было, наверное, подходящее место, чтобы состариться и вырастить детей, вдали от гражданских войн и вторжений, где не пришлось бы выбирать, к какому лагерю примкнуть, и не имело бы никакого значения, кто там правит в остальном мире – Уаскар, Атауальпа или, может, суровый германский император.

Это мог быть его крохотный «остров» в море высоких гор; небольшое собственное королевство внутри огромных чужих королевств; место, которое он искал с того самого дня, когда решил отречься от мира и навсегда порвать со своим прошлым.

Когда они наконец взобрались на последнюю гору, с которой еще можно было разглядеть край Куйчи Коча и вход в самую большую пещеру, он ощутил какую-то горькую пустоту под ложечкой и впервые понял, что должны были чувствовать Адам и Ева, когда их изгнали из рая.

– Проклятье! – только и сказал он.

Ночью Найка, завернувшись в одеяло, легла лицом к небу и не позволила никому ее отвлекать; она так пристально изучала небесный свод, что казалось, будто ее душа устремилась вверх через взгляд.

На рассвете у нее уже был начерчен на земле ряд линий и обозначены крестом стороны горизонта.

– Туда, – она указала на северо-запад.

– Ты уверена?

– Если звезды остаются прежними и продолжают вести себя так же, как уже миллионы лет, тогда – да, уверена.

Ее ответ был таким твердым, что испанец не осмелился перечить, возможно потому, что ему больше, чем остальным, нужна была надежда и вера, что он вовсе не обречен всю оставшуюся жизнь так и бродить по диким местам.

Уныние или усталость, вызванные высотой, которые так сильно действовали на него вначале, уже его не изводили, и он чувствовал себя совершенно свободно в чистом и разреженном воздухе гор, однако все еще уступал в выносливости этим хилым с виду человечкам, когда нужно было преодолевать длинные расстояния, к тому же его беспокоило, как скажется это приключение на детях, которые были уже на подходе, хотя и Найка, и Шунгу Синчи выглядели здоровыми, бодрыми и такими веселыми, будто тяжелое путешествие было всего лишь приятной прогулкой в поисках окончательного чудесного пристанища.

Солдаты появились неожиданно, словно выросли из-под земли или свалились с неба: этот народ умел маскироваться не хуже хамелеонов, – и было их столько, и так им не терпелось метнуть свои копья и выпустить стрелы, что испанец с Кальей Уаси сразу поняли, что сопротивление неминуемо обернется кровавой бойней.

На них была военная одежда: толстые разноцветные нагрудники, на голове – шлемы с плюмажем, а на круглых щитах – броский рисунок их «айлью», или клана, что-то вроде орла с огромными когтистыми лапами; Алонсо де Молине показалось, что он вроде бы видел его раньше.

Им связали руки, почти пережав вены в запястьях, бесцеремонно толкнули на землю, и офицер, который, судя по всему, командовал отрядом, однорукий, с лицом, изборожденным глубокими шрамами, поспешно завладел аркебузой, хотя было заметно, что его пугала даже мысль о том, чтобы положить свою единственную руку на дьявольскую «трубу громов», от которой можно ожидать любого ужасного сюрприза.

Затем они уселись и стали ждать.

Напрасно Калья Уаси задавал им вопросы, пытаясь выяснить, кто они такие и кого ждут: они не удостоили его ответом, не проронили ни звука, лишь застыли с непроницаемыми лицами, пока ближе к вечеру на вершине ближайшего холма не показалась группа носильщиков, тащивших паланкин; сидевшего внутри не было видно за толстыми занавесками все с тем же изображением орла с огромными когтистыми лапами.

Алонсо де Молина чертыхнулся, вспомнив наконец, где он видел этот странный тотемный символ.

– Чили Римак! – воскликнул он. – Проклятый сукин сын!

При одной только мысли о встрече с грязным и трусливым Длинноухим, который не остановился перед убийством Хинесильо, а затем послал своих приспешников с приказом убить его, Алонсо де Молину, где бы он ни находился, у него все внутри перевернулось, а запястья начали кровоточить из-за натянутых веревок.

Носильщики со всеми предосторожностями опустили носилки на землю прямо напротив группы пленников, занавеска нарочито медленно открылась и показалось вытянутое заостренное лицо бывшего губернатора Тумбеса, который с явным удовлетворением посмотрел на беззащитного Виракочу и гнусаво проговорил:

– А я уже думал, что не найду тебя.

– Что я такого сделал, что ты меня преследуешь? Что тебе сделал бедняга Хинес, который за всю жизнь и мухи не обидел?

– Он был негром.

– А я?

– А ты белый.

– А ты какой, чертов расист и сукин сын? Зеленый?

– Я инка, и в моих жилах течет кровь богов. – Он оскалился, по-видимому, изображая улыбку. – Мне говорили, что ты потребовал у Уаскара мою голову. Вот она… И что ты собираешься с ней делать?

– Вырву при первой же возможности, Узколицый.

– Будь моя воля, тебе бы ни одной не представилось, поскольку уже сегодня вечером я бы сделал себе из твоей кожи барабан, однако, к несчастью, мой господин Атауальпа желает тебя видеть.

– Зачем?

– Чтобы ты послужил ему переводчиком. – Его явно беспокоило то, что он собирался добавить. – Виракочи снова высадились в Тумбесе.

– Сколько?

– Около двухсот.

– Кто ими командует?

– Тот, о котором ты все время говорил: Писарро.

– Писарро! – воскликнул Алонсо де Молина не столько для собеседника, сколько для себя. – Боже праведный! Старый пройдоха выполнил обещание и вернулся, обуреваемый жаждой завоевания, с него станется. Чертов безумец! – Он поднял голову к Чили Римаку. – И где он сейчас?

– Пока в Тумбесе, но послал гонцов к моему господину: предлагает встретиться, чтобы поклониться ему в знак почтения.

– Поклониться, Писарро? – удивился испанец. – Это что-то странное. Писарро склоняет голову только перед Богом или императором.

– Мой повелитель Атауальпа и есть бог и в то же время император. Он согласен, чтобы ему выразили почтение, однако, перед тем как с ними встретиться, желает поговорить с тобой и с Чабчей Пуси. – Он обвел вокруг взглядом и с досадой спросил: – А где этот проклятый предатель курака?

– Решил стать руной… – тут же нашелся андалузец. – Остался наверху, в горах.

– Руной? – переспросил Чили Римак, слегка покривившись. – Жалко! Тоже получился бы красивый барабан… – Он перевел взгляд на девушек. – Которая из вас была его женой? – поинтересовался он.

– Я… – гордо ответила Найка. – А она – его дочь. И закон гласит, что семье руны не следует причинять никакого вреда, потому что он уже расплачивается за все свои проступки. – Она выразительно помолчала и с вызовом добавила: – Ты осмеливаешься бросить вызов законам Империи?

Длинноухий немного подумал и затем ответил с легкой ироничной улыбкой:

– Уважать руну никогда не считалось законом, поскольку он, по собственному определению, даже не существует… Но это древний, почти забытый обычай, и я не хочу, чтобы по моей вине он исчез. Мой повелитель Атауальпа решит, как я должен поступить с вами, впрочем, возможно, я попрошу, чтобы он позволил вам поступить ко мне в услужение… Судя по виду, ты хороша в постели.

– Я жду ребенка, – ответила она. – Знаешь, что бывает с тем, кто тронет беременную женщину?

– Знаю, – насмешливо ответил тот. – А еще знаю, что никакая беременность не длится вечно… – Он повернулся к Алонсо де Молине: – Это ты, что ли, отец?

– Я.

– Обоих? – поинтересовался он, указывая на Шунгу Синчи, и, когда испанец кивнул, добавил: – Видимо, это у вас такая забава – плодить ублюдков. Моя жена Куси-Куильюр родила черного ребенка. – Тон его голоса внезапно изменился, выдавая его безмерную злость. – Я принес его в жертву, чтобы боги помогли мне тебя отыскать.

После жестокого сражения на Апуримаке, войдя в Куско, Атауальпа увидел перед собой практически мертвый город, поскольку большинство родственников поверженного Инки, которые по традиции управляли Империей, в панике бежали и не собирались возвращаться, пока войска генерала Каликучимы стояли в крепости Саксайуаман.

Несмотря на то, что Атауальпа удерживал в плену своего единокровного брата, он пожелал выказать особую милость, объявив всеобщую амнистию и распустив слух о том, что если Уаскар формально признает перед всем двором, что согласен на раздел королевства, он удалится со своими войсками и устроит столицу в Кито, взяв на себя обязательство поддерживать окончательный мир в «Южном королевстве».

Многие сомневались в искренности его намерений, но видя, как все мало-помалу успокаивается и те, кто отважился покинуть свои убежища, не подвергаются репрессиям, основное ядро кусковской знати предпочло вернуться в свои дворцы, и был назначен день, чтобы побежденный Инка публично согласился с разделом Империи.

Был устроен большой праздник с обилием яств, чичи, с музыкой и танцами, и когда в конце установилась торжественная тишина в ожидании, что сейчас появятся оба брата, в огромный зал ворвались солдаты Каликучимы, вооруженные увесистыми булавами, которыми разбили головы практически всем присутствующим.

Позже стало известно, что Чили Римак, бывший губернатор Тумбеса и член королевской семьи, был одним из главных организаторов жестокой расправы, что дало ему возможность стать доверенным лицом нового Инки, которого он до этого уже освободил в Тунепампе.

Предательская расправа раз и навсегда покончила со всяким сопротивлением узурпатору, однако чего не удалось добиться Чили Римаку, Каликучиме, Кискису и даже самому Атауальпе, так это чтобы Уаскар, его дядя Яна Пума или кто-то из немногих людей, которым было известно, где спрятан Секретный город, выдал его точное расположение.

Кого-то поджарили на медленном огне, с других живьем содрали кожу, одновременно натирая солью кровоточащую плоть, а Яна Пуму как уважаемого члена королевской семьи заставили выпить расплавленное золото, однако все сумели унести секрет в могилу, и разозленному Атауальпе пришлось признать, что существует стратегический пункт, на который его власть все еще не распространяется и который в будущем может превратиться в очаг восстаний.

– Найди проводника! – приказал он вне себя от ярости своему верному Руминьяуи. – Кого-нибудь из тех офицеров, которые знают дорогу, и предложи что угодно, потому что до тех пор, пока я не овладею «Старым гнездом кондора», не смогу считаться настоящим Инкой.

– Ни одному проводнику не разрешено пройти весь путь… – таким был обескураживающий ответ. – Он разделен на этапы, и никто под страхом смерти не может знать участок длиннее дневного перехода. Такой порядок установил Инка Пачакутек, и его все время поддерживали.

– А ведь отец меня любил… – с горечью сказал Атауальпа. – Он любил меня больше, чем этого никчемного Уаскара. И при этом так и не раскрыл мне местонахождение города… Почему?

– Потому что по традиции оно известно только Инке и его ближайшим советникам. Уайна Капак хотел, чтобы ты был лишь королем Севера, и ты это знаешь.

– Ты что, обвиняешь меня в том, что я пошел против воли своего отца?

– Не мне судить тебя, мой господин. Я лишь повинуюсь тебе. Ради тебя я лишился глаза и отдал бы другой, если бы потребовалось, лишь бы узнать, где находится этот город, но я никогда не скрываю от тебя того, что думаю. Оставь это дело! Это не твоя земля и не твои люди. Создай свое собственное королевство на севере от Кахамарки и расширь свою империю на восток, до земли ауков. Уаскар слаб, он никогда не отважится на тебя напасть. Он получил урок и навсегда успокоился. Уйдем отсюда!

Однако Атауальпа стремился стать Инкой, а не королем Кито и ауков, поэтому он отослал Руминьяуи на север, а сам остался на юге, желая во что бы то ни стало найти Секретный город, и тут спустя две недели усталый часки упал к его ногам с известием о том, что большие плавучие дома остановились напротив Тумбеса и сто восемьдесят виракоч, вооруженных до зубов, сошли на берег.

– У некоторых четыре ноги… – в заключение сказал он. – Они огромные, с металлической кожей, остроконечными ушами, двумя головами. И хвост такой же длинный, как у лисы.

Груз легенды, словно плита, придавил спину человека, который и без того уже испытывал груз вины, и он испугался, что те самые боги, которые не позволяли ему ступить на священную землю «Старого гнезда кондора» прислали ему врага, в тысячу раз более могущественного, чем армия Уаскара.

– Даже двухсот не набрали!.. – сказал он себе, и только уверенность в том, что их слишком мало, позволила ему заснуть: против такого смехотворного войска он может, когда захочет, выставить почти миллион солдат.

Но были ли они богами, как многие говорили, или это просто другие люди, как уверял Чили Римак, который близко пообщался с одним и убил другого?..

– Приведи ко мне Алонсо де Молину! – властно приказал он. – Он сбежал с Чабчей Пуси в восточные горы. Отправляйся туда и без него не возвращайся! Мне необходимо его увидеть прежде, чем встретиться с новыми пришельцами, ведь они не понимают нашего языка.

И вот теперь Чили Римак видел его перед собой – побежденного и униженного – и ничего так не желал, как покончить с ним тем же вечером, однако страшась гнева Атауальпы – да и грех было упускать единственную возможность узнать слабое место чужестранцев, – сдержался.

– Пусть его постоянно стерегут четыре человека, – приказал он офицеру, который командовал отрядом. – Если он сбежит, прикажу спустить со всех шкуру.

Однорукий, который хорошо знал кровожадный нрав хозяина, лишь утвердительно кивнул.

– Не беспокойся, господин, – сказан он. – Он и моргнуть не осмелится без моего позволения.

Так оно, действительно, и было: когда на следующее утро они двинулись назад, в Кито, четверо солдат, крепко сжимавших в руках острые копья, взяли испанца в кольцо и стерегли каждое движение.

С Калья Уаси поступили таким же образом, и даже с женщин не спускали глаз: совершенно очевидно, что Чили Римак не хотел потерять ни одного из своих пленников, намереваясь с триумфом явиться с ними во дворец Инки.

Таким образом, три длинных дня андалузец бежал, спотыкаясь и падая; он разбил себе лицо, руки и ноги, потел и чертыхался – и все время со связанными руками и под неусыпным наблюдением солдат, понимавших, что малейший промах будет стоить им жизни. А Чили Римак, удобно развалившись в своих носилках, с удовольствием наблюдал, как спотыкается и выбивается из сил его ненавистный враг, хотя наверняка беспокоился о его безопасности, поскольку всякий раз, когда они шли по краю пропасти или переправлялись через реку, приказывал солдатам, крепко держать пленника.

Местность все так же была труднопроходимой, необыкновенно обрывистой и, судя по всему, незнакомой даже тем, кому была поручена трудная задача вести группу: они то и дело останавливались, растерянно шушукались и даже ожесточенно спорили о том, куда идти дальше.

Все знали, что Куско находится на юго-западе, однако юго-запад зачастую казался абсолютно недостижимым местом, так как самые неприступные горы как будто играли, сдвигаясь с места и все время оказываясь у них на пути.

Стремясь избежать опасного русла Урубамбы, которая в верховьях бурно неслась в каньоне, между высоких отвесных утесов или непреодолимых склонов, покрытых непроходимыми, с виду почти тропическими лесами, они слишком отклонились к востоку и попали в лабиринт высоченных гребней и глубоких пропастей, которые уже начали истощать терпение раздражительного Чили Римака.

– Здесь мы не проходили, когда шли туда, – сказал он. – Как это так получилось?

– Проводники где-то сбились с пути, – покорно отозвался однорукий. – Теперь мы заблудились.

– Напомни мне, чтобы я отрубил им головы, когда мы вернемся в Куско. Всем!

Однако на следующее утро вдруг все начали перешептываться, а обрадованные проводники явились с известием, что они наконец нашли тропу, по которой, судя по всем признакам, недавно проходили люди.

Она не была ни широкой, ни удобной, постоянно петляла среди камней, лесов и ущелий, но они шли по ней, счастливые, часа четыре или пять, как вдруг на вершине скалы, которая позволяла держать под контролем перевал, неожиданно возник человек, вооруженный тяжелым луком, и властно приказал им остановиться.

– Почему? – спросил Чили Римак.

– Потому что проход запрещен, – прозвучало в ответ. – И у кого нет разрешения Инки Уаскара, тот приговаривается к смерти.

– Уаскар уже не Инка, – яростно парировал Чили Римак. – Атауальпа является Инкой.

– Я признаю только власть Уаскара, – настаивал тот. – Возвращайтесь назад!

Однако Чили Римак только указал на него пальцем и истерично приказал однорукому:

– Убей его!

Несчастный офицер даже не успел взяться за оружие: в воздухе просвистела меткая стрела и насквозь пронзила ему горло.

Почти мгновенно – так же, как и возник, – лучник исчез, и когда несколько солдат сумели взобраться на скалу, выяснилось, что там никого нет, и тут из какого-то укрытия вылетела новая стрела, сразив самого отважного.

– Это же дорога в Секретный город! – проговорил Калья Уаси, глядя себе под ноги, словно ему не верилось, что он по ней ступает. – Найка была права. И мы находимся близко.

– И что теперь? – поинтересовался испанец.

– Придется повернуть назад, не то он нас всех перестреляет.

– В одиночку? – удивился Алонсо де Молина. – Солдат же больше тридцати.

– Это страж, – с восхищением ответил тот. – Только лучшие офицеры Империи – самые верные, умелые и храбрые – могут рассчитывать на такую честь, как охрана дорог в Секретный город. Знают местность как свои пять пальцев, укрытий у них тут немерено, и без проводника Уаскара ни одна живая душа мимо не проскочит.

Словно в подтверждение его слов, в воздухе просвистела третья стрела, и еще один человек рухнул на землю с предсмертным хрипом.

Чили Римак, едва высунув нос из-за паланкина, служившего ему укрытием, истошно вопил, приказывая своим людям найти невидимого лучника, однако всякий раз, когда кто-то из них предпринимал попытку выйти из убежища, он встречал свою смерть.

– Проклятье! – воскликнул андалузец; он упал на землю и прижался к скале. – Дело принимает любопытный поворот… Эй ты, Узколицый! – крикнул он. – Чего это ты больше не смеешься?

Однако было ясно, что экс-губернатору Тумбеса совсем не до смеха, поскольку он успел потерять своего лучшего офицера и оказался заперт на узенькой тропинке, где выбор у него был невелик: либо получай стрелу в лоб, либо ступай себе назад в лабиринт пропастей и гор.

– Что будем делать? – неожиданно спросил он, обращаясь к ближайшему солдату, который лишь обернулся и ошеломленно посмотрел на него: слыханное ли дело, чтобы человек из верхов – к тому же член королевской семьи – спрашивал его совета.

Шло время.

Сначала это были длинные минуты, затем часы, казавшиеся нескончаемыми, и по мере того, как солнце поднималось к зениту, напряжение возрастало, поскольку единственным хозяином гор и узкой тропинки стало тягостное молчание.

Все ждали решения Чили Римака, однако Чили Римак прекрасно сознавал, что, даже если удастся сразить одинокого стража, они столкнутся дальше со следующим, а потом – еще с одним и еще, и так те постепенно перебьют всех солдат, которые не решились позаботиться о собственном спасении.

– Эй! – наконец крикнул он. – Лучник?.. Ты меня слышишь?

– Слышу… – прозвучало в ответ и так близко, словно стрелок находился в каких-нибудь пятнадцати метрах. – Что тебе надо?

– Чтобы ты показал мне дорогу в Куско… – Он сделал короткую паузу. – Я знаю, что мы нечаянно оказались на запретной территории, но я тебе клянусь, что не имею никакого интереса в том, чтобы добраться до Секретного города. Я всего лишь должен доставить этого человека к Атауальпе, чтобы он послужил ему переводчиком, когда придется встретиться с виракочами.

– Слишком поздно… – Теперь голос раздался почти у них над головой. – Атауальпа уже отправился в Кахамарку на встречу с виракочами.

– Это невозможно! – Чили Римака словно ударили обухом по голове: его худое лицо еще больше заострилось, как будто из него выскочили все пружины. – Невозможно! – повторил он. – Он не мог совершить такой ошибки. Ведь это западня!.. – Он в ярости повернулся к Алонсо де Молине. – Это же западня, правда? О боги!.. О боги!.. – взвыл он, театрально возведя очи к небу. – Вот-вот наступит конец Империи, я мог бы это предотвратить, но один-единственный человек, вооруженный жалким луком, меня задерживает… Ну почему? Почему?

– Да пошел ты! – невозмутимо ответил страж. – Мне приказано никого не пропускать, даже если мир расколется надвое. Так что ты можешь повернуть назад – и спасай себе Империю где-нибудь в другом месте.

– Ты у меня еще попомнишь! – крикнул тот. – Не будь я Чили Римак, если ты не пожалеешь о том, что родился на свет.

– Чили Римак!.. – тут же воскликнул лучник; тон его голоса внезапно изменился. – Что же ты раньше этого не сказал, проклятый убийца и сукин сын?! Это ты, погубивший цвет Империи, осмеливаешься говорить о ее спасении?..

Раздался яростный свист очередной стрелы, и бывший губернатор Тумбеса еле успел броситься на землю, не то она бы попала в цель, которую представлял собой его худой и презрительно сморщенный нос.

– Щиты! – в ужасе закричал он. – Несите щиты! Живо! Назад!.. Назад!

Солдаты столпились впереди него, образовав настоящий заслон, который полностью скрыл его от взгляда лучника, и все вместе они начали поспешно отступать, не спуская глаз с тех точек, откуда могла возникнуть опасность.

И тут, воспользовавшись суматохой и полной растерянностью солдат, Чабча Пуси, словно тень, вырос из-за камней, где он прятался уже много часов, ловким движением перерезал путы испанца и увлек за собой, заставив скатиться с откоса, подальше от тропинки и с глаз похитителей долой, да так стремительно, что тот даже не успел понять, что происходит.

– Я уж думал, что ты никогда не придешь! – воскликнул испанец, придя в себя и восстановив равновесие. – Где ты был?

Тот показал на заросли в полусотне метров от них.

– Все время неподалеку, но мне никак не представлялся случай вмешаться.

– А пушка?

– В лощине…

Через несколько минут, когда бывший губернатор Тумбеса все еще пытался перегруппировать свои силы и найти способ разделаться с одиноким лучником, намеревавшимся его убить, вдруг, как ему показалось, наступил конец света: раздался жуткий взрыв, оглушивший солдат, огонь поверг их в ужас, дым вызвал смятение, а крики раненых привели к тому, что те, у кого еще доставало сил удержаться на ногах, сломя голову кинулись прочь, побросав оружие, и тут же исчезли из вида среди камней.

Это была настоящая бойня, потому что град картечи обрушился почти в упор на человеческую массу, которую представляли собой сгрудившиеся солдаты, у которых не было времени даже попытаться прикрыться своими непрочными хлипкими щитами, когда у них на глазах тела вдруг превращались в бесформенное месиво крови и вырванных частей тела по вине огромной золотой «трубы громов»; развороченная взрывом, она напоминала трагический цветок смерти.

Алонсо де Молина медленно подошел к тому месту, где умирал Чили Римак, внутренности которого разметало по тропинке, и, окинув его долгим взглядом, в котором смешались сострадание, отвращение и презрение, произнес:

– Теперь твоя кожа не годится даже для барабана, но даже так ты не расплатился за свои преступления…

Тот лишь страдальчески взглянул на него – казалось, его глаза вот-вот выскочат из орбит, – и с величайшим усилием поднял руку и указал на то, что осталось от пушки, словно желая задать вопрос, который так и не прозвучал, потому что, когда он все-таки сумел разжать губы, из его рта вырвалась густая струя крови, и он умер.

Испанец еще долго задумчиво смотрел на него: ему было не по себе, потому что он впервые убил человека исподтишка, хладнокровно и без предупреждения.

Поджигая фитиль, он видел перед собой пару десятков подручных грязного убийцы, превратившего Хинесильо в барабан и принесшего в жертву языческим богам своего сына, поэтому то, что он обрушил на них град картечи, хотя они и стояли к нему спиной, не могло считаться проявлением трусости, скорее, это был акт возмездия. На протяжении всей своей долгой жизни военного человека, Алонсо де Молина ни разу не действовал подобным образом, но, как ни пытался он отыскать в глубине души что-то похожее на раскаяние, его он так и не нашел.

Слишком многое в тот момент было поставлено на карту, и что действительно было важно, так это то, что они остались одни, поскольку сбежали даже носильщики, и они молча смотрели друг на друга, подавленные размахом трагедии, свидетелями которой только что стали. И тут у них над головой раздался уже хорошо знакомый голос.

– Что это было?

Они задрали головы и увидели стража, который вновь появился на скале.

– Это Виракоча, Повелитель грома и смерти, союзник Уаскара, покончил со своими врагами… – спокойно объяснил Калья Уаси. – Мы бежали от узурпатора Атауальпы, и, когда искали Секретный город, нас схватил Чили Римак, но теперь его больше нет и мы можем продолжить путь.

– Город – это место науки и мира, а не войны и смерти, – отрезал лучник. – Людям вроде вас там нечего делать, так что вряд ли вы станете желанными гостями.

– Подожди!.. – поспешно вмешалась Найка. – Виракоча не только Повелитель грома и смерти… он еще и ученый амаута во многих других областях знания. Быть может, мой отец Урко Капак сумеет убедить остальных членов Совета принять нас.

– Урко Капак? – удивился страж. – Королевский астроном? Как тебя зовут?

– Найка.

– У Урко Капака нет дочери с таким именем.

– Когда я жила в городе, меня звали Кинди Килью, «Желтая колибри», однако в Куско меня заставили поменять имя, когда мне исполнилось тринадцать, потому что, как говорили, это не женское, а девичье имя.

– Кинди Килью… – повторил страж, словно сам себе. – Я помню, как ты проходила здесь, когда тебя отправили в Куско. В то время ты была совсем еще девочкой. – Он развел руками в знак того, что ничем не может помочь. – Мне очень жаль, – добавил он. – У меня строгий приказ: никто не может здесь пройти без разрешения Уаскара. – Он указал рукой на Алонсо де Молину. – И уж тем более чужестранец.

– Это мой муж… – гордо сказала девушка. – И отец ребенка, которого я жду. Где он родится? Мы так и не найдем приюта?

– Не знаю… – прозвучало в ответ. – Но я ничего не могу поделать. Это может стоить мне жизни.

– Послушай!.. – андалузец попытался воззвать к его разуму. – Уаскар все еще в плену, большинство его приверженцев убиты, и вполне возможно, что по этой дороге уже больше никто не пойдет… Что ты собираешься делать? Состаришься и умрешь в ожидании путников, которым больше не суждено появиться?

– Ну и что с того? – Его голос звучал совершенно искренне. – «Старое гнездо кондора» должно оставаться скрытым, даже когда от внуков моих внуков не останется воспоминаний. Для этого оно и было построено: чтобы пережить всех атауальп и всех уаскаров. Вот поэтому я здесь: чтобы его охранять, и при этом не имеет значения, настигнет ли меня насильственная смерть или я умру от старости. Так было всегда и так будет много столетий.

– А ты не можешь хотя бы пойти и доложить о том, что произошло?

– Когда кто-то придет меня сменить, я так и сделаю. Однако до этого еще больше месяца… – Он помолчал, явно собираясь сказать что-то еще. – К тому же, – начал он, – я не знаю, где находится город. Я там никогда не был.

– Мы теряем время… – нетерпеливо заметил Калья Уаси. – Мой дед Уаман Уаси был стражем, и он уверял, что скорее бы согласился снова попасть в санкай, чем пропустить кого бы то ни было без разрешения.

– Уаман Уаси для нас как легенда, – сказал лучник. – Самый смелый и верный из всех стражников, но как раз поэтому – раз ты его внук – ты лучше кого бы то ни было должен понять мою позицию.

– И куда же нам деваться? Страна по-прежнему в руках Атауальпы, а у нас за спиной одни горы и бескрайние джунгли ауков… В каком направлении двигаться?

– Сожалею, но не могу вам советовать. Я могу только оставаться здесь и выполнять свою работу… Прощайте и желаю удачи!..

Он исчез так же, как появился – словно по волшебству, – и воцарилось глубокое молчание.

А они смотрели друг на друга.

Они знали, что остались одни посреди запретной дороги, в самом сердце ада гор и пропастей, в окружении трупов, над которыми скоро начнут кружить кондоры, а у них нет ни малейшего представления о том, что теперь делать и куда податься.

Алонсо де Молина, который вернул себе оружие, убедился, что с аркебузой все в порядке, привесил меч к поясу и сказал:

– Лучше повернуть назад и поискать место для отдыха. Мне уже поднадоело бродить по горам, потому что с тех пор, как я сошел на берег в этой чудной стране, я только и делаю, что мотаюсь из конца в конец. – Он повернулся к кураке. – Тебе не приходит в голову что-нибудь получше?

Тот отрицательно покачал головой:

– Я не высказываю мнения, поскольку не собираюсь вас сопровождать, – сказал он. – Оставаясь с вами, я никак не могу превратиться в настоящего руну, потому что волей-неволей оказываюсь вовлеченным в ваши проблемы. – Он кивнул в сторону мертвых тел. – Я пытался… – добавил он. – И вот результат. – Он поднял руку, прерывая дочь, которая хотела возразить. – Не надо! Ничего не говори, – попросил он. – Так будет лучше.

– Но ты нам нужен!.. – жалобно проговорила Шунгу Синчи.

– В этом-то все и дело, – прозвучало в ответ. – Руна не должен ни в ком нуждаться и никому не должен позволять нуждаться в нем, или же он перестает выполнять свою жизненную миссию. Мне надо идти, – добавил он. – Одному.

Он поднялся и обвел их долгим взглядом, словно желая навсегда запечатлеть их образ на сетчатке глаза.

– Здесь мы должны окончательно расстаться… – Он наставил палец на Алонсо де Молину. – Хорошенько позаботься о моем внуке, – сказал он. – Мне опять приснилось, что он будет великим правителем.

Тот уверенно кивнул:

– Сделаю.

– Да хранят вас боги.

Он медленно побрел прочь, однако испанец взмахнул рукой.

– Постой! – крикнул он. – Куда ты идешь?

– В «Старое гнездо кондора», – не оборачиваясь, ответил тот.

– Тебя же убьют.

– Сомневаюсь. Как бы то ни было, я все-таки руна, поэтому они обязаны меня принять… – Он кротко улыбнулся. – А если и убьют, где я найду место лучше, чтобы умереть?..

Он усталой походкой прошел под скалой, волоча ноги, словно вдруг постарел на сто лет и исчез из виду за ближайшим поворотом тропинки.

Урко Капак провел ночь – как почти все ночи своей жизни – на крыше «Главной башни амаутов», наблюдая за медленным перемещением звезд и беседуя с ними, как обычно разговаривают с любимыми предметами, которые становятся нашими единственными друзьями, когда мы теряем интерес к людям.

Он называл каждую звезду по имени и знал их маршруты и обычаи: в какие дни им нравилось выставлять себя с большим блеском, а когда они бежали прятаться в глубочайших пещерах, – объединял их по семьям, городам, племенам и даже королевствам, всегда обращая внимание на появление нового и далекого индивидуума со слабым блеском или уклончивым характером, который еще не был тщательно внесен в реестр небес в его поразительной памяти.

Затем, так же неизбежно, как и всегда, наступил мутно-серый рассвет, положив конец единственному настоящему удовольствию, которое у него еще оставалось, предвосхищая появление грубого огненного шара, которому его соплеменники поклонялись, а он втайне питал отвращение, зная, что в действительности это всего-навсего мелкая звезда низшей категории, которая в силу своей подавляющей всевластной близости каждое утро лишает его возможности бесконечно наслаждаться неповторимым зрелищем на небосводе.

Ему досаждало солнце во всех – и в каждом отдельно – проявлениях своего предполагаемого величия: начиная с мнимой божественности, которую ему приписывали жрецы, и кончая назойливым зноем или этим раздражающе ярким светом, который стирает с неба звезды, и после своего последнего путешествия в Куско на свадьбу дочери он практически его не видел, поскольку, стоило солнцу объявить о своем присутствии, он спускался с башни и укрывался в приятном полумраке своего кабинета или же, как этим утром, отправлялся в Зал Совета.

По понятной причине и в силу сложившейся традиции, он всегда оказывался первым в огромном круглом помещении и устраивался на черном каменном сидении, предназначенном, начиная с далекого дня основания города, для королевского астронома, поскольку его обсерватория находилась всего лишь двумя этажами выше, а его жилище – как раз под ней, и ему нравились эти долгие минуты ожидания, когда он еще раз мысленно перебирал события недели, пытаясь выделить круг тем, которые вынесут на обсуждение члены Совета.

Пять недель назад он сам долго распространялся о свойствах кометы, только-только появившейся на небе, пытаясь разъяснить, вопреки большинству личных мнений, что нет никаких оснований непременно считать ее плохой приметой или предзнаменованием бесчисленных несчастий и что это всего лишь естественный результат неизменной звездной механики, досконально изученной его предшественниками, которые с математической точностью предсказали, в какую ночь и в какой точке над горизонтом она вновь появится спустя несколько лет.

Тем не менее в последнее время большую часть времени члены Совета почти всецело посвящали обсуждению запутанных событий насильственного характера, сотрясающих Империю; хотя вмешательство в политику никогда не входило в функции амаутов «Старого гнезда кондора», нынешняя ситуация настолько непосредственно затрагивала город, что мало кому удавалось устоять перед искушением вынести ее на обсуждение.

Можно было подумать, что мир сошел с ума и все, что веками оставалось незыблемым, ставилось под сомнение, и даже самый старый кипу камайок с его безупречной памятью не помнил, чтобы за всю историю инков произошло какое-то событие, отдаленно похожее на те, которые сейчас следовали друг за другом с обескураживающим упорством.

Спустя час бесшумно вошел толстяк Топа Юпанки – как всегда, с пучками трав, которые он собрал во время своей утренней вылазки, – и, поздоровавшись с ним легким кивком головы, сел на свое место и тут же занялся делом: начал с бесконечным терпением изучать принесенные образцы.

Он был человеком замкнутым, молчаливым и не любил участвовать в дебатах Совета или громко заявлять о значении своих открытий в области ботаники, ограничиваясь тем, что делился огромным запасом своих знаний с небольшой группой учеников, которые повсюду преданно следовали за ним.

Урко Капак ценил его за благоразумие и скромность, хотя и предпочел бы, чтобы тот принимал более активное участие в решениях Совета, поскольку в тех немногих случаях, когда тот выходил из задумчивости, его суждения, как правило, были абсолютно верными.

Этим утром тем не менее он выглядел особенно отсутствующим, полностью погруженным в изучение какого-то сероватого гриба, завернутого в большой платок, и, казалось, не обратил внимания на то, что его коллеги один за другим вошли в зал и расселись по своим местам, и не поднимал головы до тех пор, пока губернатор города, который не обладал званием амаута, но в силу своего положения возглавлял Совет, не призвал присутствующих ко вниманию, позвонив в крохотный колокольчик.

Восемь пар глаз уставились на суровое лицо Тито Амаури, и Урко Капак, который был знаком с ним вот уже больше двадцати лет, сразу понял, что тот встревожен чем-то особенно серьезным.

– Я получил известия из Куско… – начал Наместник, не обращаясь ни к кому конкретно, властным и отчужденным тоном, каким он обычно сообщал о событиях внешнего мира. – Ошеломляющие известия: судя по всему, предатель Атауальпа попал в ловушку в Кахамарке и сейчас находится во власти виракочей, высадившихся в Тумбесе.

Он сделал продолжительную паузу, чтобы дать присутствующим время осознать масштаб события или вполголоса коротко обменяться впечатлением с ближайшим соседом, и, когда решил, что все снова готовы уделить ему внимание, которого требовал сложный момент, добавил:

– По-видимому, единственное, чего желают чужестранцы, – это золото, поскольку в качестве выкупа они потребовали заполнить золотом помещение, которое немного больше, чем это, до уровня поднятой руки стоящего человека…

– Золото?.. – удивился Майта Рока, «Архитектор архитекторов», который был автором самых красивых сооружений Империи. – Вот так глупость! Иметь в руках Инку, пусть и узурпатора, и просить взамен всего лишь золото? Почему золото?

– Похоже, виракочей оно интересует больше всего на свете, – равнодушно ответил губернатор. – Они не хотят власти, земли, рабов, женщин, продовольствия или оружия… Только золото! Наверно, они похожи на ауков из восточных лесов: тех можно соблазнить разноцветными тканями и бесполезными побрякушками.

– И что же, они прибыли издалека и претерпели столько опасностей всего лишь ради золота? – поинтересовался Айри Уако, чья поразительная память и способность разбираться в секретах кипу помогли ему стать магистром историков. – Сомневаюсь.

– Я тоже, – признался губернатор. – Но, как бы то ни было, прямо сейчас из Куско в Кахамарку двинулись сотни лам с грузом золота. – Он немного помолчал. – Исполнить желание чужестранцев не трудно, но мы должны обсудить сложность создавшегося положения… – Он снова прервал свою речь, чтобы положить в рот щепотку листьев коки, которые начал очень медленно жевать, словно надеясь, что это развеет его тревоги, а затем продолжил: – Наш повелитель Уаскар, единственный признанный Инка, прямой потомок бога Солнца, в жилах которого течет кровь всех наших правителей, заточен в крепость Саксайуаман как пленник бастарда, а тот в свою очередь попал в руки странных белых людей, чьи подлинные намерения нам неизвестны. Что будет дальше?

Было очевидно, что никто из присутствующих не решается высказать предположение: они явно предпочитали, чтобы губернатор продолжил, как они надеялись, излагать свои соображения.

– Скорее всего, – наконец добавил он, – Атауальпа решит, что Уаскар попытается заключить сделку с виракочами, предложив им намного больше золота в обмен на то, чтобы они продолжали держать в плену его брата, и освободили его самого. В таком случае, вероятнее всего, Атауальпа, осознав опасность, первым делом прикажет казнить Уаскара.

– Это невозможно! – воскликнул Урко Капак. – Даже Атауальпа не осмелился бы убить Инку.

– Атауальпа пойдет на все, – прогремел густой бас Тиси Пумы, Верховного жреца города, брата Яны Пумы, а, значит, дяди Уаскара. – И я согласен с Тито Амаури в том, что жизнь Инки как никогда подвергается опасности… – Он мрачно покачал головой. – Несколько месяцев назад у нас было два повелителя, а сейчас оба в заточении… Кто же остановит чужестранцев, если те решат двинуться на Куско?

– Чужестранцы – и двинуться на Куско? – недоверчиво повторил Майта Рока. – Как можно даже мечтать о том, чтобы попытаться? Их же меньше двухсот!

– Но они уже захватили Кахамарку и Атауальпу… – заметил Тито Амаури. – Они хозяева Грома и Смерти и обладают огромными животными, которые переносят их с большей скоростью, чем самый проворный из наших часки.

– Ну и что из этого? – не сдавался «Архитектор архитекторов». – Мы можем выставить пять тысяч человек против каждого из них.

– А кто будет ими руководить? Кто знает, как противостоять этому новому оружию и этим дьявольским животным? Солдаты не будут драться, если впереди них нет настоящего Сына солнца, на которого можно положиться и за которого отдать жизнь. Руминьяуи и Кискис – отличные военачальники, знаю, но оба не годятся. Нам нужен Уаскар.

– Но ведь Уаскар в плену…

– Надо его вызволить. Надо сделать так, чтобы он сбежал из Саксайуамана до того, как Атауальпа прикажет его убить.

Восемь амаутов, которые были удостоены звания «Магистр магистров» в каждой из отраслей человеческого знания, добившиеся благодаря своей преданности науке и уму огромной чести войти в Верховный совет Секретного города, растерянно, даже можно сказать почти пристыженно переглядывались, потому что никто из них не имел ни малейшего представления о том, как можно осуществить столь откровенно безумный план.

– Мы мирные люди… – впервые подал голос толстяк Топа Юпанки, забыв на несколько секунд про необычный гриб, который, казалось, занимал его мысли. – И когда Инка Пачакутек приказал построить «Старое гнездо кондора», он четко оговорил, что это будет место для исследований и сохранения знаний, без права вмешиваться в дела внешнего мира, что бы там ни происходило. Если мы попытаемся совершить то, что ты предлагаешь, мы подорвем саму основу нашего существования, для города это не даром пройдет.

– Ты забываешь, что я наместник, – заметил Тито Амаури. – А значит, первый, кто блюдет законы и традиции, издавна определяющие наше существование. Однако до сих пор не было такого случая, чтобы существа, больше похожие на пришельцев с другой планеты, чем из дальних краев, в два счета заняли Империю, в которой – тоже впервые – только-только разгорелась гражданская война. – Он яростно пожевал листья коки и выплюнул густую зеленоватую слюну в стоявший рядом золотой горшок. – Вспомните, что я был первым, кто отказался признать власть Атауальпы, сохранив в тайне расположение города и приверженность к установленному порядку, но это особый случай… Совершенно особый!

– Я согласен, – сказал Урко Капак. – Заняв слишком консервативную позицию в такое время, мы можем оказаться перед лицом непреложного факта, что скоро нам будет нечего сохранять.

Майта Рока и Тиси Пума согласились с его точкой зрения, тогда как историк Айри Уако решительно воспротивился, остальные же члены Совета, не имея личного мнения по этому вопросу, предпочли воздержаться. Топа Юпанки желал только одного – как можно скорее вернуться к изучению сероватого гриба, а Химик и Врач в очередной раз проявили благоразумие, которым славились, и не проронили ни звука.

– Прежде чем голосовать, мне надо знать, какие именно шаги планируется предпринять, – пробормотал Тупак Кече, рассматривая подушечки пальцев своих искуснейших рук, которые принесли ему славу лучшего ювелира за все время существования Империи. – Если «Старое гнездо кондора» решит нарушить нейтралитет, это должно быть при полной гарантии успеха, в противном случае предпочтительнее промолчать. Провал нанесет непоправимый удар по репутации города.

– Мы для того здесь и собрались… – заметил губернатор. – Майта Рока руководил ремонтными работами в Саксайуамане, он спроектировал большую часть потайных ходов. Предполагается, что в этой башне собрались самые светлые умы Империи. Если же мы общими усилиями не сумеем придумать умный план, оставим эту идею.

– Я всю жизнь работал над проращиванием семян и над тем, чтобы получить обильные урожаи… – заметил Топа Юпанки. – Не вижу, чем это может помочь освобождению человека, пусть даже Инки, но попытаюсь… Что мне надо делать?

– Думать.

– Ладно. Подумаю… Кто сейчас комендант Саксайуамана?

– Каликучима.

Это имя совершенно точно произвело впечатление на присутствующих, и в какую-то секунду Урко Капак подумал, что сейчас несколько человек вскочат с места, сочтя дискуссию оконченной, но – вот чудо – даже Айри Уако остался на месте, хотя страх и витал над их головами, подобно гигантскому кондору.

– Каликучима!.. – звонко воскликнул Тупак Кече. – Атауальпа не мог выбрать более кровожадного стража.

– Тем не менее это нам на руку… – заметил Топа Юпанки. – Облегчает задачу.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что он знает о том, какой страх вызывает, и ему никогда не придет в голову, что кто-то задумал освободить Уаскара из самой надежной на свете крепости. И это действительно уже представляется мне большим плюсом.

– Единственный плюс, который я вижу, – резко перебил его Майта Рока, – это то, что нам хорошо известен каждый переход Саксайуамана, однако совершенно очевидно, что даже если мы найдем способ добраться до нашего повелителя, никто из нас не способен вытащить его оттуда. В наш город никогда не ступала нога военного человека… Кто может знать, как взять штурмом главную башню или бесшумно снять часового? Я – разумеется, нет.

– Стражи дороги, – рискнул Урко Капак, – они же были специально отобраны из лучших солдат и преданны Уаскару.

– Ни один страж не согласится покинуть пост, даже чтобы попытаться спасти Инку, – категорически заявил губернатор. – Присяга запрещает это под страхом смерти, и я сам без колебаний казнил бы того, кто бы ее нарушил. «Старое гнездо кондора» имеет приоритет, потому что Уаскар смертен, а город – нет. Надо подумать о ком-то еще.

– Таких нет.

Все повернулись к Айри Уако, который упорнее всех противился идее провести операцию, которая означала бы отступление от замысла великого Инки Пачакутека, когда тот решил основать Секретный город. Историк, который мог повторить слово в слово указы всех двенадцати правителей, лучше кого бы то ни было знал, до какой степени основатель, хоть он и был дерзким завоевателем и жестоким воином, желал, чтобы в «Старом гнезде кондора» велись разговоры исключительно о мире и прогрессе. Большой совет был создан как свидетель и духовный резерв нации, а не судья или участник процесса, и поэтому историк, будучи приверженцем традиций и неисправимым консерватором, счел неслыханной ересью тот факт, что здесь, прямо в Башне амаутов, кто-то осмеливается в открытую говорить о насилии и смерти.

– Таких нет… – повторил он. – Потому что, если бы и нашелся кто-то, способный взять в руки оружие, он был бы недостоин ступить на священную землю города. Если бы только был жив Пачакутек!..

– …перед нами не стояла бы эта проблема, – язвительно перебил его Тито Амаури. – Мы знаем, что ты голосуешь против, и твой голос учитывается, но, пожалуйста, пока не вмешивайся. Какие будут соображения?

– Может, в самом Куско… – рискнул предположить Тиси Пума.

– В Куско не осталось никого, кто был бы верен Уаскару, – изрек губернатор. – Все были казнены, город превратился в гнездо шпионов Каликучимы. Это должен быть кто-то отсюда.

– Ну, в этом Айри Уако был прав, – сказал ботаник. – Не думаю, что во всем городе найдется хоть один человек, который умеет обращаться с оружием, – отрывисто проговорил он. – Или же желал бы это сделать.

Наступившее затем долгое молчание ясно показывало, что они зашли в тупик и ни у кого из присутствующих, похоже, нет приемлемого решения проблемы, и тогда Урко Капак не вполне уверенно заметил:

– На днях меня навестил руна… Полагаю, вы все его видели, потому что он поселился в старой пастушьей хижине. – Он немного подождал, когда слушатели покивают головами, и продолжил все тем же неуверенным тоном. – До того, как стать руной, он был женат на моей дочери Кинди Килью, которую большинство из вас наверняка помнит. Он рассказал мне, что Кинди Килью теперь замужем за одним виракочей, от которого ждет ребенка… – Он опять сделал паузу, на этот раз более долгую. – Вроде бы этот виракоча – храбрый солдат, который отрекся от своего народа и перенял наши обычаи. Может быть, он захочет нам помочь.

– Виракоча? – возмутился Айри Урко. – Чужестранец? Скорее всего, это шпион, подосланный, чтобы попытаться выведать, где находится город… Как ты можешь выдвигать такое предложение?

– Потому что у нас нет другого выхода… – хмуро прервал его наместник. – Я знаю, о ком ты говоришь… – сказал он, обращаясь к астроному. – Этот виракоча вместе с двумя женщинами и одним бывшим офицером копьеносцев устроились в одном из тамбо при дороге, в трех днях пути отсюда. Похоже, ему некуда идти, а женщины беременные. Наши стражи не спускают с них глаз, но, по-видимому, он не собирается приближаться.

– Стражам следовало бы их убить. Таков закон.

Тито Амаури в досаде бросил на зануду историка грозный взгляд.

– Я знаю законы так же хорошо, как и ты, – сказал он. – Ты забываешь, что за все, что касается безопасности города, отвечаю я один. Чтобы добраться сюда, им бы пришлось преодолеть, по меньшей мере, семь заслонов, и я считаю, что уж лучше оставить их в покое, чем столкнуться с его страшной «трубой громов».

– Это всего лишь человек.

– Который прикончил Чили Римака и часть его охраны, прогрохотав адским оружием…

– Убил Чили Римака? – тут же заинтересовался Верховный жрец. – Этот предатель и мерзавец был пособником кусковской бойни. Кем бы ни был тот, кто его прикончил, он заслуживает моего уважения, дружбы и благословения.

– Но при этом остается чужестранцем…

– Чили Римак, Каликучима или сам Атауальпа хуже любого чужестранца, потому что они предали свой народ, развязали гражданскую войну и убивают своих братьев… – Тиси Пума выразительно помолчал и с хитрым видом добавил: – И, в конце концов, мы должны учесть, что если чужестранец потерпит неудачу при попытке спасти Уаскара, наша репутация никак не пострадает, потому что, как известно, в «Старое гнездо кондора» никогда не ступала нога чужестранца.

Вот там начинается путь в Панаму, чтобы навеки погрязнуть в нищете и позоре… А вот тут – в неизведанное, к новым испытаниям или к завоеванию новых земель, к славе и богатству…

Алонсо де Молина в который раз спросил себя, какого рода славы и богатства он добился после бесчисленных невзгод, которые он претерпел, пересекая с севера на юг и с востока на запад самую большую из империй Нового Света, потому что на поверку картина была такая: он сидит тут, у входа старого тамбо, созерцая море облаков и высокие пики, которые словно протыкают их нетерпеливыми пальцами, на руках у него две беременные женщины, которых практически нечем кормить, а впереди – никакого просвета.

Он застрял на середине пути между городом Куско, куда не может вернуться, и таинственным местом, куда ему нет доступа, и в душе у него полный раздрай: вот, хотел примкнуть к народу, а тот его только что отверг, хотел вернуться к соотечественникам – так с ними у него уже нет ничего общего. Вряд ли это можно считать большим достижением – то, что ты с треском провалился, тогда как покинул свою родную Убеду в твердой надежде завоевать целый свет.

Известие о том, что старый Писарро высадился на берег в Тумбесе, повергло его в смятение, поскольку андалузец лучше, чем кто бы то ни было, понимал, что, если уж неистовый эстремадурец задумал завоевать Империю, он пойдет путем кровопролития, вероломства и смерти, поскольку в противном случае его смехотворное войско можно будет прихлопнуть одной рукой.

А он, Алонсо де Молина, не собирается принимать участия в неотвратимо приближающейся грязной и жестокой схватке. Ведь, хотя он и не осмеливается открыто в том признаться, в глубине души он чувствует себя намного более близко связанным с Найкой, Шунгу Синчи и даже с Кальей Уаси, чем с Писарро, Бартоломе Руисом или любым из своих прежних товарищей.

Он уже потерял счет времени, проведенному в этой стране, но за последние месяцы настолько обжился в ней, что вся его предыдущая жизнь словно была окутана туманом, из которого время от времени возникали лица матери или его деда Рухеро – того, который привил ему любовь к рассказам Марко Поло и тем самым внушил страсть к приключениям.

Андалузец не жалел о том, что высадился в Тумбесе, что отправился в безумное путешествие, полное событий, которое, судя по всему, завершилось в самом глухом углу самых высоких и забытых богом гор самой неизвестной из империй, и уж тем более – о том, что он дважды женат, и, разглядев вдали фигуру Найки – она стирала свою изношенную одежду на краю крохотного ручья с почти ледяной водой, – осознал, что пусть он и пропащий человек, без родины, неряшливый и оборванный, на самом деле он в общем-то счастлив, потому что наконец нашел то, что всегда искал: согласие с самим собой и любовь женщины, с которой чувствовал полное родство душ.

Любовь двух женщин, если уж быть точным, ведь если вначале ему было непросто привыкнуть к мысли, что можно одновременно любить больше одной, теперь он понял, что Шунгу Синчи он тоже любит: она – одно из самых нежных, ласковых и самоотверженных существ на свете.

Вот поэтому его главной нынешней заботой было найти такое место, где можно окончательно осесть всей «семь ей» в ожидании событий, которые должны были вот-вот произойти, потому что и у миниатюрной Найки, и у восхитительной Шунгу Синчи уже были заметны первые признаки приближающегося материнства.

До того момента тамбо служило удобным прибежищем, поскольку оно было построено два столетия назад, чтобы было где укрыться путникам, направлявшимся в Секретный город, и всегда содержалось в отличном состоянии, однако съестные запасы, предназначенные для постояльцев, которые бывали здесь не очень часто, подходили к концу, а вокруг, в этих суровых местах, практически ничего нельзя было добыть охотой, рыбалкой или сбором диких плодов.

Что же делать и куда идти?

Где найти крышу над головой для своих детей, когда придется покинуть эти толстые стены, потому что будет нечего есть, разве что грызть камни?

Он оглядел свои развалившиеся сапоги, которые уже сотню раз чинила хозяйственная Шунгу Синчи, и лохмотья – а ведь когда-то это была одежда молодцеватого испанского капитана, – и понял, что скоро окажется в таком же положении, что и на острове Эль Гальо, когда вместе со стариком Писарро и горсткой безумцев ему пришлось грызть ремни в тщетной попытке утолить голод.

Несколько замерзших картофелин, три кувшина кукурузы и дюжина полос сушеного мяса – вот и все, что осталось от запасов тамбо. Необходимо что-то решать, в противном случае, когда выпадет снег, все пути в горах будут отрезаны, и они навеки застрянут здесь.

Калья Уаси был за то, чтобы вернуться к озеру Куйчи-Коча и попытаться пережить в тамошних пещерах самые суровые месяцы холода и дождя, однако испанец боялся, что Найка, которая в связи с беременностью заметно ослабела, не вынесет долгого перехода, учитывая, что из-за последних изменений маршрута, совершенных проводниками Чили Римака, они не были совершенно уверены, где именно находится крохотная долина.

Его беспокоило, как они несколько недель будут продвигаться по жуткому бездорожью и женщинам придется ночевать под открытым небом, и он все никак не мог отдать команду собираться в путь, хотя и знал, что время уходит и каждый день задержки работает против них.

Алонсо де Молина, привыкший – сколько себя помнил – беспокоиться лишь о собственной безопасности, теперь чувствовал себя в какой-то степени подавленным грузом своих новых обязанностей, потому что как-то неожиданно превратился из отважного солдата удачи и любителя приключений в дважды супруга и отца семейства, которому надлежит печься о безопасности и благополучии своих близких.

Теперь нельзя было решить все проблемы, схватившись за рукоятку меча, нажав на спусковой крючок аркебузы или, на худой конец, бросившись наутек, потому что совершая любое действие или предпринимая любой шаг, он должен был учитывать груз, который представляли собой две женщины на поздних сроках беременности, ведь им ни за что, как бы ни старались, не угнаться за ним или за выносливым и молчаливым Кальей Уаси, преданности которого он не уставал удивляться.

Бывший инкский офицер сохранял непроницаемость: он мог целыми неделями не произносить ни слова, погрузившись в молчание, которое словно делало его счастливым, ел ровно столько, чтобы не потерять сознание, героически переносил холод и усталость, а спал, похоже, вполглаза, как хороший охотничий пес.

Не было человека менее услужливого и в то же время более исполнительного, более надежного и верного товарища, даже когда они расходились во мнении, и у Алонсо де Молины часто возникало любопытное впечатление, что перед ним человек, который внезапно потерял все, что составляло его мир, и прибился к своим друзьям, словно это была единственная надежда на спасение, которая у него еще осталась.

В отсутствие любимой женщины, детей, которых надо защищать, Инки, которому служить, командиров, которым подчиняться, единственное, что, похоже, давало Калье Уаси силы жить, было несокрушимое чувство дружбы, которым он пытался заменить все прочие исчезнувшие привязанности.

Алонсо де Молина со своей семьей стали «его» семьей, и было очевидно, что его почти так же, как испанца, волновали безопасность и благополучие женщин. Все вместе они представляли собой странную группу оборванцев, которые, с тех пор как руна их окончательно покинул и они больше не чувствовали его успокоительного присутствия, пусть даже только на расстоянии, выглядели очень жалко: истощенные, неприкаянные, сиротливые.

И вот в этой позе – сидя на корточках у входа в тамбо, – андалузец проводил часы, а то и дни, в поисках несуществующих ответов на вопросы, которые казались неразрешимыми, вероятно, в последней надежде – а ничего другого и не оставалось, – на то, что какое-нибудь чудо придет им на помощь.

– Мы могли бы идти ночью, пересечь Куско под покровом темноты и присоединиться к испанцам в Кахамарке… – как-то раз предложил Калья Уаси. – Если не считать возвращения в долину, это единственное решение, которое приходит мне в голову.

– Ни за что… – отрезал испанец. – Вернуться к ним значило бы оставить тот образ жизни, который мне по душе. Найка и Шунгу Синчи превратились бы в простых «дикарок»-наложниц простого солдата удачи – одного из великого множества, – а мои дети – в отвергаемых всеми «метисов». Ни за что! – твердо повторил он. – Никогда.

– Ты сам себя приговариваешь к одиночеству.

Испанец указал на спящих девушек:

– У меня есть они… – Он слегка улыбнулся. – И ты… И дети, которые появятся на свет, и никто не бросит им в лицо, что их родители принадлежат к разным расам или что у них кожа другого цвета. – Он кивком указал в сторону гор, которые стояли непреодолимой стеной, без конца и без края, но терялись из вида, уходя вдаль. – Здесь столько свободного пространства, наверняка найдется такое место, где золото, религиозные убеждения или цвет кожи теряют свою важность.

– Ты замечтался.

– Если бы я не был мечтателем, то не покинул бы Убеду, не последовал бы за Писарро на остров Эль Гальо, не сошел бы на берег в Тумбесе. – Он покачал головой. – И я отказываюсь смириться с тем, что пришел конец моим мечтам.

– Ну так идем! – настойчиво сказал инка. – Мы можем соорудить носилки, и, когда одна из девушек сильно устанет, понесем ее. Мы же сильные!

Они-то были сильные, это правда, только еще сильнее казались пики, пропасти и бурные реки Восточной Кордильеры, и андалузец продолжал сомневаться, стоит или нет подвергать обеих женщин множеству опасностей тяжелого похода.

Раздался трубный звук большой морской раковины.

Ее зов – глубокий и торжественный – прогрохотал в ущелье, перепрыгивая с камня на камень, и, когда приглушенное эхо первого сигнала растаяло вдали, донесся новый, ясно давая понять, что кто-то надумал явиться и желает таким образом предупредить, что идет с миром и своим приходом не хочет никого застать врасплох.

Несмотря на это, Алонсо де Молина оставил тамбо на попечении Кальи Уаси и, подготовив аркебузу, не спеша отправился вперед, чтобы подождать представительную делегацию в самом широком месте дороги.

Больше всего его удивило, что он не увидел ни одного вооруженного человека; необычными были и одеяния носильщиков, не окрашенные в традиционные цвета их айлью, а просто черные пончо, и на этом фоне – одна-единственная серебристая звезда.

Черным также был паланкин, и занавески, украшенные только пятиконечной звездой, а когда наконец на землю ступил седоволосый старец, на нем тоже была простая длинная туника черного цвета, украшенная массивной серебряной цепью, с которой свисала еще одна такая же звезда.

Они несколько мгновений смотрели друг на друга, и Алонсо де Молина еще до того, как старец открыл рот, понял, кем был его неожиданный гость.

– Урко Капак, королевский астроном.

– Алонсо де Молина, уроженец Убеды, твой зять.

– Как себя чувствует Кинди Килью?

– Хорошо, хотя немного слабая. Здесь не так много еды…

Старец подал легкий знак рукой, и несколько носильщиков, груженные огромными корзинами, прошествовали мимо андалузца – который, хотя его и мучил голод, даже на них не взглянул, – направляясь прямо к тамбо.

– Я принес предложение Большого совета… – тут же объявил Урко Капак, который, судя по всему, был намерен сразу перейти к сути. – Если ты освободишь Инку Уаскара из заключения в Саксайуамане, мы с удовольствием приютим твоих жен и предложим тебе место, в котором ты сможешь окончательно устроиться.

– А как же Атауальпа?

– Твои люди держат его в плену в Кахамарке.

– В плену? – изумился андалузец. – Ты хочешь заставить меня поверить в то, что старик Писарро оказался способен совершить вылазку и захватить Атауальпу?

– Именно.

– Проклятый демон! – он глубоко вздохнул. – Все-таки добился своего! Хитрый лис высадился на берег и при первой же возможности захватил Инку… Святые небеса!

– Атауальпа не является Инкой. Инкой по-прежнему остается Уаскар, который находится во власти своего единокровного брата. И мы опасаемся за его жизнь.

– И правильно делаешь, что опасаешься. Находясь в руках испанцев, Атауальпа не может позволить, чтобы существовал другой Инка, с которым можно вести переговоры.

Урко Капак обошел молчанием тот факт, что первая встреча между Уаскаром и испанскими капитанами Эрнандо де Сото и Педро дель Баррио уже состоялась и на ней Инка опрометчиво заявил:

«Я в три раза увеличу выкуп, который предложил Атауальпа, и, не рисуя никакой линии в качестве предела, наполню комнату до потолка, потому что знаю тайное место, в котором мой отец и его предки хранили свои несметные богатства, тогда как мой брат его не знает и, чтобы выполнить свое обещание, будет вынужден отнять украшения у храмов…»

Среди членов Большого совета подобное заявление вызвало глубоко отрицательную реакцию, поскольку ясно свидетельствовало о том, что Уаскар в отчаянной попытке спасти свою жизнь готов предложить сокровища Секретного города и даже навлечь на него опасность, открыто объявив о его существовании.

Вновь был вынесен на обсуждение непростой вопрос: что важнее – Инка или город как таковой, но в итоге победило мнение тех, кто считали, что спасение Уаскара – это лучший способ одновременно спасти и город.

Как и предсказывал Уаскар, Атауальпе пришлось оставить без сокровищ храмы Куско, однако хотя в Кахамарку постоянно прибывали караваны лам, груженных золотом, жадность людей Писарро – а к ним еще присоединилось войско его компаньона Альмагро – не знала границ, и, видя, что личная безопасность оказалась под вопросом, узурпатор, скорее всего, приказал подвергнуть Уаскара пыткам с тем, чтобы тот открыл, где находятся несметные сокровища предков, и таким образом утолить жажду наживы тех, кто держал его в плену.

Сделает ли он это по собственной воле или под давлением, ясно было одно: лишенный трона Инка подвергал серьезной опасности самый охраняемый в истории Империи секрет, – и эта угроза значительно повлияла на членов Совета, когда встал вопрос о том, чтобы предложить Алонсо де Молине осуществить рискованную операцию по вызволению Уаскара.

В свою очередь испанец сразу понял, какую серьезную опасность таит в себе столь безрассудное предприятие, но уж что-что, а брать на себя риск он умел, зато оно, несомненно, было идеальным решением почти всех его проблем.

– Я согласен с одним условием… – сказал он, когда вечером они собрались за ужином вокруг огня внутри тамбо. – В случае, если мне не удастся вернуться, мои жены, дети и Калья Уаси окончательно останутся жить в Секретном городе.

– Я – нет… – тут же заметил Калья Уаси. – Я пойду с тобой, и, если ты не вернешься, я тоже.

Андалузец знал по опыту, что бесполезно спорить с человеком, который никогда не спорит, а погружается в молчание и в итоге все равно поступает по-своему, поэтому пожал плечами и сказал:

– Ладно, ты пойдешь со мной. Но остается то же условие: Найка и Шунгу Синчи будут немедленно доставлены в город, и с ними будут обращаться, как подобает.

– Найка – моя дочь, – слегка улыбнувшись, напомнил ему Урко Капак. – А Шунгу Синчи – дочь моего бывшего друга, который к тому же несколько лет заботился о Найке до того, как на ней женился. Как ты понимаешь, я первый заинтересован в том, чтобы эта часть договора была выполнена, но существуют две проблемы… – Он развел руками, словно желая этим сказать, что это не его вина. – Во-первых, вам придется проделась остаток пути с завязанными глазами. Этот закон существует со времен Пачакутека, и до сих пор никто его не нарушал. Во-вторых, ты как чужестранец побываешь только в определенной части города. Ты не должен ничего знать о его расположении и конфигурации и общаться с кем-либо, помимо установленного круга лиц.

Андалузец подумал, что они слишком перемудрили с мерами безопасности, однако прекрасно понимал, что выбирать не приходится и что, по сути, они правильно делают, что соблюдают все предосторожности, поскольку, зная Писарро, был убежден, что стоит тому проведать о существовании такого места, как «Старое гнездо кондора», он тут же бросится на поиски с намерением его разграбить.

Однако было еще кое-что, что сейчас его глубоко озадачивало: почему, захватив в плен Атауальпу – при том, что путь на Куско вроде как открыт, – его прежний капитан до сих пор не двинулся на столицу.

Спустя шесть месяцев после высадки в Тумбесе старый лис ухитрился взять в плен своего главного противника, и вдруг, вместо того чтобы воспользоваться этим преимуществом и нанести окончательный удар, завоевав столицу Империи, предпочитает бездействовать, ограничиваясь сбором ценностей, и публично заявляет о том, что отпустит пленника, как только тот выполнит обещание наполнить золотом комнату до уровня вытянутой вверх руки.

Либо хитрый эстремадурец даже не допускает мысли, что Атауальпа выполнит свою часть соглашения, либо не собирается выполнять свою, что означает, что будущее узурпатора уже предрешено.

«Он возьмет золото, а потом перережет ему горло, – заключил он. – Этот грязный плут – как бойцовский пес: если уж вцепится зубами, то уже не выпустит жертву, разве что ее у него вырвут…»

Алонсо де Молина уже достаточно хорошо знал характер инков и их общественное устройство, чтобы понять: когда Атауальпа будет мертв, а Уаскар – в тюрьме, не останется никого, кто бы обладал достаточной властью, чтобы принимать решения, а инки – это народ, который приучили – к счастью или на беду – к железной дисциплине, то есть без прямого приказа сверху они не пошевелят и пальцем.

Что будут делать люди, которые привыкли действовать согласно традиционно неизменным нормам поведения, когда столкнутся с изобретательностью и изворотливостью банды своевольных авантюристов, привыкших выживать за счет хитрости и обмана?

Любой испанец может быть одновременно солдатом, вором или генералом, смотря по обстоятельствам, тогда как инки были только солдатами, да и то в весьма определенных обстоятельствах, и в тот день, когда Писарро это обнаружит, он сядет и будет ждать, когда Атауальпа покончит с Уаскаром, – вот тут-то он и казнит пленника, и страна с пятью миллионами жителей попадет прямо ему в руки.

Если подумать, то, вероятнее всего, он уже это обнаружил, и его необъяснимая пассивность последних месяцев соответствует продуманному плану; он понимает, что казнь Атауальпы или преждевременное наступление на Куско приведет к тому, что весь народ объединится вокруг Уаскара и окажет сопротивление, чего он, действуя по-другому, надеется избежать.

Если он до сих пор не пролил ни капли испанской крови, поскольку во время жестокой бойни в Кахамарке, в которой погибли сотни инков, лишь один Писарро получил порез руки, помешав одному из своих самых кровожадных капитанов расправиться с его высокородным пленником, то, вполне возможно, ушлый эстремадурский свинопас вознамерился совершить невероятное: овладеть самой большой и богатой из известных империй без единой потери.

Алонсо де Молина в очередной раз вспомнил, что тот сказал на острове Эль Гальо:

«… Или к завоеванию новых земель и достижению славы и богатства…» – что и говорить, похоже, Писарро уже близок к осуществлению своих самых безумных замыслов.

Майта Рока, «Архитектор архитекторов», и Тупак Кече, Королевский ювелир, посвятили все свое время, умение и память изготовлению макета поразительного сооружения – крепости Саксайуаман. Они не упустили ни одной детали, даже обозначили крошечными фигурками те места, где должны были находиться часовые, не говоря уже о совершенно неприступной камере, в которой содержали Инку Уаскара.

И Алонсо де Молина, которому прежде довелось взглянуть лишь на ее величественную внешнюю стену – которая сама по себе уже поражала воображение, – а теперь детально познакомиться с невероятно сложным устройством этого неповторимого инженерного сооружения, утвердился в своей идее о том, что на всем Старом континенте, пройди его хоть вдоль, хоть поперек, не встретишь ничего отдаленно похожего на чудо, которое возвели на севере Куско двадцать восемь тысяч рабочих, трудившихся без передышки восемь долгих лет.

Все население города и его окрестностей могло укрыться внутри этого гигантского комплекса, подготовленного к тому, чтобы выдержать осаду в течение года, и даже самому безумному полководцу не пришло бы в голову попытаться взять бастион штурмом: казалось, его специально задумали, чтобы он с легкостью заглатывал целые армии нападающих.

Только хитростью, безмерной храбростью и прекрасным знанием каждого из ее бесчисленных потайных переходов и подземных туннелей можно было одолеть ее несомненную неприступность, и испанец, похоже, с первого взгляда понял, что несмотря на усилия Майты Роки и энтузиазм губернатора Тито Амаури вероятность удачного осуществления столь рискованной операции равнялась одной на миллион.

– Так, как ты предлагаешь… – сказал он Майте Роке. – Скорее всего, мы не один день проблуждаем в этом лабиринте. Изощренного ума был человек, который все это придумал.

– Это был я.

– Поздравляю!..

– На самом деле, я это не придумал. А всего лишь восстановил, улучшив прежнюю первоначальную постройку, разрушенную землетрясением… – Он извлек из кожаной сумки длинную веревку, с которой свисало множество других, разного цвета. – Это кипу и некоторые знаки, которые ты найдешь на угловых камнях, укажут тебе путь.

– Замечательно!.. – с иронией воскликнул испанец. – Теперь мне осталось лишь пройти курс расшифровки кипу… Хорошенькое дело!

– С тобой пойдет мой человек, – ответил Майта Рока, задетый за живое: в отношении чувства юмора он не слишком отличался от своих соотечественников. – А ты займешься солдатами.

– Сколько их?

– В настоящее время гарнизон может насчитывать около двух тысяч человек, но на том пути, по которому я тебя направляю, не думаю, что тебе встретится больше тридцати.

– А сколько будет нас?

– Пока что ты, Калья Уаси и проводник… – вмешался Тито Амаури. – Больше нам не на кого положиться.

– А стражи на дороге?

– Они неприкосновенны.

– Зато хороши… – не сдавался испанец. – Я наблюдал одного из них в деле… Мне нужен он и еще двое.

– Нет!

– Послушай!.. – запротестовал Алонсо де Молина. – Ты не можешь просить меня сотворить чудо… Мне неизвестно, сколько у вас стражей, но, полагаю, достаточно, чтобы они время от времени отдыхали и сменяли друг друга. Не думаю, что я многого прошу: выдели для такого особого случая троих, а другим придется приложить дополнительные усилия. Вероятность успеха представляется мне минимальной, а для двоих – нулевой.

В результате он добился лишь расплывчатого обещания подумать, и поэтому следующие дни испанец провел в ожидании ответа, а еще – старался запомнить пункт за пунктом сложную планировку гигантской цитадели, потому что прибыв в «Старое гнездо кондора», он практически оказался пленником.

Его горизонт был ограничен большим двором с высокой стеной, лоскутом серого неба днем и мириадами звезд ночью, и в редких случаях, когда у него была возможность поговорить с Кальей Уаси, тот не мог или не хотел сообщить ему каких-либо сведений о городе.

На него часто накатывало возмущение: как же так, оказаться в самом центре одного из самых чудесных, как он предполагал, мест планеты – и не иметь возможности им полюбоваться; однако, когда гнев и разочарование доходили до высшей точки, он старался успокоиться, убеждая себя в том, что наместник Тито Амаури действует правильно, не позволяя чужестранцу увидеть своими глазами необычное «Старое гнездо кондора».

Найка говорила, что здесь существует в тысячу раз больше сокровищ, чем в самом Куско, и что сказочный золотой диск, изображавший бога Солнца, который он видел во дворце Инти-Уаси во время своей первой встречи с Уаскаром, на самом деле всего лишь жалкое подобие настоящего диска, который Инка Пачакутек расположил в середине главной площади Секретного города.

– Он украшен изумрудами величиной с кулак, а один изумруд, «Глаз Луны», величиной с голову ребенка.

Андалузец все время спрашивал себя, какое выражение лица будет у его товарищей по оружию при виде подобного зрелища и сколько крови они будут готовы пролить ради того, чтобы завладеть столь невиданными сокровищами.

Вряд ли он мог себе представить, что этот роскошный диск солнца, которым он любовался в Куско, достанется при дележе добычи одному из его самых давних друзей, неисправимому игроку Педро Мансо де Легисамо, который в тот же вечер проиграет его в кости.

А пока ему приходилось довольствоваться глупой надеждой: что, возможно, он сумеет помешать тому, чтобы такая красивая страна окончательно попала в руки горстки бессовестных авантюристов, если найдет способ вызволить Уаскара живым, – хотя нередко задавался вопросом, какая разница, кто будет править Империей – Уаскар, Атауальпа или сам Писарро, – ведь совершенно очевидно, что правители принадлежат к одной расе, независимо от цвета кожи, языка или места рождения, словно властолюбие породило их всех скопом, а уж потом они постарались разбрестись по свету.

Он знал достаточно много правителей, чтобы понять, что ими движет лишь неудержимая жажда власти, и всех их – взять хоть сластолюбивого Уаскара с его пятью тысячами наложниц или императора-мистика Карла, кровожадного Атауальпу или аскета Писарро, про которого злые языки говорили, будто в свои пятьдесят с лишним лет он все еще девственник, – объединяла одна черта: безудержное желание любой ценой навязать свою волю, словно подчинение им других людей было единственным подлинным смыслом их существования.

Эта мучительная потребность командовать всегда казалась ему самым что ни на есть настоящим рабством, поскольку чисто логически, чтобы командовать, было необходимо зависеть от тех, кто должен подчиняться. Вот он, Алонсо де Молина, всегда будет Алонсо де Молиной – там, в Убеде, или посреди океана, – а могущественнейший император Карл перестанет быть таковым, как только покинет пределы своего королевства и окажется один.

Жизнь с таким грузом, как необходимость тащить за собой тысячи человек, которым надо указывать, что им делать, на вкус приверженца личной свободы, каким он всегда был, себя не оправдывает, и поэтому он уже давно научился презирать тех, кто в конечном итоге был всего-навсего жертвой своей собственной жажды славы.

Инка Уаскар превратил своих подданных в простых марионеток, Атауальпа – исключительно в солдат, а если Писарро удастся завладеть страной, он сделает их рабами в услужении у Церкви и Короны. Сидя в углу двора и глядя на дождь, который начал потихоньку орошать город, андалузец вновь и вновь спрашивал себя, как на самом деле изменится судьба этих бедных людей, когда они будут переходить из одних рук в другие.

«Будет разрушен один порядок, и наступит новый, но не принесет он ничего положительного нищему крестьянину или одинокому пастуху с Альтиплано, и все это повлечет за собой лишь усиление религиозной борьбы и расовую ненависть…»

Он знал, что все произойдет именно так, потому что наблюдал, как это происходило во всех других местах, которые его соотечественники завоевали до этого, потому что несмотря на видимую добрую волю некоторых законов и усилия таких людей, как брат Бартоломе де лас Касас[70], единственное, что большинство испанских капитанов обычно делали, завоевывая какую-то территорию, это силой навязали религию и обычаи, которые в большинстве случаев сталкивались с самобытностью и нуждами местных жителей.

Неграмотный Писарро, старый свинопас, озлобленный и жестокий, вряд ли окажется более миролюбивым или более уважительным по отношению к коренной культуре, чем Кортес, Бальбоа, Альварадо или любой из многих конкистадоров, с которыми андалузец познакомился после прибытия в Новый Свет, так что все будет разграблено, будут стерты следы тысячелетней Истории, а религиозный фанатизм вырвет с корнем любую веру, которая отличается от узколобого христианства, из-за которого в одночасье обратится в пыль бессчетное число произведений искусства и неоценимый багаж знаний, накопленных на протяжении десятков поколений.

Алонсо де Молина ясно осознавал, что вслед за мечом, отрубающим головы, всегда приходит крест, искореняющий идеи, а за солдатами, которые грабят дворцы и насилуют женщин, – фанатичные священники, которые поджигают храмы и разрушают изображения, поэтому ему стало страшно за судьбу прекрасных зданий, которыми он восхищался в Куско, и тех, которые ему не позволяют увидеть в «Старом гнезде кондора».

Ему ничего на свете так не хотелось, как посетить город и суметь его описать, чтобы для будущих веков, когда от него останутся только груды камней и руины, сохранилось свидетельство, каким он был. Он вспомнил Марко Поло и то, что тому удалось сообщить человечеству своими рассказами, и позавидовал: ведь все, чему итальянец был таким привилегированным свидетелем, навеки осталось в книгах, которые поразят воображение мужчин и женщин, которые, возможно, появятся на свет еще лет через пятьсот.

Поэтому в такие минуты у него возникала почти непреодолимая потребность вскарабкаться на ограду, воспользовавшись темнотой, и дождаться рассвета, чтобы увидеть неповторимое зрелище: как первый луч солнца упадет прямо в центр огромного золотого диска, – но тут же вспоминал, что тем самым он навлечет опасность на свою семью, и в результате так и оставался сидеть, пытаясь представить себе тысячу чудес, которые находятся по другую сторону толстой стены из черного камня.

Затем он провел в неведении два дня, когда ни Майта Рока, ни губернатор, ни Калья Уаси не нанесли ему обычного визита, и он не добился никакого объяснения у тетки, приносившей еду. И вот когда серые сумерки возвестили о приходе больших дождей, которые скоро затопят все вокруг, послышался далекий плач, который постепенно становился все громче и словно завладел всем городом, а у испанца от ужаса зашевелились волосы на всем теле.

Народ плакал, и его скорбь отражалась от стен домов и от склонов соседних гор, которые возвращали, словно эхо, самую глубокую скорбь, которая когда-либо выплескивалась наружу, потому что это было горе, выходившее за пределы собственного эгоизма, потому что каждый плакавший оплакивал и себя, и всех, кто его окружал.

Уаскар умер!

Инка умер!

Бог умер!

– Атауальпа приказал его убить, и Каликучима выполнил приказ… – в тот же вечер объяснил ему постаревший Урко Капак, убитый горем. – Его живьем разорвали на части. Сначала впятером оторвали ему руку, которую Каликучима со своими офицерами зажарили и там же съели, заставляя его на это смотреть. Затем генерал выдавил ему один глаз и тоже съел. Позже оторвали вторую руку, а в конце, когда все вместе схватили тело с одной и с другой стороны, то и голову… Совершенно неслыханное злодеяние.

– Звери!

– А ведь он был Богом, Сыном Солнца! – горестно воскликнул старик. – Что теперь будет с нами? – всхлипнул он. – Что будет с народом, если люди друг друга рвут на части?..

Испанец не нашел, что ему ответить, потому что все никак не мог оправиться от потрясения, которое произвела на него ужасная смерть человека, которого он знал как Всесильного Властителя гигантской Империи, но в глазах которого уже тогда можно было прочесть безмолвный страх перед будущим – ужасным, по предсказаниям жрецов.

Даже в самом страшном сне этот человек не мог бы себе представить, что судьба сведет его с каннибалами и он выступит одновременно в роли жертвы и свидетеля, а его собственный брат, с которым они вместе играли в детстве, отдаст приказ о такой жестокой, дьявольской и жуткой церемонии.

Урко Капак обмяк и опустился на землю: ему уже не доставало сил поддержать свое достоинство. Он уперся головой в высокую ограду и долго смотрел на звезды, несмело пробивающиеся сквозь тучи: они были так хорошо ему знакомы, но сейчас казались другими.

– Иногда мне хочется, чтобы одна из них начала расти и в итоге упала и раздавила бы нас, – сказал он. – Такая катастрофа была бы более быстрой и менее мучительной, чем бедствие, из-за которого моему народу предстоит молча страдать до скончания веков. Наша участь решена.

Испанец не ответил, потому что прекрасно знал, что тот прав и что смерть Уаскара – это как раз тот случай, которого ждал хитрый Писарро, смекнувший, что, поскольку Атауальпа находится в его власти, больше нет такого человека, вокруг которого могло бы сплотиться сопротивление испанцам. Расчленив Инку, жестокий и тупой Каликучима расчленил саму основу Империи, потому что пять миллионов мужчин и женщин вдруг прекратили составлять народ, обеспокоенный общей судьбой, и превратились в пять миллионов разочарованных существ, озабоченных лишь собственным выживанием.

Кто им теперь скажет, что следует делать?

Кто определит им нормы общественных работ, дни отдыха, распределение урожаев, когда или на ком жениться, и даже богов, которым они должны или не должны поклоняться?

Они сами, их родители, деды, прадеды и прапрадеды родились, выросли, обзавелись потомством и умерли в тени детей Солнца, обитавших в золотом дворце Куско, и вдруг оказалось, что эти полубоги, вместо того чтобы их защищать, занимались тем, что рвали друг друга на части, бросив их на произвол судьбы в то время, как другие – новые – боги, возможно, такие же ненастоящие, как и прежние, свободно разгуливали по стране на хребтах жутких чудовищ.

Что же делать?

Как и представлял себе Алонсо де Молина, они ничего не сделали. Лишь продолжили выполнять последний полученный приказ: отправить все золото Империи в Кахамарку, – и в глубокой растерянности сложа руки ждать, что кто-то отдаст им новые приказы.

Однако эти приказы не поступали.

И никогда не поступят.

Испанские капитаны разгуливали по всей стране в сопровождении дюжины аркебузиров, а целые армии инков смотрели на это, не пошевелив и пальцем. А ведь могли с ними расправиться – забить ногами, камнями или просто кулаками, – однако закоренелый фатализм и непобедимый суеверный страх помешали им хотя бы поднять голову.

Горстка бородатых чудовищ, одетых в металл, неожиданно врывается в хижину, насилует женщин – и никто даже не пикнет; аркебузир стреляет в голову крестьянину просто из прихоти – и никто не шелохнется; дворцы и храмы разграблены: ни тебе сокровищ, ни богов, – а равнодушный мир живет своей жизнью, потому что активная до этого нация в полном составе вдруг взяла и впала в непонятное оцепенение.

Даже деревья в лесу или камни на дороге – и то, наверное, возопили бы, однако лишь спрятанный от всех Секретный город оставался прежним на фоне общего упадка, потому что его неукротимый дух самосохранения любой ценой и был как раз тем, что заложил в него Инка Пачакутек, когда основал город.

Более ста лет «Старое гнездо кондора» готовилось к трудному испытанию, которое теперь приближалось, и его руководители прекрасно справлялись с выпавшей им ролью, потому что, как только закончился траур по Инке, они начали готовить народ к наступлению смутного времени.

Губернатор Тито Амаури срочно собрал Большой совет и объявил, что попытка штурма крепости Саксайуаман, естественно, отменяется ввиду того, что она утратила смысл, и после путаной речи, в которой он уклонился от открытого выражения своей личной точки зрения, поставил на голосование вопрос о том, принимать или нет власть Атауальпы, учитывая, что Инки, которому они всегда хранили верность, больше нет.

Историк Айри Уаков все-таки выразил общее настроение в своем коротком выступлении, не лишенном некоторого драматизма в тоне голоса:

– Атауальпа как был, так и остался бастардом, узурпатором, предателем, убийцей и братоубийцей. Оказавшись в плену, он был обязан освободить Уаскара, чтобы тот дал отпор чужестранцам, выдворив их из страны и отложив на время внутренние конфликты, однако он поставил свои подлые устремления выше интересов Империи, поэтому я считаю его недостойным править священным городом Пачакутека. В связи с чем предлагаю признать единственным Инкой Манко Капака, сына Уаскара.

Предложение было принято единогласно, а Верховному жрецу Тиси Пуме поручено тайно наведаться в Куско и сообщить своему внучатому племяннику, что Большой совет решил считать его наследником Империи и бесспорным повелителем «Старого гнезда кондора».

И когда собрание уже подошло к концу, Топа Юпанки спросил:

– А как мы поступим с Алонсо де Молиной?

Этот вопрос, который приходил в голову всем, не имел, однако, такого же простого решения, как вопрос о том, кого признать Инкой. Если Айри Уако во главе группы сторонников предлагал казнить его без промедления, Урко Капак и архитектор Майта Рока выступали против, заявив, что это была бы, несомненно, бесполезная, глупая и неоправданная смерть.

– Речь идет не только о моем зяте и о человеке, выразившем готовность помочь нам вызволить Уаскара, но вдобавок еще и о единственном чужестранце, который говорит на нашем языке, знаком с нашими обычаями и связан с нами узами крови, – заметил астролог. – Убить его было бы ошибкой, предательством, а также пренебрежением по отношению ко мне и оскорблением моего достоинства, поскольку именно я убедил его приехать сюда в моем паланкине и под моей защитой. – Он обвел взглядом одно за другим лица присутствующих и добавил: – И напоминаю вам, что ведь это Большой совет в полном составе просил меня его привезти.

– Я согласен, – сказал Тито Амаури, мнение которого обычно оказывалось решающим. – Убивать его глупо и недостойно… Но как же нам с ним поступить? Как наместник я не могу позволить, чтобы он узнал, как устроен город.

– Оставь его там, где он находится.

– Навсегда?

– По крайней мере, пока мы не найдем решение получше. Возможно, мы могли бы послать его на переговоры с Писарро, чтобы тот признал, что Манко Капак выше по положению, чем Атауальпа.

– Думаешь, кто-то настолько глуп, чтобы, имея в своих руках единственного существующего в данный момент правителя, признать Инку, который находится на свободе и может дать отпор?.. – этот логичный вопрос задал обычно молчаливый Топа Юпанки. – Я бы точно посмеялся над тем, кто обратился бы ко мне с подобным предложением.

Ботаник в очередной раз продемонстрировал свою несомненную способность находить слабое место, поэтому Совет единогласно решил, что пока нет другого варианта, кроме как держать испанца взаперти в ожидании новых событий, которые конечно же не заставят себя долго ждать.

– Это несправедливо!.. – возмутился Алонсо де Молина, когда губернатор пришел сообщить ему решение Большого совета. – Я пришел, положившись на слово Урко Капака, и до сих пор выполнял свою часть соглашения. Если ты не хочешь, чтобы я увидел город, позволь мне, по крайней мере, уйти.

– Куда?

– Туда, где я смогу спокойно жить со своей семьей. Договор был такой: если я помогу вам освободить Уаскара, ты предоставишь мне место, чтобы жить там вместе с Найкой и Шунгу Синчи.

– Уаскар умер, а страна находится в руках Каликучимы, Кискиса или нескольких виракочей, к которым мы никак не можем позволить тебе присоединиться. Ты расскажешь им об этом месте, и они не успокоятся, пока его не найдут.

– Я никогда бы не выдал им секрета, и тебе это известно.

– Пожалуй, что так, – согласился Тито Амаури. – Но я никогда не смогу быть до конца уверен… – Он сидел на небольшом табурете и выглядел крайне усталым. – За это время я научился тебя ценить и доверять тебе… – добавил он. – Но только в личном плане. Официально, как наместник «Старого гнезда кондора», я обязан всячески заботиться о безопасности города и скорее разрежу тебя на куски, чем подвергну его малейшей опасности. Пока в стране будут находиться испанцы, я тебя отсюда не выпущу.

– Писарро никогда не уйдет.

– Когда у него будет золото, которое он ищет, он это сделает.

– Ошибаешься. Его лично золото не интересует. Это всего лишь средство заплатить своим людям и ублажить императора, чтобы тот предоставил ему свободу действий. Его интересует власть, и, зная, что он вот-вот завладеет Империей, он ни на шаг не отступит, даже мертвый. Войдет в Куско или сложит голову по пути к нему.

– В этом случае ты никогда отсюда не выйдешь.

– Значит, я должен считать себя пленником?

– Все мы в настоящее время пленники… – загадочно ответил инка. – Ты – в этих стенах, мы – в этом городе, который уже никогда не сможем покинуть; Атауальпа – в руках Писарро, а Писарро одержим стремлением к власти, которое не позволяет ему покинуть страну, не являющуюся его страной… – Он с грустью посмотрел на него и вдруг с интересом спросил: – А что толкает такого человека, как он, пересечь океаны, чтобы найти смерть вдали от родины?

– Там он пас свиней.

Инка долго думал, а затем смущенно покачал головой:

– В этом-то, несомненно, и заключается разница: никто из наших пастухов не стремился бы ни к чему другому, кроме как пасти скот. Завоевывать империи позволительно только королям. Каждый знает свое место в жизни и никогда его не покидает.

Вновь оставшись в одиночестве и опять глядя на дождь, который, казалось, задумал завладеть Землей, Алонсо де Молина прокрутил в памяти свой разговор с Тито Амаури и пришел к выводу, что тот знает – как и все в городе, – что древнее предсказание о двенадцати Инках скоро исполнится и наступит конец жизненного уклада, существовавшего четыре столетия.

Люди, которые в течение четырехсот лет противостояли чудовищному рельефу, агрессивному климату, сотням разрушительных землетрясений и десяткам диких враждебных племен, тем не менее не нашли способа справиться с горсткой авантюристов – рвачей, каких свет не видывал, – и в результате одно из самых совершенных общественных устройств должно было вот-вот рухнуть по вине самой что ни наесть неорганизованной шайки, которую можно себе представить.

Он опять припомнил ту сцену, когда голодный и побитый жизнью старик в продавленном шлеме размахивал ржавым мечом, умоляя дюжину оборванных бродяг встать вслед за ним по другую сторону тонкой линии, которую прочертил на песке, – и пришел к заключению, что насмешки судьбы намного превосходят самое абсурдное чувство юмора людей и что, если кто-то когда-то написал книгу о будущем, он был безумцем.

Ребенок Шунгу Синчи родился первым.

Найка родила спустя неделю, и на свет появился еще один ребенок, который был меньше и слабее, но с более светлой кожей и своими чертами слегка похож на отца.

Тот получил известия, пребывая в своем заключении, и с нетерпением ждал, когда обе жены придут показать ему младенцев, которые вначале показались ему двумя волосатыми обезьянками; оба были заняты исключительно тем, что отчаянно искали материнскую грудь.

– Они тебе нравятся?

– Я ожидал другого.

– В каком смысле?

– Не знаю, потому что я никогда не видел таких крохотных детей, хотя предполагаю, что со временем они станут привлекательнее… Как их зовут?

– У них пока нет имени, – сказала Найка. – Не будет до тех пор, пока мы не узнаем их получше. Моего мы пока зовем Пуньюйсики, что значит «соня», а ребенка Шунгу Синчи – Уакайсики, что значит «плакса».

– Пуньюйсики и Уакайсики… – повторил испанец. – Язык сломаешь… – Он с обреченным видом показал рукой вокруг. – По крайней мере, времени у меня здесь хоть отбавляй, успею выучить.

– И до каких пор тебя будут держать в заточении?

– Трудный вопрос!.. – ответил он, пожимая плечами. – Судя по тому, как все складывается, мне, скорее всего, не позволят выйти отсюда живым… – Он рассеянно погладил по подбородку одного из младенцев. – И я это понимаю… – кротко заметил он. – Тито Амаури неплохой человек, но на его месте я бы как можно скорее избавился бы от такого тяжелого груза, как тот, который я сейчас собой представляю.

– Мой отец не позволит, чтобы тебе причинили вред.

– Твой отец – всего лишь один из членов Совета, и ему придется подчиниться общей воле… – Он нежно потрепал обеих по руке. – И если мне могут предложить только провести остаток жизни в этих стенах, то я предпочитаю, чтобы со мной покончили как можно скорее. Я знаю, что родился, чтобы умереть, а не для того, чтобы меня держали в клетке.

– Мы поможем тебе сбежать!

Андалузец грустно улыбнулся.

– Как? С двумя сосунками на закорках? – он мотнул головой. – Это тоже не выход. Мы бы не смогли убежать все вместе, а в одиночку мне не хочется… Куда бы я отправился? К Писарро? Он бы начал меня расспрашивать, и стоит ему пронюхать про это место, он его обнаружит, даже если ему придется перевернуть каждый камень в этой стране.

– Почему золото так важно для твоих земляков? – поинтересовалась Шунгу Синчи. – Вот так гоняться за ним кажется мне ребячеством.

– В моей стране золота очень мало, и оно превратилось в символ богатства и власти. У кого есть золото, у того есть все.

– Мать мне рассказывала, что там, в восточных сельвах, есть такой край, в котором нет камней, – сказала Найка. – Только реки, деревья и топкая почва, и для тамошних ауков камень тоже символ богатства и власти… Вы что, такие же первобытные, как и они?

– Вполне возможно… – согласился он. – Хотя должен признаться, я столько всего повидал, что не в состоянии решить, что примитивно, а что цивилизованно. Иногда у меня возникает впечатление, что я прибыл из мира дикарей, а иногда – что дикари это вы, хотя решение этого вопроса возьмет на себя история: проигравший окажется дикарем, победивший – цивилизованным. Так оно всегда и происходит…

Оно и правда начало происходить – спустя несколько недель, когда шестнадцатого июля тысяча пятьсот тридцать третьего года Франсиско Писарро, рыцарь христианства и императора Карла, приказал казнить на треугольной площади Кахамарки язычника Инку Атауальпу, хотя тот уже передал большую часть золота, которое потребовали в качестве выкупа.

Атауальпу обвинили в узурпации трона и убийстве своего брата Уаскара.

Никто не пожелал даже упомянуть о том, что Писарро мог договориться об освобождении Уаскара и получить в три раза больше золота, чем предложил Атауальпа, и не сказал, что он втайне заключил союз с генералом Каликучимой, который в решающий момент подверг Инку пыткам и съел его живьем.

Своим трехсторонним маневром эстремадурский свинопас избавился разом от трех неприятелей, поскольку когда ему представилась возможность, он приказал сжечь Каликучиму, обвинив его в новом предательстве.

Таким образом, путь на Куско, к «пупу Земли», был свободен, и если этому никто не помешает, то завоевание страны превратится в триумфальное шествие. Ведь если выбить краеугольный камень из величественного социального здания инков, оно обрушится, причем даже без грохота: просто растворится в воздухе, словно это была не цивилизация, старательно создаваемая в течение долгого времени, а оптический обман или мираж, и в действительности ее никогда и не было.

Империя Тауантинсуйю – самая обширная, богатая и технократическая империя своего времени – словно захотела в одночасье перейти от наивысшего расцвета к полному развалу, чему способствовала полная неподвижность ее структуры в виде перевернутой пирамиды, в которой все опиралось на хрупкую вершину высшей власти.

Пять миллионов активных инков обратились в каменных истуканов: они видели проходившую мимо жалкую шайку оборванных грабителей – и даже глазом не моргнули, а некоторые – вообще бросились в ноги пришельцам, чтобы поклониться, словно это были не насильники и разбойники, а настоящие боги, явившиеся их освободить.

А от чего освободить-то?

Вероятно, от четырехсотлетнего рабства под гнетом власти, лишившей их даже самых элементарных условий человеческого существования; лишь немногим привилегированным удавалось его поддерживать.

Были ли пришедшие хуже ушедших?

Стал бы Франсиско Писарро убивать своего единокровного брата?

Те, кто не принадлежали к абсолютно закрытой королевской касте, наблюдали за приходом захватчиков со скептическим безразличием людей, раз и навсегда усвоивших, что тому, у кого ничего нет, нечего терять, но другие, кому на самом деле было что терять, изо всех сил искали способ удержать от разрушения старое здание, и Тиси Пума, Верховный жрец Секретного города, спешно отправившись в Куско, встретился там тайком один на один с совсем юным Манко Капаком, первенцем покойного Уаскара.

Он бросился к ногам своего внучатого племянника и молча подал ему красную кисть – знак отличия Инков, детей Солнца.

– Что ты хочешь, чтобы я с ней сделал? – холодно поинтересовался тот.

– Стань Инкой, согласно решению Большого совета «Старого гнезда кондора». И с этого момента ты будешь нашим повелителем.

– Чтобы меня сожрали, как моего отца, или удавили, как моего дядю?.. Что, кроме куска материи, ты мне предлагаешь, чтобы противостоять чужеземным солдатам? Слова?

– И армию в миллион человек. Весь народ пойдет за тобой в сражение.

– А что я понимаю в сражениях?.. Где мои генералы? Мой отец был разбит на Апуримаке, а все его сторонники убиты. Кого я призову на помощь?.. Кискиса и Руминьяуи, которые меня ненавидят за то, что я сын своего отца? Я бы скорее добровольно заточил себя в санкай, чем вручил свои армии этой паре предателей…

– Наверняка найдется кто-то еще.

– Кто? – Юный Манко Капак уже успел усвоить уроки Истории и, судя по всему, не был настроен дать себя соблазнить пустыми посулами. – Кто? – повторил он чуть ли не с вызовом. – Даже со стариком Атоксом я бы не решился противостоять чудовищным «трубам громов» или хрипящим зверюгам этих демонов, только ведь и бедный Лис уже мертв… – Он властным жестом приказал ему подняться с пола и в завершение сказал: – Приведи ко мне того, кто способен противостоять виракочам, и тогда, обещаю, я возьму эту кисть, стану Инкой и сражусь с Писарро. В противном случае, если увижу, что не могу его победить, перейду на его сторону.

– Ты станешь его союзником? – возмутился Тиси Пума. – Ты способен превратиться в орудие в руках врагов своего народа?

– Если не я, то тогда это сделает мой двоюродный брат Топарка, который в силу слабости характера пойдет на поводу у захватчиков. Если Писарро предложит мне трон, я его приму и буду ждать, чтобы при первом удобном случае скинуть испанцев в море.

– Опасная игра…

– Гораздо опаснее будет восстать сейчас с пустыми руками, – сухо прозвучало в ответ. – Мы еще не знаем виракочей, не знаем, в чем они действительно сильны и какое подкрепление могут получить из-за моря. Должно же у них быть какое-то слабое место, но, покуда его не обнаружу, я и шага не сделаю. – Он протянул ему кисть. – Возьми ее!.. – приказал он. – Когда я сочту себя готовым ее принять, дам тебе знать.

Тиси Пума вернулся в «Старое гнездо кондора», уверенный в том, что юный Манко Капак сможет стать замечательным Инкой, поскольку он выказал гораздо больше хитрости, благоразумия и изворотливости, чем за всю жизнь продемонстрировали его отец или дядя. На самом деле, своими действиями он был очень похож на деда – Уайну Капака, который сумел стать одним из самых мудрых правителей Империи.

– Первое, что мы должны сделать, это убрать Топарку, сына Атауальпы… – самоуверенно заявил он, как только оказался перед Большим советом, собравшимся в круглой Башне амаутов. – Писарро, по всей видимости, его выбрал, чтобы посадить на трон в Куско, и если он это сделает, то через него будет править и очень скоро он станет абсолютным хозяином страны. Поэтому нам просто необходимо избавиться от Топарки.

– Каким образом? – поинтересовался Тито Амаури.

– Какое это имеет значение? – холодно ответил Тиси Пума. – Он должен умереть, вот и все. Дело касается будущего Империи, поэтому мы не можем снова подвергать себя такому риску, как существование двух Инков.

– Ты сейчас находишься в самом сердце «Старого гнезда кондора» и заводишь разговор о преступлении, – заметил Айри Уако. – Ты осознаешь, что это значит?

Тот лишь наставил на него палец и ответил все тем же ледяным и решительным тоном:

– Послушай, что я тебе скажу, Айри Уако!.. Если ты хочешь, чтобы у тебя была история, которую ты сможешь рассказывать в будущем, то надо делать эту историю здесь и сейчас, потому что в противном случае нас навсегда из нее вычеркнут. Топарка должен умереть, а Манко Капак – подняться на трон и найти генерала, способного разгромить чужестранцев… – Его тон стал еще более драматичным, как никогда. – Или это, или конец!

Остальные члены Совета достаточно хорошо знали Тиси Пуму: он не был любителем громких слов, и если пришел к такому заключению, то, значит, выбора действительно не было.

Поэтому они сидели молча, обдумывая услышанное и пытаясь свыкнуться с мыслью, что им необходимо принять историческое решение, и тут Топа Юпанки, которому ввиду всех этих событий пришлось отложить травы в сторону и сосредоточиться на сложных политических проблемах, нехотя заметил:

– Существует одно средство покончить с Топаркой… – сказал он. – Хотя он еще очень молод, отец приобщил его к коке и галлюциногенным грибам, и, насколько мне известно, он часто этим злоупотребляет. – Он помолчал. – Я получил экспериментальный вариант, если он попадет к нему в руки, убьет за пять дней.

– Мы ему его подсунем, – сказал губернатор, тем самым ставя точку в столь щекотливом вопросе. – Остается второй пункт проблемы: после того, как Атокс умер, а Кискис и Руминьяуи сброшены со счета, не существует другого генерала, пользующегося уважением и в достаточной степени способного, чтобы реорганизовать наши армии… – Он обвел взглядом одно за другим лица всех присутствующих и спросил: – Есть предложения?

Найке, Шунгу Синчи и их детям наконец было разрешено поселиться вместе с Алонсо де Молиной, и тот после трех месяцев заточения, проведенных почти в полном одиночестве, испытал глубокое счастье и благодарность за то, что семья снова оказалась рядом.

Дети заметно изменились, и уже не были крохотными обезьянками, как в самом начале, а двумя крепкими малышами, которые с каждым днем набирали вес и начали доставлять андалузцу радость: он почувствовал, как благодаря этому близкому контакту, в нем просыпаются настоящие отцовские чувства.

Так прошли две самые счастливые недели его жизни, поскольку, хоть он и не мог покидать пределы огороженной территории, у него было все, в чем он испытывал необходимость. Даже Калье Уаси позволили его навещать, и, хотя инка никогда не отличался разговорчивостью, его компания была очень приятна.

Любовь его жен и детей, компания друга и превосходная еда (Шунгу Синчи научилась добавлять специи) – это было больше того, чего можно желать в его положении, и, поскольку время все равно тянулось очень долго, он по большей части использовал его, чтобы ускорить обучение грамоте Найки и Кальи Уаси.

Они также сшили мяч из кожи и, когда не было дождя, играли, бросая мяч об одну из высоких стен во дворе, что помогало поддерживать физическую форму и не слишком много думать о сложности будущего, которое с каждым разом представлялось все более неопределенным.

Судя по тому, что удалось выяснить Калье Уаси, «Старое гнездо кондора» начало готовиться к длительной изоляции, оборвав единственный контакт, который поддерживало с остальным миром посредством извилистой горной дороги, чтобы таким образом превратиться в абсолютно автономный – забытый всеми и независимый – субъект, который бы при этом сохранял живыми обычаи, законы и традиции инков в течение лет или веков, сколько там еще продлится нашествие.

Больше не существовало даже высшей власти, которой следовало подчиняться, поскольку Инка умер, а его сын пока не согласился стать преемником, так что Большому совету не надо было ни отчитываться о своих решениях, ни назначать сроки, когда вновь начать передавать народу огромный поток своих сокровищ и знаний.

– Если Писарро овладеет Куско, – заметил Калья Уаси, – получится так, словно Секретный город исчез с лица Земли, потому что никто за пределами этих стен не знает его местонахождения, и никто не может выйти из него под страхом смерти.

– До каких пор?

– Пока не вернется комета, которая появляется на небе через каждые семьдесят лет… В этот день пошлют в Куско шпиона, и, если нашествие будет продолжаться, нужно будет ждать еще семьдесят лет.

– Семьдесят лет! Да они свихнулись!

– Ты считаешь, что разумнее разрешить Писарро прийти и разграбить город, как он поступает везде, где бы ни проходил?

– Нет, конечно… Но семьдесят лет – это уже перебор!..

– Таков закон, установленный основателем Пачакутеком. Он родился, когда вспыхнул свет этой кометы, которую многие считают плохим предзнаменованием, а он ей поклонялся.

– Город не может затвориться сам в себе, прячась, словно человек… – возразил испанец. – Это же нелепо!

– Почему? – удивился тот. – «Старое гнездо кондора» было так и задумано: чтобы оно могло оставаться скрытым и самостоятельно себя обеспечивать. Город располагает террасами для посевов, огромными водосборниками, чтобы иметь запасы воды, и пастбищами для скота. Армия может тысячу раз проходить мимо на расстоянии брошенного камня и все равно не обнаружить его здесь, наверху, а строгий контроль за рождаемостью ограничивает прирост населения. Если уж он продержался сто лет, почти не имея связи с внешним миром, то прекрасно продержится еще тысячу лет.

– Как остров посреди гор?

– Вот именно.

– И когда это произойдет? Когда дороги окончательно перекроют?

– Этого никто не может знать… Ходят слухи, что Тиси Пума снова отправится в Куско, чтобы тайно встретиться с Манко Капаком, и по его возвращении Большой совет примет решение. – Чувствовалось, что тема глубоко волнует Калью Уаси. – Они должны хорошо все обдумать, – добавил он. – Они знают, что, когда отдадут приказ, это будет бесповоротно.

– А как они поступят с нами?

– Не имею ни малейшего представления… – уклончиво ответил он.

– Ты уверен?

– Нет. Не уверен… – хмуро сказал инка. – Как я могу быть уверен?.. Предполагаю, что наше будущее будет зависеть от Большого совета. Ты чужестранец, а я солдат, две категории, которые, согласно основным законам города, считаются несовместимыми… – Он помолчал. – Не хотелось бы выглядеть пессимистом, но боюсь, что в решающий момент мы можем рассчитывать всего на три голоса из девяти возможных: Урко Капак, губернатор, Тито Амаури да разве что архитектор Майта Рока…

– Нас убьют?

– А как бы ты поступил на их месте?.. Эти люди только что стали особой кастой, для которых единственное, что имеет значение, – это город. Они даже отрекаются от собственных детей, когда те достигают переходного возраста, потому что как только пересекают «Последнюю дверь мудрости», они почти фанатично посвящают жизнь культу прошлого и его сохранения для будущего. Здесь хранятся все наши знания, которыми мы владеем: сведения о ботанике, архитектуре, истории, химии, медицине и астрономии, – как и большая часть трофеев, добытых за столетия войн и завоеваний… – Он развел руками, пытаясь тем самым сказать: мол, тут ничего не поделаешь, остается только смириться. – Я понимаю – и принимаю, – что тот, кто посвятил жизнь делу сохранения всего этого, не может остановиться перед уничтожением каких-то двух солдат. Они миллионами погибают в ненужных сражениях ради гораздо менее важных целей.

– А почему бы тебе не сбежать? – подкинул идею испанец. – В конце концов, тебя здесь ничего не держит, и ты влез в это дело ради нас. Уходи, пока не слишком поздно.

– Уже слишком поздно, – с легкой улыбкой заметил инка. – Если уж в город трудно попасть, то выйти отсюда невозможно, потому что вокруг нас – одни глубокие пропасти и существует всего одна тропинка, которую неусыпно охраняют. И если в какой-то момент губернатор прикажет перерезать мосты, никто никогда больше не сможет ни подняться, ни спуститься отсюда. Инженеры Пачакутека знали свое дело. Если «Старое гнездо кондора» потеряется, то можешь быть уверен, что пройдут столетия, прежде чем его отыщут.

По возвращении Тиси Пумы из его очередного краткого визита в Куско, Большой совет вновь собрался в Башне амаутов. После многочасовых прений послали за испанцем, заставив его вылезти из постели и явиться на заседание.

Губернатор Тито Амаури, который первым взял слово, вел себя совсем не так, как обычно: сейчас он имел вид человека холодного, решительного и сурового, готового, судя по всему, добиться цели любой ценой.

– Писарро собирается наступать на Куско, – сказал он, как всегда, перейдя прямо к сути. – Если он войдет в столицу, то завладеет страной, и мы превратимся в рабов испанцев. – Он начал яростно жевать коку. – К счастью для нас, его кандидат на трон, Топарка, недавно умер, однако, к нашему несчастью, единственный человек, который мог бы ему противостоять, – Манко Капак, сын Уаскара, – не готов это сделать до тех пор, пока не найдет человека, который командовал бы его войсками… – Он посмотрел прямо в глаза испанцу. – Мы решили, что это будешь ты.

– Я? – удивился Алонсо де Молина; он был потрясен.

– Именно.

– Ты хочешь сказать, что вам пришла нелепая мысль, что испанский капитан, служивший у Франсиско Писарро и императора Карла, будет воевать против своих соотечественников и бывших товарищей по оружию?.. Да это безумие!

– Это отчаяние, а не безумие… – холодно заметил Тито Амаури. – У нас нет другого выхода, потому что никто из нас не знаком с тем, как воюют чужестранцы, с их слабыми сторонами, никто не знает, как прорвать оборону тех, у кого имеются огромные звери и мощные «трубы громов»… Кто же лучше тебя?

– Да любой, потому что я не родился предателем.

– Они уже не твой народ и не твои люди, – заметил губернатор, выплюнув зеленую жвачку в золотой горшок. – Твои жены, твои сыновья и твои друзья – все они здесь, вот их ты и должен защищать.

– Но не выступая же против испанцев.

– А почему нет? Это шайка мерзавцев, которые насилуют и грабят все на своем пути. Они весьма кстати казнили Атауальпу и Каликучиму, но также убили сотни невинных людей, которые лишь не желали становиться их рабами. Ты позволишь поступить так же с твоими женами и сыновьями? Они принадлежат к нашей расе, а для испанцев мы всего лишь дикари – вроде ауков из восточных джунглей.

– Послушай!.. – перебил его Алонсо де Молина. – Послушайте все, потому что я больше не собираюсь это повторять! Никогда, ни при каких условиях, я не выступлю против испанцев. Возможно, вы сочтете меня дезертиром и человеком без родины, потому что я отрекся от своего императора, своей веры и своей национальности, но я совершенно точно никогда не вмешаюсь в схватку между вами. Никогда!

– Значит ли это, что ты не считаешь себя одним из нас? Инкой? – решил уточнить Тиси Пума.

– Стал бы ты столько времени держать меня взаперти, если бы я был инкой? – с вызовом ответил испанец. – Изо дня в день вы напоминали мне, что я чужестранец, а теперь вдруг решили об этом забыть… – Он озадаченно покачал головой. – А вы глупцы! – воскликнул он. – Совсем без головы! Если бы я предал своих, приняв командование вашей армией, кто бы вам гарантировал, что я не пошел бы против вас? Единожды предавший, предаст всегда…

– Твои жены и дети остались бы здесь и ответили бы головой за твои действия, но мы не желаем доходить до таких крайностей… Постарайся понять… – чувствовалось, что Тито Амаури всеми способами пытается держаться примирительно. – Ты хорошо знаешь своих людей, знаешь, что они готовы нас разрушить, уничтожить как страну и как культуру, поработить нас… Почему?

– Потому что они уверены, что у них все лучше.

– И это так?

– Нет. Конечно же нет.

– Тогда в чем дело? Почему бы тебе нам не помочь их остановить? Мы не вторгаемся в их земли, не убиваем их людей, не насилуем их женщин. Мы лишь хотим, чтобы они ушли.

– Они не уйдут… Я это уже сто раз говорил: я знаю Писарро и знаю, что он выйдет из игры только мертвым.

– И его жизнь для тебя важнее, чем жизнь Найки или Шунгу Синчи? – спросил Урко Капак. – Или жизнь Пуньюйсики и Уакайсики?..

– Нет, конечно, – ответил испанец. – Однако точно так же, как я никогда бы не выступил против них, я не выступлю против моего бывшего капитана.

– А тебе придется это сделать!..

Алонсо де Молина повернулся к Айри Уако: это от него исходило столь категоричное утверждение.

– Ты что, собираешься меня заставить? – грозно спросил он.

– Я – нет, – едко ответил тот. – Совет единогласно принял решение, хотя никто так и не отважился открыто сообщить тебе об этом… Ты отправишься в Куско и, встав во главе наших войск, разгромишь чужестранных демонов и окончательно скинешь их в море. Если ты это сделаешь, то будешь пожизненно назначен главнокомандующим и войдешь в состав Большого совета Инки Манко Капака в ранге члена королевской семьи. В противном случае твои жены будут похоронены живыми, а твои дети принесены в жертву богам во имя победы наших войск.

– Ах ты, мерзкий сукин сын!..

Андалузец было бросился к него, но Тито Амаури и Урко Капак заслонили историка собой.

– Постой!.. – крикнул первый. – Айри Уако не виноват. Он сказал правду: это было единогласное решение!

– Единогласное? – удивился испанец, с недоумением повернувшись к Урко Капаку. – И твое тоже?

– Голосование Совета тайное… – заметил губернатор. – Но ответственность за его решения – общая. Тебе придется выбирать между своими товарищами по оружию и семьей.

– Мерзавцы!..

– Никто не хочет никого убивать. Тем более младенцев. Но речь идет о народе: о миллионах других детей, которые родятся рабами… Пойми же, пожалуйста!.. Нам не оставили выбора.

– Приносить в жертву детей не может быть выбором. И загонять человека в тупик, чтобы он выступил против своих…

– Они уже не твои! Ты не раз это говорил.

– Да… – согласился андалузец, внезапно ощутив упадок сил. – Я не раз это говорил. Однако одно дело – говорить и даже чувствовать, а другое, совсем иное, – вдруг обнаружить, что ты уже не вместе с ними, а против них. Совсем иное! – с горечью воскликнул он. – Совсем…

Он несколько мгновений сидел на каменной ступени возвышения, опустив голову и обхватив ее руками, смотрел в пол и слушал шум дождя, который вовсю хлестал снаружи. Наконец, не поднимая глаз, сказал:

– Да откуда же мне знать, как организовать ваши армии?.. Я ни разу не видел, как они дерутся, и не имею никакого представления о том, как они привыкли это делать и какой стратегии следуют. Я всего-навсего капитан аркебузиров, хорошо справляюсь со своим делом, только если мне не надо управлять тысячей с лишним человек… Если их больше, я не знаю, что с ними делать. Генералом в два счета не становятся.

– Зато ты знаешь, как работают их большие «трубы громов». Ты изготовил одну – ту, из которой покончил с предателем Чили Римаком. У нас здесь столько золота и столько ювелиров, что ты бы смог сделать дюжины, если не сотни, раз в десять раз больше по размерам.

– Пушки?.. – удивился андалузец, подняв голову, чтобы взглянуть на губернатора. – Ты меня просишь показать тебе, как изготовить пушки?.. Боже праведный!

– А почему нет? Нам всего лишь требуется, чтобы ты снабдил нас таким же оружием… «пушками» и черной пылью, которая является их духом.

– Думаешь, что этого достаточно? Пороха и пушек?

– Конечно! – запальчиво крикнул Айри Уако. – В одинаковых условиях мы бы скинули их в море раз и навсегда.

– Это не так просто!.. – уверенно заявил испанец. – Чтобы покончить с Писарро, необходимо нечто большее, нежели пушки и миллион человек.

– Разве он бог?

– Нет. Он не бог. Всего лишь человек… И старый. Но крепкий орешек.

– А пушка его может убить?

– Конечно!..

– В таком случае сделай нам пушки, и мы с ним покончим.

– Сомневаюсь.

– Почему? – не унимался историк. – Почему, можно узнать?

– Просто потому, что это Писарро и он доказал, что может завоевать Империю меньше, чем с парой сотен человек.

– Будь у нас оружие, он бы этого не сделал!

Алонсо де Молина обвел взглядом членов Большого совета, и, можно сказать, в его глазах промелькнул оттенок презрения, когда он чуть ли не с вызовом произнес:

– Он бы все равно это сделал. Даже если бы я снабдил вас пятьюдесятью пушками и сотней мешков пороха, он вошел бы в Куско, даже если бы вы и выставили вперед миллион солдат.

– Ты настолько низко нас ценишь?

Он решительно ответил:

– Никоим образом… Я вами восхищаюсь. Народом и солдатами. Я знаю, что вы великий народ и заслуживаете лучшей участи, чем попасть в руки Писарро, но в нем есть нечто такое, что превосходит любые человеческие мерки… – Он замолчал, долго размышлял, а затем, по-видимому, принял непростое решение: – Ладно! – сказал он. – Я изготовлю пушки и порох и научу вас с ними обращаться с одним условием. Всего одним! В тот день, когда эти пушки и этот порох отправятся в Куско, я беспрепятственно уйду отсюда вместе со своей семьей.

– И куда же?

– В восточные сельвы. В бескрайние земли ауков, в которых, надеюсь, я больше никогда не услышу ни о Писарро, ни о Манко Капаке. Я устал от войн и смертей и больше не могу разрываться между верностью моей прежней родине и стране, которая стала мне родиной сейчас… – Он с раздражением поскреб бороду; чувствовалось, что он глубоко подавлен. – Я всего лишь ищу тихое место, где мог бы устроить свою жизнь вместе с теми, кого люблю. Этого мне вполне достаточно.

Верховный жрец Тиси Пума пристально посмотрел на него, а затем, переглянувшись с губернатором, спросил:

– Если мы примем условие, ты поклянешься никогда не возвращаться?

– Конечно!

– И никому не расскажешь о существовании «Старого гнезда кондора»?

– Я поклялся бы честью.

Девять членов Большого совета тихо переговорили друг с другом, и в конце Тито Амаури как официальное лицо вновь взял слово:

– Сколько пушек ты бы мог нам изготовить?

– Около пятидесяти.

– А пороха?

– Сто мешков.

– Что тебе потребовалось бы?..

– Золото для пушек и селитра, сера и древесный уголь для пороха.

– Ты научишь нас обращаться с пушками?

– Естественно.

– Сколько времени тебе понадобится?

– Это зависит от вас… – ответил андалузец, повышая голос, потому что шум дождя временами становился громким. – Но полагаю, что через пару недель все будет готово.

– Я хотел бы верить, что ты не пытаешься нас обмануть… – сказал Урко Капак. – Мне было бы больно, если бы ты так поступил.

– Обмануть вас?.. – удивился испанец. – Каким это образом я мог бы вас обмануть, начиная с того момента как вручу вам пушки и порох?

– Вот это мне и хотелось бы знать.

– Послушай!.. – сказал Алонсо де Молина, прилагая усилия к тому, чтобы не выйти из себя. – Ты однажды меня обманул, заманив сюда, чтобы в итоге запереть в четырех стенах, но я предпочитаю об этом забыть. И вот, что я тебе скажу… – Он широким жестом обвел присутствующих. – Скажу вам всем! Мне уже не важно, как вы поступите… Побьете испанцев или позволите им наступить вам на горло. Я постараюсь никогда об этом не узнать, потому что собираюсь затеряться в самой глубине сельвы… В моих глазах все вы станете одинаковыми, и я покончу и с теми, и с другими. – Он помолчал несколько секунд и затем с вызовом добавил: – С этого момента для меня больше не существует ни инков, ни испанцев. С этого момента я буду считаться лишь с Алонсо де Молиной и его семьей. Всех остальных я считаю мертвецами.

Шел дождь.

Он шел не переставая.

Он шел много часов подряд.

Много дней и недель. Несколько месяцев.

Мир словно превратился в водяную завесу, которая не позволяла увидеть бескрайнюю, бесконечную зеленую равнину, раскинувшуюся у подножия высокой горы, крутой горы, последней и скользкой горы невероятного лабиринта пропастей и гор высокой и неприступной Восточной Кордильеры.

Внизу, у них под ногами, тремя метрами ниже, наконец рождалась темная, густая, влажная, сумрачная и непроходимая сельва диких ауков, которая растянулась на шесть тысяч километров, спускаясь под незаметным уклоном к далеким берегам Атлантического океана – того самого, который также омывает и испанские берега.

Шел дождь.

Почва под ногами была сплошной скользкой топью, в которой зачастую было трудно устоять на ногах. Они насквозь промокли, и лишь Пуньюйсики и Уакайсики оставались сухими внутри широких мешков из альпачьей шкуры, которые несли за спиной матери малышей.

Они остановились после тяжелого перехода и погрузились в созерцание изумрудного ковра, на котором белые пятна тумана и клочки облаков то здесь, то там оставляли свой след, словно какой-то невидимый озорник забавлялся тем, что рисовал их и стирал, где вздумается, на самом огромном из воображаемых полотен.

Шел дождь.

Они опустились на камень, не обращая внимания на воду, которая, похоже, уже стала неотъемлемой частью их жизни, и молча сидели, глядя с некоторым страхом на море высоченных деревьев, которое очень скоро должно было окончательно их поглотить, и в котором им предстояло начать новую жизнь, совсем не похожую на ту, которую они вели до сих пор.

– Ну вот они… – наконец воскликнул Алонсо де Молина, указав подбородком вперед. – Все джунгли для нас.

– И что нас тут ждет?

Он повернулся к Шунгу Синчи, которая задала этот трудный вопрос:

– Одному только Богу известно… Хотя глядя отсюда, сверху, сдается мне, что даже он не может рассмотреть, что творится там, внизу.

– А существует ли то, что мы ищем? – хотелось знать Найке. – Я многого не прошу: место, где бы мы могли быть вместе… И сухие.

– Если оно существует, мы его найдем, – ответил испанец. – Тебе страшно?

– Страшно.

– А тебе?

Шунгу Синчи кивнула головой, и он повернулся к Калье Уаси: тот был погружен в раздумья, устремив взгляд куда-то вдаль.

– О чем ты думаешь? – поинтересовался испанец.

– О том, что у меня такое ощущение, будто меня снова вытаскивают из чрева матери, – очень тихо ответил инка. – Никогда себе не представлял, что однажды смогу жить далеко от гор. Это все равно, как если бы меня заставили родиться заново.

– Еще не поздно вернуться, – заметил испанец.

– Нет, – твердо ответил тот. – Я, как и ты, предпочитаю не знать, что произойдет в Куско, и кто кого уничтожит. Хочу жить с надеждой, что мой мир остается тем же. Что ничего не изменилось, и Империя простоит тысячу лет.

– Я тоже на это надеюсь, – признался испанец. – Когда что-то имеет столько замечательных качеств, оно не должно исчезнуть.

– Но ты же уверен, что она выстоит, разве нет?

– Нет, конечно. Не уверен.

– Несмотря на все, что ты сделал?

– Я не сделал ничего… – уверенно ответил Алонсо де Молина. – Абсолютно ничего.

– Ты нарушил равновесие.

– Кто я такой, чтобы пытаться нарушить равновесие Истории? – мягко ответил тот. – Половина моего существа ощущает себя испанцем, другая половина – инкой… Что я мог сделать, кроме как умыть руки и остаться в стороне от их схватки?

– Но ведь ты не остался в стороне.

– Нет, остался, потому что должен был играть честно и с теми, и с другими. Манко Капак имеет почти миллион солдат, Писарро – пушки и аркебузы… Было бы так же несправедливо дать людей Писарро, как пушки – Манко Капаку.

– Но я же видел, как ты ему их предоставил!.. – возразил Калья Уаси. – Пятьдесят золотых пушек и сто мешков пороха!.. И видел, как они учились с ними обращаться.

– Ты уверен?

– Совершенно. Я видел, как они стреляли. Все работало. А потом видел, как их отправили в Куско. Это долгое путешествие, но они уже должны быть на подходе.

– Возможно, – согласился испанец: он был странно спокоен. – Возможно, работало и, возможно, их повезли в Куско, но точно так же, как иногда следует верить в то, чего не видишь, так иногда – не верить в то, что видишь. Такова жизнь!

– Что-то я тебя не понимаю.

– Когда-нибудь поймешь, но кое в чем ты можешь быть совершенно уверен: хотя эти пушки и эти мешки пороха и достигнут пункта назначения, в решающий момент каждому придется драться своим собственным оружием, и победит он или проиграет – зависит от него самого, только ни ты, ни я никогда об этом не узнаем.

– Почему?

– Потому что будем далеко… Очень, очень далеко!..

Он поднялся на ноги, обратил лицо к небу, чтобы позволить дождю снова омыть его и, взяв в руки аркебуз и непромокаемый мешок из альпачьей шкуры – только в нем можно было сохранить порох сухим и пригодным в этом мире, который казался состоящим из воды, – приготовился начать опасный и скользкий спуск к бескрайней амазонской сельве и своему новому будущему.

– Вперед! – сказал он. – Ауки ждут!

Мадрид – Лансароте, 1987

Примечания

1

Руис, Бартоломе (1482–1532) – испанский мореплаватель и конкистадор. Был кормчим у Христофора Колумба, позже принимал участие в завоевании Перу.

2

Писарро, Франсиско (1471/76–1541) – испанский конкистадор, завоеватель империи инков, уроженец города Трухильо в Эстремадуре.

3

Кортес, Эрнан (1485–1547) – испанский конкистадор, завоевавший империю ацтеков в Мексике.

4

Альварадо, Педро (1485–1541) – один из предводителей испанских конкистадоров, завоевавших Центральную Америку.

5

Нуньес де Бальбоа, Васко (1475–1519) – испанский конкистадор и первопроходец. Первым пересек Панамский перешеек и вышел к Тихому океану.

6

Курака – политический и административный глава провинции в инкской империи.

7

Акомайо – одна из провинций в регионе Куско.

8

Уаскар (1491–1532) – двенадцатый правитель империи инков (с 1527 по 1532 год).

9

Атауальпа (1500–1533) – последний правитель империи инков (1532–1533).

10

Тамбо – почтовая станция (кечуа).

11

Виракоча – бог-создатель мира в религии и мифологии многих андских народов.

12

Кварта – старинная мера длины, равна 21 см.

13

Уайна Капак (1476–1527) – одиннадцатый правитель империи инков (с 1493 по 1527 год), отец Уаскара и Атауальпы, а также инкского полководца Руминьяуи.

14

Новый Свет – название заатлантических земель, данное им первооткрывателями в противопоставление Старому Свету, то есть уже известным землям.

15

Манко Капак – первый правитель и основатель цивилизации инков, живший предположительно в начале XIII века.

16

Супай («тень» в переводе с кечуа) – в мифологии инков бог смерти, предводитель демонов и правитель подземного мира.

17

Часки – гонец, скороход (кечуа).

18

Кордильера – горная цепь, этот термин применяется обычно, когда заходит речь о горных хребтах – в частности о параллельных – Северной и Южной Америки.

19

Детрит – обломочный материал, состоящий из фрагментов раковин, скелетных частей животных или обрывков растений.

20

Чича – кукурузная водка.

21

По утверждению некоторых испанских летописцев (в частности конкистадора Хуана де Бетансоса, записавшего первую известную хронику Перу), мать Атауальпы была наследной принцессой Королевства Кито.

22

Руминьяуи (1490–1535) – военачальник империи инков.

23

Уанкабамба – одна из северных провинций Перу с одноименной столицей, расположенной в долине реки Уанкабамба, вдоль которой проходит Дорога инков, ведущая от Кито к Кахамарке.

24

Парамо – холодные, пустынные нагорья и гребни Анд.

25

Пуна – высокогорный ландшафтный пояс внутри плоскогорий и плато в Центральных Андах Южной Америки.

26

Педрариас Давила, или Педро Ариас де Авила (1440–1531), – испанский государственный и военный деятель, конкистадор. Губернатор Панамы (1514–1526) и Никарагуа (1527–1531).

27

Альферес – младшее офицерское звание в испанской армии.

28

Кублай-хан, или Хубилай (1215–1294), – монгольский хан, основатель государства Юань. Кублай-ханом назвал его Марко Поло.

29

Конкиста – испанская колонизация Америки.

30

Пачакамак – в инкской мифологии бог огня и землетрясений, создавший мир и существа, которые в нем обитают.

31

Терция, или испанское каре, – самое крупное формирование испанской армии в XVI веке (с 1505 г.) и одновременно – вид боевого построения. Могла вести сражение самостоятельно, в нее входил полный комплект необходимых для этого родов войск: пикинеры, мечники, аркебузиры и мушкетеры. Почти до середины XVII века считалась непобедимой. Формировались по территориальному признаку: так, Фламандская терция (одна из наиболее крупных) была расквартирована в Испанских Нидерландах.

32

Гуанако – животное семейства верблюдовых, предок одомашненной ламы.

33

Франсиско де Орельяна (1511–1546) – испанский путешественник и конкистадор, первооткрыватель Амазонки. Участвовал в завоевании Перу вместе с Франсиско Писарро.

34

Эрнандо де Сото (1495–1542) – испанский мореплаватель и конкистадор. Принимал участие в завоевании Перу вместе с Франсиско Писарро. Впоследствии возглавил первую завоевательную экспедицию к северу от Мексики.

35

Диего де Альмагро (1475–1538) – испанский путешественник и конкистадор, участник завоевания Перу. Считается первооткрывателем Чили.

36

Конкистадоры использовали военных собак во время сражений и для насильственных актов против местного населения. Известно, в частности, что Васко Нуньес де Бальбоа в бытность губернатором Дарьена использовал собак для запугивания индейцев.

37

Император Карл V Габсбург (1500–1558) – сын герцога Филиппа Бургундского и испанской инфанты Хуаны. Родился во владениях отца в городе Генте. С детства говорил на фламандском и французском, испанский начал учить только после того, как стал королем Испании (1516), и считал его «трудным языком».

38

Аранхуэс – дворцово-парковый комплекс XVIII века, расположенный в 47 км от Мадрида, памятник Всемирного наследия. В описываемую в романе эпоху земли Аранхуэса, ранее принадлежавшие ордену Святого Якова (Сантьяго), лишь недавно (в 1523 г.) перешли во владение Короны, император еще только задумал устроить здесь летнюю королевскую резиденцию, а устройство садов началось ближе к середине XVI века.

39

Ауки – племя индейцев, живущих в джунглях Амазонии между реками Курарай и Напо.

40

Урубамба – река, протекающая в центральной части Перу. Длина 725 км. Апуримак – река, берущая начало на плоскогорье Пуна в Центральных Андах. Длина 1250 км. Соединяясь на высоте 272 м над уровнем моря, эти две реки образуют р. Укаяли (бассейн р. Амазонки).

41

Новая Гранада – историческая область на территории современной Колумбии. Такой название ей дал конкистадор и первый губернатор Гонсало Хименес де Кесада, уроженец испанского города Гранада.

42

Тьерра-Фирме – историческая область, охватывающая прибрежные территории современных Венесуэлы, Колумбии и Панамы. Первоначальное название Тьерра-Фирме (исп. Tierra Firme «твердая земля, материк») относилось к восточному побережью Венесуэлы, которое было первой материковой частью Америки, открытой испанцами: в августе 1498 года, обследуя устье р. Ориноко, Колумб пришел к выводу, что достиг материка.

43

Сражение при Кахамарке состоялось 16 ноября 1532 года. Небольшой отряд испанских конкистадоров во главе с Франсиско Писарро разгромил инков и взял в плен Атауальпу.

44

Амфитрион – имя греческого царя, ставшее нарицательным, обозначает радушного и хлебосольного хозяина.

45

«Четыре стороны света» (кечуа) – название государства инков.

46

Амаута – мудрец, мастер (кечуа).

47

Кунагуаро – венесуэльский вариант названия оцелота, хищного млекопитающего из семейства кошачьих, обитающего в тропических лесах Центральной Америки и северной и центральной части Южной Америки.

48

Ольянтайтамбо – город, расположенный в 60 км к северо-западу от Куско. Был владением Инки Пачакути (1418–1472), девятого правителя в королевстве Куско, которое он преобразовал в империю.

49

«Пуп Земли» – так переводится с языка кечуа название города Куско.

50

Кискис (?–1535) – инкский военачальник, принимал участие в военных походах Уайны Капака, в гражданской войне встал на сторону Атауальпы, принимал активное участие в войне с испанцами.

51

Инка Рока (1330–1380) – шестой правитель королевства Куско (с 1350 г.).

52

Салкантай – гора в 60 км от Куско, самая высокая вершина хребта Кордильера-Вилкабамба, высота – 6271 м над уровнем моря, относительная высота – 2540 м.

53

Альтиплано – обширное плато в Андах, является западной частью внутреннего плоскогорья Центральных Анд и занимает приграничную территорию Чили, Боливии, Перу и Аргентины.

54

Наска – пустынное плато, расположенное на юге Перу, протяженностью 50 км с севера на юг и 5–7 км с запада на восток. Знаменито своими геоглифами – гигантскими рисунками.

55

Сечура – песчаная и каменистая пустыня, занимающая прибрежную полосу между Андами и Тихим океаном, протяженность с севера на юг около 150 км, с запада на восток – 20–100 км.

56

Чанки – один из народов Инкской империи, проживавший на территории современного района Апуримак и враждебно настроенный по отношению к инкам.

57

Ковандонгская Богоматерь – один из самых почитаемых в Испании образов Богоматери. В битве при Ковандонге (приблизительно в 718 г.) готский король Пелайо, основатель Астурийского королевства, одержал победу над маврами. По легенде, в этом ему помогла молитва перед образом Богоматери, с тех пор именуемым Ковандонгским, или «Богоматерью битв».

58

Каликучима (?–1533) – инкский военачальник, один из ярых сторонников Атауальпы, в сражении при Кипайпане 15 апреля 1532 г. разбил и взял в плен Инку Уаскара.

59

Кулеврина – огнестрельное оружие, предшественница аркебузы и легкой пушки.

60

Святая Варвара (в католическом варианте – Санта-Барбара) – раннехристианская великомученица, считается покровительницей артиллерии, огнестрельного оружия и прочих вещей, связанных с огнем, благодаря описанному в ее Житии чуду: ее мучители были испепелены молнией. Пороховой погреб на испанских кораблях назывался «санта-барбара».

61

Чибчи, или муиски, – высокоразвитая цивилизация Южной Америки в XII–XVI веках, занимала значительную часть территории нынешней Колумбии.

62

Абанкай – город, расположенный на пересечении двух важных перуанских дорог: между городами Наска и Куско и дороги из Аякучо в Куско.

63

Урубамба – река, протекающая в центральной части Перу. Берет начало под названием Вильканота на юго-востоке от Куско – в Центральных Андах, на склоне горы Хунурана, на высоте 4314 м, впадает в р. Укаяли. Длина 725 км.

64

Урос – индейский народ, проживающий на территории, прилегающей к о. Титикака, а также на плавучих тростниковых островах на поверхности острова.

65

Священная долина инков – долина реки Урубамбы, которая во времена инков являлась центральным местом империи по добыче ресурсов и выращиванию кукурузы. Здесь сохранилось большое количество археологических памятников инкского периода.

66

Руна (кечуа) – человек, не принадлежащий к конкретной категории.

67

Вискаша – грызуны семейства шиншилловых, напоминают кроликов с длинным беличьим хвостом.

68

Гуанако – млекопитающее семейства верблюдовых, является предком одомашненной ламы.

69

Викунья – млекопитающее семейства верблюдовых, внешне напоминает гуанако, только меньше размером и более стройное.

70

Бартоломе де лас Касас (1484–1566) – испанский священник, писатель, богослов, историк Нового Света (автор монументальной «Истории Индий»). Протестовал против зверств испанцев в отношении коренного населения Америки.

Content

Альберто Васкес-Фигероа
Испанец
Священные земли Инков

Предисловие автора к настоящему изданию

Примечания