Альберто Васкес-Фигероа

Сикарио

Alberto Vázquez-Figueroa

Sicario

Copyright © Vázquez-Figueroa

* * *

Как я вижу, сеньор, вы приехали сюда послушать историю моей жизни. Хотите, чтобы я рассказал про себя… Ну, что ж, так уж и быть. Никакой тайны из этого я не делаю.

Хотя, откровенно сказать, не очень понимаю, что может быть интересного в этом, в моей жизни, но раз уж вы нашли время добраться сюда, за столько километров от своего дома, чтобы послушать меня, то, вполне вероятно, у вас были на это причины достаточно веские. Не мне судить.

Хотелось бы начать, рассказав в какой день я родился, в каком месяце и в каком году, но ни про это, ни про место, где это произошло не имею ни малейшего понятия. Сам-то я о своём рождении, само собой разумеется, ничего не помню, но если это где-то и было отмечено, в чем я лично сомневаюсь, так только в памяти моей мамаши – единственного человека, имеющего более или менее ясное представление о том, где и когда всё это произошло.

А моя мамаша была шлюха.

Проститутка, пьяница, воровка и ко всему прочему, скорее всего, ещё и наркоманка. А то немногое, что приходит мне на ум, вспоминая её, так это – бутылки, катающиеся под ногами по полу, мужчины, с которыми она все время дралась, вонь от блевотины и оглушительный храп, что не давал мне сомкнуть глаз всю ночь.

Также помню, как однажды мы куда-то ехали долго-долго. Было это когда мне исполнилось толи два, толи три года, хотя я всегда подозревал, что это был не простой переезд, а бегство. Побег, наспех организованный, по причине того, что моя мамаша умудрилась обчистить одного из своих клиентов и намеревалась при помощи его денег начать «новую жизнь» подальше от своего городка.

Что меня совершенно никогда не волновало – это то, что мать моя была падшей женщиной, проституткой. И уж не знаю истинных мотивов почему она опустилась до такого состояния, но, если быть совсем откровенным, то думаю, что именно с того самого времени я начал испытывать глубокое отвращение по отношению к женщинам, которые, пользуясь слабостями тех, кто ищет лишь возможность провести с ними немного времени, разбавить, так сказать, одиночество и при этом не очень-то интересуется ценой, но, в конце концов, оказываются без гроша в кармане, с пустым кошельком или совсем без оного.

В городе, куда мы переехали, дела пошли ни сколько не лучше, поскольку моей мамаше тех денег хватило ненадолго и внешние обстоятельства изменились лишь в том, что теперь клиенты были не старые знакомые, заходившие к нам «на огонек», а совершенно не знакомые типы, которых приходилось искать на улицах, где и без неё конкуренция была жестче жесткого, и, ко всему прочему, еще тот холод… жуткий холод, ужасный холод, что пронизывал до самых костей.

По этой ли причине, или по какой другой, но мать стала пить еще больше и все время прибывала в раздраженном состоянии, не упуская маломальской возможности влепить мне оплеуху посильнее или прижечь папироской руку, что по её уверениям было единственным способом успокоить меня хотя бы на несколько минут.

Жили мы в маленькой комнатенке, такой крохотной, что когда она занималась «делами» днем, то меня выставляли на улицу, но когда клиенты приходили к ней ночью, мне ничего не оставалось, кроме как прятаться под грудой одеял, лежать там тихо, не шевелясь, не издавая ни малейшего звука, чтобы не привлекать к себе не нужного внимания и продолжалось это так долго, что иногда не выдерживал и мочился под себя.

Если кто-то из клиентов начинал подозревать неладное, то мамаша успокаивала его, объясняя, что под одеялами спит кот. Она считала, что мое присутствие может каким-нибудь образом смутить или расстроить клиентов и они уйдут, не заплатив.

Следует отметить, что мамаша была далеко не красавица.

Худющая настолько, что кожа еле-еле прикрывала кости, и поскольку все время шлялась не мытая и не чесанная, то ей стоило большого труда затащить к себе в постель какого-нибудь пьянчужку и тем более ублажить настолько, чтобы потом не возникло не нужных разбирательств и опасных проблем.

Вот. Если честно, вам вообще интересно то, что я рассказываю?

Меня всё это ни сколько не волнует, тем более, что то события давно прошедших лет и с тех пор утекло так много времени, что мне иногда кажется, будто всё это происходило не со мной вовсе, а с каким-то другим, чужим человеком.

Так, где мы остановились?

Ах, да!.. Про мою мамашу.

Были ночи, когда, забившись в угол, я наблюдал за тем, что она вытворяла с теми придурками, и вы можете верить или нет, но мне было совершенно наплевать на это, не тревожило, не возбуждало, ни чего не чувствовал.

Есть типы, которые утверждают, что дети просто обязаны любить своих матерей и страдать безмерно, когда попадают в похожие обстоятельства, но мне… но я клянусь, что мать моя представлялась всегда вроде вонючей ведьмы, изредка приносившей в дом немного еды, и любившая меня ещё меньше, чем если бы я был просто тем самым котом.

И, судя по всему, я был для неё единственным, чем она владела, её собственностью и уж, конечно, далеко не самой любимой, а всего лишь спутником или соучастником во всех её несчастьях, на которого она постоянно изливала, не стесняясь, все своё раздражение и разочарование от жизни.

Влепив оплеуху, или отвалив мне пинок, погасив об меня сигарету, она тем самым компенсировала отсутствие стакана с ромом под рукой, но уж если заглядывала в зеркало, что делала, кстати, очень редко, то событие это всегда заканчивалось для меня самым прискорбным образом.

И так продолжалось изо дня в день, и жизнь моя становилась все тяжелей и тяжелей. В прежнем нашем городишке соседки хоть иногда подкармливали меня, делились куском хлеба, но на новом месте, в большом городе, судя по всему, никто не обращал на меня ни малейшего внимания.

Поверьте, сеньор, не так страшно, что за эти четыре года я испытал и голод, и холод, и наблюдал за тем, как какой-нибудь вонючий тип, хрюкая как свинья, рылся своим носом между ног мамаши, как то ужасное чувство, когда ты понимаешь, что ни кому не нужен, что всем совершенно безразлично случится ли с тобой что-нибудь или нет.

Вы можете не поверить, сеньор, но мамаша моя даже не удосужилась придумать мне имя. Не дала ни имени, ни фамилии. Ни какое-нибудь там особенное имя, а самое обыкновенное, самое стандартное, чтобы как-то обозначить меня, а каждый раз, как в разговоре упоминала обо мне, то называла просто «малец» (исп. Chico – Чико), а когда мы оставались одни в комнате, так и вообще никак не называла, потому что и так было ясно, что единственный, кто её выслушивал, был я.

А когда я несколько раз спрашивал её об этом, то отмалчивалась, что навело меня на простую мысль о том, что на самом-то деле она никогда и не собиралась окрестить меня каким-либо образом, и ни одной минуты из своей жизни не хотела пожертвовать на простое дело – поискать способ, чтобы хоть как-то выделить меня среди миллионов похожих на меня детей других проституток, заселивших этот свет.

И потому я навсегда остался Чико (Chico), а когда, спустя уж много лет, нашему обществу понадобилось как-то определиться с моей «юридической персонификацией», то ничего лучшего не смог придумать, кроме как принять фамилию «Гранде» (Grande – Большой), что мне на тот момент показалась ни чуть не хуже, чем какая-нибудь другая фамилия и, к тому же, соответствовала определенным обстоятельствам моей жизни. И, видите сами, что Чико Гранде – вовсе не прозвище, как думает большинство, а всего лишь имя и фамилия, вписанные в мои документы.

Насмешка судьбы над тем, у кого и детства-то никогда не было. Вдобавок, я всегда был таким хилым, таким тщедушным…

Как-то вечером, когда моя мамаша «занималась» с тремя типами и ещё одной шмарой тем, что и представить себе не возможно, особенно если учесть ограниченные размеры нашей комнатушки и кровати, меня выставили на улицу, где я и столкнулся с Рамиро, еще одним сопляком, таким худым, что ноги его более походили на конечности скелета. Рамиро шлялся по улицам без какой-либо определенной цели с того самого дня, как его мать, судя по всему такая же проститутка, что и моя, исчезла в неизвестном направлении, оставив его без крыши над головой.

Рамиро был старше меня всего лишь на год, но о жизни знал уже предостаточно и всегда имел представление, где можно выспаться в сухости и тепле и где можно раздобыть что-нибудь съестное.

С ним я и ушёл.

Ушел окончательно, отчасти, может быть еще и потому, что когда мы добрались до центра города, то я не имел ни малейшего понятия в каком направлении остался мой «дом» и каким образом вернуться туда.

Хотя, откровенно сказать, у меня и мысли такой не возникло, чтобы вернуться и уж тем более ни разу не вспомнил о своей матери.

Центр города очаровал меня сразу же.

Я, проведший всю жизнь в трущобах на окраине, где точно и сказать-то не могу, среди каких-то деревянных лачуг и «улочек» замызганных настолько, что день там казался серым, а ночи непроглядными, вдруг, словно по волшебству, оказался посредине прекрасной площади, окруженной со всех сторон высоченными зданиями с ярко освещенными окнами и роскошными магазинами, с такими удивительными вещами, выставленными в витринах, что никакая пещера Али-Бабы не могла сравниться.

Должно быть, я так и проходил с раскрытым от удивления ртом дня четыре, не меньше.

А Рамиро, тем временем, учил меня жить.

Точнее сказать, «выживать», поскольку, хотя мир вокруг казался пышным, но очень скоро показал свою настоящую, безжалостную и враждебную натуру, где сотни таких же оборванцев, как мы, прочесывали улицы в поисках куска хлеба.

Очень трудно прожить за счет милосердия, когда само милосердие превратилось в источник существования, к которому ты приник в последнюю очередь, да еще если ты самый маленький и у тебя нет никакого видимого телесного дефекта, что помог бы вызвать капельку сострадания со стороны проходящих мимо людей.

В то время я безумно завидовал разного рода калекам: хромоногим, безруким, одноглазым, потому что все, что им нужно было делать – так это усесться где-нибудь на углу, выставить на показ своё уродство и наблюдать за тем, как тарелочка перед ними наполняется сверкающими монетами.

Нам же с Рамирой, наоборот, приходилось бежать рядом с прохожими, беспрестанно дергая за полы пальто и жалобно хныкая, чтобы в большинстве случаев в ответ получить пинок или презрительную пощечину, да и то, хорошо еще, что не наступали на нас своими тяжелыми ботинками.

От того, что все время нужно было смотреть снизу вверх, у меня ужасно болела шея.

На уровне моих глаз оставались лишь Рамиро, какой-нибудь ещё мальчишка, да чья-нибудь собака.

И вот тогда я понял, что отдельно существовал мир взрослых, и эти взрослые не принадлежали к тому же виду, что я или Рамиро, и чья основная обязанность должна была бы заключаться в том, чтобы оберегать, защищать нас, но на самом деле всё оказалось наоборот. Они, эти взрослые, были нашими худшими врагами, потому что именно с высоты их роста нас подстерегали разного рода опасности.

Взрослые гнали нас, лупя изо всех сил, когда мы пробирались в рестораны просить милостыню у тех, кто набивал своё брюхо едой, взрослые вышвыривали нас из теплых подъездов, куда мы прятались на ночь, взрослые пинали нас, когда мы опорожнялись где-нибудь под деревом на площади.

Нам не разрешали пользоваться общественными уборными в барах, и в тоже время, по какой-то причине, не хотели, чтобы мы прилюдно спускали штаны. И то, что было позволено любой собаке, нам же было запрещено, хотя никто так и не потрудился объяснить почему.

И что нам оставалось делать?

Если понадобилось воспользоваться общественным туалетом, будь любезен заплатить, однако, никто и никогда не заставлял тех типов, гордо отсвечивающих золотыми кольцами и такими же часами, и выводил своих проклятых псов на прогулку, чтобы они ходили именно туда, в городские сортиры, а не гадили где придется на мостовой.

Клянусь, лично я никогда не опорожнялся на тротуарах.

Чтобы облегчиться, я обычно подыскивал какой-нибудь неприметный уголок на окраине площади, хорошо закрытый со всех сторон густыми кустами, но и оттуда меня гоняли рассвирепевшие охранники, хотя всего лишь минуту назад равнодушно наблюдали за тем, как огромная овчарка навалила целую кучу почти что под самыми ногами прохожих.

Почему моё дерьмо было хуже собачьего?

Думаю, что, наверное, с того времени я и начал ненавидеть собак, и вовсе не потому, что о них заботились лучше, чем обо мне, и не потому, что их любили и гладили, а потому, что им разрешалось гадить где вздумается.

Что улыбаетесь? Находите это смешным?

Кажется забавным, что в современном обществе любой кобель имеет больше прав, чем пятилетний ребёнок?

Если и в самом деле находите это забавным, то мне кажется – будет лучше, если мы прекратим наш разговор на этом самом месте, поскольку очевидно, что вы просто не сможете понять большинство из того, что я собираюсь рассказать.

Нет, я вовсе не злюсь, только попрошу вас сделать следующее: когда ваш кишечник будет находиться на грани взрыва и вы уже не сможете терпеть дольше, выйдите на улицу и облегчитесь где-нибудь метрах в пяти от того места, где до этого гадила какая-нибудь собака.

Думаете, мне самому нравилось показывать всем и каждому задницу? Думаете, это так приятно вдруг сорваться с места и бежать без оглядки, забрызгав ноги собственным дерьмом?

Первое, чему меня научил Рамиро – это испражняться, не спуская полностью штаны, потому что если в этот не удачный момент вас заметят охранники, то вы просто не сможете убежать и всё это закончится тем, что вас измордуют и, напоследок, еще измажут говном.

И как бы холодно не было, приходилось приспускать немного штаны, крепко их перехватывать внизу, широко расставить ноги и все время оглядываться, потому что обязательно получишь такой пинок, когда меньше всего ожидаешь, что еще и пролетишь несколько метров по воздуху, и вдогонку какой-нибудь сукин сын садовник тебя еще и окатит ледяной водой из шланга.

И не дай Бог, чтобы у вас случился запор!

Вот только не подумайте, что все эти подробности рассказываю вам развлечения ради. Просто я хочу, чтобы вы поняли одну очевидную вещь – для нищего, живущего в большом городе, одинаково сложно как найти еду, так и испражниться, и еще следует учесть, что голод как-то можно перетерпеть, но если ты долго не срешь, то… твой кишечник может лопнуть.

Как насчет стыда?

Очень часто я просыпаюсь в холодном поту от ужаса, потому что мне приснилось, будто я сижу на корточках посреди улицы, а прохожие вокруг смотрят на меня с досадой и отвращением, а некоторые ещё и ругаются.

Помню, однажды я отравился, съев что-то подгнившее из помойного бачка, и ужасно мучился животом, ну и понос, конечно, был, и какой-то тип, проходя мимо, расстегнул ширинку начал поливать меня, пока я сидел на корточках.

Мне тогда еще не исполнилось и шести лет. Меня лихорадило, холодный пот лил ручьем, и, насколько помню, ещё и кровь сочилась из ануса, а эта сволочь мочился мне на лицо и при этом еще насмехался.

Что, уже не улыбаетесь?

Уже не кажется это смешным?

Не стоит беспокоиться, потому что вдруг, откуда ни возьми, выскочил Рамиро с палкой в руках и нанес этому кретину такой удар по концу, что тот, наверное, до сих пор орет как резанный, когда дотрагивается до него.

Для меня Рамиро стал больше чем брат.

Насколько мне известно, никогда у меня не было никаких родственников и, уж конечно, братьев, но, как мне кажется, брат – это не только тот, с кем у тебя одни и те же родители, но и с кем ты можешь разделить и радость, и печаль.

Ну, у нас с Рамиро никогда не было родителей, и уж тем более каких-либо радостей, одни лишь несчастья и горести. И, может быть, поэтому мы с ним чувствовали определенное душевное родство, а может быть и большее, чем чувствуют братья по отношению друг к другу.

Один нож, одно одеяло да оловянный котелок – это, пожалуй, было, всё наше имущество и нам этого, в некотором смысле, вполне хватало, особенно когда находилось что-то, что можно было положить на дно котелка или отрезать ножом, или сухой уголок, где можно было, сжавшись в комочек, согреться под одеялом.

Вообще, Рамиро говорил мало и я соврал бы, если сказал, что мы рассказывали друг другу о своих мечтах, планах на будущее, потому что, если уж быть совсем откровенным, мы об этом никогда и не думал и не знали, что это значит.

Максимум что нам приходило на ум – это вообразить будто мы сидим за столиком в одном из тех роскошных ресторанов и объедаемся до полного изнеможения разными горячими штуками, вкус которых мы знали по объедкам, которые находили в помойных баках на заднем дворе, куда заглядывали глубокой ночью, но… справедливости ради стоит отметить – к подобному мы прибегали лишь в крайне редких случаях.

Бывали, однако, дни когда дождь лил стеной и, казалось, что огромная рука выжимает облака, будто лимон, вот тогда чувство голода обострялось невероятным образом, потому что в такое время все прохожие спешили укрыться в подъездах и никто не хотел задерживаться по такому пустяку, как опустить руку в карман и кинуть нам несколько монет.

Окна в автомобилях закрывались, и самое большое, что ты мог получить, стоя на краю тротуара – это поток грязной воды, когда проезжающий мимо автобус окатит тебя с головы до ног.

От этого холода ты начинаешь весь дрожать, и при этом голод усиливается еще больше.

Те дни, когда шёл дождь, были самыми тяжелыми. Очень тяжелыми.

Приходилось спать в мокрой одежде, а на следующий день всё тело так и ломило. И когда ты просыпался, в каком-нибудь уголке, сухом, защищенном от ветра, и слышал, как дождь продолжает шуметь снаружи, то внутри возникало такое невероятное чувство тоски, что легче было умереть, чем выйти на улицу, навстречу новому дню.

Однако мысль о самоубийстве никогда не приходила мне в голову.

Ни мне, ни какому-нибудь другому пацану, с кем я был знаком в те дни.

Достаточно было того, что голод и холод постоянно хотели добить нас. Так зачем же облегчать им работу? Пусть постараются, пусть потрудятся.

Опыт показал, что чем тяжелее жизнь, чем больше ты бьешься за неё, тем меньше желаний возникает потерять её, особенно, как это было в моём случае, когда и не знаешь другой, лучшей доли.

В свои семь лет я находился на таком дне жизненного колодца, что хуже обстоятельств и вообразить себе было невозможно, а потому все, что могло случиться дальше, просто не могло быть хуже, чем тогда, а это несколько обнадеживало и означало прогресс в делах. Какой – никакой, но прогресс. И это в некоторой степени придавало мне мужества, а потому мысль о самоубийстве как-то не приходила в голову.

Но знай я на тот момент насколько ошибался в своих оценках, то… наверное, все могло бы повернуться по-другому и рука бы не дрогнула.

Вспоминая прошедшие дни, совершенно точно могу сказать, что почти все наши мечты и желания на тот момент были про дождь, чтобы он прекратился раз и навсегда.

Потому что пять серых, однообразных дождливых дней превращают мальчишку-попрошайку в мальчишку-вора.

И так уж получалось, что даже сама Природа была против таких, как я, кто и без её помощи все время находился на грани между жизнью и голодной смертью.

Летом, когда устанавливалась хорошая погода, когда все идут по улицам расслабленные, довольные, спокойные, в такое время выпросить монетку не представляло труда, а также от жары и чувство голода немного притуплялось, но с приходом зимы, мало того, что и милостыни никто не подаст, так еще от холода голод становился просто волчьим.

Поэтому иногда приходилось и подворовывать. Что тут поделаешь?..

Но, лично мне, воровать не нравилось, и не потому, что имею что-то против, какие-то особенные причины, а по одной единственной причине: это слишком опасно.

И именно тогда, когда мы промышляли воровством, мы и познакомились с Абигаил Анайя.

Можете представить себе?! Он был старше нас на пару лет, но уже воровал по-взрослому, но самое главное – у него были и имя, и фамилия. Настоящее имя и настоящая фамилия.

Рамиро был Рамиро, я – Чико, и почти все, кто крутился с нами на улице, откликались либо на какое-нибудь прозвище, либо по имени, но его имя и фамилия – Абигаил Анайя, были прописаны в метрической книге и это в нашем понимании была невиданная редкость, а потому он требовал, чтобы к нему обращались не иначе, как по имени и фамилии, а по-другому он не реагировал вовсе и не отвечал.

И про это знали все.

Следует отметить, что в воровском деле он преуспел, потому что никто иной, но именно его отец показал ему основы этого «ремесла». И нам наконец-то повезло, поскольку в то время старика как раз упрятали за решетку и Абигаил искал кто бы у него поработал «приманкой», как когда-то он сам делал, орудуя вместе со своим папашей.

Все происходило в соответствии с простым сценарием: Рамиро и я отвлекали внимание сотрудников магазина, а он тем временем заканчивал «работу». И в этом он был настоящим мастером.

Он всегда был одет аккуратно, во все чистое, на ногах ботиночки, а на плечах желтый не промокаемый плащ. В магазин он входил с выражением мальчика-паиньки, в руках держал список того, что якобы послала купить его мама. Он останавливался около кассы и терпеливо ждал своей очереди, помогал престарелым сеньорам выносить пакеты и выкатывать тележки.

И в этот момент в магазин врывались мы с Рамиро, такие грязные, такие вонючие, с глазами дикими и голодными, готовые схватить любую колбасу или кусок хлеба, что подвернутся под руку. Все внимание, конечно же, обращалось в нашу сторону, и, не смотря на наши отчаянные протесты и вопли, что «нам нечего есть», все дружно кидались выпроводить нас вон из магазина, и в это время, воспользовавшись общей суматохой, Абигаил хватал, что ему приглянулось и исчезал будто по волшебству.

Лично я никогда не мог понять, как это у него получалось. То он сидел где, например, сидите вы, а потом вдруг раз!.. И через секунду его уже нигде не было или возникал неизвестно откуда, когда его никто и не ждал вовсе.

Добытое мы потом делили на четыре части: две доставались ему, а оставшиеся две были наши с Рамирой. И это было справедливо, потому что если нам и доставались пинки и подзатыльники, то в случае, если бы Абигаил попался с наворованным, его немедленно отправили в Сесквиле, откуда, скорее всего, он вышел бы измордованный и со сломанными пальцами.

Мы были детьми и ни у кого не было ни малейшего права ни задерживать нас, ни отсылать куда-нибудь за решетку, а потому единственное, что могли с нами сделать – это избить до полусмерти, чтобы раз и навсегда отбить охоту воровать. Но, действуя таким жестоким образом, они всё равно не могли заглушить в нас чувство голода, а голод всегда побеждает страх перед побоями.

И можете не сомневаться сеньор, что если и существует что-то более ужасное, чем полицейский вооруженный дубинкой и готовый переломать тебе ребра – это чувство голода, что начинается в желудке, где-то сверху, под ложечкой, а затем расползается и доводит тебя почти до судорог, и вот тогда начинаешь понимать, что под вопросом уже находится всё твоё существование, твоя жизнь, какой бы она не была на тот момент.

Та зима выдалась на редкость суровой.

День за днем непрерывно шел холодный дождь. Изо дня в день – дождь, холод и тоска. Улицы все опустели, словно вымерли. Отели и рестораны стояли без посетителей и, соответственно, в помойные баки ничего съедобного не выбрасывалось, а нас-то, бедолаг разных, столько было на улицах! И что делать?

А тут новая напасть.

С гор, из деревень, из трущоб, где непролазная грязь поднималась уж до самых колен, начали приходить новые несчастные.

Они шли, как наступает саранча, как нашествие изможденных скелетов, готовых на все, лишь бы вернуться к жизни.

И их голод во много раз превосходил мой голод.

Знаете, и мне не верится, что такое могло быть!

Самому трудно поверить, что той зимой, я иногда ощущал себя, как бы, выше, как бы, значимей, сильней, чем кто-то другой, и это после стольких лет нескончаемых несчастий и лишений. По сравнению с теми людьми я был уже своего рода «ветераном», который знал в каком мусорном баке можно найти еду, где можно укрыться от дождя и выспаться.

Именно в те дни я узнал, я понял, почувствовал, что такое смерть.

Абигаил Анайя исхитрился каким-то образом открыть дверь в грузовике, что принадлежал компании, занимающейся перевозкой мебели, и там мы ночевали, все трое, в сухости и тепле, защищенные от ледяного ветра, непрерывно дувшего с гор, а на утро, когда уже собирались уходить, то под грузовиком обнаружили труп женщины, которая, по-видимому, накануне пряталась там от непогоды.

Ночь выдалась очень холодной и скорее всего она замерзла, кожа у неё посинела. На вид была она еще молода, одета в темное пончо и цветастую юбку, что носят женщины из горных селений, босая. И еще нам показалось, что она улыбалась, словно давала понять будто там, где она сейчас пребывает – несравненно лучше, чем здесь, на земле.

Мы вылезли из грузовика и расселись вокруг, смотрели на неё, пока не объявился хозяин фургона и не начал ругаться на «сукину дочь», что нашла место где издохнуть.

Должно быть, он очень спешил, и встреча с полицейскими совсем не входила в его планы.

То, что произошло дальше удивило даже меня, и так врезалось в память, что сейчас, по прошествии стольких лет, абсолютно ясно могу представить ту сцену. Внимательно изучив положение тела под колесами, тот тип забрался в кабину, запустил двигатель, после этого поманеврировал немного и уехал, не задев тело.

А она так и осталась лежать на дороге, повернув лицо к небу, откуда опять начал моросить мелкий дождь и продолжала улыбаться.

В этот ранний час редкие прохожие останавливались на мгновение посмотреть на странную группу из покойницы и трех перепуганных мальчишек, и спешили дальше по своим делам. А она так и осталась лежать на мокрой мостовой, пока не открылся соседний музыкальный магазин, и кто-то наконец решился вызвать полицию, поскольку совершенно справедливо посчитал, что начинать торговлю и включать музыку, когда перед входом лежит покойник – несколько жутковато.

Вам нравится сальса? Лично я предпочитаю кумбия.

Единственным удовольствием в те годы для меня было встать пред витриной какого-нибудь музыкального магазина на Каррера Септима и танцевать часами в ритм музыке, что громыхала из репродукторов, зазывая прохожих купить какой-нибудь диск.

И еще мне очень нравились разные рекламные плакаты.

Ну, те, с глянцевой поверхностью, где были изображены красивые женщины и улыбающиеся музыканты, играющие на сложных, блестящих инструментах. Для меня, для мальчишки, это представлялось отражением какой-то не земной, райской жизни. Я замирал перед витринами, как загипнотизированный, разглядывая те картинки, и, когда не было дождя, то лишь чувство голода могло сдвинуть меня с места.

Но в ту проклятую, бесконечно долгую зиму и музыка звучала как-то по-другому – уныло, что ли.

Кумбия и меренге появились на свет, чтобы танцевать под лучами ослепительного солнца и при этом истекать потом, а не тогда, когда трясешься от холода, и промокшее насквозь пончо висит на твоих плечах, словно надгробный камень.

А дождь всё продолжался, сеньор.

День за днем, минута за минутой. Такой тихий, такой молчаливый и не заметный, что и человеческое ухо не могло уловить его движение. Посреди ночи я иногда просыпался, брал фонарь и светил наружу, чтобы убедиться, что дождь продолжается, такой монотонный и одновременно неумолимый, без малейшего движения воздуха, без ветерка, уверенный в себе и в своей всё подавляющей силе, абсолютно безразличный к отчаянию и беспомощности человека.

Видели когда-нибудь такой дождь? Видели, чтобы неприметная, тихая вода была способна парализовать весь город, потому что капля за каплей проникла в самые глубокие, самые отдаленные уголки его основания, затопив улицы, промочив кабели, остановив автомобили, проникнув внутрь электрических лампочек и пропитав холодной водой всё вокруг, и человеческие души в том числе?

Это было словно проклятие, ниспосланное на наши головы небесами, чтобы показать никчемному человечеству, что, для того чтобы покончить с ним и вычистить все скопившееся на земле дерьмо, вовсе не нужно свирепствовать и бесноваться, а достаточно лишь начать мочиться ему на голову, и делать это до тех пор, пока люди сами не начнут умолять, чтобы их наконец-то утопили.

И вместе с дождем в город пришли новые голодные.

Зачем? Что они искали здесь, среди всего этого бетона? Редким было утро, когда на улицах не находили трупы людей, что по большей части умирали не от голода и холода, а скорее от парализующего страха и отчаяния. То были «чолос», голод согнал их сюда из деревень, превратившихся в трясину, а на новом месте у них так и не получилось «пустить корни» среди всего этого враждебного асфальта.

Быть бедным – это одно дело, но превратиться в жалкое ничтожество – совсем другое.

Не знаю сеньор, может быть вы и не поймете разницу, или там, откуда вы приехали, не существует видимой разницы, видимой границы, что разделяет тех, кто способен переносить голод с высоко поднятой головой, и тех кто изгибает холку подобно зверю, но, хочу лишь отметить, что те, кто живут в горах – живут там без малейшей надежды, а спустившись в город умирают от отчаяния.

Я-то был нищим с самого рождения и потому сам процесс выживания воспринимался как нечто естественное, и тяжкое ощущение одиночества, когда тебя окружают миллионы безразличных лиц, не очень-то и давил на мою психику, в отличие от тех, кто приходил в город из далеких деревень.

Если «чоло» входит в магазин с целью прикарманить кусок хлеба, то от всего этого неонового света и подозрительных взглядов охранников его, как бы, парализует, так что он и сдвинутся с места не может, не то что украсть. Если он садится на ступени перед входом в церковь и молча протягивает руку – это не значит, что он просит милостыню, он просто ждет.

И тем более ни у кого из них не было такого сообщника, как Абигаил Анайя. Никто из них не был способен преследовать прохожего на протяжение четырех и более кварталов, изводя его своим нытьем, пока у того не лопнет терпение и он не вытащит из кармана монету-другую, чтобы швырнуть на мостовую, под ноги.

Им не ведомы были ни лучшие в городе рестораны, ни задние дворы этих ресторанов, у них не было полезных знакомств с поварятами, что могли припрятать, а потом передать нам кусочек, другой, они не умели проскользнуть в дверь перед самым закрытием, чтобы спрятавшись где-нибудь на лестничной площадке, преспокойно выспаться.

Ничего из этого они не знали. Это был не их мир, а потому постоянно пребывали в агонии.

То была суровая зима, сеньор, суровая и жестокая. Проклятая зима… Она принесла нам не только голод и болезни, убийственную усталость и смерть, но еще пригнала на нашу беду сотни несчастных крестьян, которым и возвращаться-то было некуда.

А потому борьба за кусок хлеба стала не переносимая.

Они были что мухи, что промокшие насквозь крысы, которые чуть обсохнув и осмотревшись, тут же начинают скалиться и готовы наброситься на первого попавшегося на их пути; потерявшие надежду звери, ожившие или выползшие при первых лучах солнца из своих, похожих на могилы, нор.

И только когда дожди закончились, мы поняли сколько их на самом деле и как велик был их голод.

Первый, кто оценил размеры надвигающейся опасности, был, конечно же, Абигаил Анайя.

– Если мы позволим им обосноваться на «Нашей Территории», то они вышвырнут нас – сказал он – Потому что этих «сукиных детей» с каждым днем становится всё больше и больше, а нас не прибавляется.

Тогда я до конца не понял смысл этих слов, но все равно поверил ему, потому что, во-первых, он был старше всех нас, во-вторых, был самым ловким и сметливым и, в-третьих, когда дела шли совсем уж плохо и еды не хватало, то мы всецело зависели от него. То, что он назвал «Нашей Территорией» простиралось от Площади де Торос до Кладбища и от Авенида Элисер Гайтано до Двадцать Четвертой улицы.

Не так уж и много, если смотреть на карту, но для нас это была лучшая часть города с ресторанами и кинотеатрами, с цветочными магазинчиками и ещё одним роскошным отелем, чьи постояльцы время от времени кидали нам даже купюры, не только монеты, и уйти отсюда означало переместиться ближе к центру города, где хозяйничали мальчишки постарше, что было чревато, там могли и порезать физиономию, чтобы отбить охоту домогаться до чужих «клиентов».

Мне тогда исполнилось где-то семь… или восемь лет, и в том возрасте для нас проще было «работать» в спокойном районе, надеясь в основном на чье-то милосердие, оставляя небольшое воровство на рынках и в магазинах в качестве последнего средства. Тогда как в восточной части города, начиная с Двадцать Второй улицы вплоть до Третьей, простирались настоящие дикие джунгли и там с тобой могли сделать все, что им на ум придет.

Кстати: мы прекрасно знали, что были слишком малы, худы, грязны и потому малопривлекательны, чтобы заинтересовать какого-нибудь пьяного извращенца, чтобы кого-нибудь из нас изнасиловали в темной подворотне, а уж пьяни всякой и насильников всегда хватало в трущобах.

Представляете, что значит, когда вам в «невинном» возрасте порвут задницу?

А это означает, что её могут изодрать настолько, что всю оставшуюся жизнь вы не сможете терпеть и будете все время гадить на себя.

Абигаил Анайя знал про это, ему отец рассказал, и потому сама идея покинуть хорошо изученный и полностью освоенный район его ужасала.

И не то, чтобы мы были единственными «хозяевами» этого района. Нет. Другие нищие заходили сюда также. Заходили и уходили. Но постоянно здесь обитали еще две группы: одна из них жила у ворот Площади де Торос, а другая состояла из двух девчонок и одного пацана, с кем мы постоянно дрались по воскресеньям около «Старого Дома».

Абигаил Анайя, хоть и не был самым старшим, но был более сообразительным, и как-то умудрился примирить и объединить всех, после чего нас стало уже одиннадцать.

– Либо мы держимся вместе, либо нам конец, – сказал он. – Потому что здесь уже рыщут два козла «чолос» и каждый из них на целую голову выше любого из нас, а они, что ястребы, если появится один, то оглянуться не успеешь, как налетят другие.

– А они сильные.

– И их двое.

– Очень сильные. Сильнее нас.

– Но их всего двое. И, к тому же, они не разговаривают друг с другом. Ходят раздельно. Один из них из Бойяка, а другой из Толима, а это люди, которые настолько терпеть не могут друг друга, что и страх перед голодом не может заставить их сблизиться.

На вид им было лет пятнадцать, или около того. По улицам они ходили с таким видом, словно готовились к прыжку, взгляд какой-то скользящий, глазки постоянно бегающие из стороны в сторону, выискивающие жертву – всё это создавало малоприятное впечатление. Особенно тот, что был родом из Толима. Здоровенный детина, с плечами как у «чиркалеро». Должно быть, неплохо питался в лучшие времена.

Эти «чиркалерос» зарабатывают себе на жизнь изготовляя кирпичи, перетаскивая их на себе с места на место. Работа тяжелая. И если от напряжения спина у такого парня не ломалась, то со временем ребята набирали такую силу, что с одного удара могли проломить голову.

И тот тип, безо всяких сомнений, был очень опасен для нас, тем более, что все мы ростом не доходили ему до груди, да и в годах уступали, а потому у Абигаил Анайя было предостаточно причин сделать все возможное, чтобы мы объединились, иначе… всем пришлось бы уйти.

И вдруг до нас дошло, если раньше мы считали, что у нас ничего не было, то теперь так выходило, что нам придется защищать небольшой кусочек города, не шире четырех улиц, с помойными баками, с отхожими местами, с милостынею, которую мы получали от прохожих… защищать наши уже помойные баки, нашу милостыню и наш кусок города.

И Абигаил Анайя начал убеждать нас, говорил он чисто ангельским голосом.

В тот день он пришел к нам без своего привычного желтого дождевика, босой, грязный и лохматый, словно не мылся с самого рождения и голос у него изменился тогда, говорил он не так, как обращался к туристам или общался с хозяином лавки, показывая ему липовый список покупок, за которыми его якобы послала «мама», говорил много и голосом стал похож на кривого Ипполита, изрекавшего всегда больше слов, чем мы знали.

И можете поверить мне сеньор, но тем вечером, на лужайке, что поднимается от Десятой улицы к Площади де Торос, родился лидер, и очень скоро никому из нас уже не приходило в голову подвергать маломальскому сомнению каждое его слово, каждый его приказ.

– Первое, что мы сделаем – это займемся тем «чоло» из Толима – указал он – а потом уже другим.

Так на свет появилась «Банда Пожирателей Крупной Дичи». Звонкое название, неправда ли, тем самым мы пытались посеять панику в рядах наших врагов, но, откровенно говоря, такое название не выдержало проверки временем и очень скоро по причинам, о которых расскажу немного позже, шайка наша переименовалась в «Банду из Бетона» – тоже не плохо, звучно и со смыслом, и под этим названием нас все и знали.

Как вы помните Абигаил Анайя поднялся до уровня нашего вожака, и первое, что сделал – организовал «работу» в группе таким образом, что уже через неделю мы знали все о перемещениях здоровяка «чоло» из Толима: мы знали где и как он ест, где срет, где спит, в каком месте напивается до бесчувствия, когда ему удается раздобыть пригоршню песо, продавая «дворники», что крал с автомобилей, оставленных на ночь в нашем районе.

А тут еще начали переделывать площадь у фонтана, мостить по-новому, расширять тротуары. Субботним вечером мы терпеливо дожидались нашего «подопечного», когда, покачиваясь, он доберется до входа в кинотеатр и забудется где-нибудь в углу пьяным сном.

Проснулся он на следующий день ближе к полудню, посредине площади, сидя на старом стуле без сиденья. Протерев глаза, но не протрезвев полностью, парень начал с диким видом озираться кругом, стараясь изо всех сил понять каким же образом оказался в том месте, но ни встать, ни тем более уйти он не мог, потому что ноги его по самую щиколотку увязли в уже застывшем бетоне.

До сих пор меня разбирает смех, когда вспоминаю ту сцену! Что за чертенок был Абигаил Анайя, такие шалости придумывал!

Представляете, что чувствует человек, вдруг превратившийся в живую статую посреди площади?

Люди собрались вокруг, но никто не осмеливался подойти поближе, справедливо опасаясь, что попадут в похожую ловушку из застывающего бетона, а бедолага тем временем орал и завывал как сумасшедший, раздирая кожу и выворачивая суставы, стараясь изо всех сил высвободить свои ноги.

Денек и в самом деле выдался для него крайне не удачный, вокруг не было ни одного рабочего, и вдобавок никто не осмеливался пройти вперед, освободить его из бетонного капкана.

Подошли два полицейских. Посмотрели на происходящее, пообещали вызвать патруль и ушли, больше их не видели. Какой-то добрый гражданин побежал к телефону, но остановился на пол дороге, потому что не знал кому именно нужно звонить в такой ситуации, две дамочки, стоя с краю, довольно долго возмущались и размахивали руками, призывая всех помочь бедолаге, но никто так и не вызвался, а четверо или пятеро сопляков гоготали до слез и один из них швырнул банан, чтобы несчастный «чоло» подкрепился немного, но когда время подошло к обеду, то все просто развернулись и ушли.

Бедолага так и сидел на провалившемся стуле, отчаянно хлюпал носом и глотал сопли.

В какой-то момент проделка наша показалась мне чересчур жестокой. И хотя тот парень казался нам ужасно взрослым, но на самом деле ему было всего лет пятнадцать, не больше.

Второй «чоло», из Бойяка, также пришел на площадь, но пробыл там недолго. Внимательно посмотрел на происходящее, перевел взгляд на нас, осмотрел каждого, понял что к чему, и, не проронив ни слова, развернулся и пошел в сторону центра, больше мы его никогда не видели.

А потом начался дождь.

Немногие прохожие разбрелись по домам или скрылись в кинотеатре, и на площади остались лишь живая «статуя-чоло», да «Банда Пожирателей Крупной Дичи» в полном составе, что, рассевшись по краю площади, безучастно наблюдали за страданиями несчастного.

И то был магический момент, сеньор. Хотите верьте, хотите нет, но первый раз в жизни я испытал удивительное чувство принадлежности к чему-то, ощущение того, что я кто-то и что одновременно я часть чего-то большого. В тот день я понял, что, несмотря на мою внешнюю худосочность и физическую слабость и огромный голод, разъедавший меня изнутри, я был силен, и сила эта происходила оттого, что таких хворых, тщедушных, вечно голодных и несчастных вокруг было несметное количество.

Для меня тот «чоло» был почти уже взрослым, и в летах своих и ростом превосходил почти вдвое, но все равно мы его «сделали» и сейчас он сидел перед нами с закатанными в бетон ногами, жалкий, побежденный, бессильный, как никто другой в этом мире.

От страха он обмочился, штаны его промокли и под сиденьем, на бетоне образовалась маленькая желтая лужица.

Когда стемнело, Абигаил Анайя подошел к нему и, показав долото и тяжелый молоток, тихо, но внятно сказал:

– Бери. Убирайся отсюда и больше не возвращайся!

Швырнул всё это к его ногам, и мы покинули площадь с победоносным видом. Свою победу мы отпраздновали у фургончика доньи Алсиры, где Абигаил купил нам по пирожку со свининой.

И это уже было что-то, дорогой сеньор! И это что-то было значимо, весомо!

У Абигаила Анайя получилось превратить всех нас одиноких, беспомощных, забытых Богом членов «Банды из Бетона» во что-то похожее на семью, где всё делилось поровну и в том числе голод и нужда, всё делилось в соответствии с теми «демократическими нормами», о которых говорят чуть ли не на каждом углу, как бы это смешно не звучало. И теперь никто уже не ложился спать с желудком более пустым, чем у соседа.

Лично я больше симпатизировал Рамиро, с кем нас объединяли долгие годы нужды и много другого, о чем сейчас не стоит упоминать, но все-таки следует согласиться с тем, что наш Лидер, наш Главный обладал и достаточным хладнокровием, и более тонкой интуицией и многими другими качествами, благодаря которым мы стали… ну, не то, чтобы сильнее или заняли позиции выше, чем пацаны из соседних районов, но превратились в группу достаточно уважаемую.

Конечно же, в дневное время нам не удавалось полностью перекрыть проникновение на нашу территорию некоторых взрослых попрошаек и с пол дюжины разного рода молокососов, но, как только солнце скрывалось за горизонтом и опускались сумерки, район превращался в закрытую зону. На радость нашим соседям, проживавшим в том же районе, удалось извести многих ночных воришек, имевших обыкновение обчищать припаркованные вдоль обочин автомобили, за что нам было позволено обосноваться в маленьком подвале на углу Двадцать пятой и Девятой, который для многих из нас стал первым настоящим домом.

Там у нас стояла большая кровать, было несколько одеял, на полу лежал толстый картон, защищавший от сырости, был стол и три стула – огромная роскошь, и несколько деревянных ящиков, на которых также можно было сидеть, а с потолка свешивалась маленькая лампочка, тайком подсоединенная проводом к кабелю уличного фонаря.

Спали мы вповалку, прижавшись один к другому. По крайней мере, это было достаточно сухое и надежное место, и в некоторой степени теплое.

Было нас семь мальчишек и четыре девчонки.

Что вы смотрите? Нет, не было. На то время никаких различий между нами не было. Секс это то, что находится под животом, но нас больше заботил сам живот.

Аманда, Рита, Филомена и еще одна «блондиночка», чье имя вспомнить не могу, потому что она ушла первая, одевались как мы, разговаривали как мы и были такими же грязными, и дрались точно также, как мы, и потому особенно никого не волновало то, что мочились они сидя на корточках, а не стоя перед стеной.

Если память меня не подводит, то Рита, Аманда и Плешивый Рикардито были родственниками – брат и сестры, и всем рассказывали, что в город они пришли вместе с родителями, и что родители были людьми хорошими и добрыми, но, тем не менее, в один прекрасный день их всех троих оставили на лавочке в парке и больше о тех «хороших и добрых людях» никто ничего не слышал.

Рикардито рассказывал, что когда он понял, что их бросили посреди не знакомого города, то у него от переживаний вылезли почти все волосы и больше уже не росли, чтобы мы не делали, даже после того, как начали втирать ему в кожу смесь из мякоти дыни и ослиного дерьма – верное и проверенное средство, но в его случае и это не помогло.

Нет, в этом нет ничего удивительного. Лично я знаю тысячи подобных случаев, когда вроде бы нормальные с первого взгляда люди бросают своих детей и исчезают без следа.

И, несмотря на то, что все вокруг говорят, сеньор, будто главная проблема моей страны заключается в недостатке экономических ресурсов, в торговле наркотиками или безрассудном насилии, на самом-то деле самая главная проблема в том, что почти половина сограждан не имеют ни малейшего понятия как это быть ответственными родителями.

Важность и значимость мужика здесь определяется количеством женщин, которых он обрюхатил, а для женщин самое главное, чтобы рядом всегда был мужчина, который должен их оберегать и защищать.

Логичный результат всего этого – очень быстро дети становятся обузой, не нужным грузом ни для папаши, озабоченного своими сексуальными желаниями, ни для мамаши, волокущейся следом за своим мужиком, и так получается, что половину городского населения составляют ублюдки-дети, брошенные или незаконнорожденные.

Или незаконнорожденные и одновременно брошенные.

Женщина с двумя или тремя малышами от разных отцов вряд ли найдет кого-нибудь, кто согласится создать с ней семью, и, в конце концов, наступает такой момент, когда желание жить и желание найти нового мужчину превосходят её материнские чувства.

Во всяком случае, это мир в котором я вырос и подобную картину я наблюдаю вокруг на протяжении всей моей жизни.

Но, вроде как, подобные рассуждения не имеют к нашему разговору никакого отношения.

Дело ваше, конечно же, но если появились сомнения и хотите воочию убедиться в правоте моих слов, то садитесь на самолет, летите туда и все это увидите своими собственными глазами.

Моя задача – рассказать о собственной жизни, и этого вполне достаточно, а брызгать слюной от возмущения – занятие никчемное.

И так, где мы остановились? Ах, да! В подвале «Банды из Бетона», «Гальяда из Бетона».

Хорошее то было время! Лучшее из всего моего детства, хотя продолжался этот период не так уж и долго. Время, насыщенное событиями, интенсивное время. А тут еще установилась теплая и сухая погода. Первый раз в моей жизни радостных моментов стало больше чем моментов досадных, и счастливые воспоминания как-то прикрыли собой бесконечные ночи, полные страхов и огорчений.

Одиннадцать ребятишек, вооруженных камнями, палками и ножами – это уже сила, способная заставить кого угодно уважать себя. И когда мы обещали владельцу автомобиля, лавки или ресторанчика, что никто не посмеет посягнуть на его имущество, то, будьте уверены, так оно и будет.

Брали деньгами или «натурой» – продуктами или вещами. И, следуя указаниям Абигаила Анайя, наша основная задача теперь уже заключалась не в том, чтобы попрошайничать, преследуя прохожих, или рыться в помойных баках, а следить за тем, чтобы ни один чужак, ни один «подозрительный» тип не проникли на нашу территорию и не причинили вреда имуществу тех, с кем мы заключили соглашение.

Должен сознаться, что такое положение дел заставляло меня гордиться самим собой и это, наверное, был единственный раз, когда я находился на стороне законе… ну… не совсем на стороне закона, скорее на стороне общественного порядка, так оно будет звучать правильнее. На стороне тех связей и договоренностей, которые, как вы знаете, не совсем то, что подразумевает закон.

Помню, как один тип, вооруженный ножом, ограбил кассу кинотеатра, что располагался на площади, и кинулся наутек по улице Элисер Гайтан.

И как он бежал! Вы должны были это видеть. Как в фильмах про гангстеров.

Вы и представить себе не можете, что чувствовал тот субъект, когда увидел, как за ним гонятся и швыряют камни в спину пять ребятишек вот такого росточка…

Один из камней угодил ему прямо в спину, а Рита, броску которой мог позавидовать любой профессиональный бейсболист, попала ему точно в темечко, после чего он кубарем полетел на землю, но тут же вскочил на ноги и выхватил нож, когда же увидел нас с камнями в руках, посмотрел в наши глаза полные ненависти, то понял, что, похоже, мы его здесь и убьём, после чего быстренько положил деньги на землю и убрался восвояси.

И если бы он не отдал деньги, то, поверьте, сеньор, мы бы там его и кончили.

Серьезно, нам было не до игрушек.

Чтобы понять, что такое «Банда из Бетона», нужно было пожить там, помаяться с наше, перетерпеть, что мы терпели. И если в банде вас перестанут уважать, то на следующий день вы уже никто.

Девять лет. Может чуть меньше. Никогда точно не знал сколько мне лет, да и возраст «гамина» (прим. беспризорного) из Боготы не очень совпадает с возрастом остальных детей.

Его жизнь пролетает гораздо быстрее, а смерть наступает раньше.

Особенно смерть.

У Ипполита вдруг начался жуткий понос, и он часами напролет сидел над тазиком зеленый, как салатный лист.

Он и так-то был худенький, а через четыре дня прямо весь высох, остались одни кожа да кости, и говорил так тихо, что невозможно было понять: то ли просит что-то, то ли пукает.

Видели когда-нибудь таких маленьких птичек, птенцов, которые вываливаются из своего гнезда и не могут вернуться обратно, и солнце высушивает их тельца настолько, что они становятся похожими на невесомые комочки из пуха и перьев? Приблизительно также помер и бедняга Ипполит, застыл над своим тазиком, прислонившись к стене, с высунутым наполовину языком из открытого рта. Он как сидел на корточках, с поднятыми кверху коленями, так и закоченел, и нам пришлось хоронить его, положив на бок.

Похоронили на площади, слева, если смотреть на статую, метрах в четырёх, на спуске, где проспект изгибается.

А через несколько дней нас покинула «блондиночка».

У неё появились груди, прошла первая менструация и она начала как-то странно поглядывать на нас. И вскоре решила зарабатывать на жизнь сама, ушла в центр заниматься проституцией.

А что вы ожидали? В таком возрасте и при подобных обстоятельствах выбор не так уж велик: либо ты это делаешь за деньги, либо с тобой это сотворят силой, первый вариант гораздо рентабельней и практичнее.

Никогда не знал откуда она пришла, а она ничего о себе не рассказывала. Да я и сомневаюсь, что она полностью понимала каким образом сразу превратилась в женщину, без того, чтобы задержаться где-то посередине, в пресловутом девичестве. Это выглядело так, словно несясь по инерции, она проскочила промежуточную станцию между детством и проституткой, где можно было бы сойти и изменить свою судьбу, судьбу одинаковую для них для всех – рожать одного за другим таких как я.

Могу поклясться, что сейчас у неё уже пять или шесть сопляков, готовых повторить все её ошибки.

Нас осталось девять, но и в таком уменьшенном составе мы были достаточно сильны, чтобы продолжать защищать наш кусочек города, но спустя месяц случилось самое страшное – из тюрьмы вышел папаша Абигаила Анайя.

Только я и Рамиро знали, что каждое воскресенье он ездил в тюрьму и предавал туда одежду, еду, сигареты и большую часть денег из своей доли. Мы знали об этом, но никому не рассказывали, и потому обиделись, когда он не поделился с нами известием об освобождении отца.

Где-то за две недели до этого он начал как-то странно вести себя – всё время нервничал, и то впадал в бурное веселье, то ни с того ни с сего делался раздражительным, злился на нас, когда мы точь-в-точь не исполняли его приказы или шалили чрезмерно, а потом и вовсе перестал руководить нами, будто чувствовал, что его лидерство в банде подходит к концу.

Господи, до чего же мне было больно смотреть как он уходил! У меня было такое чувство, будто я опять осиротел. Точнее сказать не «опять», а просто осиротел. Отец должен заботится о безопасности своего ребенка, должен защищать его, и хотя Абигаил был старше меня всего-то на пару лет, но именно то редкое чувство защищенности он подарил мне.

И как я ненавидел того человека. Выглядел он таким большим, таким взрослым, уверенным в себе, что поневоле возникал вопрос – а зачем ему вообще понадобился Абигаил? Оставил бы его с нами. Они были похожи… очень похожи, та же походка, та же улыбка и те же движения, такая же уверенность в себе и тот же голос, без особенных интонаций, но, тем не менее, способный выделить важное в сказанном, не позволяющий ни на миг усомниться в истинных намерениях.

И всем было ясно, что хоть это и были два отдельных человека, но вместе они составляли одну единую семью и, к тому же, были счастливы.

Не должен он был приводить его.

Уж столько лет прошло с того дня, но я все еще упрекаю его за это.

Нет, не должен был показывать, как гордится своим отцом, и уж тем более ткнуть нас физиономиями, что его фамилия не придумана, не обман какой-нибудь, а самая настоящая, как подобает иметь человеку.

Сеньор, я знавал «гаминов», у которых были матери. В том числе нескольких ребят, кого их матери любили по-настоящему, но Абигаил Анайя был единственным, кто мог похвастаться, что у него есть отец, человек, который может взять за руку, погладить по щеке, взъерошить волосы…

Наверное, это звучит глупо, но чтобы вы поняли о чем я говорю, представьте себя мальчишкой и вдруг вы обнаруживаете, что ваш друг не кто иной, а племянник самого Мандраке (популярный герой комиксов: маг и сыщик прим.)

Повезло ему! Был он жестоким педантом.

Думаю, что какое-то время я злился и ненавидел его. У него было все: ботиночки с подошвой, желтый не промокаемый плащ и был даже отец. Не слишком ли много, а? Вам так не кажется? Вижу, что особенного впечатления это на вас не произвело… Что ж… Посоветую вам лишь хотя бы изредка брать своих детей за руку, если, конечно, у вас есть дети.

Я видел как подошел автобус, как они сели вместе, и, когда Абигаил на прощание помахал мне рукой из окна, у меня возникло ощущение, что он превратился из лидера, способного гнаться за вором, швыряя ему в спину булыжники, в маленького мальчика, опять почувствовавшего себя спокойно и уверенно, потому что передал взрослому человеку обязанность охранять и оберегать его.

Когда наступала ночь, то страх пересиливал голод, проникая внутрь, почти до самых кишок, глубже чем холод. Голод можно было загасить лепешкой, от холода спрятаться, закутавшись в пончо, а чувство ненадежности, неуверенности никуда не уходило и с наступлением темноты начинало грызть и точить тебя изнутри.

Богота имеет дурную репутацию самого опасного города в мире; опасного, полного насилия и жестокости; города, где жизнь стоит ровно столько, сколько запросят за её уничтожение; города, где совершаются тысячи убийств, расследованием которых никто не занимается.

Когда находят труп, забирают его, конечно же, но если в течение двадцати четырех часов никто не объявится и не заявит права на него, то помечают двумя роковыми буквами «NN» и швыряют в общую могилу, на этом все и заканчивается.

И если, сеньор, вам пришла в голову мысль прикончить кого-нибудь, то не стоит особенно беспокоиться по поводу алиби, отпечатков пальцев и всего такого прочего, достаточно лишь забрать с трупа какие при нем были документы с тем, чтобы он через сутки превратился в «NN» и на этом все будет кончено.

По улицам шляется предостаточно придурков, которые с удовольствием порвут задницу ребенку, а затем свернут ему шею как цыпленку.

Наверное, и в вашей стране должны быть такие… и поверьте мне, что если они будут уверены в своей ненаказуемости, в том, что никто не будет их преследовать и отлавливать, то эти… называйте их как хотите, так и будут бродить по темным переулкам, высматривая какого-нибудь мальчишку, прикорнувшего в подворотне, чтобы наброситься на него.

Наверняка у вас там старики рассказывают своим внукам или детям всякие сказки про огров или «мужиков с мешками» ворующих детей, но в мое время в районе «Магдалена» обитал один тип, который задушил трех «гаминов», а потом отгрыз им яйца и съел.

Что, не очень нравится? Но, ведь, вы сами попросили, чтобы я рассказал…

И я предупреждал, что моя история может не понравиться, но все же вы каждый раз возвращаетесь, садитесь и просите, чтобы я продолжил, хотя, рассказывая о некоторых вещах, мне и самому становится не то, чтобы больно, но как-то не по себе, тяжело, что ли.

Думал, преодолел это, но, похоже, что нет.

Полагал, что все пережитое в те годы уже умерло для меня и надежно похоронено где-то в самом отдаленном уголке души, но стоило начать вспоминать, как отец Абигаила Анайя появился у нас, так словно проваливаюсь во времени, возвращаюсь туда и опять все это переживаю.

Это похоже на то, когда шаришь где-нибудь на чердаке и вдруг в одном из ящиков находишь старые часы, что положил туда когда-то, когда и сам не помнишь. Повернешь у них ключик и они пойдут, прижмешь их к уху, слушаешь как тикает механизм и удивляешься. Смотришь, как маленькими скачками перемещается секундная стрелка, точно так же равномерно и монотонно, как и много лет назад, и возникает странное желание положить часы в карман и начать использовать их снова, но подержишь их на ладони немного и понимаешь, что они тяжелые, что вид у них неказистый, старый и в них не встроен автоматический подзавод, и вернешь обратно, в тот же ящик, где они пролежат еще лет семь, до того момента пока о них не вспомнишь снова, но в течение всего дня, пока завода хватит, они будут идти также точно, как и мои новые.

Прошло столько времени с тех пор, но и сейчас мысленно возвращаясь к тому дню, когда Абигаил Анайя ушел со своим отцом, те воспоминания и чувства также живы и важны для меня, будто все произошло не позже прошлого месяца. А может быть это потому, что с высоты прожитых лет я могу теперь совершенно точно сказать, что их уход особенным образом повлияло на всю мою жизнь, тогда как события прошлого месяца не стоят того, чтобы тратить время, вспоминая их.

И когда Абигаила Анайя не стало с нами, мы… как бы, перестали существовать.

Точнее сказать, мы не перестали существовать, но превратились в настоящую не управляемую банду «гаминов», и это было самое худшее, что могло с нами произойти.

Воровать и попрошайничать стало нормой.

Дисциплина расшаталась уже через неделю, и хотя мы продолжали ночевать в маленьком подвале, но днем все разбредались по городу по своим делам, и никого не заботило, какие последствия это могло повлечь за собой и какие несчастья навлечь на остальных членов «банды».

Рамиро настаивал на том, чтобы мы продолжали действовать также, как когда с нами был Абигаил, я и Аманда поддерживали его, остальные отказались даже слушать нас, а вскоре мы узнали, что Рикардито и Панчо пристрастились к «боксеру», Патакорта подсел на «басуко».

Редкая мерзость эта «басуко»! Особенно когда тебе всего девять лет! Или как в случае с Патакорта, когда не исполнилось и одиннадцати лет. Однажды он порезал одного наркоторговца и увел у него триста грамм этой дряни, оторвался по-полной, и спустя месяц его нашли в подворотне с перерезанным от уха до уха горлом, а одно ухо ему отсекли и вложили в руку.

Что такое «боксер»? Разновидность клея, вдыхаешь его пары и начинаешь балдеть, впадаешь в дремотное состояние, расслабляешься и получается, что на какое-то время забываешь о голоде.

Конечно, вредная вещица, но, по крайней мере, к ней не привыкаешь как к кокаину, «травке» или к «басуко», и не она сжигает твои легкие, как это происходит с теми не нормальными, что ложатся под машины и вдыхают выхлопные газы.

Простите, не понял, что вы спросили? Зачем все это?

Чтобы хоть как-то уйти от окружающей реальности, а когда по-другому никак не получается это сделать, то подойдет и дым из выхлопной трубы.

Я? Само собой разумеется, что перепробовал всё. И единственная причина, почему могу вам сейчас рассказывать про это, так потому что не позволил себе, чтобы ни «боксер», ни какая-нибудь другая мерзость захватили меня окончательно.

Как-то услышал по радио, что только двое из десяти «гаминов» преодолевают рубеж в пятнадцать лет. И единственная причина, почему у меня получилось дожить до моих лет, заключается в том, что по какой-то не понятной физической особенности тело моё не принимает и отчаянно сопротивляется тому убаюкивающему ощущению, что как раз и наносит самый сильный вред.

Выживать на улицах становилось все труднее и труднее, а уж выжить одурманенному так и совсем не возможно, это почти что подвиг.

Как говорится, беда не приходит одна. Потом опять начались дожди. И этот дождь стал последней «каплей», после чего наша банда разбежалась.

Рита исчезла без следа.

Была очень привлекательная, хоть и маленького росточка и всегда грязная, но с милым личиком, с огромными черными глазами и длинными волосами.

Швейцар из «Такендама» сказал нам, что её видели садящейся в какой-то элегантный автомобиль на той стороне улицы у входа в библиотеку.

Мы собрались было как-то отреагировать на это, но было уже поздно. Скорее всего, на следующий день она превратилась в неопознанный труп с ярлыком «NN».

Да и кто бы стал слушать трех грязных и вшивых карликов, расспрашивающих о девчонке еще более грязной и еще более вшивой? Мы постарались как-то утешить Рекардито и Аманду, рассказывая им всякие небылицы про то, что сеньор из автомобиля удочерил её и сейчас она счастлива и живет в богатом доме, но они не поверили…

Да и кто бы поверил в такую чушь? Хорошо отмытая и надушенная эта девочка, которая не весила и сорока килограммов, могла бы доставить удовольствие какому-нибудь садисту, а эти люди не привыкли оставлять свидетелей в живых.

В районе «Кантри» обитает один «гринго», на самом-то деле он европеец, просто у нас всех иностранцев со светлыми волосами зовут «гринго», у него большой дом, и поговаривают, что через него «прошло» столько малолеток, сколько не проходит через школу.

Ходит себе, посверкивая изумрудами и дорогими французскими украшениями, и судя по тому, что про него рассказывают… хотя, кто его знает, может это лишь байки завистников… он отправил на тот свет больше младенцев, чем пресловутый Ирод.

И какое значение имеет то, что подобные события происходили много веков назад? Судя по всему, тот Ирод был сущая бестия.

Возможно Риту убили, возможно она закончила свои дни в «Кантри», а может быть её переправили в одно из тех поместий, где таких как она превращают в услужливых горничных, готовых на всё, или в проституток для дорогих борделей.

Знавал я и таких. Какой смысл отпираться? Но это уже другая история, об этом я расскажу чуть позже.

Сейчас я рассказываю о тех далеких днях, когда «Банда из цемента» распалась, словно кусок хлеба под зимним дождем. И мы вынуждены были вернуться в прежнее наше голодное и холодное состояние, но то, что нас ожидало впереди, было еще хуже и страшнее.

Спросите, что может быть хуже? Так вы ничего, тогда, не знаете.

То, о чем я до сих пор вам говорил – это всего лишь прелюдия к моей главной истории. Если хотите, то мы можем здесь и остановиться.

Понимаю, что на человека, кто не привык к такой жизни, которую я вёл, не подготовленному, так сказать, всё произошедшее со мной после может произвести сильное впечатление, но… в конце концов, это ведь вы хотели послушать меня, а у меня нет желания обманывать вас.

И так, жизнь стала очень тяжелой. Очень, очень тяжелой.

Мы с Рамиро вынуждены были уйти из подвала.

По какой причине? Не имеет значения. Ушли, и всё.

Вместе мы провели пять или шесть лет и не собирались расставаться, а потому собрали наши скромные пожитки и перебрались в старый брошенный фургончик в углу парковки на противоположной стороне площади.

Ничего себе местечко, хотя и сыроватое, и достаточно прохладное, но по ночам нас освещали два фонаря, стоящие напротив, в парке.

Картонными листами мы выложили фургон изнутри, закрыли окна, так что внутри царила полная темнота, но когда мы забирались внутрь, то листы снимали, потому что предпочитали свет темноте, и до сих пор я считаю, что нет ничего хуже кромешного мрака.

По ночам мы запирались изнутри на огромный железный засов и могли спать спокойно. Правда, когда шел дождь, крыша в нескольких местах протекала, и шум от падающих капель был настолько сильный, что мы с трудом могли заснуть.

Однажды у нас самих «крыша едва не поехала», когда пошел град.

Нам опять пришлось вернуться к попрошайничеству, опять начали рыться в мусорных баках, иногда вырывали сумки у зазевавшихся женщин.

Придумали один интересный способ – обжигали руку горящей сигаретой.

Господи, как они при этом вопили! Инстинктивно разжимали пальцы, сумка падала на землю, а мы тут как тут, хватали сумку еще в воздухе, только нас и видели.

Проделывали этот трюк мы не так уж и часто.

Может быть раз в неделю. Зависело от размера добычи.

На самом деле мы добегали с сумкой до ближайшей подворотни, хватали оттуда, что нам могло бы пригодиться, и возвращали сумку сеньоре, продолжавшей оглашать окрестности истошными воплями.

На что нам сдались бельевые прищепки, метелки разные, средство для мытья посуды, мочалки и прочие не нужные вещи, что покупают домохозяйки? Голод-то ими нельзя утолить. Единственное, что мы умели готовить на импровизированном костре – это какой-нибудь бульон или спагетти. Всё, что интересовало нас на тот момент – это еда, и только еда, поскольку ни к какому наркотику никто из нас так и не пристрастился.

Наркотики! «Басуко», «кока», «травка»… Знаете, как много молоденьких ребятишек отправилось в мир иной по этой причине, но благодаря Абигаилу эта пакость благополучно миновала Рамиро, а про себя я уже рассказывал: мне это просто не нравилось.

Будьте уверены, удовлетворить тягу к наркотикам тяжелее, чем прокормить девять детей. Даже в стране «коки» и «басуки» подобная страсть стоит денег, а чтобы раздобыть нужное количество не достаточно только попрошайничать и вырывать сумки.

Нужно превратиться в настоящего грабителя, иначе денег может не хватить.

А нам с Рамиро хватало и на еду, и на кино.

Как мне нравился кинематограф! Я от него просто сходил с ума. Да и сейчас кинематограф мне кажется самым большим искусством.

Жаль, что теперь он стал каким-то водянистым, разбавленным, что ли. И не говорите ничего! Для меня смотреть кино по телевизору – все равно что пить разведенный водой ром. «Великолепная семерка», «Битва титанов», «Дикая банда», «Форт Апачи»… – вот это были фильмы! Сидишь в темном зале, смотришь на огромный экран и поедаешь горстями кукурузные хлопья, пока они у тебя из ушей не полезут.

Знаете, что я думаю? Я думаю, что мы восхищались теми героями потому, что на экране они выглядели гораздо больше чем мы. Кто будет восхищаться ничтожным человечком, которого засунули вот в такую коробочку? Он может показаться симпатичным, но никогда не станет идолом.

Билет в кино стоил пять песо или хороший пинок в зад, если тебя схватят, когда попытаешься пробраться внутрь без билета. А денег у нас почти что никогда и не было.

Представляете сколько пинков я огреб, поскольку редкий день не пытался проникнуть в кинотеатр! Но когда получалось пробраться туда, то я смотрел один и тот же фильм раза по три, а то и больше.

Мы прятались под креслами, а иногда оставались там на ночь, чтобы попасть на сеанс следующего дня.

«Штейн» я посмотрел тридцать раз. Я представлял себя тем мальчишкой, который бежал как сумасшедший, чтобы увидеть, как Алан Лэдд хладнокровно расправлялся со всеми злодеями.

Конечно же, мне нравился Алан Лэдд! А как же по-другому? Я тоже коротышка.

Знаете, что мне не нравилось в кинематографе? Это когда зажигался свет. После этого ты сразу же возвращался в реальный мир, и то было сильным потрясением.

В зале сидишь в тепле, в безопасности, смотришь на удивительные приключения в далеком-далеком мире, а потом раз! И оказываешься посреди улицы, под дождем, голодный и нужно идти прятаться в какую-то жестяную коробку. У меня всегда было такое ощущение, будто кто-то врезал мне ногой по морде. От этого хотелось плакать.

Но насколько помню, я никогда не плакал, будучи ребенком.

Позже да. Значительно позже.

Со временем я пришел к печальному выводу, что мужчины плачут, когда у них появляются на это причины, а у меня таких причин было предостаточно.

Сами видите, когда я был маленьким, то причин таких было более чем достаточно, но я не плакал, потому что считал это проявлением слабости, а слабости нам были запрещены. «Гамин», который начинал плакать, был конченный «гамин», на следующий день ему раздирали задницу. Нужно было защищать изо всех сил все, что имеешь, в том числе и горести, потому что как только ты начинал показывать малейшие признаки слабости, тебя просто убивали на месте.

Если «человек человеку – волк», то один ребенок по отношению к другому – сущая пиранья. Нет более жестокого существа, чем жестокий ребенок. И единственный предмет, который изучали на улицах каждый день, была жестокость.

Я мог бы отдать жизнь за Рамиро, а он не колеблясь за меня, но все остальные были нашими заклятыми врагами.

Даже Аманда и Плешивый Рикардито перешли на сторону другой банды.

А однажды нас обокрали.

Можете себе представить? Нас обокрали! Влезли в фургон и вынесли все, что у нас было. И сделали это не из-за голода, нет. Мы бы поделились с ними нашей едой. Утащили всё, чтобы обменять на «басуко».

Причина – страсть к наркотикам. Об этом я уже рассказывал.

Наркотики превратили наш район в настоящие джунгли.

То, что мы занимались попрошайничеством, то, что мы нищенствовали, рылись в помойках, а иногда промышляли мелким воровством, чтобы хоть немного утолить голод – это окружающие нас люди понимали и в какой-то степени принимали, внутренне соглашались, что иначе не получается.

Насколько я помню, в Боготе всегда было так. Жители Боготы понимали, что то была цена, которую нужно платить за совершенные грехи… а кто нынче без греха?

Нас швырнули в этот мир, хотя никто об этом не просил, и мы были тем не большим грузом, который нужно и можно было нести спокойно и терпеливо.

Но потом на улицах появилась «басуко».

И кто виноват в том, что множество «гаминов» пристрастились к этому зелью, ища в нем утешение, забвение от всех своих печалей? Что это был за человек, кто решил разбогатеть, предложив им это никчемное утешение, которое в последствии обратилось против них же самих? Я, наверное, меньше всего подхожу на роль судьи или обличителя пороков, сами знаете. Не я должен задавать такие вопросы, но… я не могу не думать об этом, не могу перестать пытаться разобраться в этом лишь потому, что это не моего ума дело.

Что можно было ожидать от тех, кто опустился до того, чтобы ограбить жалких нищих. И люди очень скоро начали уставать от таких, как мы. Подзатыльники и пинки уступили место жестоким избиениям без какой-либо видимой причины.

Казалось, что той зимой мир разделился на две непримиримые банды; с одной стороны я и Рамиро, глядя на меня можете прикинуть, что я представлял из себя в то время, и все остальные, все остальные человеческие существа.

И еще псы.

Огромные псы, что имели обыкновение набрасываться на нас, как только мы теряли бдительность.

Доги, мастиффы и особенно эти треклятые доберманы, о ком у меня сохранились самые омерзительные воспоминания.

Взгляните на эту руку на эти шрамы и порезы. Однажды эта тварь ухватила меня через окно, когда я протянул руку, прося несколько песо, а хозяин, не задумываясь, нажал на газ и протащил меня за машиной метров сорок, пока пес не разжал челюсти.

Ненавижу доберманов, доберманы во всем виноваты.

Тот год и в самом деле можно назвать годом собак. Кто-то должно быть сделал себе целое состояние, продавая их богатым. В каждом доме, в каждом автомобиле сидела такая тварь, а некоторые господа, более или менее успешного вида, всегда выходили на улицу со своими псами, распугивая окружающих.

Город превратился в одну огромную псарню.

Но их дрессировкой, конечно же, никто не занимался, слишком хлопотное это дело, и они начали кидаться и кусать всех подряд: слуг, детей, а иногда и самих хозяев.

Настоящее бедствие! Не осталось ни одной не покусанной задницы. А количество народа, кому перегрызли глотку, превысило количество жертв на дорогах.

Властям города пришлось импровизировать, спешно были созданы специальные патрули по отлову псов, но их явно не хватало. А многие из тех бестий сбежали от своих хозяев и принялись бродить по городу, создавая угрозу для жизни горожан еще большую, чем все «гамины» вместе взятые.

И тогда решили их отстреливать. Что там возиться с каким-то отловом, пулю в голову и делу конец.

Может быть тогда и пришла им в голову эта идея…

Если все так удачно пошло с собаками, почему не попробовать тоже самое на нас?

Знаю, что звучит жестоко, но все проблемы начались с того дня, как двум пацанам пришло в голову напасть на дочку одного банкира. К этому их подпихнули наркотики. Всегда одно и тоже – всегда наркотики! И не просто отобрали у неё несколько песо, а еще и изнасиловали, и напоследок чуть было не убили.

Ну, девочка-то и спятила, тронулась умом немного.

Самое удивительное во всём этом то, что если бы подобное произошло с малолеткой из трущоб, то в худшем случае она бы просто забеременела, а вот детишки богатых становятся дурачками.

Причины мне не известны, но, наверное, девчонки с окраин внутренне готовятся к такому развороту событий с самого малолетства, тогда как в богатых семьях об этом стараются не думать, но когда с ними случается такое приключение, то это для них становится полной неожиданностью.

Как бы то ни было, но папаша принял всё это слишком близко к сердцу и нанял четверых головорезов, чтобы они нашли тех сволочей, отрезали им яйца и принесли на блюдечке ему в дом.

И столько кандидатов подошло под их описание! «Два пацана, достаточно рослых, в возрасте около четырнадцати лет, грязные и вонючие, находящиеся под кайфом и пьяные, вооружены ножами…».

Под это описание подходило, наверное, человек двести из тех, что постоянно бродили по улицам.

Должно быть, в итоге там получилось не блюдо, а целая корзина, потому что все подворотни были завалены трупами.

И как результат: опустевшие улицы в течение семи недель.

Среди тех, кто наивно полагал, что уже не боится ничего, вдруг началась паника, и на протяжении двух месяцев количество нападений на женщин на улицах города сократилось до такого минимума, о котором никто никогда и не слышал.

По счастью, нас с Рамиро это обошло стороной.

Даже если бы мы и захотели кого-нибудь изнасиловать, то для этого нам пришлось бы забраться на плечи один к другому, да и то не дотянулись, потребовалось бы еще взять в руки палку. Но, все равно, происходящее нас очень испугало. По ночам мы сидели в своем фургончике, тряслись от страх и постоянно прислушивались ко всем звукам, ко всем шорохам, что доносились со стороны площади.

Сколько нам тогда было? Десять, может одиннадцать лет… Часами мы сидели с круглыми, как блюдца глазами, с пересохшим от страха горлом, так что и слова вымолвить не могли, ожидая, что того и гляди кровожадные мстители набросятся на нас из темноты, сводя счеты за девчонку, которую мы и в глаза не видели, но у которой папаша нажил приличное количество деньжат.

Слышали вы, как воет ветер, что налетает на Боготу с гор? Он приходит с вершины Монсерат, спускается в долину, проносится по улицам, пересекая город с востока на запад, и уносится в направлении кладбища, чтобы затем раствориться и затихнуть на просторах саванны.

После полуночи ни одна скорбящая душа не осмеливается выйти на улицы и площади города, когда дует этот ветер, и не потому, что он холодный и режет как бритва, и промозглый настолько, что проникает в саму душу, но от того, что кажется, будто он не просто воет, а нашептывает слова леденящие кровь, и некоторые утверждают, что это и не слова вовсе, а «Поцелуй Костлявой».

Даже покойники вздрагивают в своих могилах, когда этот ветер проносится над ними.

Вы и представить себе не можете, каково это сидеть в маленьком разбитом фургоне, слушать как ветер завывает снаружи, чувствовать как ледяные струйки просачиваются во все щели, навевая такую тоску смертную особенно часа в три ночи, что поневоле покажется, будто там перешептываются убийцы, пришедшие чтобы отрезать ваши бесценные «орешки».

Улыбаетесь? Нет? Не обманывайте. Я видел. Пусть ваши губы и не шевельнулись, но в глазах появилась улыбка.

Если хотите по-настоящему понять о чем я говорю, ощутить это в полной мере, то попробуйте провести ночь на улицах Боготы, когда дует этот ветер. Наймите какой-нибудь старенький автомобиль, заберитесь внутрь и постарайтесь дождаться утра.

Видите эти пальцы похожие на птичью лапу. И хоть я вполовину младше вас, но с трудом могу шевелить ими. «Артрит» сказал доктор, и кто его знает, что означает это слово, но я абсолютно уверен, что именно из-за того ледяного ветра рука моя стала теперь похожа на крючковатую лапу.

И еще, от этого ветра у меня выпали зубы.

Не верите… Не хватало еще, чтобы я ходил беззубым, как старик. Это обошлось мне в десять тысяч песо. Хотите узнать остались ли у меня собственные или весь рот набит вставными? Вообще-то, вы должны признать, что трудно отличить одни от других.

Так о чем мы говорили? О ветре?

Или правильнее сказать о страхе?

Спустя два месяца жизнь вернулась в прежнее русло, головорезы ушли, прекратились кастрации и убийства, и почти сразу же начались ограбления, нападения и изнасилования в количестве не меньшем, чем было до этого.

Приблизительно в то же самое время на сцену вышли «Лимоны».

Викторио, Отелло и Каликсто Лимон, двоюродные братья. В своем родном городке Тулуа – он располагается в долине Каука, эти людишки вполне обоснованно заслужили славу отчаянных насильников. А следует отметить, что и среди колумбийцев Каука считается местом опасным, где в пятидесятые годы репрессии со стороны властей достигли масштабов настоящей катастрофы.

Были они наемными убийцами на службе ультраправых реакционеров.

Землевладельцы Кауки использовали тех «Лимонов» чтобы расправиться с либеральной и крестьянской оппозицией, и, насколько я осведомлен, те ребята справились с предложенной им работой самым лучшим образом, так что, в результате их самоотверженных усилий, там не осталось никого достойного хоть какого-нибудь упоминания.

Поговаривают, что наняли их торговцы с Седьмого Шоссе, другие утверждают, что их использовали местные владельцы ресторанов и гостиниц, некоторые указывают на комиссара полиции, решившего переложить эту грязную работу на плечи других людей – версий много.

Все трое были похожи друг на друга, будто их строгали по одному шаблону: среднего роста, с желтоватой кожей, с орлиным носом, худые и молчаливые, все время прячущие руки под серым пончо, на голове сомбреро, надвинутое по самые глаза, что никогда не смотрят прямо, а куда-то в сторону, но, тем не менее, постоянно отслеживают каждое твое движение и от их взгляда невозможно скрыться.

Свой штаб они устроили в одном кафе на проспекте Лимы. Садились за столиком в глубине зала, спиной к стене, а между ними и дверью возвышался угол барной стойки. В течение дня никто не осмеливался занять это место, достаточно хорошо защищенное, хотя и знали, что «Лимоны» имели обыкновение собираться там лишь ближе к вечеру.

Никто никогда не знал где они жили. Они никогда не ели в одном и том же ресторане дважды. Никогда не спали с одними и теми же женщинами. Здоровые привычки, нужно отметить, приобретенные на работе в родных местах, позволившие им, несмотря на обилие врагов, продолжать наслаждаться жизнью и их неизменными гаванскими сигарами.

Первые несколько недель их практически не было ни видно, ни слышно, но потом… С наступлением ночи превращались в настоящих подручных «костлявой», и там, где они собирались пройти, находили столько трупов, что, казалось, будто сама «Старуха с косой» спустилась на улицы.

Безымянные трупы одиноких детей перестали складывать в городском морге, кто-то приказал швырять их сразу в общую могилу, еще до того, как они остынут.

И опять приступы страха.

Ужас в чистом виде, без каких-либо послаблений. Всюду Лимоны действовали по одному и тому же правилу: либо пуля в затылок, либо ножом по горлу, и ничего не боялись, поскольку знали: никто не будет требовать от них каких-либо объяснений за содеянное.

Что случилось с бандами, с «гальядами»? По-разному. Большинство разбежались и попрятались. В том числе и самая знаменитая, самая опасная, под названием «Кондор», прочно обосновавшаяся в парке Сантандер, растворилась в воздухе в тоже утро, когда их харизматичный вожак Габино Кагафео был найден повешенным на городском фонтане с отрезанным языком. А за два дня до этого, будучи под кайфом, он орал, что никто из «Кондоров» не боится каких-то там Лимонов.

И начали они с тех, кому исполнилось пятнадцать и старше. Выискивали ребят, кто когда-то побывал в ненавистных застенках «Ла Трейнта» или Сескиле.

Все, на кого была собрана хоть какая-нибудь информация в полиции, очень скоро престали существовать. А поскольку хранить досье на покойников занятие бесполезное, то полки в архивах начали освобождаться.

Выяснить кто им передавал эту информацию не получилось, но посудомойка, работавшая в том кафе, рассказывала, что очень часто видела, как они изучали длинные списки и вычеркивали от туда какие-то фамилии.

Может показаться не правдоподобным и зловещим, но совершенно очевидно – кто-то очень влиятельный предложил таким образом почистить дно Боготы, и в отсутствие в то время широко разрекламированных «Карибских Лимонов» («Limones del Caribe» рок-группа) с большей эффективностью и «пользой для дела» применил «Лимонов из Тулуа».

Насилие, сеньор, словно камень, лежащий на краю пропасти. Лучше его не трогать. Но если все-таки пришлось сдвинуть с места, то в самом начале его еще можно остановить без особых усилий, если же отпустить этот камень, то он увлечет за собой гораздо большие камни и контролировать каким-либо образом подобный обвал будет уже невозможно.

Похожее произошло и в Колумбии.

Судя по некоторым слухам, было время, давным-давно, еще до моего рождения, когда некоторые «деятели» думали, что насилие – это чистое безрассудство в их исключительно богатой стране и им очень хотелось все это сохранить, но потом они вдруг увидели, как объявились некие претенденты на все то богатство и тут же решили, что только у них имеется исключительное право на применение силы для защиты своего достояния.

И так оно продолжалось в течение некоторого времени, но потом камень покатился по склону, и я очень сомневаюсь, что кто-нибудь когда-нибудь сможет остановить это движение и все происходящее.

Пятнадцать или двадцать тысяч убитых ежегодно. Точную цифру всё равно никто не знает! И это результат разгула насилия в Колумбии, но самое печальное во всем этом то, что ни одна из тех смертей не решила хотя бы крошечную национальную проблему.

И «Лимоны» – самое очевидное подтверждение сказанному, а уж вы должны мне поверить, потому что о насилии я знаю почти всё… ну, или достаточно много.

Убивали они со сдельной оплатой и их совершенно не заботило, что место убитого «гамина» тут же занимали пять или шесть детей, порожденных проститутками здесь же, далеко не надо ходить, которые также становились «гаминами». Это равносильно тому, чтобы пытаться сдержать течение реки голыми руками.

Когда кто-то с самого рождения привыкает жить в голоде и холоде, то со временем он также привыкает и к страху.

А «Лимоны» всю свою жизнь убивали в маленьком провинциальном городке, но Богота оказалась для них слишком большой.

Их первоначальный успех можно объяснить достаточно полной информацией о личностях и привычках будущих жертв, получаемую от кого-то там, сверху, но все течет, все меняется, ничто не постоянно, и новые кандидаты на места в городском морге приняли необходимые меры предосторожности, и в свою очередь начали подготавливать контратаку, и тут уж «кумбия» зазвучала по-другому.

Как я вам уже вчера рассказывал, Каликсто Лимон приобрел здоровую и полезную привычку никогда не есть в одном и том же ресторане дважды, а также никогда не спать с одной и той же шлюхой, но кто-то, удивительно наблюдательный, выяснил, что этот тип придерживался очень странного правила ставить на один и тот же номер в субботней лотерее.

Ничто так не «заводит» моих сограждан, как лотерея!

Они просто сходят от неё с ума!

Играют все, играют каждый божий день и, конечно же, постоянно гадают о следующем результате, внимательно изучают разные приметы: попадется ли по дороге кривой или горбатый, какое число или день недели лучше, что приснилось самому или соседу… совершенная ахинея и чистой воды предрассудки! Но, именно благодаря этому, тысячи колумбийцев едва сводят концы с концами.

Иногда ничего не делают день-деньской, а стоят лишь вдоль улицы и ждут незнакомца, затем преследуют его, умоляя о том, чтобы он назвал какую-нибудь цифру.

Для Каликсто Лимона таким заветным номером была любая цифра, оканчивающаяся на четырнадцать… или на какую-нибудь другую цифру… Кто его знает!

Не помню.

Четырнадцать или что-нибудь там другое, значения не имеет. Главное, что он всегда искал подходящий номер, и одна старая торговка с Восьмой улицы постоянно оставляла для него такие билеты.

В ту субботу «Лимоны», всегда такие бдительные и внимательные к любым мелочам, не обратили, однако, должного внимания, что по причине каких-то дорожных работ старушка со своим складным столиком переехала немножко влево, всего на каких-нибудь пять метров.

Отелло и Викторино, как всегда находились на страже, стояли немного в стороне, руки спрятаны под пончо.

Каликсто купил свой «счастливый» билетик, и в тот момент, когда уже собирался расплатиться, снизу, через вентиляционную решетку, «случайно» оказавшуюся у него прямо под ногами, выскочил металлический стержень с остро заточенным концом и, войдя ему через анус, прошел сквозь все тело и вышел наружу из горла.

Так он и оказался насаженным на этот кол. Кровь начала хлестать у него изо рта таким обильным потоком, что залила перепуганную до смерти старушенцию с головы до пят.

А железка оказалась каким-то образом намертво закреплена в земле. Как они это все проделали, не знаю до сих пор. Но рассказывают, что пока Каликсто завывал от боли и корчился на этой «спице», Отелло и Викторино пытались снять его от туда, пихая под задницу, вверх, через край, как снимают колбасу с шампура.

Народ же собрался вокруг и с интересом наблюдал за происходящим.

Насколько я знаю, образовавшаяся вокруг толпа зевак молча наблюдала за тем, как два человека, измазанные кровью, пытались спасти третьего, и никто, ни один из тех любопытствующих даже не пошевелился, чтобы помочь хоть как-то.

Когда его наконец-то унесли, труп, конечно же, на тротуаре осталась огромная лужа крови и клочья кишок. Кто-то повесил на металлический прут плакат со словами: «Здесь Выжимают Лимоны».

Зловещее чувство юмора, не правда ли?

В итоге, они получили то, что искали, потому что нужно быть безмерно самоуверенным и одновременно глупым, чтобы приехать в такой город как мой и начать закручивать гайки.

Здесь слишком много винтов и гаек, чтобы закрутить все и сразу.

Помните, у Чаплина был такой фильм, где он бегал с огромным гаечным ключом и заворачивал болты, а потом сошел с ума?

Приблизительно похожее рано и поздно должно было случиться и с «Лимонами».

Любой здравомыслящий наемный убийца видя, как весь город демонстрирует откровенную враждебность, принял бы разумное решение удалиться куда-нибудь подальше отсюда, к примеру, в соседнюю область, но только не Викторино и Отелло Лимоны. За свою жизнь они поубивали столько людей, что не собирались принимать чужие правила игры и, судя по всему, поклялись отомстить тем, кто так ловко насадил их брата Каликсто на кусок железа.

В течение четырех дней их нигде не было видно, но на пятый, в субботу, они устроили настоящую резню. И хотя большинство из тех, кто им попался на дороге, давно уже заслужили себе право отправиться на кладбище, но были среди них и парочка тех, кто ни в чем не был замешан, а лишь выпили слишком много в тот злосчастный день, стараясь, наверное, заглушить какие-нибудь горестные чувства. Ну, не повезло им… что тут сказать?..

Спрашиваете, зачем все это они сделали?

Ради мести, наверное. Хотя, как я лично полагаю, если ты ведешь такой кровавый бизнес, то единственным значимым активом может служить только страх, который вселяет в окружающих твое присутствие, поэтому для того, чтобы продолжать заниматься этим делом, они не могли просто взять и уехать с поджатым между ног хвостом, им нужно было оставить после себя зловещую память, иначе бы их никто больше не нанял.

Должны были показать всем, что хоть их теперь только двое, но, все равно, они продолжают оставаться «Лимонами».

Засыпав улицы трупами, эти ребята испарились, но оставили после себя не просто дурную славу, а продемонстрировали всем весьма не хороший пример того, как можно действовать.

И кто бы их не нанял, похоже, пришел к выводу, что выполненная работа была в конечном итоге достаточно продуктивной, и что имело смысл продолжать действовать теми же способами, пусть и не так зрелищно, но более осторожно, скрытно, а по улицам этого города, погрязшего в нищете, наемных убийц бродило всегда предостаточно.

Редкой была ночь, когда на улицах не появлялся бы какой-нибудь новый труп. И, наверное, приблизительно в это самое время впервые зазвучали некоторые названия, что потом я уже встречал очень часто: «Военизированные подразделения», «Полицейские дружины». Называйте их как хотите. За всеми этими лицемерными обозначениями скрываются такие же канальи, как «Лимоны», с одной лишь разницей, что те типы из Тулуа не боялись показывать свои лица, а новые усердно прячут их.

Днем они законопослушные граждане, иногда получающие зарплату на службе закона и справедливости, а с наступлением ночи превращаются в настоящих палачей.

Для них термин «Оздоровление Страны» никогда не был синонимом социальных реформ, реформ государственных структур, про которые любой дурачок скажет, что прогнили насквозь. Эти же, наверное, представляли себе, будто обрывая плоды с уродливого дерева, которое сами же и вырастили, заставят его засохнуть, что оно якобы зачахнет само по себе.

Никто никогда не предложил нам миску горячей похлебки, место, где можно было бы спокойно выспаться, не дал ни ботинок, ни одеяла. Я уж не говорю про школу или какую-нибудь работу. Нет. Вместо этого нас поставили перед выбором: либо уходите с улиц, либо пуля между глаз.

И каждый новый раз жертвами становились ребятишки все моложе и моложе.

Одним из них стал Рикардито Плешивый.

Когда он сидел на тротуаре и мечтательными, сонными глазами щурился на яркую рекламу швейной машинки на противоположный стороне улицы, впадая в состояние близкое к кайфу от «базуки», его переехал автомобиль… после чего он несколько часов корчился в луже собственной крови пока не испустил дух.

А я и не прошу, чтобы вы мне верили. Это исключительно ваше право думать по этому поводу, что захотите, но… я еще раз хочу напомнить: я не намеревался и не собираюсь развлекать вас, рассказывая придуманные истории.

Чтобы соврать нужно обладать хорошим воображением, чего у меня отродясь не было, но зато я всегда отличался хорошей памятью.

А спустя месяц сожгли наш фургончик.

К счастью нас там не было, мы ждали, когда с кухни престижного ресторана «Старый Дом», располагавшегося с другого края площади, вынесут объедки, а там всегда оставались хорошие куски.

Мы видели, как какой-то зеленый автомобиль проехал несколько раз туда и обратно, потом оттуда вылетела бутылка и прощай Фургончик.

Так все просто, как будто ничего и не случилось.

Все наше «имущество» сгорело за пару минут.

Автомобиль остановился на углу, оттуда вылезли два каких-то типа и спокойно наблюдали за тем, как догорал наш «дом». На том месте осталась лишь куча обгорелого, искореженного железа да выжженное пятно.

Рамиро слишком близко к сердцу принял происшедшее. Он поднял с земли камень и, если бы я не удержал его, то рванулся бы к тем типа, чтобы проломить им голову, и тогда бы я остался не только без дома, но и без друга, потому что один из тех сволочей, тот, кто помоложе, вынул из кармана пистолет.

Поверите ли, но на вид ему было не больше двадцати лет? Нет, не выстрелил. Но, на сколько я теперь знаком с оружием, могу совершенно точно сказать, что та сволочь не замедлил бы прострелить Рамиро голову, если бы тот швырнул в них камень.

Этой ночью я также не плакал, хотя причин для этого было предостаточно, более того я вовсе не разозлился, я был уверен, что нам несказанно повезло, окажись мы внутри, от нас остались бы одни головешки.

Зеленый автомобиль уехал, а чрез пару минут вышел какой-то элегантно одетый сеньор, который наблюдал за происходящим из окна отеля. Когда он узнал, что сожгли наш «дом», то взял нас за руки и отвел в «Такендама», где приказал выделить нам комнату, пусть и в подвале.

Сеньор этот был из Барранкилья, это на побережье. Должно быть, это был важный сеньор, потому что его приказание было исполнено.

Той ночью мы спали на двух огромных кроватях.

А на следующее утро в комнату вошла старуха с очень не довольным видом и сообщила, что тот сеньор уехал, но оставил каждому из нас по тысяче песо, которые мы сможем получить при условии, если вымоемся.

И еще он купил нам одежду.

Старуха нас вымыла, дала одежду, деньги и выставила на улиц у.

А сеньор? Больше мы его никогда не видели. Мы так и не узнали кто это был, но клянусь вам, с того самого дня я никогда не причинил вред кому-либо из Барранкилья, они для меня стали святыми.

Да я знаю, и в Барранкилья полным полно всяких сукиных детей, но тот человек был единственным, кто сделал для меня что-то и взамен не попросил ничего.

Нас отмыли и мы стали похожи на обыкновенных детей, а в карманах у нас было две тысячи песо.

И что вы думаете мы сделали? Пошли в пиццерию и наелись от пуза.

Вы не представляете, как это приятно сесть за стол, показать официанту деньги и заказать огромную пиццу с ветчиной и луком.

И есть эту пиццу не на корточках где-нибудь в углу, а сидя за столом, рядом стоит банка с «колой» и никто не подойдет, чтобы отнять её у тебя или не начнет «тереться» рядом, выпрашивая кусочек.

А на десерт мы заказали мороженное.

Есть вещи, о которых человек должен помнить всю свою жизнь, и я всегда буду вспоминать, как первый раз в жизни спал на кровати с матрасом, как первый раз принял ванну, как купил новую одежду и свой первый обед, который я ел как человек цивилизованный.

Этим же вечером мы пошли на рынок и купили одеяло, а поскольку вид у нас был приличный, не как у «гаминов», мы смогли пробраться в соседний дом и спокойно выспались на лестничной площадке верхнего этажа.

О чем мы говорили с Рамиро этой ночью?

Конечно об отеле, о пицце, о новой и красивой одежде и, конечно же, о ванне, о душистом мыле и горячей воде.

Три дня спустя мы случайно наткнулись на тот самый зеленый автомобиль.

Представляете? Тот же автомобиль, выкрашенный в зеленый цвет с темной крышей, с вмятиной на бампере и на заднем сиденье лежал плюшевый ягуар.

Мы сорвали крышку бензобака, на палку намотали тряпку и, просунув в бак, пропитали бензином, кусок тряпки оставили висеть снаружи и зажгли её.

Вот это был взрыв, черт возьми!

Горел не хуже нашего фургончика. Когда из ресторана выскочил тот малый с пистолетом, вопя как ненормальный, мы показали ему такую затейливую фигуру из трех пальцев, какую никто еще не видел на улицах Боготы.

И как мы улепетывали от него! Поскольку знали наверняка, что если поймает нас, то точно убьёт, правда этот кусок дерьма смог выдержать не более трех кварталов, а потом отстал.

Этой ночью я глаз не смог сомкнуть, меня так и распирало от эмоций, таким счастливым я не чувствовал себя никогда до этого.

Было мне тогда лет двенадцать, но первый раз за всю свою жизнь я показал всему свету, что был больше, чем какой-нибудь помойный «гамин» или грязный, шелудивый кобель, которого может каждый пнуть безнаказанно.

Я стал человеком.

Человеком! Сеньор, какая, однако, это была идиотская фантазия, лишенная всякого смысла! Той ночью мы не только не превратились в людей, более того, мы перестали принадлежать к подвиду существ, называемых «гаминами» и мы даже не стали собаками.

Начиная с того момента мы стали хуже, мы превратились в крыс.

Против нас развязали настоящие репрессии, кто-то там наверху снял все запреты на охоту на нас: на детей-попрошаек, на детей-воров, на всех беспризорных вместе взятых. Там решили, что, показывая всему миру подобную нищету, наше присутствие на улицах создает неверное представление об обществе. На нас смотрели как на «язву», как на «болячку», от которой нужно излечиться… любыми способами…

После этого кого-то поймали и отправили в специализированные учреждения, вроде «Интернатов» или «Детских колоний» в деревне, подальше от городов, которые на самом деле были учреждениями исправительными, по своим порядкам напоминающие тюрьмы, и где срок твоей «девственности» продолжался ровно столько, сколько ты сидел на стуле, но стоило поднять зад…

И если мальчонка хотел остаться там в живых, то первое, что он должен был сделать – это отдать свой зад на растерзание или приучиться делать минет у взрослых, а те, кто сопротивлялся и лез на рожон, им вспарывали животы, вытаскивали кишки и завязывали вокруг горла наподобие галстука.

Можете спросить у тех, кто там был, и кто остался в живых, хотя… вряд ли кого вы найдете.

Лично я был знаком с парой таких и могу найти их, если, конечно, вы хотите узнать поподробнее.

Очень скоро по городу поползли слухи о том, что творилось в тех «исправительных заведениях» и все мы, кого перспектива превратиться в гомосексуалистов вовсе не прельщала, разбежались кто куда и спрятались как можно глубже.

Отлавливали нас очень просто: накидывали тебе на шею петлю, как бродячей собаке и готово…

Сидишь себе преспокойно с протянутой рукой где-нибудь в уголке, вдруг, откуда не возьмись, появляется тип, хватает тебя за шею, следом подлетает голубой фургон и тебя швыряют внутрь.

Рамиро так попытались отловить на выходе из кинотеатра, но он выхватил нож и полоснул по руке тому типу, ну тот его и отпустил сразу.

Рамиро был быстрый с ножом. Очень быстрый! Всегда носил его спрятанным вот здесь, на запястье, в рукаве и если что… раз и дело сделано.

К сожалению горячей ванны, новой одежды и тысячи песо нам хватило ненадолго, и вскоре мы опять превратились в уличных «гаминов» самого низшего пошиба.

Следует отметить, что и среди «гаминов» были определенные различия, своего рода касты. Одно дело быть «гамином», когда у тебя имеются мать или отец, пусть и живущие в трущобах, другое дело, когда у тебя нет никого.

Если тебя ловили и ты мог доказать, что где-то у тебя есть «крыша над головой» и какие-нибудь родственники, кто мог бы нести ответственность за тебя, то такого мальчишку, как правило, отпускали. Накостыляют ему, конечно, как следует, но, всё равно, отпускали. Для нас же с Рамиро, кто все время бродил «на свободе» без постоянной работы, ночуя где придется, все заканчивалось колонией или пулей в затылок… или, как в случае с Рикардито Плешивым, под колесами автомобиля.

Поговаривают, что в Рио-де-Жанейро, где все так любят статистику и точные цифры, в прошлом году было убито четыреста сорок детей младше четырнадцати лет, имевшие не здоровую привычку бродить по улицам, выпрашивая милостыню. Но я вас уверяю, если когда-нибудь кому-нибудь придет в голову подсчитать, что творилось здесь, в Боготе, то та цифра покажется просто смешной.

Шесть из каждых десяти детей в Бразилии гибнут насильственно смертью. Шесть из десяти! Как вам это нравится? А что касается нас, так то абсолютно точно – мы обошли бразильцев по этим горьким цифрам.

Нашему народу нравится рожать детей, но совсем не нравится их растить и воспитывать.

Может быть, когда-нибудь это пройдет и все изменится. Кто знает… Может быть нас переучат…

Сомневаюсь, что рассказывая историю моей жизни, кто-то изменится хотя бы в малейшей степени. Это все равно, что слушать историю негра и ожидать, как кто-то из его дальних родственников превратится в белого.

Всё это у нас в крови, всё это сидит глубоко под нашей шкурой.

Проще наделать детей, бросить их, чтобы кто-то другой занимался их воспитанием, «ставил на ноги», и так было всегда, и так оно и будет, ничего не изменится.

Как-то утром мы обнаружил труп одного хромоного мальчишки. Труп оставили в кустах, в парке. Глядя на него, мы поняли, что «лепешка» начинает подгорать со всех сторон и очень быстро.

Руки у его были скручены за спиной проволокой, проволока впилась в кожу до самой кости, а на горле был такой глубокий разрез, что голова чудом держалась на плечах.

И был он меньше и моложе нас. Понимаете, что это значило?

Значительно моложе, к тому же хромой, от него и вреда никакого не могло быть, но, тем не менее, вот он, лежит с широко открытыми глазами, взгляд устремлен на цветочки, порхающих вокруг бабочек и мертвее мертвого, мертвее столетнего старика.

С таким же успехом здесь могли оказаться и мы с Рамиро, поскольку позапрошлым вечером точно также бродили в этой части парка.

Тяжело это, я вам скажу, сидеть вот так на траве, рассматривать труп и видеть то, каким мог бы быть твой конец, если совершишь какую-нибудь оплошность или поведешь себя не достаточно осторожно.

Особенно тяжело это, когда тебе исполнилось едва ли двенадцать лет, и не понимаешь: по какой такой причине кто-то сотворил весь этот ужас.

Вот и дожив до своих лет, я этого всё равно не понимаю. Поверьте, но тем утром, сидя напротив трупа, над которым уже начали виться мухи, я испытал самые тяжелые, самые горькие чувств.

Мы сидели и не знали, что нам теперь делать. Мимо проходил охранник. Мы позвали его. Тот охранник был хорошим человеком, настолько хорошим, что его стошнило, при виде всего этого ужаса, а нас нет…

Потом он посоветовал нам идти по домам, а когда понял, что никакого дома у нас нет и в помине, то посмотрел на нас с такой грустью и тут я осознал, что он искренне сочувствовал нам.

– Подыщите себе какой-нибудь дом – сказал он – найдите или уходите из этого проклятого города… Вы ведь еще дети!

Вы знаете, если все, включая охранника, демонстрирует полное бессилие, то это… пугает, это страшно, особенно когда на кону стоит твоя жизнь. И было совершенно очевидно, тот человек уже смирился с мыслью, что некие силы, действующие помимо его воли, его контроля, всерьез взялись за искоренение такой «социальной язвы», как «гамины» и уже ни пред чем не отступятся.

В соответствии со словарем, «язва» – это видимый след, видимое последствие некой болезни человека.

Предположим, что «социальная язва» также есть видимый след болезни, но в этом случае общества.

«Гамины», как раз, и были такими «язвами», но никогда не были самой болезнью и пытаться покончить с нами, не занимаясь самой причиной, самим злом, это все равно, что скрыть каким-то образом внешние проявления болезни у человека смертельно больного СПИДом.

Даже когда труп уже начал разлагаться, когда за него вовсю уже взялись черви и наконец-то понесли на кладбище, так и в этом случае найдутся некие индивидуумы, постарающиеся сделать все возможное, чтобы скрыть гнойные язвы на том теле. И почему? А потому что не важно, что он умер, а важно от чего он умер, важно то, что окружающие могут узнать о болезни, которую не просто все боятся, но в большей степени презирают, а это осквернит память об усопшем…

Понимаете, о чем я говорю? Но если не понимаете, то и ладно…

Опять ужас, сеньор, долгий день полный страха!

Мы бродили по улицам как две сомнамбулы. Ходили, взявшись за руки, а раньше так никогда не делали, но в тот день без этого не смогли бы сделать и шага.

Кто-то мог предположить, что мы два подростка-гомика, но у нас не было ни времени, ни желания разбираться с такими глупостями. Все, что интересовало на тот момент – это найти хоть какой-нибудь дом или семью, согласившуюся принять нас, пусть лишь на короткое время.

«Я такой-то, мою маму зовут так-то, живу на улице такой-то в таком-то доме».

И это все… Не правда ли просто? Очень все просто получается, если с наступлением ночи можешь пойти в дом на такой-то улице, где тебя ждет предполагаемая мать.

И не важно, что тебе надают подзатыльников или так получится, что сломают палку о твои ребра, важно то, что у тебя есть дом, а это означает в свою очередь, хоть ты и провел день, бродя по улицам как «гамин», но на самом деле ты – не настоящий «гамин» и никто не отправит тебя в колонию и не убьёт.

Наступила ночь.

Пришла как всегда минута в минуту, без задержки, и мы сразу же представили как из сгущающегося мрака на нас кинется кто-то, завернет руки за спину, перетянет проволокой и одним ударом отсечет голову.

Есть ли на свете что-нибудь более липкое, все подавляющее, чем страх беспризорника, одинокого, всеми брошенного мальчишки? Оказывается, есть – это страх двух мальчишек, которые не произнося ни слова, каждым своим жестом, каждым своим настороженным взглядом по сторонам передают друг другу волны паники и охватившего их ужаса.

Мы сели на скамейку в парке и молча наблюдали, как вокруг зажигаются фонари и улицы пустеют. Тогда, наверное, первый раз в жизни, я подумал: какая это, все-таки, несправедливость, что при таком количестве больших домов со светящимися окнами ни в одном из них не найдется хотя бы маленького уголка, всего одного крошечного уголка, где бы двое бедных, перепуганных мальчишек могли переночевать в безопасности и тепле.

До этого момента я рассматривал все происходящее со мной, как некие непреодолимые обстоятельства, которые необходимо пережить, а потому это не вызывало у меня никакого возмущения, ни малейшего протеста, я считал, что если так происходит, то так оно и должно быть, но после той ночи… внутри у меня все как будто закипело.

И вот мы сидим в темном парке, одни одинешеньки, вокруг ни души, все наше имущество – это сумка, а в ней дырявое одеяло, кусок хлеба и кусок сыра, ноги не достают до земли, а рубашка с трудом прикрывает тело, в голове крутится, не переставая, один и тот же вопрос: где можно найти безопасное место, чтобы переночевать, чтобы нас не убили…

Такими подавленными и отчаявшимися, наверное не чувствовал себя ни один мальчишка на этом свете.

За что? Какое преступления мы совершили, чтобы терпеть всё это? Если у вас имеется на это ответ, многоуважаемый сеньор, то я был бы неизмеримо благодарен выслушать его, но я опасаюсь, что никто в этом мире не сможет предоставить мне вразумительное объяснение.

Мы сидели там и тряслись от страха, лишь потому, что миллионам взрослых сукиных сынов не было до нас ровно никакого дела, мы для них не существовали.

То был именно Рамиро, кто чуть позже произнес это, не поворачивая головы:

– Есть только одно место, где нас никогда не будут искать.

– Это где?

И он показал на круглый люк перед нами и шепотом добавил:

– В канализации.

Вы когда-нибудь спускались в канализацию? Само собой разумеется, что нет. Конечно, а что такой человек как вы мог потерять там, в канализации?

Вонь в тех коридорах такая, что может свалить с ног кого угодно, даже такого как я, хотя я и привык к запаху собственного не мытого тела. Но хуже вони и множества крыс, что так и шныряли у нас под ногами, был страх от ощущения замкнутого пространства, где постоянно царил непроглядный мрак.

Мы купили фонарик, но свет его только усиливал ощущение густой темноты, обволакивающей всё вокруг уже на расстоянии метров четырех, и сознаюсь, порою у меня возникало огромное желание сбежать оттуда наверх, и пусть меня там убьют, но это произойдет на свежем воздухе, под открытым небом, чем сидеть там, внизу, в этой гигантской вонючей могиле.

Но Рамиро настоял, чтобы мы остались. В стене нашли что-то похожее на неглубокую нишу на высоте метра полтора над уровнем воды. Прижались друг к другу, закутались в одеяло, чтобы хоть как-то спрятаться от сырости, поднимающейся снизу, источаемой и стенами, и полом.

То была бесконечная ночь.

Самая длинная, которую я когда-либо пережил. Я лежал и все время прислушивался к пронзительному крысиному писку, настолько громкому, или мне так казалось, иногда заглушавшему несмолкаемый шум струящейся воды. Никогда не забуду тот звук, не похожий ни на один знакомый и привычный, словно кто-то невидимый играл на тростниковой флейте нестройную мелодию, не замолкая ни на мгновение, а звуки поднимались к сводам, отражались от стен, переливались…

Зловещая симфония. Зловещая и омерзительная.

И когда наконец-то наступил день, сеньор, сколько же я его ждал! Туннели наполнились странным свечением – это дневной свет просачивался сквозь решетки водосточных люков, и все те бесконечные коридоры и проходы начали походить на декорации к какому-то фильму ужасов.

Немного позже, в одном из залов, где соединялись несколько каналов, мы обнаружили группу мальчишек, спавших на большом выступе, на высоте метров трех над поверхностью воды. Совершенно очевидно, что не мы первые, кто догадался спрятаться там, но и, конечно же, не последние. Спустя несколько месяцев столько народу «переселилось» в канализацию Боготы, что можно было подумать, будто воды здесь несут ни комья дерьма, а золотые слитки и алмазы.

Мне кто-то рассказывал, что сейчас там обитает около пяти тысяч человек и эта цифра меня нисколько не удивляет. Если никто не старается решать проблемы там, наверху, то количество тех, кто спустился вниз, будет постоянно расти и, рано или поздно, внизу появится другая Богота, отличная от той, что осталась на верх у.

Два года! Два невероятных года!

Особенно тяжелым оказался второй год, потому что наверху не переставая шёл дождь и уровень воды в каналах иногда поднимался почти до потолка, угрожая утопить нас в той мерзости, как тонули там же тараканы и крысы.

Вы спрашиваете про болезни? Те, кто был поменьше и послабее не выдерживали, беспрерывно кашляли и тряслись в лихорадке, пока вдруг не замирали, как сидели, обняв руками колени, прижатые к груди, словно в последние моменты жизни хотели обнять хоть что-то. Хорошо, когда течение воды было сильное, тогда мы сбрасывали трупы вниз, и вода уносила их. Хуже, когда течение ослабевало, тогда приходилось поднимать труп наверх, нужно было протащить тело по узкой металлической лестнице к люку и выпихнуть наружу, что стоило нам неимоверных усилий, а силенок не хватало.

Днем мы поднимались наверх.

Наверное, зрелище было кошмарным, когда вдруг канализационные люки начинали открываться и снизу появлялись лица грязные, с пожелтевшей кожей, изможденные, отчаянно щурящиеся на яркий солнечный свет – воистину картина достойная пера Данте, но прохожие вскоре привыкли к нашему виду и перестали обращать внимание на кротов в человеческом облике.

Больше мы милостыню не просили.

А у меня, так и вообще, на верхней губе начали расти усики, и я понял, что надеяться и умолять о каком либо сочувствии не имеет смысла. И не потому, что я вырос и становился похожим на взрослого. Нет… По другой причине. Если те люди допускали чтобы мы жили в канализации как крысы, то, что такое «сочувствие», они попросту не знали.

Все, кто жил наверху, стали для меня врагами.

И не важно кем они были на самом деле. Одно лишь то, что они каждую ночь не спускались с нами в наш ад, превращало их в существ совершенно иной природы, и потому любой ущерб или вред, который мы наносили им, с нашей точки зрения был совершенно оправдан и справедлив.

Что вам кажется лучше, чтобы у вас отобрали часы или провести неделю в сточных каналах в окружении крыс? Само собой разумеется, если бы вы там провели хотя бы одну ночь, то отдали и часы, и кошелек, и все, что у вас при себе было, лишь бы не спускаться туда еще раз.

В этом случае, кто они такие, обрекшие нас на жизнь внизу, чтобы потом быть не довольным чем-то? Какое право они имеют вообще жаловаться?

И кто это такие «они»?

А все. В том числе и вы, если вы когда-то там бывали.

Все, кто ходит по улицам Боготы и, зная о существовании таких вот «гаминов», ничего не делает, чтобы как-то исправить ситуацию, и потому они, как никто другой, заслуживают, чтобы на них нападали и грабили, чтобы их насиловали и даже убивали.

Я серьёзно. Зачем мне врать? В соответствии с законом, если кто-то был свидетелем убийства и не помешал этому произойти, то он становится соучастником и должен понести суровое наказание.

Известно ли вам какое-нибудь преступление более тяжкое, чем убийство?

Как вы думаете, неужели пристрелить любовника жены или прикончить друга, предавшего вас, или полицейского, задержавшего вас, или, может быть, кассира банка, это хуже, чем спокойно наблюдать за тем, как сотни детей уничтожаются таким жестоким образом и при этом ничего, совершенно ничего не делать?!

Если вам так кажется, то мне нет.

С моей точки зрения существуют две формы морали: одна активная, а другая пассивная. Первой следуют те, кто совершает преступления, второй – те, кто не предпринимают ничего, чтобы остановить эти преступления.

Не знаю, достаточно ли я ясно выражаюсь, но каждый день вижу, что мир переполнен индивидуумами, наивно полагающими, если он сам не совершил ни одного преступления, то автоматически становится честным человеком. И это не так. Это совсем не так, а то, что там другие думают по этому поводу, так то – полное дерьмо! А вы уже знаете, что мне достаточно хорошо известен вкус дерьма, потому что я прожил долгих два года по самое горло в этом самом дерьме.

Намеренно или нет, осознанно или нет, но я пришел к неутешительному выводу, что если какое-то несчастное существо умирает там внизу, то кто-то из тех, кто остался наверху, должен заплатить за это, просто обязан сделать это.

Допускаю, что почти всегда мы взыскивали по счетам с людей случайных, но то не наша вина. Министры не каждый день попадаются на улицах.

Если ты ищешь любовь и не находишь, если ты ищешь сочувствие и не получаешь, если ты ищешь понимание и не можешь найти, и, в конце концов, если ищешь работу и тебе не дают её, а взамен предлагают жить среди крыс или умереть в парке, то поневоле вытаскиваешь нож и всаживаешь его по самую рукоятку в печень первому встречному.

В прошлом остались те времена, когда мы выхватывали сумки или хулиганили в магазинах. Всё это теперь не работало, да и мы вышли из того возраста.

Теперь мы превратились в настоящую банду, отчаянную и безжалостную, в банду, которую жители Боготы и в самом деле опасались, выходя на улицы.

Нас было семеро. Главарём стал некий Дарио-Пассатижи. Почему «пассатижи»? Да потому, что всегда носил с собой огромные пассатижи и, показывая их своим жертвам, спрашивал улыбаясь:

– Укольчик или щипок?

А улыбался он всегда, в том числе и когда этот сукин кот перерезал кому-нибудь горло. И если люди выбирали «укольчик», то все заканчивалось плохо, но если отвечали «щипок», то это было хуже худшего.

Щипки были разные: легкие и тяжелые, в зависимости от его настроения, но в любом случае это было ужасно, потому что этими пассатижами он захватывал кусок плоти на теле жертвы и начинал крутить до тех пор, пока не вырывал кожу и мясо. Те бедолаги, кого Дарио так «щипал», обычно теряли сознание и валялись бесчувственные часа два, а шрам на теле от его «щипков» оставался до конца дней.

Лично мне Дарио не нравился, но мы собрались там не для того, чтобы заводить приятные знакомства, а чтобы выжить. Дарио-Пассатижи плевать хотел на жизнь и одновременно умел заставить соперничающие с нами банды уважать себя.

Мы достаточно хорошо изучили тысячи проходов и каналов в том канализационном лабиринте. Теперь нам не нужно было «работать» в каком-нибудь определенном районе. Мы могли появиться в любом месте, на любой улице города, нанести удар и скрыться в мгновение ока, и вряд ли во всем городе нашелся хотя бы один полицейский, пожелавший преследовать нас там, внизу.

Внизу мы были непобедимы.

Точнее сказать «неприкасаемые», поскольку целой армии не удалось бы справиться с нами, когда мы забирались в самое сердце нашего «города».

В некоторых местах мы умудрились проделать проходы из канализации в каналы, где проходили телефонные кабели, и хотя они были более узкими и плохо вентилируемыми, но это еще больше расширило наши возможности маневрирования, позволило быстрее перемещаться из одного места в другое и быстро прятаться, если возникала опасность.

Болезни, крысы, подъем воды – то были явные угрозы нашему существованию внизу, но никак не люди сверху.

Однако при выходе наружу риск возрастал значительно.

Полиция, разного рода «военизированные» группировки подстерегали нас и любой мальчишка старше четырнадцати, у которого не было работы, или был похож на члена какой-нибудь опасной банды, мог с легкостью получить пулю в голову среди бела дня, и как обычно вокруг не оказывалось ни одного свидетеля.

Нам не разрешали жить честно, поэтому мы и воровали. Нас постоянно преследовали, а мы отвечали тем, что продолжали увеличивать уровень насилия. Это было похоже на змею, пожирающую свой собственный хвост, и чем глубже она заглатывает его, тем жирнее становится.

Понравилось? Иногда и такому бестолковому как я приходят в голову интересные мысли, не правда ли? Особенно, после того как поживешь столько времени под землей.

Однажды, когда Дарио-Пассатижи проорал свою знаменитую фразу «укольчик или щипок» в лицо какому-то карлику с выражением идиота, тот неожиданно выхватил пистолет такого размера, какой я в своей жизни никогда не видел, показал удостоверение «секретной полиции» и, оскалившись, ответил вопросом на вопрос: «А я тебе размозжу голову или яйца?», после чего Дарио увели в Сескиле.

И в этом не было ничего не обычного, поскольку ситуация попадала по общие правила игры, за исключением того, что спустя три дня тело бедняги Дарио выбросили в подворотне, его же пассатижами ему оторвали нос, уши, половые органы и еще вырвали мясо местах в двадцати и оставили подыхать, корчась от боли.

Это уже было чересчур.

Согласитесь, что проявление подобной дикости совершенно не допустимо, и если они тем самым хотели напугать нас, то очень и очень ошибались, потому что подобные приемы перестают действовать, когда винт закручивают настолько, что срывают резьбу.

Включая и те банды, с которыми мы постоянно соперничали, восприняли это как вызов и, не сговариваясь, все согласились помочь нам отомстить за Дарио-Пассатижи.

Спустя десять дней мне сообщили, что некий тип, соответствующий описанию того улыбчивого карлика, имел обыкновение завтракать в баре «Ла Канделариа».

Рамиро вызвался проверить это.

И действительно он завтракал там в восемь утра, потом чистил ботинки, закидывал себе в глотку стаканчик рома и отправлялся на охоту за преступниками.

Свести с ним счеты выпало мне.

Почему? А не спрашивайте… просто так получилось…

Я раздобыл ящик чистильщика обуви, а ребята постарались, чтобы старик, который работал на этом месте и чистил ботинки тому карлику, в течение недели не выходил из дома.

На четвертый день я вымылся, причесался, почистился, насколько это было возможно, уселся на тротуаре и принялся обслуживать клиентов. Помню, двоим отполировал обувь, но потом меня подозвал тот самый карлик, и я с видимой неохотой подошел к нему.

Он уселся на табурет, а его короткие ножки не доставали до ящика. Я честно вычистил до зеркального блеска его левый ботинок. Затем он выставил правый, открыл газету и больше я не видел его лица.

Револьвер был спрятан в ящике, я завернул его в тряпку и, не разворачивая, прямо через ткань выстрелил тому типу в голову три раза снизу вверх, и, не проверяя результат, сорвался с места, не оборачиваясь, понесся прочь.

Рамиро остался на улице, чтобы понаблюдать за происходящим, потом рассказывал, что карлика накрыли одеялом и унесли вперед ногами.

Что? Не настаивайте. Я это сделал и все тут.

Предположим, что я должен был это сделать, хотя Дарио и не был моим другом, просто бывают вещи, которые нельзя терпеть, и, к тому же, что совершенно очевидно – пришло время перестать быть напуганным ребенком.

Должно быть, это похоже на то, что испытывает какая-нибудь тетка, которую все тащат в постель бесплатно, но потом ей это надоедает и она решается использовать представившуюся возможность с выгодой для себя или с пользой для дела. И что в этом такого? Если окружающий мир хочет продолжать иметь меня в своё удовольствие, то почему я не могу получить некоторое удовлетворение от этого процесса, шлёпнув какого-то типа из «секретки».

Считаете, что вел себя безответственно?

Говорят, что только двое из каждых десяти «гаминов» доживают до пятнадцатилетнего возраста, а я уже вплотную подошел к этому рубежу. Если, дожив до этих лет, я все еще был безответственным, то когда же я перестану им быть? Не-ет… Я прекрасно понимал, что делаю, понимал глубже некуда. Какая разница в том, чтобы убить полицейского или священника, или выстрелить в утреннюю звезду? Главное, что это произошло, а с какой стороны оно лопнуло – значения не имеет.

Не было никакой другой возможности, только с пистолетом в руках.

Попробуйте встать на мое место и скажите сколько времени вы бы смогли выдержать?

Я не очень много знаю про наш мир, сеньор, но все же имею некоторое представление о том, что происходит сейчас и что происходило раньше, до нашего появления на свет. Когда показывают по телевизору как живут разные бедные народы, или как умирают от голода дети в Африке, мне, конечно же, их очень жалко, но они умирают на руках своих родителей, которые в отсутствии любой возможности помочь и спасти их, утешают как могут. Когда камера показывает изможденных детей в Эфиопии, похожих на живые скелеты, а затем мы видим выжженную солнцем пустыню, то понимаем, что тут ничего нельзя сделать, чтобы утолить их голод.

Но, все же, им привозят издалека и еду, и воду.

Но там, в Боготе, сеньор, все совсем по-другому.

Там, над головами голодных детей, возводят огромные здания, там во всю торгуют изумрудами, текут потоки денег, а наркоторговцы ворочают такими суммами, что выручки одного дня… слышите, всего лишь одного дня! Было бы достаточно, чтобы покончить со всей этой нищетой раз и навсегда.

Вот в чем разница! И по этой причине тот, кто пережил подобную трагедию, остался жив и, всерьез опасаясь за свою жизнь, вынужден спать в канализации, имеет полное право насрать на весь этот мир и на всех его обитателей.

Да, это я «сделал» того придурка, и не собираюсь по этому поводу давать какие-нибудь объяснения ни вам, ни кому-нибудь другому.

Совершенно очевидно, что мы не принадлежим к одному и тому же виду, поскольку вы всё еще пытаетесь доказать мне, что и он и я – мы оба человеческие существа.

Если для вас «быть человеком» ассоциируется с тем, что существа, подобные вам, должны жить в канализаций, то, простите, я предпочитаю, чтобы меня не называли «человеческим существом», мне это совершенно не интересно.

И если всё это подпадает под вашу концепцию справедливости, то я не принимаю подобную «справедливость».

Ни я, ни кто-то из моих.

Мы принадлежим совершенно иной расе.

Лучшей расе? Почему лучшей? Что вы хотите сказать этим «лучшей»? Ни лучшей, ни худшей, а всего лишь отличной. А если вы будете продолжать настаивать, то я вам отвечу: одно лишь то, что мы принадлежим к другой расе, делает нас, безо всякого сомнения, лучше.

Для таких, как вы, убить полицейского, пришедшего спокойно почистить ботинки, есть преступление низкое и подлое.

Но для таких, как я, оторвать яйца какому-то сукину сыну, за то, что он подобное сотворил с Пассатижами, равносильно вернуть должок по старинной формуле «глаз за глаз, яйцо за яйцо».

И «в конце концов», как сказал один венесуэлец, какого хрена я должен отчитываться перед вами? Вы мне не отец родной, не судья и не священник в исповедальне.

Пришли послушать мою историю, так слушайте.

Рамиро хотел научиться читать. Читать и писать, соответственно, поскольку это связано логически.

С самого раннего возраста Рамиро всегда смотрел на разные рекламные плакаты, на афиши в кинотеатрах, на обложки журналов в киосках с таким видом, будто рассматривал витрину кондитерского магазина – откроет рот и стоит. Но самым унизительным для него было спросить кого-нибудь, что там написано или как называется фильм.

Для него буквы были чем-то магическим, из разряда колдовства и магии, при помощи которой можно вырваться из этого мира и перенестись в другой, лучший, и всегда спорил с нами, говоря, что основное различие между нами, живущими внизу, и теми, кто обитает наверху, это то, что мы не умеем читать, а там все грамотные и поэтому, только научившись читать, мы сможем перебраться туда.

А я ему отвечал: если бы я выиграл в лотерею двадцать тысяч песо, то мне и учиться не пришлось бы, я бы так и так устроился там, к тому же, как я полагал, с пистолетом в кармане у меня вообще не было оснований возвращаться в канализацию. А для Рамиро единственной возможностью выкарабкаться представлялось получить образование.

Бедный Рамиро! Когда он как-то утром пришел в школу там, наверху, в «Ла Капучина», первое, что его попросили сделать – это привести своих родителей или опекунов.

Мы едва не сошли с ума, пытаясь выяснить кто такие эти «опекуны». Оказалось, что это те, кто несет ответственность за ребенка или что-то в этом роде.

Само собой разумеется, что у Рамиро не было ни опекунов, ни тем более родителей.

Тогда он пошел в другое место и там у него попросили метрику или любой другой документ, подтверждающий, что он живой. После этих слов он схватил лист бумаги, высморкался в него, показал это секретарю и весьма живо поинтересовался: не достаточно ли этого в подтверждение того, что он живее всех живых.

Ну, его, конечно же, выгнали вон пинками под зад.

Так Рамиро побывал в местах четырех или пяти, пока, наконец, некая сеньорита из «Санта Инесс» не приняла его в свою группу. Было очень смешно и одновременно стыдно видеть как он сидит среди ребятни ростом чуть выше чем пару ладоней от земли и со всеми вместе, нараспев повторяет «Б и А», «БА», «Б и Е», «БЕ». Учительница попросила и меня остаться, но я презрительно фыркнул и ушёл.

Тогда я еще не понимал, что гораздо смешнее ходить по этой земле не умея ни читать, ни писать, и впоследствии всегда жалел, что не остался, вообразив себя по какой-то причине чересчур важным, чтобы усесться за парту. Должно быть от того, что я уже убил человека.

Иногда я спрашиваю себя, как бы повернулась моя жизнь, если бы тогда я согласился последовать примеру Рамиро и остался учить буквы, а потом продолжил следовать за ним.

Спустя несколько дней он пришел сообщить мне, что учительница подыскала для него работу в пекарне на Четырнадцатой улице.

Работа состояла в том, чтобы разгружать мешки с мукой и начиналась, приблизительно, часов с трех дня до четырех утра, без перерыва, и поскольку в восемь утра он уже должен был сидеть за партой, то весь день ходил измученный, не выспавшийся, как сомнамбула.

Оплата – пятьдесят песо в месяц, хлеба сколько захочешь и уголок среди мешков с мукой, где можно переночевать. По завершении своего рабочего дня он походил на приведение, потому что при малейшем прыжке вокруг него поднималось такое густое белое облако муки, что в нем можно было спрятаться.

Уже позже, значительно позже, в память о том трудном времени он принял фамилию «Бланко» («Белый») и, рассказывая о своей юности, говорил, что было время, когда он «отказывался от хлеба насущного».

Мне его не хватало.

Я опять почувствовал себя осиротевшим. Иногда и на меня «накатывало» огромное желание найти такую же работу, как у него, но все, что мне доставалось – это пара месяцев полировать ботинки, сидя посреди улицы, или собирать бутылки и картон, чтобы потом перепродать одной старьевщице, но заработанных денег не хватало ни на еду, ни тем более, чтобы снять угол, где можно было выспаться в сухости и тепле.

По воскресеньям мы обычно выезжали на автобусе загород, там купались в какой-нибудь речушке, мылись, и, если было достаточно тепло, то и стирали одежду, сушили тут же на берегу, расстелив под солнцем. Рамиро всегда приносил три больших буханки, мы брали с собой сыр, колбасу, пиво и, поиграв немного в футбол нагишом, рассаживались в круг и отъедались в своё удовольствие, а вечером возвращались «домой».

Господи, как это было прекрасно! Вода иногда бывала достаточно холодной, но нас это не останавливало, потому что, побегав немного с мячом, мы быстро разогревались.

Облачными днями одежда не успевала просохнуть до конца, но то было не важно, важно было другое, что мы могли наконец-то почиститься и смыть с себя все налипшее на нас дерьмо.

Ну, и кому, скажите, пожалуйста, сеньор, мы могли помешать или навредить, а? Скажите… Небольшая группа мальчишек, резвящаяся на лугу и играющая в мяч ранним воскресным утром.

Вокруг паслись коровы, но и те не обращали на нас внимания.

А там было много коров, но как только мы начинали наш футбол, они разворачивались и уходили со скучающим видом.

И еще раз спрашиваю, ну какой от нас мог быть вред?

Вижу, что не понимаете к чему я веду.

Я тоже не очень понимаю. После этого я много раз представлял себе как мы играли там, на лугу, рассматривал мысленно и так и сяк, но все равно не могу понять – кому мы могли сделать что-нибудь плохое.

В один прекрасный день, Минго – один из наших, чахоточный паренек, стоял на воротах и наблюдал за тем, как мы играли на противоположном краю поля, и вдруг он упал.

Вначале мы не могли понять, что произошло, подбежали, крича, чтобы он поднялся и ловил мяч, но потом обнаружили, что Минго уже мертв, а за левым ухом у него небольшое отверстие и оттуда сочится кровь. Кто-то выстрелил в него из-за деревьев, с расстояния метров в двести, из ружья с телескопическим прицелом.

Не понял, что вы еще хотите, чтобы я сказал?

Кто-то, кому ужасно не нравились «гамины», ни грязные, ни чистые, ни играющие в мяч.

На него охотились, как охотятся на оленя и его убили из прихоти, просто чтобы потренироваться в стрельбе, и одновременно освободили этот мир еще от одной «язвы», без сомнения очень опасной.

На тот момент Минго еще не исполнилось одиннадцати лет, и все время он кашлял и харкал кровью.

Может быть, так получилось, что те, кто стрелял, оказал ему услугу, избавив от страданий и мучительной смерти от туберкулеза, но в тот момент он был счастлив, потому что умудрился не пропустить в ворота больше трех мячей.

Как вратарь, он, конечно, был полная катастрофа.

У одного из местных крестьян мы позаимствовали мотыгу и похоронили его там же, за воротами.

А чтобы вы хотели? Чтобы его закопали в общей могиле? Я думаю, что там, в поле, ему понравилось больше.

В следующее воскресенье мы ушли на другое поле, расположенное максимально далеко от всех деревьев. Тогда ничего не произошло, но спустя три недели нас начали обстреливать из леса. Попасть ни в кого не попали, но…

Прекрасно помню тот вечер.

Мы уже поели и валялись на траве, наслаждаясь теплым солнцем и хорошей сигарой, кто-то приложился слегка к наркотикам. В паре метрах от нас спала Нина. Для нас она была еще одним мальчишкой, может быть еще более грязная, чем все остальные, но в тот день она отмылась в реке и мы с удивлением обнаружили, что внизу живота у нее появился темный пушок, а на груди обозначились малюсенькие сисечки.

Сколько ей было лет? Ну, думаю, одиннадцать или двенадцать. Была она такая тощенькая, что там трудно было что-то усмотреть.

Пингвин, Рамиро, Елиас и я, те, кто был постарше, наблюдали за ней с очевидным беспокойством, поскольку не знали какого черта с ней делать, и тут послышались выстрелы, пули засвистели у нас над головами.

Рядом, метрах в трех была небольшая яма, ну, мы впятером, туда и скатились. Остальные кинулись бегом кто куда, в поисках укрытия.

А стрелять все продолжали. И мы остались лежать в той яме, плотненько прижавшись один к другому, голые и напуганные.

Тут Пингвин и говорит: «Раздвинь ноги».

Нина и открылась, без всякого сопротивления. Однако у меня создалось впечатление, что мы, все четверо, так и не смогли лишить её девственности.

Наверное, потому что были очень напуганы, или потому что оставшиеся трое внимательно наблюдали за процессом, или потому, что никто раньше такого не делала, но как только мы начинали, то сразу же и кончали.

Не изображайте из себя, что ваш первый сексуальный опыт был удачным.

Но, то было совершенным, абсолютным поражением.

Элиас хотел попробовать еще раз, но, во-первых, уже начинало смеркаться, а потом Нина дала понять, что с неё хватит и для инициализации её в качестве женщины, было уже более, чем достаточно.

В моем случае днем возмужания стал день, когда я «болтался» на кокосовой пальме и некоторое время не мог с неё слезть. Но об этом чуть позже, расскажу, когда подойдёт время.

Вы, должно быть, заметили, что мне нравится быть последовательным и методичным. Собранным и методичным, ставя каждую вещь на свое место и описывая каждое действие в нужное время.

Вполне возможно, это достаточно логичная реакция на мое детство на улицах и юность в канализации. Мы с Рамиро имели обыкновение носить с собой старую сумку, куда клали потертое одеяло, кастрюлю и еще с полдюжины всяких штучек, которых и потерять не страшно, если убегаешь со всех ног, ни к одному из этих предметов мы не привязывались особенно.

Потом уже, значительно позже, когда у меня появилось имущество, мне всегда хотелось знать точно, где что лежит и старался беречь это, даже в том случае, если вещь была сущей безделицей.

Если вы подходите к пятнадцатилетнему возрасту и у вас за душой нет ничего, включая такой обыденности, как имя, то, можете мне поверить, это накладывает определенный отпечаток.

После того воскресенья у меня, честно сказать, не осталось приятных воспоминаний о «первой любви».

Второй раз, когда я переспал с Ниной, дела пошли лучше, поскольку она уже не была девственницей, да и ко всему прочему приобрела некий опыт.

Спустя три месяца уже «работала» среди таксистов Боготы, а они возили её бесплатно по всему городу. Надо было видеть с какой скоростью учатся девочки.

Рамиро тоже учился достаточно быстр, но все же не так. Однажды я нашел его читающим газету на заднем дворе пекарни и не поверил глазам своим. Он мог точно сказать какой фильм будет идти в каком кинотеатре, о чем этот фильм, а иногда и что критика думает по этому поводу: хороший фильм или плохой.

Мне такое и в голову не приходило, что в газетах могут писать про подобное. Я думал, там только и делают, что пишут про футбол, бейсбол, про правительство и про покойников.

Таким образом мы узнали о кинотеатрах, расположенных далеко, куда мы никогда не ходили.

Откровенно сказать, я начал завидовать и ревновать Рамиро к тому, что он выучился читать, и не потому, что мне тоже хотелось учиться, в то время мне было на это наплевать, а потому, что он начал уделять своим книгам столько времени, забывая иногда о моём существовании.

Временами я злился и терял терпение, когда мы начинали разговаривать на темы, о которых я не имел ни малейшего понятия, мне казалось, что он ставит себя выше, чем я, по одной лишь причине, что выучился писать своё имя.

Между пекарней, школой и книгами, для меня у него оставалось все меньше и меньше времени. И отчасти по этому позже со мной случилось, то… что случилось.

Если бы Рамиро так не усердствовал в своём желании выучиться читать, я бы, может быть, и не натворил всех тех глупостей.

Наверное, это покажется вам недомыслием, что в некотором смысле и есть.

Думаю, он хотел продемонстрировать таким как я, что умение читать и писать – не какие-нибудь особенные качества и если я захочу, то тоже смогу стать таким же важным, как он.

Спустя некоторое время многие узнали, что мы убили полицейского.

Слишком многие, чтобы это могло мне понравиться. Одним прекрасным утром Элиас спустился предупредить меня, с его слов один гомик из заведения Марии Ладильяс рассказал ему, что типы из «Секретки» бродят кругами, расспрашивая про некоего рахита из «банды» покойного Дарио Пассатижи, согласившегося почистить ботинки с револьвером, спрятанным в ящике.

– Сюда-то, вниз, они не сунутся, – сказал он. – но будь на страже, когда высовываешься наружу.

Елиас жил когда-то в Маракайбо, пока его мать не выперли оттуда. Всегда хотел вернуться в Маракайбо. Его убили.

Как это произошло? Не знаю, знаю лишь, что это было как-то связано с наркотиками. Получил пулю прямо в лоб. Я всегда говорил, что «басуко» – плохой попутчик в любом путешествии.

Начиная с того дня, когда Элиас предупредил меня, многие уже говорили о том, что вокруг бродит какой-то полицейский в штатском, готовый прострелить мне голову и потому я стал проводить столько времени внизу, что еще немного и сам бы сделался похожим на таракана.

Рамиро убедил меня, что если я продолжу сидеть в канализации, то, в конечном итоге, заболею. Нужно было что-то предпринять, и я уехал из города, пристроился на сезон на одну кирпичную фабрику в пригороде, за пределами «ЭльДорадо».

Смешно слушать про рабов. Ремесло «чиркалеро» – наверное, самое тяжелое, какое только смог придумать самый отъявленный сукин сын. Да и процесс перетаскивания кирпичей по полу, покрытому толстым слоем грязи, трудно назвать ремеслом.

На кирпичных заводах (чиркалес, chircales) вначале замешивают глиняную массу, затем рубят её на блоки и этим занимаются рабочие, настоящие рабочие, с точно определенным рабочим днем, с необходимыми документами, с контрактом и прочими всякими атрибутами честного и справедливого труда. Потом, когда количество таких блоков подходит к двадцати или тридцати тысячам, их нужно отнести к печам, сложить туда, натаскать дрова, подождать пока не «приготовятся» должным образом, а затем вытащить пепел, и когда кирпичи остынут, вынуть их оттуда и отнести к грузовикам. Вроде как всё просто.

Что касалось нас, то была сдельная оплата за каждый перенесенный кирпич. Выглядит не плохо.

Плохо только то, что за каждый разбитый кирпич с тебя вычитают два… а когда начинались дожди и, покрывавшая пол грязь становилась скользкой, как каток, то при любом не острожном движении весь твой груз вываливался на землю и разбивался.

Сил у меня хватало поднять лишь два блока и если они разбивались, то, чтобы отработать их, мне приходилось бесплатно ходить за кирпичами два раза.

Триста или пятьсот метров, в зависимости от того, где складировали блоки.

В те дни, когда двор заполнялся «грузом», нужно было встать в четыре утра, занять очередь и не просто встать в очередь, а занять позицию вначале, потому что как только нужное количество «носильщиков» проходило внутрь, ворота закрывались. И еще одна хитрость, нужно было пролезть в толпу таким образом, чтобы те, кто напирал сзади, пропихнули тебя в ворота, мимо охранника, проверяющего документы.

Без документов ты не имеешь права ни грузить кирпичи, ни находиться там.

Да ну, ладно, что вы мне говорите? Спросите у того, кто знает.

Если нечего было грузить, если не попадал в число первых, если меня не пропускали, то, само собой разумеется, ничего и не платили.

Если шел дождь и земля становилась скользкой, и я разбивал какое-то количество «сырых» блоков, а «сырые» блоки были более хрупкие, чем кирпичи «готовые», которые, кстати, и носить легче, то я оставался опять ни с чем, то есть, иными словами, горбатился напрасно.

Заканчивали мы в шесть вечера и если все шло хорошо, то мне выплачивали десять песо.

Спали мы в небольшом сарае, пристроенном к фабрике, собиралось нас там человек сорок. Передней стены не было, две боковых и крыша, сзади стена печи, и когда там зажигали огонь, то внутри становилось тепло, очень тепло.

В другие дни мы жгли костры из остатков дров.

Рамиро имел обыкновение навещать меня по воскресеньям. Обстановка и обстоятельства не располагали к тому, чтобы поехать куда-нибудь покупаться или поиграть в футбол, еще у меня так сильно болела спина, что и шага ступить не мог.

Обычно Рамиро привозил с собой три буханки, две из которых мы обменивали на консервированные сардины или тунца, усаживались где-нибудь в уголке, раскладывали еду, и он рассказывал какое кино посмотрел в субботу или о чем пишут газеты.

То было очень грустное время.

Грустное и гнетущее. Погода стояла холодная, дождь лил как из ведра и я постоянно ощущал себя «не в своей тарелке», в не привычной обстановке. И сознаюсь, что иногда, и в это трудно поверить, тосковал по жизни в канализации.

В Боготе я вырос, кое-чему научился, так что иногда мог и блеснуть полученными навыками, там можно было сходить в кино, или, остановившись перед магазином, торгующим дисками, послушать кумбию и потанцевать. Там были автомобили на улицах, цветные рекламные плакаты, разные люди ходили вокруг, всякие лавочки, торгующие лепешками и пирожками, так что, когда вылезал снизу, от своих тараканов и крыс, на улицы города, то появлялось некоторое ощущение, что, вроде, как и живёшь.

Но на фабрике все выглядело так, словно было слеплено из глины.

Красно-коричневая грязь покрывала пол, стены, потолки, грузовики, включая людей. Когда ты мылся или стирал одежду, то вода окрашивалась в красный цвет, когда расчесывался, не получалось полностью избавиться от того мерзкого цвета, даже еда умела привкус глины, которая проникала всюду, иногда прямо в нос.

Люди вокруг были угрюмыми, мрачными, потому что когда на фабрике нечего было грузить, то и денег не платили, а когда появлялась работа, то к концу дня все возвращались настолько измотанными, что походили больше на отбросы, чем на людей.

С другой стороны, фабрика находилась в центре огромного пустыря, на расстоянии двух километров до ближайшего жилья и нужно было очень любить жизнь и все её радости, чтобы под проливным дождем пересечь это грязное болото, добраться до ближайшего поселка, выпить там пивка или купить сигарет, а потом вернуться. Когда дождь прекращался, то приходили шлюхи. В общем, вы можете себе представить, что за «дамочки» такие это были, которые приходили туда в поисках клиентов, где у людей денег-то не хватало на кусок хлеба или сил оставалось лишь забраться сверху, лечь… и все…

Настоящий ад! Жизнь «чиркалеро» – худшее проявление ада на земле.

Но, насколько я вижу, вы хотите, чтобы я продолжал рассказывать, не зависимо от того насколько грустно все это выглядит.

В самом деле, хотите написать про это книгу? Никакой повеселее темы не желаете поискать? Должно быть, в своей жизни вы повидали множество красивых мест на планете и знаете предостаточно забавных историй, но все равно приезжаете сюда, послушать про мои несчастья. Этого я понять не могу. Не продадите же ни одного экземпляра. Вряд ли кому понравится читать про подобные лишения, а тот, кому это может понравиться, то у него явно с головой не всё в порядке.

Кирпичный завод может изничтожить человека сильного, что уж там говорить про какого-то паренька, худого и слабенького, каким я был на то время и, в конце концов, оценив происходящее, Рамиро решительно заявил, что не вернется в город без меня.

Я с трудом мог передвигать ноги, от постоянного и сильного кашля у меня чуть все внутренности не выскакивали наружу и были дни, когда количество кирпичей разбитых превышало, те, что я умудрялся донести до печи.

Я спрятался в пекарне, за грудой мешков с мукой и просидел там целую неделю, отдыхая, наслаждаясь спокойствием и отъедаясь в своё удовольствие. Была, однако, одна проблема: когда хозяин подходил достаточно близко, приходилось с силой впиваться зубами в палец, иначе тот сухой и едкий кашель мог выдать меня.

Человек он был не плохой и Рамиро ладил с ним, но, все же, справедливо опасался потерять работу, если тот обнаружит, что его предприятие превратилось в госпиталь для «гаминов».

Нужду свою я справлял в ведро, которое Рамиро выносил по ночам, спал, когда никто не работал рядом, а хлеба съел столько, что мозг мой чуть ли не превратился в мякиш.

Но зато и поправился на несколько килограммов.

И это было совсем не трудно. Когда только-только вернулся с кирпичного завода, то от одного яблока меня раздувало так, словно я забеременел.

Вот тогда Пингвин и предложил напасть на автобус из Монсерат и, вроде как, он все хорошенько продумал, детально изучил: знал в каком часу садятся туристы, направляющиеся на фуникулер к Монастырю, и в каком месте нам нужно соскочить с него, чтобы добраться до леса, а затем до Двадцать Шестого шоссе, до того момента, когда водитель сможет заявить о нападении.

План показался мне подходящим, но требовалось еще некоторое время, дней десять, чтобы я восстановил свои силы и смог пробежать по склону вниз.

Рамиро пытался отговорить меня, ссылаясь на то, что скоро один из разносчиков хлеба получит повышение и начнет работать в конторе, место освободится, и он постарается уговорить хозяина взять на это место меня. Но у меня по этому поводу было собственное мнение и собственный расчет: если случится самое невероятное и меня возьмут на работу в качестве разносчика хлеба, то потребуется, по меньшей мере, полтора года, чтобы я скопил столько, сколько мы собирались взять в случае успешного нападения на автобус.

Наступил четверг, и нас было трое: Пингвин, Папафрита и я.

Не буду утомлять вас ненужными деталями и описаниями, скажу сразу, Пингвина «шлёпнули», Папафрита получил пулю в ногу и больше я его никогда не видел, какая-то старуха «гринго» вывалилась посреди шоссе и осталась там лежать, визжа на своем языке, а я потерял пистолет, из которого пристрелил того карлика-полицейского.

Но совсем не разочаровался в чудесах.

Моя добыча составляла в тот раз около ста сорока песо.

Да, вы не ослышались, сто сорок песо и три кулончика с изображением Девы Марии, потому что единственный, кто сразу же отдал свою сумку, был толстый священник.

Какая несознательность, сеньор! Какие люди не сознательные!.. Эти, что ехали в автобусе. Туристы, в отпуске. Трое оголодавших до смерти бедолаг, пусть и вооруженных, умоляют отдать немного денег и часы, но вместо того, чтобы внять их просьбе, а затем вернуться спокойно в отель и взять еще денег, устроили настоящую перестрелку, закончившуюся кровавым побоищем.

В тот день я даже не успел дотронуться до курка. Как только «завалили» Пингвина, я сразу же соскочил с автобуса, но со всего размаха налетел на дерево, выронил пистолет и, как только пришел в себя, понесся вниз по склону, через лес, и так бежал до самого Планетария.

Оказывается полно придурков, кому нравится ходить по белу свету вооруженными и корчить из себя героев.

И что это за геройство, сопротивляться тому, чтобы у тебя забрали тысячу песо и часы?

Ну, не надо придираться!

Таких типов следует сажать в тюрьму, и не потому, что в тот день подстрелили Пингвина и ранили Папафрита, а потому, что по их вине в следующий раз кто-нибудь более быстрый, чем я, спустит курок при первом подозрительном движении и вышибет мозги у человека не виновного.

Наверное, тем вечером он хвастался, как с первого выстрела уложил какого-то сопляка с ножом, другому прострелил ногу, а третий с перепугу разбил себе лоб о дерево, но наверняка не рассказал, что спустя три месяца я пристрелил одного туриста, который слишком быстро полез к себе в сумку.

Когда живешь в джунглях, то и когти становятся острее и клыки растут быстрее.

И не думайте, пожалуйста, будто я пытаюсь переложить вину на других. Нет, я лишь хочу, чтобы вы поняли мои мотивы. Всё, что я собой представляю, и все, что совершил, начиная с того момента – это сделано мною осознанно.

Говорю это совершенно серьезно, поскольку «гамин», преодолевший на своём жизненном пути все препятствия и достигший возраста юноши, должен обладать таким здравым смыслом и уверенностью в себе, которые соответствуют мужчине лет в тридцать.

Живя на улицах, учишься быстро, живя же внизу, под улицами, начинаешь бегать быстрее самого Фиттипальди (автогонщик, участник формульных гоночных чемпионатов).

Если вы думаете, что я как-то смущаюсь или испытываю некоторое чувство замешательства, открыто сознаваясь в том, что стал настоящим грабителем, вы ошибаетесь.

Меня швырнули в этот мир, чтобы я стал им и у меня получилось. Очень скоро я понял, если хочу продолжить жить, то должен научиться делать это лучше всех.

Подобная халтура, как та, случившаяся с автобусом, не приводит ни к чему и ни куда, кроме как в морг, а там тебе на большой палец ноги вешают табличку с двумя буквами «NN» и сбрасывают в общую могилу, этим всё и заканчивается.

А конкуренция на улицах жёсткая.

Жёсткая, но не организованная, потому что большинство из грабителей были, как правило, ребята, одурманенные наркотой или находящиеся в состоянии наркотической абстиненции.

Я и раньше рассказывал о наркотиках, помните? Я говорил, что эта привычка – плохой попутчик в любом путешествии, но еще это худший помощник на любой работе. Никто в здравом уме не согласится взять себе в качестве напарника завзятого наркомана и, насмотревшись на таких «помощников», я решил работать в одиночку.

Везде в Боготе – почти на каждой улице, на каждой площади есть канализационные люки и еще я прекрасно понимал, что там внизу никакой армии меня не поймать, да и не только армии, но и всему флоту также.

Со временем я разработал довольно-таки простую, но одновременно эффективную систему, снижающую риск до минимума, но обеспечивающую хорошие результаты. Я открывал люк, вылезал, обносил люк защитными щитами, украденными у рабочих, совершал нападение на какую-нибудь лавку или маленький магазинчик, расположенные на расстоянии не белее двухсот метров от люка, хватал деньги и удирал со всех ног, прыгал вниз и… только меня и видели… через десять минут я уже был в другом районе города.

И поскольку я никогда не повторял этот трюк в одном и том же месте, а если и повторял, то только спустя определенное количество дней, то у меня никогда не возникало каких либо проблем.

Единственная проблема, которая оставалась не решенной – это то, что я все еще оставался «гамином», хоть у меня уже и были кое-какие деньги, на которые можно было купить себе одежду и еду, другими словами у меня не было ни дома, ни семьи, ни работы и если полиции удастся схватить меня, то у меня сразу же будут проблемы и не малые…

В одном фильме, кажется там играл Богарт, показали как организовать что-то вроде «затычки» под свои нужды, ну я и решил попробовать.

Нанял себе мамашу.

Что вы на меня так смотрите? Да, все правильно услышали. На самом деле, то, что я снял, была лишь комната с мебелью, но мамаша прилагалась к ней, к комнате с мебелью, поскольку больше, чем место, где можно выспаться, меня интересовала какая-нибудь личность, способная замолвить словечко, когда это потребуется.

Особенного труда это не потребовало, потому что донья Эсперанза Рестреро на протяжении своей жизни была кем угодно, больше всего, конечно же, проституткой, но в последнее время услугами её никто не пользовался, а потому заработать таким образом не получалось, и еле-еле сводила концы с концами, сдавая комнату и продавая «шансы» у ворот Университета.

«Шансы» – это такая азартная игра, не законная, но всё же очень любимая жителями Боготы, заключается в следующем: определяются с каким-нибудь номером, ставят на него деньги, продавец помечает номер в своей книге и все ждут розыгрыша лотереи, если номер совпадает с последними цифрами выигравшей лотереи, то получают свои деньги и какой-нибудь «навар» сверху.

Для того, чтобы продавец со всего этого поимел какую-нибудь комиссию, нужно, прежде всего, обзавестись достойными клиентами, а у студентов всегда в кармане, как говорится, «ветер свищет».

Для доньи Эсперанза Рестреро моё предложение не показалось ни странным, ни отвратительным, особенно, если учесть, что за ту комнату я заплатил двойную цену и еще сто песо сверху, чтобы она растрезвонила всем и каждому, будто к ней приехал её драгоценный сынок, который до сих пор жил у бабуси в Медельине.

Да и кого, скажите на милость, могло интересовать, что у этой грязной и вонючей продувной бестии имелся какой-то там сынок, или сто сыновей, где-то там в Медельине? А у меня, наконец, появился официальный адрес, по которому проживал взрослый человек, якобы отвечающий за меня…

Оставалось найти работу. Что также не составило большого труда. Выходя на улицу, в ближайшем киоске я покупал двадцать экземпляров «Эль Тьемпо» и далее шел по улице, продавая их по той же самой цене. Прибыли никакой, но те, кто меня видели, искренне верили, что вот этот чумазый мальчишка встал в пять утра, набрал полную охапку газет и уже обежал пол города, продавая их, с тем, чтобы заработать немного денег и честно принести их в дом.

Кроме того, это предоставляло прекрасную возможность беспрепятственно проникать в разного рода коммерческие заведения и знакомиться с внутренней планировкой потенциальных жертв.

Шестнадцать мне тогда исполнилось, а в этом возрасте «гамин» должен знать об окружающей его жизни больше, чем знают старики, а то никогда не доживет до старости.

А тут еще Римиро заболел.

И не просто заболел, а полностью обессилил. Он и без того был худенький, а тогда высох до такого состояния, что стал похож на покрытый белой пылью скелет, который вытащили из шкафа и заставили шевелиться, наподобие марионетки, которую дергают за разные ниточки.

И еще он без конца чихал.

И как чихал! Однажды, когда у него был приступ, то умудрился чихнуть аж двадцать раз подряд, я считал. И это был не грипп, он нигде не простудился, а просто мука, что не только пропитала всю его одежду, но и проникла в поры его тела, вызывала такую странную аллергическую реакцию.

Донья Эсперанза приготовила горячую ванну, а я купил новую одежду, старую мы выкинули. Напрасно, наверное, потому что из неё можно было бы приготовить с дюжину батонов, но он всё равно продолжал чихать, и сознаюсь, хоть это и огорчало меня в некоторой степени, но одновременно было ужасно смешно, потому что иногда он напоминал пулемет.

Пришлось ему бросить работу в пекарне и одновременно прекратить посещать школу. Училка относилась к нему хорошо, но из-за его приступов занятия проводить стало не возможно, ученики только того и ждали, когда бедняга Рамиро начнет «отстреливаться».

Он переселился домой, и хотя комнатка была маленькой, но кровать достаточно широкой, чтобы вместить двоих. Несмотря на определенное беспокойство, вызванное его физическим состоянием, все же я был ужасно рад, что наконец-то рядом оказался единственный человек, которого можно было бы с полным правом рассматривать как часть моей не существующей семьи.

В течение месяца я кормил его всем, кроме хлеба, и он пошел на поправку. Вскоре Рамиро начал намекать, что он уже достаточно окреп и готов опять вернуться на работу и в школу, пришлось его отговорить, потому что при его тогдашнем ослабленном физическом состоянии любая проблематичная ситуация неминуемо откинула его обратно к болезни.

Думаю, что в данный момент вы постоянно сравниваете то, как я выгляжу, с тем, о чём рассказываю, и пришли к выводу, что те, кто вырос на улицах и в канализации вовсе не какие-нибудь «супермены», а люди в высшей степени истощенные, тщедушные, от которых требуется в два раза больше усилий, чтобы просто дышать, по сравнению с теми, кто все время питался хорошо и витамины потреблял всякие.

Рамиро, как раз, был из таких. Достаточно было подуть слабенькому ветерку, чтобы свалить его с ног и, ко всему прочему, в том году он еще подцепил где-то солитера… или солитер подцепил его, и это едва не разорило меня вконец.

И сколько он жрал, мать его!

Думаете это справедливо рисковать жизнью, занимаясь грабежами, чтобы, в конце концов, накормить кого-то мерзкого червя?

Это невероятно, просто невероятно!

Он вставал на ноги и из него вываливались куски глиста, и сколько бы он не принимал слабительного, а потом еще больше слабительного, ни как не получалось избавиться от этой твари.

Вид у него был похоронный, ужасно расстроенный и удрученный, и всё от того, что та мерзость завелась у него в кишках, причем более удрученный, чем в то время, когда он два года прожил среди крыс и тараканов.

Но, наконец, ему удалось избавиться от этого червяка. Господи, сколько было веселья! Я думал, он помрет от натуги, когда, обливаясь холодным потом, часа два просидел на унитазе, но когда все увидели, что он всё-таки выдавил из себя метров шесть или семь того приплюснутого белесого омерзительного глиста, решили отметить это событие, словно это был день его рождения.

Не имею ни малейшего понятия когда он родился, но поскольку все равно нужно было выбрать какой-нибудь день в году, то согласились остановиться именно на этом дне – одиннадцатое марта.

И поскольку мы были закадычными друзьями, и мне было совершенно безразлично, когда будут справлять мой день рождения, согласились считать этот день моим днем рождения также, и теперь каждый год празднуем наши дни рождения в один и тот же день. Не сомневаюсь, что все это звучит по-дурацки, но не забывайте, на тот момент нам исполнилось шестнадцать и семнадцать кое-как прожитых лет. Именно прожитых кое-как… из которых только два или три года можно считать прожитыми достойно.

Отпраздновали в пиццерии. Той самой пиццерии, в которой первый раз в жизни поели, как цивилизованные люди; заказали те же самые блюда, сели за тем же самым столиком и как настоящие взрослые самым серьезным образом принялись обсуждать наше будущее, о котором никогда раньше и не задумывались вовсе, по одной простой причине, что не надеялись дожить до этого времени.

Было совершенно ясно, что случилось чудо, и мы выжили, и это само по себе было победой, в большей степени неожиданной для нас самих.

Стольких мы потеряли на этом пути! Иполито, Рикардито Плешивый, Минго, Дарио Пассатижи, Пингвин, Папафрита, венесуэлец Элиа и еще много, много других, чьи лица я уже и вспомнить не могу, да и не хочу.

И если судьба пожелала, чтобы мы до сих пор избегали не приятной встречи с «Костлявой», то в дальнейшем не следовало надеяться только на счастливый случай, нужно было взять удачу в свои руки и получше продумывать и планировать детали всех наших дел.

Один из нас должен был учиться. Этим «героем» будет, конечно же, Рамиро, ему всегда нравились бумаги и буквы, я же продемонстрировал определенные способности и ловкость, орудуя на улицах.

Договорились, что он посвятит все свое время школе, помогая мне время от времени избегать неприятности, а я займусь «финансовой» частью, по возможности избегая чрезмерных рисков и не усугубляя обстоятельства без особенной на то надобности.

Сознаюсь, мне стоило большого труда убедить его в этом, но мы пошли на компромисс, о котором я никогда потом не жалел: Рамиро должен был научить меня читать газеты и писать имя.

Спустя некоторое время мы получили бумаги.

Какие бумаги? Документы.

Фальшивые, конечно же. А какие еще вы ожидали? Но наконец-то мы стали «людьми», теперь у нас были имена, были фамилии, адрес, по которому мы могли получать корреспонденцию.

Никогда в жизни не получил ни одного письма. Кто, на хрен, будет писать мне? Хесус, Чико, Гранде До Востребования и Рамиро Бланко До Востребования.

И еще, за дополнительные двести песо донья Эсперанза согласилась «усыновить» и Рамиро.

И что это была за мамаша! Сплошной стыд и срам видеть её, но, что тут душой кривить, к тому времени наши с Рамирой мамаши должны были выглядеть ни чуть не лучше.

То было замечательное время.

Лучшее из того, что я помню.

Трёх тысяч песо нам хватало на все, и чтобы не заработать этих «трех тысяч» с одного удара, нужно было быть либо круглым неудачником, либо совершенно не наблюдательным типом. Оставшееся «свободное» время мы посвящали собственным делам: Рамиро, соответственно, учебе, а я «продаже» газет, прогулкам по улицам и просмотру всех фильмов, что демонстрировали в кинотеатрах.

Иногда нам удавалось заманить в кино пару-другую девчонок, чтобы затем потискать их в темноте на последнем ряду.

Думаю, так продолжалось шесть или семь месяцев. Когда ты счастлив время летит незаметно.

А потом мне прострелили ногу.

Вот здесь вы можете видеть шрам, и я очень доволен, чрезмерно доволен, что тот тип не выстрелил мне в спину. Должно быть, был хорошим человеком и посчитал, что не стоит брать грех на душу из-за какого-то сопляка, стянувшего пригоршню монет.

Кто мог подумать, что управляющий маленького цветочного магазина будет носить с собой револьвер? Вот, сукин сын! К счастью пуля прошла навылет, чистенько, кровь хлестала как из трубы, но все обошлось без осложнений, болело только ужасно, и хромал я после этого с месяц.

Постарались, чтобы старуха ничего не пронюхала, поскольку справедливо полагали, что может донести. Рамиро купил спирт, бинты, а я долгое время не выходил из комнаты, ссылаясь на то, что где-то умудрился подхватить гонорею.

Позже мы узнали, что донья Эсперанза нам не поверила и о многом догадывалась, но хитрая гарпия ни с кем не обмолвилась и словом, потому что таким образом она снимала с себя все подозрения в соучастии и могла сослаться на свою неосведомленность, если бы сюда с вопросами нагрянула полиция.

Да какая там полиция! У полиции было предостаточно проблем с «наркомафией», что чуть ли не каждый час подкладывала им бомбы, какое им дело до какого-то мелкого, никчемного грабителя, но страхов от этого у нас не убавилось, и каждый раз, как на лестнице слышались чьи-то шаги, яйца застревали в горле.

И то не был страх тюрьмы. В мои планы не входило угодить в тюремную камеру. Меня ужасала перспектива угодить в Сескиле, после чего, по прошествии дней четырех я мог бы оказаться где-нибудь в подворотне или на пустыре в состоянии похожем на то, в каком нашли беднягу Дарио-Пассатижи.

Тюрьмы Боготы предназначены для людей другого сорта.

Слишком много народа. Никто и не знал куда пристроить такое количество преступников. И будьте уверены, что в те дни для такого мелкого грабителя, как я, такой крохотной «язвы общества», места в тюрьме не было, было только место на кладбище.

Подошло время подумать серьезно о том, стоит ли так рисковать за тысячу песо, чтобы тебе всадили пулю в спину, или стоит подыскать более рентабельное занятие.

Но какое? Рамиро навел некоторые справки и выяснил, что некто Красавчик Галиндо, Линдо Галиндо, успешный сутенер, сколотивший состояние на «кошечках» и владевший в городе пятью наилучшими публичными домами, подыскивал себе достойных телохранителей.

Красавчик Галиндо был ростом под два метра, имел этакую величественную осанку и презрительную манеру разговаривать. Я сразу же его возненавидел.

Он взглянул на меня сверху вниз и хриплым голосом раздраженно сказал:

– Мне нужен телохранитель, а не сторож для моей задницы.

С револьвером я управляюсь быстро, сеньор, достаточно быстро, без этого не выжить, и раньше, чем его «горилла», что стоял рядом, смог шевельнуться, я уже выхватил пистолет и ткнул дулом в его прелестный черный глаз.

Красавчик Галиндо сразу же потерял всю свою привлекательность, но через минуту взял себя в руки и принял меня на работу. Оплата: шесть тысяч песо и право снять любую шлюху в нерабочее время.

За исключением тех, что работали в «Красном Доме».

Те, из «Красного Дома», были дамочки особого рода, и хотя с тех пор качество сильно упало, но все равно продолжают оставаться таковыми.

Никогда не бывали в «Красном Доме»? Очень рекомендую. Серьёзно. Без шуток. Любой мужчина, который ценит себя, должен провести там пару дней, в результате получит совершенно бесценный, не забываемый опыт.

И не то, чтобы там собирались отборные, самые дорогие проститутки, нет. Там собирались богини.

Этот Красавчик Галиндо – свинья еще та, но свое дело знал в совершенстве. Знал где можно найти самых лучших девочек. Мог лично показать и обучить их разным интересным трюкам.

Я там видел и министров, и послов, и банкиров, разных импресарио, эсмеральдистов и наркодельцов высшего уровня, потерявших голову от одной из тех дамочек, а также мог бы указать на некоторых «сеньор» из высшего сословия, замужем за каким-нибудь высокопоставленным типом, чей интимный запах до сих пор носят на себе простыни того благословенного дома.

И, честно сказать, даже не могу представить каким образом Красавчик умудрялся время от времени привлечь к себе в качестве «учениц» то ту, то другую «добропорядочную девочку», про которых никогда в жизни и не подумаешь, что они в состоянии заниматься таким делами.

Полагаю, что существует некая группа или, точнее сказать, некий класс женщин из определенных слоев нашего общества, для которых кратковременные, но вместе с тем частые посещения подобного заведения, как «Красный Дом», есть способ утолить некое любопытство, сжигающее их изнутри, что в конечном итоге позволяет им получить своеобразный, достаточно «удовлетворительный» опыт, который в дальнейшем, конечно же, оценят их мужья.

Безо всяких сомнений мой шеф был учителем, наставником, наверное, для двух поколений великолепных любовниц, ни как не меньше.

И хоть я считал его человеком скверным, но в глубине своей души «мачо» восхищался им.

Черт возьми, что вы улыбаетесь как кролик! Хотите смеяться – смейтесь открыто или прекратите паясничать.

Да, он был сутенер, а все бабы вокруг него – шлюхи, но меня просто черти раздирали, до чего хотелось попробовать хотя бы одну из тех чудесных созданий.

Десять тысяч песо… Может, больше. И, как вы понимаете, я не мог позволить себе израсходовать зарплату за два месяца на удовлетворение подобного каприза.

Вы видели меня? А в то время я был еще более худым и, к тому же, в прыщах.

Понимаю, что телохранитель с юношескими прыщами – звучит смешно, но все знали, что в этом возрасте легче всего убить человека, а я еще и продемонстрировал им свою прыть с револьвером, показал, что хорошо стреляю и при этом совсем не морщусь.

В моей стране полно ребят, которые убивают и умирают в этом возрасте.

Кстати: наибольший процент «сикарио», готовых на все, составляют именно юноши.

Нет. Не рассматривал себя в качестве настоящего «сикарио». Тогда я еще не убивал за деньги. Получал плату лишь за то, чтобы помешать кому-нибудь «разобраться» с моим шефом, и за то, чтобы не навредили девочкам.

Была там одна, звали её Виргиния. Какое имечко, сеньор, подобрали для шлюхи! Я просто «тащился» от неё. И она это знала. Сучка это знала и ей доставляло огромное удовольствие мучить меня, показывая свои сиськи, произнося двусмысленные намеки, позволяя клиентам в моем присутствии лапать себя и доводила меня до такого возбужденного состояния, что искры сыпались из глаз.

Однажды, когда уж сил не было больше терпеть все это безобразие и, прекрасно понимая чем подобное может закончиться для меня, я упросил её о встрече наедине.

Когда все клиенты ушли, мы пришли в её спальню, она завалилась на кровать и попросила показать мой револьвер.

Я сделал, тогда она схватила мою руку, поднесла пистолет к своему подбородку и сказала:

– А теперь взведи курок.

Стерва заставила меня оттянуть боёк ударника и только после этого разрешила пропихнуть ей между ног.

Вы пробовали «трахать» кого-нибудь, одновременно держа палец на курке взведенного револьвера? Конечно же, нет, и не рекомендую.

Яйца поднимаются в глотку, и сил не остаётся, чтобы сконцентрироваться.

Сука была просто чокнутая. Абсолютная сорви голова. И когда я изнемог настолько, что стал похож на метелку, для уборки пыли, она лишь улыбнулась и сказала, что смогу вернуться, когда захочу, при условии, что не забуду револьвер.

Выскочил я оттуда, словно мартышка на воскресной ярмарке.

После чего вынул порох из всех патронов.

Пусть теперь попробует поиграть со мной! Видите ли, ей нравилось резвиться с приставленным к горлу револьвером и взведенным курком, предварительно проверив, что в барабане были патроны, но она не догадывалась, что до этого я успел разрядить их, и то была идея Рамиро.

Однажды она, всё-таки, рассказала мне, что, когда была маленькой, её изнасиловали под угрозой револьвера.

Кто поймет этих женщин? Когда кто-то начинает хвастаться, будто знает их, я просто смеюсь ему в лицо и рассказываю историю той Виргинии, и прошу, чтобы он разъяснил мне с какого хрена она вела себя таким образом.

Вы тоже знаете женщин? Да, ладно. Не смешите.

В конце концов, она просекла в чем хитрость и спустила меня с лестницы, пригрозив пожаловаться шефу если объявлюсь еще хоть один раз.

Откровенно сказать, мне и самому уже надоело «трахаться» с поднятой в воздух рукой. Рука уставала.

Я рад, что вам это понравилось. Не все же, что я рассказываю, было трагедией.

В «Красном Доме» и в других подобных заведениях, в которых я частенько бывал, случались вещи весьма забавные. Это нужно видеть собственными глазами как меняются люди, когда с них спускают штаны.

Помню, была такая девочка из Кали, она дошла до финала конкурса не то «Мисс Мира», не то «Мисс Вселенная», точно не скажу.

Но как же хороши те, что из Кали! Очень, очень красивые, необычайно красивые, можете мне поверить.

И вдобавок ко всему, то восхитительное создание принадлежало к одному из самых знатных семейств города, а также была помолвлена с неким мексиканским миллионером. Вот ведь, всё собрано в одном месте, стоит лишь руку протянуть.

И будьте уверены, Красавчик Галиндо был тут как тут, он каким-то образом умудрился договориться с ней, что она будет «работать» два раза в месяц в «Красном Доме» и только с пол дюжины избранных, исключительных клиентов могли позволить себе то удовольствие, за астрономические суммы.

В мои обязанности входило забирать её в апартаментах «Эль Педрегал» и завозить в гараж заведения, все эти действия проделывались в строжайшем секрете и со всеми возможными предосторожностями.

Шеф, должно быть, заработал на ней целое состояние.

Но однажды она появилась загримированная до неузнаваемости и с белым париком на голове. Мне нужно было отвезти её в аэропорт, откуда она затем улетела в Пуэрто Рико.

А на следующий день Мисс обвенчалась в Кали со своим красавчиком мексиканцем.

Потом я понял хитрость этого фокуса: сукин сын Галиндо, знавший, по-видимому, всех шлюх на этом свете, подобрал одну очень похожую, и в течение месяцев всем этим придуркам подсовывал «кота вместо зайца», поскольку где-то разнюхал, что та самая Мисс приезжала в Боготу к какому-то министру каждую вторую неделю. И когда девочка запиралась где-то со своим министром на пару дней, он все представлял так, словно она на самом деле «работала» в «Красном Доме».

Хитрющий был плут! Много раз я спрашиваю себя, что могло заставить такого хитреца как Галиндо, переспавшего с лучшими женщинами, нажившего себе целое состояние, жившего как король и общавшегося со всеми знатными персонажами Боготы, свернуть вдруг с этого гладкого и ровного пути и удариться в торговлю драгоценными камнями.

А это трудный бизнес, сеньор, очень трудный. Трудный и опасный.

Люди в моей стране говорят, что у тех, кто торгует драгоценными камнями, кровь зеленого цвета, потому что завораживающая власть этих камней заставляет смотреть на мир исключительно сквозь них.

Пробовали смотреть через изумруд? Все выглядит очень красиво, но и одновременно все кажется совершенно кривым.

Линдо Галиндо этого не понял и, наверное, вообразил себе, что раз он умудрился окрутить столько женщин и посмеяться над не меньшим количеством озабоченных придурков, то тоже самое смог бы проделать и с эсмеральдистами, кто в его понимании были не лучше безграмотных бестий, блуждающих по горам и джунглям, ковыряющих землю и с нетерпение ожидающих, когда кто-то такой, как он, придет туда и покажет, что такое настоящая жизнь.

Но всё получилось по-другому, наоборот, ему показали, что такое смерть.

Господи, что за люди! За эти годы я познакомился с людьми жестокими, но то были типы невероятно жестокие, самые жестокие, среди подобных себе. Им ничего не стоило разрезать на куски собственную мать, а затем усесться рядом и поужинать, не утратив ни капельки аппетита.

Когда позади осталась Чиквинквира и мы вырулили на дорогу в сторону Музо, я вдруг почувствовал такую пустоту внутри, что не осталось сомнений по поводу того, куда это чертово шоссе приведет нас – в самый ад.

То был первый раз, когда я выехал за пределы Боготы и сознаюсь, что чувствовал себя несколько «не в своей тарелке», но сильнее чем навалившийся страх, меня мучило отвратительное предчувствие беды, вонзившееся в кишки и холодной змеёй сползшее куда-то ниже.

Нас было трое – тех, кто должен был «защищать» шефа и еще пять его лучших девочек, включая Виргинию. И хотя все относились к исполнению своих обязанностей самым серьезным образом, но когда мы начали сталкиваться с людьми находящимися на службе у «Зеленого Короля», я сразу же понял, что мы всего лишь жалкие городские голубки, попавшие в страну кондоров.

Я хвастался, что укокошил полицейского, но если бы я убил целый батальон таких полицейских, то всё равно выглядел практикантом-неумехой, по сравнению с теми дикарями.

Контрольно-пропускной пункт, потом еще один, и ещё, и ещё… и каждый раз нам на встречу выходили такие типы, что мороз по коже пробирал; целая армия убийц обороняла подходы к огромной крепости, к которой нас не подпустили ближе, чем на три километра.

Девочки были в ужасе, и некоторые начали хныкать, умоляя вернуться назад, в город, но… было уже поздно.

Вблизи последнего поста у нас отобрали оружие, и тех двух телохранителей, и меня также, весьма вежливо «попросили» вернуться в Боготу, выдали нам автомобиль и вдогонку предупредили, чтобы мы держали рты закрытыми.

Последний раз, когда я видел Красавчика Галиндо, он был зеленее тех изумрудов, которые приехал искать, а девочки еле-еле держались на ногах.

Их увезли в небольшом автобусе, а мы вернулись в город.

Гарантирую, сеньор, что это всё.

Больше никогда не слышал ни о Галиндо, ни о его девочках, и ко всему прочему на следующий день я остался без работы.

И не смотря на то, что вам могли наговорить про меня, клянусь, ничего общего не имею с так называемым исчезновением Дона Сезара Галиндо и тех его девок в придачу. А та смешная история про то, будто бы мы их всех изнасиловали, а затем поубивали – чистая выдумка. Ложь!

Когда вернулись в город, вид у нас был более сконфуженный, чем у солдат в увольнении, мы разошлись, и что потом произошло с теми двумя «гориллами» я также не знаю.

Должно быть, они прекрасно поняли, что лучше забыть о том, как побывали среди людей с «зеленой кровью», с тем, чтобы про тебя самого забыли бы поскорей.

Даже сегодня, после того, что я повидал и что узнал, предпочитаю держаться подальше от эсмеральдерос, поскольку мне достаточно ясно дали понять, что их мир отличается от нашего и всецело принадлежит им. Они едят его со своим хлебом и ни с кем не собираются делиться.

Должно быть понимаете, что я вовсе не испытываю никакого чувства гордости по поводу происшедшего в те дни.

Никакой гордости, совершенно.

Мне платили за то, чтобы я защищал человека от возможных врагов, но когда тот человек добровольно решается залезть в самое гнездо кондоров и шесть головорезов держат тебя на мушке, то поневоле понимаешь, что какие-то там несколько тысяч песо – сумма смешная, по сравнению с тем, что сейчас тебе щедро проплатят чистым свинцом.

Хотите узнать, что произошло с ними на самом деле?

А кто его знает! Галиндо, наверное, думал, что те бестии сроду не видели таких красоток, и что его шлюшки помогут ему открыть все двери, но он, наивный такой, не учел одной простой вещи – если ты ворочаешь бизнесом на многие миллионы долларов, то где угодно, включая и в джунглях, у тебя будут самые красивые в мире бабы.

Представляю, как должно было оскорбить «Зеленого Короля», что какой-то городской дурачок, пусть и именуемый «Королём Шлюх», попытался обмануть его в собственном же доме. Скорее всего они швырнули Галиндо к кайманам, а девок пустил по рукам, чтобы его люди развлеклись как следует.

Так должно быть все и произошло, ручаться не могу. Все остальные россказни – полная ерунда.

Как бы то ни было, верите мне или нет, но очевидными последствиями всего этого было то, что я потерял работу и опять оказался на улице.

Обидно было вернуться к ограблениям и продолжить глотать дерьмо в канализации.

А тут еще у моей системы появились «последователи». Очень много появилось таких, кто начал действовать по моей схеме. А полицейские всегда были наготове. Увидев открытый люк, занимали позицию невдалеке и ждали, когда появится кто-нибудь бегущий через улицу с деньгами, ну и стреляли без предупреждения.

Пару месяцев мы просуществовали кое-как.

Я отложил немного денег, но донья Эсперанза регулярно требовала свою плату, а обучение Рамиро в частной школе стоило и того больше, а это нужно было продолжать при любых обстоятельствах, потому что учился он хорошо, все схватывал на лету. Комнатка наша была забита книгами от пола до потолка, назначение которых я так никогда и не смог понять.

Сам я тоже научился немного читать, но то, что изучал Рамиро, было за гранью моего понимания и, как бы он не старался объяснить мне, у него ничего не получалось.

С той скоростью, с которой он учился, через некоторое время смог бы вести дела небольшого предприятия, а когда показывал мне примеры из математики, то я сидел с открытым ртом.

Но несмотря на все эти цифры, счета наши не закрывались, и очень скоро стало ясно, что если я не проверну какое-нибудь дельце или не найду кого «защищать», то… через месяц мы оба окажемся без крыши над головой и опять придется спуститься в канализационные туннели «грызть кабели».

К несчастью, моя репутация в качестве возможного телохранителя полетела к чертям. Если тебе платят за то, чтобы охранять кого-то, а потом он вдруг исчезает с пятью девочками, то это не очень хорошая рекомендация при устройстве на работу, а тут еще поползли слухи, что полиция ищет меня, чтобы задать пару-тройку вопросов.

На тот момент я был больше известен как хладнокровный убийца, способный одним махом прибить и собственного шефа и пять его девок.

Именно тогда мне и рассказали о доне Матиас Хосе Бермехо.

Судя по всему, этот дон Матиас Хосе Бермехо, занимая высокий пост в Департаменте Планирования, «достал» многих людей. Промышлял он спекуляцией участками земли, разрешениями на строительство и другими темными делишками, не очень понятными для меня, но позволяющими получить солидный доход.

Кому-то понадобилось построить высокую башню на площади Санмартин, но когда все было уже «на мази», дон Матиас Хосе Бермехо придумал какую-то юридическую закавыку и дело встало.

Со слов тех, кто мне рассказывал об этом господине и его темных делишках, план заключался в том, чтобы разорить строительную компанию и когда они начнут, как говорится, «дышать на ладан», выкупить у них за четыре песо право на землю и все прочее и перепродать своим сообщникам.

Вообще-то, так поступают очень часто. Я консультировался у одного адвоката. Так что, вот так делаются дела.

В строительной компании всё подсчитали и пришли к выводу, что коррупционные делишки дона Матиас Хосе Бермехо могут им обойтись в миллионов двадцать песо, тогда как мне было бы достаточно и сорока тысяч.

Мне передали всю необходимую информацию: время, ресторан, столик, за которым он имел обыкновение сидеть, описали людей, с кем он мог прийти, указали где обычно располагаются его головорезы и даже модель его бронежилета, что он носил на себе.

Я прекрасно знал как устроена кухня в том ресторане, ходил туда тысячу раз выпрашивать объедки, знаком был с одним поваренком, впоследствии дослужившимся до официанта.

Он согласился помочь мне за пару тысяч.

Добыл для меня старенькую униформу, в нужный момент открыл дверь с заднего двора и дал в руки поднос.

Помню, как этот дон Матиас Хосе Бермехо посмотрел на меня и уже открыл рот, чтобы попросить принести что-то, но тут же окаменел, увидев в руках револьвер, а потом прозвучал не сильный хлопок, оборвавший его жизнь.

Звук был не сильнее, чем если бы за соседним столом открыли бутылку шампанского, и гарантирую, что никто ничего не понял до того момента, пока я не отшвырнул поднос и не выскочил на улицу.

Нет. Совершенно нет.

Сомневаюсь, что вы приехали сюда выслушивать мои оправдания. Не в этом дело. Вы приехали для того, чтобы я рассказал историю моей жизни, что я и делаю. А дон Матиас Хосе Бермехо прекрасно знал, если пускать людей по миру, то это очень опасная игра с огнем, и потому никогда не выходил из дома один, а только в сопровождении двух горилл, ростом на две головы выше, чем был я.

Один не верный шаг и меня бы «зажарили живьем». Он выставил свою цену, а я, поскольку только-только начинал, сбил эту цену. Вот и вся разница. Если вы это понимаете, то прекрасно, если же нет, то и ладно.

Существуют миллионы вещей, смысл которых мы никогда в жизни не сможем постичь, сколько бы нам не растолковывали.

Первый мой покойник был из мести. Второй за деньги. Если вы в состоянии разъяснить какой из этих двух был более значимый, мои вам поздравления. Я-то, лично, никогда этим не интересовался.

То была хорошо и чисто исполненная работа.

Некрасиво хвастаться, но должны согласиться, что все было сделано безукоризненно, особенно, если учесть, что уложить такого типа, как дон Матиас Хосе Бермехо и при этом ни кого не задеть, не поцарапать случайных свидетелей, и так ловко и быстро, что его телохранители не успели отодрать свои задницы от стульев – это подвиг достойный внимания, особенно в такой стране, где привыкли москитов убивать из пушки.

В Колумбии, если кто-то кого-то сильно беспокоит, то считается нормальным либо направить на него «машину-бомбу», что за компанию укокошит еще с двадцать случайных прохожих, либо нанять какого-нибудь наркомана, который, закрыв глаза, начнет стрелять во все, что стоит перед ним.

Некрасивая работа. Безобразная, попросту говоря.

Хуже всего, что в результате таких действий потенциальная жертва чаще всего остается невредимой, и логичная реакция с её стороны – вернуть «подарочек», а это провоцирует новую волну тупых убийств. Не ошибетесь, если напишите, что почти половина всех, кого хоронят в моей стране, приходится на тех, кому не повезло, и они оказались в нужном месте, но не в подходящее время.

На жаргоне это называется «Мертвый Тампакс».

Самое парадоксальное в нашем специфическом «насилии» заключается в том, что оно редко, очень редко затрагивает непосредственных насильников.

Когда пуля попала в голову Гонзало Родригес Гача, по кличке «Мексиканец», того самого, кто был главным боевиком «Медельинского картеля», на его «счету» уже было, наверное, с тысячу тех самых «Мертвых Тампаксов» – случайных прохожих, не имевших ничего общего ни с ним, ни с его бизнесом, они не знали его совсем, а некоторые так и вообще не слышали о его существовании.

Его люди были чистой воды халтурщики.

«Мексиканец» мог договориться с каким-нибудь подростком, одуревшим от «крека», чтобы он вошел в колледж и расправился там с кем-нибудь, даже если на линии огня будут стоять пятнадцать дошколят.

Не так нужно работать, нет, не так, это не красивая работа.

В том мире, в котором я рос, жизнь человеческая не стоит и гроша, и с этим я могу согласиться, но если одна жизнь ничего не стоит, то две стоят, и очень много.

Рамиро читал все газеты подряд и как-то он сказал, что на том ужине с доном Матиас Хосе Бермехо должна была присутствовать знаменитая журналистка, убитая не так давно. Все эти годы она вела важную работу по сокращению беспризорности в стране.

Представляете, если бы я, одуревший от наркотиков, прикончил её тем же вечером! Какую отвратительную услугу оказал бы всем своим…

Кому своим? Конечно же, ребятишкам Боготы, тем, кто до сих пор живет в канализации. Это единственные человеческие существа, кого я, даже по прошествии стольких лет, продолжаю считать в некотором смысле своими. Ну, не родней, конечно, но людьми очень близкими по духу.

И не так чтобы я вспоминал особенно часто кого-нибудь одного из них, кого знал в те времена, нет, большая часть уже мертва, а других жизнь разбросала по всему миру. Просто каждый из них, кто бы он ни был, представляется мне напуганным до смерти мальчишкой или девчонкой, голодные, холодные, с круглыми от ужаса глазами смотрят в темноту ночи, ожидая, что вот-вот оттуда выскочит какой-нибудь ненормальный головорез, и это заставляет меня ощущать себя рядом с ними.

Нет. Рамиро все это не одобрил. Если скажу по-другому, то совру. Несмотря на то, что я был весьма доволен тем, как провернул дельце, он, наоборот, был категорически против самой идеи, чтобы я стал настоящим «сикарио» – вульгарным наемным убийцей, коих, к сожалению, полным полно на улицах Боготы.

– Не для того мы прошли через все те несчастья, чтобы закончить таким вот образом. – говорил он мне. – Кто угодно, но только не мы.

Никогда не мог понять, с чего он вдруг решил, что «мы» – не такие, как все остальные, пережившие своё детство «гамины», и с какого хрена в будущем нас могло ожидать что-то большее, чем те крохи, которые мы получили до этого, в прошлом.

Без сомнения, это все из-за книг. То вредное чтение в неразумных объемах наполнило его голову каким-то дерьмом, и под влиянием этих книг он начал представлять себе, что расписанные там сказки имеют сходство с реальной жизнью, а это не так. Совсем не так.

Может кто-то из главных героев в его книгах и смог выбраться из клоаки, чтобы достичь не бывалых высот при помощи учебы, терпения и бесконечных усилий, но только я совершенно точно знал, если не провести ограбление или не заключить новый контракт, то у Рамиро закончится «корм» и всё… не на что будет учиться.

И обстоятельства постоянно усложнялись, а кризис усиливался и разрастался с каждым новым днем, и даже Рамиро не мог узнать из всех своих книг, как можно научиться чему-то, если по двенадцать часов в день разгружаешь мешки с мукой или глотаешь грязь на фабрике.

Кашель убил бы его.

Чтобы выбраться из канализации или с кирпичного завода не существует другого пути, кроме как путь насилия. Можете смотреть в каком угодно направлении, куда хотите, но в Колумбии насилие разгуливает по всем этим дорогам.

Политики приходят к власти благодаря насилию, менеджеры используют насилие или страдают от него, адвокаты живут за его счет, судьи и журналисты гибнут за насилие, полицейские и военные превратили насилие в свою профессию, а наркоторговцы так и вовсе боготворят.

Не так уж и много вещей существует в моей стране, что не были бы связаны напрямую или косвенно с «насилием, появившимся исторически», и очень часто я спрашиваю себя: а не было бы проще все это безобразие объединить в одну большую гражданскую войну, свести все счеты, решить проблемы разом и начать жизнь с нуля.

Но существует другой способ, выпускать кровь невинных людей по капельке, что в конечном итоге не приведет ни к чему другому, кроме как в один прекрасный день тем и закончится: вспыхнет и спалит нас всех дотла.

Точно также, как индеец, рожденный в сельве, учится выживать там или как «чоло» в горах привыкает к холоду, так и мы выросли в Боготе с убеждением, что убивать и умирать, грабить или быть ограбленным, поранить кого-нибудь или самому быть раненым – это основа нашего существования, и любая попытка вырваться из этого порочного, адского круга выглядит как сплошная, абсурдная химера.

Это все равно, что жить в Китае не зная китайского языка.

Понимаю, трудно понять и согласиться с этим, но если вы, начиная с сознательного возраста, только и слышите об ограблениях, воровстве, похищениях и изнасилованиях, то все это насилие, рано или поздно, превращается для вас в нечто обыденное, как, например, футбол, кино или бой быков, а, достигнув более зрелого возраста, просто начнете воспринимать происходящее вокруг как естественную, привычную среду обитания, словно бы вы превратились в тореадора или футболиста.

Трудно растолковать какому-нибудь «гринго» все прелести того, как протыкают быка копьем или шпагой, но в Севильи почти не возможно найти мальчишку, не мечтающего стать знаменитым «матадором».

Все определяется устоявшимися традициями и привычками.

Какая разница между человеком и быком? Что касается меня, так пусть всегда выигрывает бык.

И это не цинизм, нет. Для того чтобы стать циником нужно изначально быть более сообразительным и более начитанным, чем я есть на самом деле. Так что, вот так.

Рамиро всё это понимал, всё видел, хотя и очень переживал по этому поводу и не было потом дня, чтобы он не жалел, но когда подошел момент всерьез определиться с нашим будущим, то без всяких уловок и самообмана мы с ним рассудили, что нужно как-то легализовать всю нашу курьезную ситуацию.

Мы с ним были как братья, в некотором смысле больше, чем братья, об этом я уже говорил, хотя у нас и были определенные различия во вкусах и амбициях, но оба мы прекрасно понимали, чтобы выбраться из той дыры, в которую швырнули нас судьба и наши родители, нужна не просто удача и много удачи, но также потребуется применить силу, потребуется все тщательно спланировать и нужно будет подчиниться жесткой дисциплине.

Тысячи, нет, миллионы людей вокруг нас бьются точно также, чтобы выбраться из нужды и голода, и единственный способ обойти их – это объединить наши усилия.

Он будет головой, а я стану сильной рукой, и, начиная с покушения на дона Матиас Хосе Бермехо, он начнет вести все переговоры, «официально» он будет брать на себя все риски и станет «лицом» операции.

Позже мы уже вместе планировали всю стратегию, но исполнителем был я, а Рамиро в это время находился в своей академии, и мог наслаждаться в полую силу неоспоримым алиби.

Мы не были амбициозными.

И то были легкие деньги. Но та легкость, с какой они приходили, заставляла нас тратить очень осмотрительно, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, не хвастаясь неожиданным богатством, и внешне мы оставались все теми же мальчишками, бьющимися ежедневно за кусок хлеба.

Наркотиками мы не интересовались, и это было очень хорошо, мы также не играли и не спускали деньги на женщин, иными словами мы не занимались всем тем, что приводит к разорению людей, занимающихся нашим бизнесом, имеющих обыкновение тратить больше, чем могут заработать и потому, в конце концов, в делах становятся не благоразумными и не осторожными.

Очень быстро Рамиро начал демонстрировать удивительное чутьё при обсуждении деталей возможного контракта, и, будучи наполовину человеком, а наполовину книгой, наотрез отказывался от всех тех дел, о которых потом мы стали бы жалеть. Он никогда не соглашался, если возникала угроза людям невинным, то есть если бы появился «Мертвый Тампакс», а также самым тщательным образом изучал личное дело потенциальной жертвы и причины, по которым того человека хотели «убрать».

– Мы занимаемся этим не для того, чтобы убивать дельфинов, – говорил он. – а для того, чтобы убрать парочку акул, надоедающих окружающим.

К счастью, в то время по улицам Боготы бродило предостаточно подобных «акул», и было не сложно подобрать себе одного «такого», не трогая при этом «дельфинов», к тому же эта публика была хорошо информирована и могла защищаться, а это увеличивало цену.

Наркодилеры и эсмеральдерос всегда не ладили между собой и с политиками, а также с военными и полицией, и потому достаточно было просто сесть и ждать какого-нибудь сигнала.

Владельцы ресторанов постоянно были в курсе, если кто-то подыскивал «исполнителя», и, когда Рамиро проходил мимо, за небольшой процент ему шептали на ушко.

В Медельине имеют обыкновение делать это прямо на улице средь бела дня, ничего особенно не опасаясь и не стесняясь. Но то, что происходит в Медельине и как это делается – просто возмутительно. Ребята становятся где-нибудь на углу Итаги или Антиокиа и через некоторое время к ним подходит клиент, и совершенно наглым образом предлагает «работенку». Цены, соответственно, просто смешные: от ста долларов за какого-нибудь придурка без охраны или от двадцати тысяч за министра до ста пятидесяти, что платят наркодилеры за какого-нибудь гражданина в форме, угрожающего их бизнесу.

Это не серьезно, сеньор. Согласитесь, что это не серьезно.

И результат на лицо: пять убийств ежедневно в городе с населением в два миллиона человек, не считая, конечно, трехсот мальчишек в возрасте до двадцати лет, ежегодно убиваемых военизированными подразделениями под предлогом, будто они могут оказаться настоящими «сикарио».

В Медельине достаточно быть молодым и бедным, чтобы тебя прикончили в аудитории колледжа, на выходе из дискотеки или в твоем собственном доме.

И не имеет значения парень ты или девушка.

В этом году из десяти убитых семеро были младше двадцати лет. И как вам это нравится? Похоже, что эти антиокеньос настоящие животные.

Я знаком с одной сеньорой, к которой посреди ночи ворвались в дом и вытащили из постели двух её сыновей, одному было немногим больше шестнадцати, а другому едва исполнилось тринадцать, ей попросту сказали, чтобы она пошла к реке и села там на берегу, поутру мимо неё проплывут её дети.

Уверяю вас, я никогда не играл в подобные игры. Одно дело кое-как сосуществовать с определенным уровнем насилия, а совсем другое дело погрязнуть в этом разнузданном терроре.

Все мои клиенты были, в некотором смысле, «трупы отборные». Я вижу, что вы опять улыбаетесь.

Почти полтора года мы с Рамиро работали чисто и без ошибок. И не постесняюсь сказать, что хорошо бы, если все смерти, скажем так – «необходимые», к несчастию случающиеся в моей стране, осуществлялись достаточно чисто и эффективно.

Понемногу всё это «слепое насилие», принесшее столько горя, исчезло бы само собой.

Это все равно, что оперировать опухоль на пальце: если пользуешься топором, то можешь отрубить себе всю руку, если хорошим скальпелем, то и следа не останется.

Какое значение имеют все эти цифры? Когда «замочишь» кого-нибудь, кто не заслуживал и появиться на этом свете, то вроде как не совершаешь никакого преступления, а всего лишь исправляешь ошибку природы.

Да и большинство из тех не были записаны ни в одной в регистрационной книге. Официально они, как бы, не существовали.

Знаете, сколько проблем возникает от всех этих анонимных убийств?

В Боготе работает один судья, на котором «висит» около трех тысяч дел о разного рода убийствах, так он в открытую говорит, что половину из этих дел нужно было давным-давно передать в архив, потому что нет никакой информации о личности покойного.

Меня зовут Хесус Чико Гранде, и я вам это уже говорил, но имя не настоящее, свидетельство о рождении фальшивое, а также фальшивые мой паспорт, водительское удостоверение и в том числе свидетельство о браке, поскольку я никогда не был женат.

А по-другому и быть не могло! Я такой, какой есть, мать моя меня никуда не вписала, а если и сделала это, то хрен его знает где, а потому перед законом я не существую, особенно, если принять во внимание, что я всегда как-то и не старался себя афишировать.

И таких как я миллионы колумбийцев, так что если кому и прострелят голову, то вряд ли о нем хватятся.

Ну, и как можно в этом случае говорить о цифрах? Тех, у кого были и имя, и фамилия, вписанные в регистрационную книгу, с долгами и родственниками, таких, наверное, было человека три, не считая дона Матиас Хосе Бермехо, а про остальных, вообще, ничего не известно.

Не хочу, чтобы меня не правильно поняли, это все не из-за презрения, просто вы, как бы, находитесь не на той волне, и я очень сомневаюсь, что правильно воспримите все оттенки, отчетливо видимые для меня.

Насколько я понимаю, даже у бедуина или у эскимоса имеется что-то однозначно определяющее его личность, хотя ни в пустыне, ни на полюсе не существует такого понятия, как регистрация, но у этого эскимоса и у этого бедуина были родители, и они принадлежали к какому-нибудь племени или определенной социальной группе, тогда как в нашем случае ничего подобного не было и в помине.

Большинство людей, которых я знаю, не имели семьи или, по крайней мере, никогда не упоминали о её существовании.

Мы «маргиналы» в том числе и в этом, и не потому, что нам нравится жить в одиночестве, мы не какие-нибудь там медведи, а просто отсутствие такой привычки не способствует адаптации к семейной жизни, хотя и всегда мечтали обзавестись семьёй.

И когда получается завести семью, приходится игнорировать и прятать её, поскольку жена и дети – слишком легкая и удобная цель, чтобы нейтрализовать тебя.

Характерная черта всего этого ужасного «колумбийского насилия», что столько времени пытаюсь вам растолковать, и которое отличается от любого другого насилия, заключается в том, что здесь не жалеют ни женщин, ни детей, и если враг захочет как-то навредить тебе, то сделает это там, где больнее всего, нанесет удар в самое уязвимое место.

У нас еще будет возможность поговорить об этом позже, хотя и не уверен, что буду готов к этому.

Но сейчас мы говорим о моих «отборных» мертвецах. Некоторые из них, правда, при жизни были еще теми «сукиными сыновьями» и ничего другого не заслужили, кроме как умереть, и пусть жизнь у них была далеко не элегантной, но зато смерть получилась стильной.

Без сомнения, подобная «аккуратность» в делах нравилось моим клиентам.

Закончив работу как следует, не только исполняешь все условия контракта, но, в то же время, освобождаешь своих заказчиков от угрозы встречной расправы, а это очень важно, особенно в обществе, где вся утекающая вода взбаламучена дальше некуда.

Менее чем за два года мы смогли завоевать уважение и получить бесценный опыт.

Но никогда не следует слишком переоценивать себя.

В этом бизнесе, как бы ты не оттачивал своё мастерство, всегда нужно иметь в виду, что могут появиться самые не предсказуемые обстоятельства и может так случиться, что в кажущемся на первый взгляд простом деле, спрятано столько яда, сколько нет у змеи мапанаре.

Как-то Рамиро взял одну работенку и занялся деталями. Для этого он раза три наведывался в один бильярдный зал под названием «Эль Эхидо». Местечко то облюбовали панамцы, занимающиеся контрабандой наркотиков. У них были отработаны собственные пути, по которым наркотики вывозились из страны и такие люди называются «мулами». Нанимают их обычно не большие наркоторговцы и работают «мулы» за процент от сделки или за комиссионное вознаграждение.

Как нам рассказали, этот бильярдный салон был своего рода торговой биржей, где устанавливались необходимые контакты, и где можно было за определенное вознаграждение, в три тысячи долларов за килограмм, застраховать свой товар, если возникало сомнение, что перевозка не закончиться удовлетворительным для контрактанта образом.

Насколько мне известно, эта система страхования просуществовала около трех лет.

Того типа, которого хотели убрать, звали Гереро, это я помню совершенно точно. Альберто Гереро. И со слов Рамиро, он присвоил товар своего напарника, который в то время отбывал тюремный срок, и теперь искал возможность переправить наркотики в Майями.

Его и заказал тот напарник. И хотя у него не было достаточно наличности, чтобы оплатить в полной мере наши услуги, поскольку в тюрьме с наличностью трудновато, то часть оплаты мы отложили на более поздний срок, до его лучших времен.

Нет. Это было вне правил.

Убийство не равносильно покупке телевизора, за который можно платить в рассрочку. Но в этом случае клиент был человеком серьёзным, и вдобавок нужно было учитывать обстоятельства его пребывания. Если тебя твой же напарник обворовывает и потом отправляет за решетку, то тут уж не до квитанций об оплате.

– Когда Альберто Гереро наклоняется над столом, то создается ощущение, что там четыре шара – объяснил мне Рамиро – и самый большой – его голова.

Войдя в зал, я сразу же увидел его, он играл в левом углу и был такой высокий, что когда выпрямлялся, то его лицо оказывалось над лампами и получалось, что он все время находился в тени, трудно было разглядеть черты его лица.

Однако играл он очень хорошо, и клал такие невероятные карамболи, что даже я на несколько минут позабыл для чего пришел сюда. Захватывающее зрелище, скажу вам. И не только я засмотрелся на его игру, а еще с дюжину любителей, выстроившихся вдоль стола, он завораживал той легкостью, с какой управлялся с кием и изяществом, с каким касался шара, чтобы разместить его точно там, где ему хотелось.

Играл панамец против хозяина заведения – толстого, потного типа, похожего на кита, который каким-то образом умудрился стать панамериканским вице чемпионом и хотя толстяк превосходил его в технике и выигрывал партию, игра лысого привлекала больше внимания, поскольку отличалась утонченной красотой.

Конечно же.

Покажите мне какого-нибудь мальчишку с улицы, который не провел бы половину своей жизни в бильярдном зале и то, скорее всего, это будет марсианин.

У панамца были все задатки будущего мастера, и я это оценил.

И то была моя фатальная ошибка.

Нельзя, ни в коем случае нельзя соучаствовать с тем, кого требуется убить, нельзя сопереживать с ним, нельзя позволить себе никакого сочувствия, в том числе мимолетно пожелать, чтобы он выиграл партию у того потного толстяка.

Какая ошибка, сеньор! Какая непростительная ошибка!

В самом деле, когда Альберто Гереро наклонялся над столом, его бритая голова, его череп, такой круглый, какой я до этого момента ни у кого не видел, походил на шар. То была прекрасная цель, четкая, ясная. Я вытащил пистолет, уверенный, что не промахнусь с трёх метров, но в этот момент удачный карамболь отвлек моё внимание на какую-то десятую долю секунды, за это время, наверное, не успеешь и моргнуть, но вполне достаточно, чтобы толстяк заметил отблеск от лампы на стволе и с необыкновенной быстротой для такого тучного типа ударил меня по руке бильярдным кием, и практически раздробил кисть надвое.

Что слышали. И вместо головы панамца пуля попала в красный шар, разнесла его в щепки и осколки полетели ему в челюсть.

Пистолет мой улетел под стол, но почти сразу же пять типов, стоявших вокруг, выхватили свои и совершенно ясно не с целью одолжить мне, чтобы я закончил не доделанную работу, а с очевидным намерением изрешетить меня, а потому мне пришлось метнуться под столы, добежать, что кролик, до ближайшего окна, выскочить в него, разбив стекло. Упал я на припаркованную внизу машину, а затем спрятался в ближайшем помойном баке.

Кровь лила из меня, как из заколотой свиньи, наверное, из двадцати или более ран. Битое стекло было повсюду, и даже, может быть, в заднице, а кроме переломанной кисти, у меня еще были сломаны два ребра – результат не удачного падения из окна.

И это еще не все, с десяток паскудных панамцев бродили вокруг, разыскивая меня.

Бывали ночи и похуже, не отрицаю. Но после той остались самые дурные воспоминания, потому что ощущал себя таким беззащитным, как младенец в люльке. Левая рука у меня не очень хорошо работает, а правая, так и вообще, висела как тряпка.

Любопытно наблюдать за тем, с какой скоростью человек может смириться с мыслью о неизбежной смерти. Пробыв в том вонючем ящике часа два и убедившись, что вооруженные головорезы продолжают кружить вокруг, выспрашивая не видел ли кто-нибудь окровавленного придурка, пришел к неутешительному выводу, что когда в следующий раз приедет грузовик забрать мусор, то, скорее всего, с этим мусором увезут и мои бренные останки.

Но на рассвете я совершенно ясно услышал первые ноты «кумбии» и кто бы вы думали насвистывал мелодию? То был Рамиро. Привычка у него была такая, мурлыкать себе под нос, когда не мог сосредоточиться на учебе.

Бедолага уже несколько часов искал меня. Когда вернулся из академии и нашел комнату пустой, то сразу же понял, что случилось нечто не предвиденное и немедленно пошёл в бильярдный зал, где и узнал обо всём.

Он вывез меня из «Эль Эхидо» в мешке для мусора на тележке.

Чертов Римиро! Из любой ситуации мог выпутаться, всегда что-то придумывал.

Сейчас, вспоминая прошлое, я могу сказать, что те хитрости, которые считал своими, на самом деле были Рамирины и только он со своим изощренным умом мог придумать, как выбраться из той сложной ситуации, использовав самую обыкновенную тележку, засунув меня в мешок, и вывезти словно тюк.

Но, начиная с того дня, все усложнилось, потому что этот Альберто Гереро очень расстроился из-за не законченной партии в бильярд, он правильно сообразил, что, должно быть, его бывший напарник проплатил наемному убийце и за двести граммов «коки» нашел кого-то, кто помог тому напарнику выйти из тюрьмы, но окоченевшим и в деревянном ящике.

Мы потеряли и клиента, и контракт, а это были потери весьма ощутимые для нашего потрепанного бюджета.

Ла Амапола занялся моим лечением. Все знают, что этот грязный пидораст разбирается в абортах, но никогда не мог поставить кость на место. Видите? Кисть стала похожа на нарезной костыль, и то я благодарю Бога, что не остался одноруким и что он в процессе лечения не разодрал мне задницу.

Месяц я провел в постели, ничем другим не занимался, кроме как отгонял мух и слушал радио. Столько свободного времени позволяет много о чем передумать и многое что пересмотреть.

Согласитесь, что моё прошлое представляет из себя довольно отвратительную картину, о котором лучше всего позабыть как можно быстрее, а настоящее выглядит ни чуть не лучше, так что оставалось думать только о будущем, что также не обещало обнадеживающих розовых перспектив.

Когда я спрашивал себя: какое будущее меня ожидает в качестве наемного убийцы, мои же собственные ответы выглядели разочаровывающими.

Может быть там, в Европе или в Северной Америке, судя по фильмам, имеют несколько иное представление, каким должен быть наемный убийца, требующий за свою работу целое состояние, но в моей стране, и это я утверждаю совершенно ответственно – гораздо выгоднее быть простым таксистом или чистильщиком обуви, потому что когда совершаешь ошибку, подобную тому, что случилось в бильярдном зале, то снова превращаешься не во что иное, как в отвратительного «сикарио».

И колумбийские «сикарио» есть отбросы среди отбросов, своего рода не разумные животные, которые только и знают, что убивать.

А убивать таким образом может каждый.

Другое дело завершить работу чисто, без последствий, а это далеко не просто. Всегда может «вылезти» что-то не предвиденное, как в моем случае, убравшее меня с поля боя и перечеркнувшее, буквально за одну ночь, все наши неимоверные усилия в течение целого года.

Нужно было начинать все с нуля. Нет, ниже, чем с нуля, а сил на это у меня не осталось. Столько трупов! Лучше и не спрашивайте сколько! Чтобы опять оказаться запертым в этой нищей комнатке, чтобы опять жрать всякое дерьмо и не продвинуться вперед, в правильном направлении ни на шаг.

Единственная, кто получил хоть какую-то выгоду со всех этих покойников, была донья Эсперанза Рестрепо, и то я все время спрашивал себя, а стоило это того, чтобы какая-то старая шлюха каждое утро закладывала себе «за воротник» по бутылке рома.

Она крепко ухватила нас за яйца, знала про нас столько всего, что стоило ей свой поганый открыть рот, как нас сразу бы «зажарили» по полной, и я уже начал спрашивать себя, а разумно ли продолжать претворяться, что мы её дети.

Всегда же говорят, чем раньше начинающий водитель совершит аварию, тем быстрее он научится быть благоразумным на дороге, и гарантирую вам, сеньор, тот промах в бильярдном клубе помог мне понять, что не следует продолжать идти по такому рискованному и мало продуктивному пути.

Если в дальнейшем обстоятельства сложатся таким образом, что мне придется кого-нибудь убить, убью, но совершенно ясно, как бы по-идиотски это не выглядело, но в моей стране убивать за деньги – занятие в высшей степени не рентабельное.

Может быть, те мысли появились под влиянием страха, который я испытал. Что тут скрывать? А может, другие причины повлияли на принятие подобного решения…

Нет, никогда меня не мучили угрызения совести, это совершенно точно. Ни по поводу всех тех покойников, ни по какому другому поводу.

Полагаю, что совесть начинает «точить» нас, когда мы совершаем нечто не соответствующее тем принципам, внушенным в ранние наши годы, но, как вы теперь знаете, мне ничего не внушили.

И то не был вопрос раскаяния, а только результат глубокого размышления по поводу всех «за» и «против» в отношении мрачного будущего этой профессии.

Будьте уверены, если бы мне платили по миллиону песо за каждого убитого, то к моменту нашего разговора я бы уже открыл собственное кладбище, но когда начинаешь в одну колонку вписывать все риски, в другую полученную прибыль, то баланс не сходится.

Иногда убийство человека может оказаться ошибкой. Убийство многих людей – преступление со стажем, и даже, в некоторой степени – подлость, но убивать людей, не получая при этом никакой выгоды – и ошибка, и преступление и одновременно настоящая глупость.

Полагаю, что, по крайней мере, с этим-то вы согласитесь?

Когда донья Эсперанза в очередной раз собралась нажраться до последнего нашего песо, мы самым серьезным образом стали обсуждать возможность вернуться к мелким уличным грабежам, но тут Рамиро сообщили, что некто набирает людей для работы на Востоке, работа хорошо оплачивалась и, самое главное, выплачивали аванс в размере пяти тысяч песо.

Уверяю, сама идея оказаться в сельве мне совершенно не понравилась. Единственный раз, когда я видел джунгли, и то издалека, на склонах гор, это во время нашей не удачной поездки с бедолагой Галиндо и его девками. Сама идея сосуществовать с москитами, пауками и змеями меня просто ужасала и единственные твари, с которыми я кое-как смог ужиться были крысы и тараканы.

Но и при таком раскладе, я пришел логичному умозаключению, что некоторое время вдали от Боготы, от её жителей, от панамцев и от всех прочих, кому не терпелось свести со мной некие счеты, мне бы не повредило, поэтому согласился, чтобы одним дождливым сентябрьским утром Рамиро проводил меня до аэропорта.

Все эти полеты придуманы не для людей… И кому такое могло прийти в голову?

Нас засунули в самолетик размером, ну, едва ли больше, чем эта комната, с одним пропеллером спереди, что того и гляди отвалится, и таким ревущим двигателем, из-за которого я только на третий день после приземления смог услышать истошные крики попугаев.

В последний момент Рамиро начал раскаиваться, что втянул меня во всё это, и попытался отговорить, но я в то время вел себя как самовлюбленный и не разумный мачо, и все равно полез в ту крылатую развалюху. И клянусь вам, спустя минут десять сам уже раскаивался в совершенном и отдал бы, наверное, год жизни, чтобы опять ступить на твёрдую землю.

Эти людишки – просто сумасшедшие! Совершенно чёкнутые.

Тот пердунок с крыльями прокатился вперед под сплошным дождем, кашлянул раза три, подпрыгнул, немного покачался, как падающий лист, и рванул в облака, зная абсолютно точно, что впереди, прямо по курсу, находятся горы.

Сеньор, какой страх я испытал, вы и представить себе не можете!

В салоне нас было пятеро и ещё тот сукин-сын пилот, какой-то негритенок, который все время напевал себе под нос что-то, словно сидел в сортире, и то было очень похоже на правду, потому что все мы практически обосрались от страха.

И это было моим небесным крещением, крещением под струями Ниагары, а ещё та штука с крыльями постоянно шевелилась, подпрыгивала, падала, поднималась, опускалась, рычала, кашляла и иногда замолкала…

Господи, лучше об этом не вспоминать.

Спустя час исчезли облака, позади остались горы и мы полетели над сельвой, такой плотной, такой густой, что, казалось, мы легко сможем приземлиться на верхушки деревьев, как на поролоновый матрас.

Изредка внизу мелькало русло какой-то речушки, еще реже крыши хижин, иногда виден был столб поднимающегося снизу дыма и в тот день я впервые начал понимать насколько огромен этот мир.

Вот чего я до сих пор не могу понять, как тот сраный негритенок умудрялся найти дорогу, потому что единственное, что он продолжал делать с начала полета, так двигаться в ритм меренги и регулярно постукивал пальцем по стеклам часов, которые в большом количестве торчали пред ним и все показывали разное время.

Со всем уважением, но это совершенно не серьёзно, когда жизнь шестерых людей всецело зависит от кружащейся кучи металлолома и нескольких никчемных, абсурдных часов. И еще, если бы тот дурачок ошибся в своих прикидках, то мы зацепились бы крыльями за траву.

Потом, совершенно неожиданно, стервец показал на реку, над которой мы пролетали, и спокойно так прокомментировал, что мы только что пересекли границу и находимся над территорией Перу.

– Какой такой Перу? – растерянно повторил я. – Какого хрена мы делаем в Перу?

– Прилетишь, узнаешь! – ответил он, не оборачиваясь. – Мое дело доставить вас, а там уж как хотите.

Насколько я помню, ни Рамиро, ни кто-нибудь еще ни единым словом не обмолвились о Перу, но поскольку спорить, старясь перекричать рев двигателя, с каким-то негром, которому все было по хрену, занятие совершенно бессмысленное, то я, в очередной раз проклиная себя за совершенную глупость, предпочел заткнуться.

Минут через десять мы, ни с того ни с сего, начали кружить, как идиоты, словно подыскивали себе местечко, где можно было бы приземлиться, хотя внизу оставалась все та же не проницаемая сельва.

Вдруг, как по волшебству, где раньше была сплошная растительность, начала открываться не большая дорожка. Дорожка эта быстро вытягивалась, будто кто-то её рисовал. Потом мы увидели каких-то людей, бегающих вокруг и убирающих кучи веток с взлётно-посадочной полосы, такой короткой, что там и вертолет, наверное, не смог бы приземлиться.

Я понадеялся, что они и дальше продолжат расчищать эту полосу, но не тут-то было. А когда понял, что тот полоумный негр собирается приземлиться там, то начал орать, хотя, по правде сказать, всего лишь присоединился к общим визгам и воплям, что испускали те четверо несчастных, сидящих позади и рядом.

С того самого дня я возненавидел негров, и не из-за цвета их кожи, а потому что из-за него я обмочился в штаны, а он, сукин сын, все время продолжал напевать что-то и двигаться в такт музыки, как на дискотеке.

Сперва он швырнул самолет вниз, а затем резко затормозил, так что я со всего размаху ударился носом о переднее сиденье, а после того, как я приложился о дерево во время нашего неудачного нападения на автобус, нос мой и так был не в лучшей форме.

Выполз я из этого самолета на четвереньках, обосранный, обоссаный, окровавленный и вне себя от злости, готовый содрать шкуру с того негра и с любого, кто окажется на моем пути, но все это сразу же забылось, когда я вдохнул тот раскаленный воздух и чуть не завалился на спину, как от удара, и мне показалось, что вместо того, чтобы нас выпустить на свежий воздух, отдышаться и прийти в себя, нас засунули в печь кирпичного завода.

Это и есть сельва!

Я родился и вырос на высоте трёх тысяч метров и всего лишь в течение одного дня спускался немного ниже, а тут вдруг оказался на уровне моря, где температура воздуха превышала сорок градусов, и сразу же сделался весь мокрый от выступившего пота, будто только что принял душ.

И еще там обитают всякие твари! И какие!

Клянусь, я видел москитов размером с тот самолетик, разве что им для посадки требовалось меньше места.

В первую же ночь меня так искусали, что лицом я стал походить на Иисуса Христа. И хоть я отпустил бороду и отрастил волосы до плеч, но это помогало слабо, потому что меня кусали и в губы, и в веки, и если кто-нибудь взглянул на меня со стороны, наверняка принял бы за полоумного, поскольку все время только и делал, что лупил себя по щекам изо всех сил.

Чуть позже меня одолели «сутутус» – это такие отвратительные маленькие червячки, они проникают под кожу и начинают грызть там витиеватые ходы, так что вся спина кровоточит и похожа на кусок сырого мяса.

А еще там живут «нигуас», они гнездятся под ногтями, и еще там водятся разные амебы, от которых пробирает такой понос, что ноги сводит от долгого сидения на корточках, ну, до того момента, конечно, пока сзади не подползет змея и не ухватит тебя за яйца.

Жуки там водятся рогатые длиной с мой палец, и огромные волосатые пауки, не меньше чем моя рука, а пауки размером с ноготь, называются «мигале», после их укуса самое лучшее – это пустить себе пулю в висок, потому что навряд ли найдется кто-то в состоянии помочь такому человеку и человек этот умирает в страшной, болезненной агонии.

И еще всякой твари по паре: ягуары, пумы, кайманы, анаконды… в общем, черт знает что, сеньор! Я совершенно серьёзно.

И если всего этого не достаточно, то остается еще армия, полиция и дикари-индейцы.

А в качестве заключительного аккорда – «Светлый Путь», «Сендеро Люминосо» (Sendero Luminoso). Абсолютные придурки! Партизаны-«маоисты», которые бродят по джунглям и кончают всех, кто становится у них на пути.

Кому придет такое в голову?

По-моему нужно быть полным психом, чтобы рисковать жизнью из-за того, что сказал некий долбанный китаец, когда-то давным-давно, едва ли не во времена Будды.

Нет. Понятия не имею когда помер этот Мао и знать не хочу. А также не имею ни малейшего представления, когда жил этот Будда, но абсолютно точно знаю, что оба они были китайцами.

А тех, кто шляется по джунглям с поднятым кулаком и с красной книжицей в другой руке, убивая всех, кто им что-то возражает и не прокитайский коммунист, таких просто нужно хоронить живыми с отрезанными яйцами во рту.

Ничего, подождите, я вам расскажу кое-что про этих типов. Про них мне известно все.

Политика мне всегда была безразлична, не цепляла, лично я полагаю, что управлять страной – занятие более чем серьезное, чтобы оставлять это в руках политиков, но сейчас мы говорим об омерзительной сельве, так что будет лучше, если вернемся туда и к тем тварям.

«Лаборатория».

Как вы думаете, куда я приехал? Ощипывать обезьян?

То зловонное место было подпольной «лабораторией», где из листьев коки готовили настоящий кокаин.

Нет. Даже очень просто.

Сам я не работал в «лаборатории», это дело «поваров». Но, хотя мои обязанности заключались в том, чтобы никто не приблизился, в свободное время я достаточно хорошо изучил, как все там делается.

Каждые два или три дня прилетал самолётик. Сделает пару кругов, мы ему посигналим зеркальцем, что все в порядке, и оттуда начнут сбрасывать тюки с кокой, а нам нужно было как можно быстрее собрать их и спрятать.

Потом «повара» рассыпают листья на целлофане и «солят» при помощи бельевой соды.

На следующий день все это собирают, запихивают в канистры с бензином и так оставляют на двенадцать часов, затем добавляют разбавленную водой серную кислоту. Листья извлекают и прессуют, таким образом получают «гуарапо».

Это «гуарапо» – есть первый шаг; еще это называют «пастой», полученная субстанция наполовину чистый кокаин. «Пасту» смешивают с перманганатом калия и аммиаком, выставляют на солнце для просушки и таким образом получают «основу», которая по сути уже есть почти чистый кокаин.

В конце «приготовления» наступает самый опасный момент, настоящая «кулинария», когда нужно применить эфир, но у этого вещества есть одно омерзительное свойство – при любой малейшей оплошности взрывается и все летит в задницу, но если «повар» знающий, то можно получить кристаллы «кокаина» самые лучшие в мире, что продается по цене в тысячу пятьсот долларов за килограмм.

Ну, а если «повар» плохой, то приходится собирать его по кускам, снимая с верхушек деревьев.

На самом деле «лаборатория» представляла из себя большую хижину, хорошо спрятанную в кустах, и там не было ничего такого, чтобы могло стоить более одного песо, за исключением «товара», но, насколько я помню, бывали дни, когда там скапливалось этого «товара» на десятки миллионов долларов по оптовым ценам, а подобные цифры, к сожалению, вызывают чрезмерное любопытство со стороны разного рода негодяев.

Знаете, что такое «кри-кри»?

Венесуэльцы говорят, что это вошки, живущие на вшах, паразиты, существующие за счет паразитов – самые худшие твари, обитающие на этом свете. А там, в сельве, мы обычно так называли наркодилеров, живущих за счет ограблений других наркоторговцев.

Заплатить крестьянам, вырастить «коку», собрать её, отвезти в «лабораторию», приготовить «порошок» – подобные действия требуют определенных инвестиций и значительных сил, что может быть оправдано лишь огромными барышами, получаемыми от всего этого долбанного бизнеса.

Но есть кое-кто, придерживающийся другого мнения, что существует более выгодное занятие, чем «варить» кокаин – это бродить по джунглям, развесив уши, широко раскрыв глаза и вынюхивая, откуда может потянуть аммиаком.

И среди этих «кри-кри» самые худшие – солдаты и полиция, потому что все складывается в их пользу, к тому же они наслаждаются полной безнаказанностью, и, найдя такую «лабораторию» разрушают её, не оставляя в живых ни одного свидетеля.

Просто им не нравится, когда кто-то вдруг начинает распускать слухи, будто было взято пятьдесят или семьдесят килограммов «товара», вместо официально задекларированных тридцати, а разницу якобы спрятали в горах, чтобы потом перепродать по хорошей цене.

Удивлены?

Не прошло и месяца, как суд в Майами вынес приговор – тридцать лет тюрьмы, министру внутренних дел Боливии, Луис Арсе Гомез, за его связь с «наркоторговцами».

Насколько я понимаю, этот рогоносец должен был больше всех отвечать за войну с такими как я, и, тем не менее, в течение двух лет своего руководства умудрился натаскать столько кокаину, сколько я не видел за всю свою жизнь.

Ориентируясь на подобные примеры, что можно ожидать от бедолаги рядового или от сержанта, кто постоянно рискует своей жизнью в джунглях и у кого зарплаты еле хватает на то, чтобы прокормить четырех малолетних сопляков?

И это нормально! Половина правительству, а другую половину себе в карман.

С этими людьми нужно оставаться всегда настороже, и клянусь, что та работенка была не из легких.

«Работало» нас там двенадцать человек, не считая «поваров», еще одной женщины, приличная была, достойного поведения и трех шлюх, приставленных к плите, а заодно ответственных за наш «отдых».

И хотя мы буквально купались в кокаине, никому не разрешалось даже попробовать – запрещено строго-настрого, поскольку и так, без всяких объяснений, ясно – если посреди джунглей это начинает входить в привычку, то через пару недель такой человек становится никчемным мусором, ни к какому делу не пригодным, и в ответственный момент, когда нужно «слушать», может запросто всех подставить.

«Слушать» было основной нашей обязанностью и заключалась в том, что мы расходились по лесу на расстояние в пару километров от лагеря, распределялись по кругу, становились в стратегически важных местах и внимательно следили за любым подозрительным или враждебным движением.

Общались мы посредством портативных раций и каждые полчаса должны были информировать о происходящем, канал всегда был открыт на случай разного рода неожиданностей.

Дежурили с шести утра до шести вечера, с двух часовым перерывом на обед и чтобы немного вздремнуть после еды.

Ночью никогда. Никакой «кри-кри», пусть бы он был совершенно «отмороженный на всю голову», не осмелится приблизиться в темноте к «лаборатории», потому что там весь лес стоял нашпигованный разного рода минами и ловушками на ягуаров и пум.

Ни ягуары, ни пумы, ни какие-нибудь другие твари, конечно же, в эти ловушки не попадали, и на мины не наступали.

Вся хитрость заключалась в том, чтобы вокруг ловушки или мины разложить куски шкуры пекари, что-то вроде дикого кабана, они имеют отвратительную привычку нападать стадом и все вокруг предпочитают с ними не встречаться. Как только учуют их запах, сразу же уходят. А человек не в состоянии услышать эту вонь, пока ему в нос не ткнешь.

Пекари спят по ночам.

Если днем услышишь, как они подходят, то единственное спасение – это вскарабкаться на ближайшее дерево и сидеть там, пока они не уберутся восвояси.

А я придумал оборачивать вокруг талии кусок шкуры, и хоть это воняло невозможно как, и шлюхи отказывались спать со мной, но, по крайней мере, я был уверен, что никакой чертов ягуар не вцепится мне в задницу.

Да, мне было страшно. И что бы вы хотели услышать? Все это было не моё, все было чужим.

Чужое это место для меня и для большинства тех, других, кто «работал» со мной, за исключением тех трёх проституток, одного индейца и надсмотрщика, все мы были людьми гор, а эти кусты сводили нас с ума.

Знаете, какой галдеж могут поднять попугаи, обезьяны и прочие птицы, обитающие в амазонской сельве?

А, кроме этого, там полно и других звуков, тысячи всяких звуков: шорохи, шепот, постукивание разное, а иногда и таинственные вздохи. И когда ты сидишь, притаившись в засаде, то со всех сторон до тебя доносятся эти странные, не понятные, пугающие звуки.

Никаких нервов не хватит. Начинаешь видеть дикарей везде, даже в миске с супом, и каждые пять минут оборачиваешься, водишь стволом из стороны в сторону и все время ожидаешь, что вот-вот на тебя нападут со спины.

В тот день, когда должны были подвезти «товар», опасность возрастала раза в три. Эти «кри-кри» всегда были наготове и, заслышав шум мотора, карабкались на вершины деревьев, и смотрели куда дерьмо свалится, а потом шли туда.

День же, когда прилетали за кокаином, превращался в сущий кошмар.

Ничего мы в этот день не «слушали», а все время находились у взлетно-посадочной полосы, следили когда появится самолетик, потом убирали ветки с полосы, надеясь, что негритенок не врежется в деревья напортив, и начинали бегать туда-сюда, разгружая все, что он привез, в основном это была еда, патроны, химия всякая, необходимая для «поваров», а под конец требовалось заправить самолет керосином из пластиковых бидонов, что он также привозил с собой.

Вообще-то этот негритенок был парнем не из трусливых, чтобы вот так летать на груде металлолома с бидонами эфира и керосина, а потом еще и умудриться посадить самолет на скользкой, грязной полосе размером немногим больше почтовой марки.

Пока мы там бегали, он отходил в сторонку помочиться, перекусить что-нибудь и выкурить сигаретку, а когда драндулет был весь загружен, закидывал в горло четвертушку рома, забирался к себе в кресло и вот он уже готов лететь с мешками кокаина на двадцать миллионов долларов.

Нужно было видеть как все это происходило: мотор ревет словно бешенный, так, что того и гляди крылья разлетятся на куски, а мы, восемь человек, держим изо всех сил трос, привязанный к хвосту самолета, чтобы самолет не начал движение сам по себе, потом он опускает руку, мы бросаем трос, самолет несется вперед, словно ему в зад воткнули ракету и взмывает ввысь, едва не задев верхушки деревьев.

И это было чудо!

И каждый раз, как Эль Негро Валенсиа взмывал в небо, свершалось чудо. Меня совершенно не удивило, когда кто-то рассказал, что того, как он уволился, то уехал жить в Санто Доминго с хорошеньким состоянием в несколько миллионов. Он их заработал, эти миллионы. И если во всем этом гнилом бизнесе кто-то и заслуживает хорошей пенсии, так тот «сукин-кот», еще и потому, что он никому не сделал ничего дурного, хотя и мог довести до инфаркта.

Рассказывал самые нудные анекдоты в мире, но при этом сам же гоготал над ними и никогда не забывал привезти то, что его просили, как бы абсурдным это не выглядело.

Это он привозил мне письма от Рамиро. Через них я узнавал, что хозяева пунктуально перечисляли мне оговоренную сумму и часть этих денег уже была переведена на банковский счет, открытый на моё имя.

Не знаю. Никогда точно не знал, кто были те «хозяева», но всегда подозревал, что всем заведовал не «хозяин», а «хозяйка». В то время большую часть движения наркотиков в зоне контролировала некая донья Грисельда Бланко.

Донья Грисельда была настоящая «женщина-ураган», начинала как карманная воровка в Медельине, но потом удачно вышла замуж за четырех торговцев марихуаной и также благополучно избавилась от них.

До того момента, как её повязали и отправили в тюрьму в Северной Америке, вместе с тремя детьми, была полной хозяйкой того многомиллионного бизнеса, и так ей все это дело нравилось, что одного своего отпрыска назвала никак иначе, а Микеле Корлеоне, в честь главного героя «Крестного Отца».

Никто не смог до конца определить размеры её состояния.

Следует принять во внимание, что в то время килограмм листьев «коки» стоил в Перу от полдоллара до одного доллара. Для производства килограмма кокаина требовалось около тысячи долларов, исходный материал, который нам завозили, стоил пятьсот, а готовый кокаин, превращенный в кристаллы, в Медельине или Боготе можно было купить почти за десять тысяч долларов.

Когда этот килограмм удавалось переправить в Майями, то стоимость поднималась до тридцати пяти тысяч долларов, но если учесть, что килограмм этот «резали» на порции, разбавляли лактозой, стрихнином и молотым стеклом, то конечная стоимость могла превзойти сто тысяч долларов.

Вот и считайте, какова прибыль, если исходный материал стоит пятьсот долларов, а конечный продукт продают за сто тысяч.

Кокаин – самый ценный товар на земле, и объем сделок с кокаином уступает лишь сделкам с нефтью.

Донья Грисельда контролировала этот поток в течение нескольких лет. И вот чего я никогда не мог понять, так это – причину, по которой такая привлекательная женщина с тремя детьми и сотнями миллионов долларов в кармане дотянула, занимаясь теми темными делишками, до того момента, пока её не посадили с пожизненным сроком.

Поговаривают, что все её беды начались после того, как она решила отправить на небеса свою лучшую подругу, толи от завести, толи от ревности… кто её знает…

А эта Леонела Ариас тоже была дамочка еще та, в двадцать лет прихлопнула своего муженька и с деньгами, полученными по страховке, вступила в организацию доньи Грисельды. Каким-то образом они стали близкими подругами, но ту Леонелу не устраивало оставаться на вторых ролях и потому решила отнять у неё и мужика и все дело в придачу, но немного просчиталась и получила пулю в затылок.

Амбиции человеческие не имеют границ, сеньор. Это вам говорит человек, насмотревшийся на то, как ворочают огромными деньгами.

Вам нравится играть? Обращали когда-нибудь внимание на то, что если человек начинает выигрывать, то у него создается впечатление, будто фишки ничего не стоят? Тоже самое происходит и в наркобизнесе, потому что иногда наступает такой момент, когда, имея на руках то, что стоит миллионы и чего вполне хватит, чтобы прожить в достатке и счастливо до конца дней своих, совершенно не ощущаешь стоимости всего этого.

Иногда, всегда перед прилетом Эль Негро Валенсиа, у нас возникало почти не преодолимое желание спалить всю эту «лабораторию», поделить товар между собой и убраться отсюда людьми богатыми, но всегда останавливало одно и тоже – мы прекрасно понимали, что далеко не уйдем через эти джунгли, но даже если умудримся выбраться из них, то «длинная рука» «хозяев» настигнет нас в любом уголке земного шара, куда бы мы не спрятались.

И каким образом, такой человек, как я, выросший в горах, мог пройти через джунгли с шестью килограммами кокаина, когда я с трудом находил дорогу обратно в лагерь?

Я не Тарзан, и тем более не Рембо, и будьте уверены, если меня выпустить где-нибудь в чаще, то через пару дней я отдам все, что имею, лишь бы меня вывели из того проклятого ада.

Ни самолеты, ни море, ни сельва – всё это не моё, и мне не стыдно в этом признаться.

Не обижайтесь на мои слова, сеньор, но вы должно быть полоумный, хотя меня это ни сколько не удивляет, потому что таким вы мне показались с самого первого раза.

Тот, кому нравится сельва, он либо мартышка какая-нибудь, либо достоин того, чтобы его упрятали куда подальше.

Может, когда я закончу рассказывать про то, что со мной там приключилось, вы согласитесь со мной и измените свое мнение.

Но, то история очень печальная.

Пришли они, когда мы этого больше всего боялись, спустя три часа, после того как с самолета скинули нам «товар». Прилетели на двух вертолетах, вооруженные до зубов, и начали поливать все вокруг свинцом в таких количествах, что той амуниции хватило бы починить водопровод в Боготе.

В тот момент я был на посту, «слушал» с широко открытыми глазами, но в таких густых зарослях ничего особенно и не увидишь, с трудом можно разглядеть клочок неба над головой.

Пять минут были слышны непрерывные взрывы и автоматные очереди, вполне достаточно, чтобы понять, что лагерь стал местом, куда возвращаться не рекомендуется и потому направился в глубь леса, и не останавливался пока не осталось других звуков, кроме криков попугаев и привычных шорохов сельвы.

С собой у меня была фляга с водой, кусок сыра и лепешка. А также автомат, револьвер и восемьдесят килограммов страха.

Нет ничего на свете тяжелее, сеньор, чем страх. Страх этот словно крест или надгробная плита сгибает тебя пополам, затуманивает мозг, не позволяет реагировать в привычной тебе манере.

Не буду скрывать, что пока я был на посту и «слушал», то все время спрашивал себя: как буду вести, как буду реагировать, если попаду вглубь сельвы, и также не буду скрывать, что все эти мысли забылись в одно мгновение.

И когда я остановился перевести дыхание, то понял, что заблудился окончательно и бесповоротно в том лабиринте из деревьев и лиан, выход из которого невозможно найти.

Как-то я видел компас, видел как он работает, но, имея его при себе, вряд ли бы смог им воспользоваться, потому что на то время слабо представлял, что такое стороны света. В Боготе достаточно было отыскать взглядом вершину Монсерат и ты уже знаешь, где находишься.

А неведение увеличивает вес страха. Увеличивает во много раз.

Знал, что нахожусь в Перу и то, что Перу граничит с Колумбией, но, кроме этой скудной информации, не знал больше ничего, за исключением того, что если не возьму себя в руки, то наверняка сойду с ума и подохну в этом лесу в страшных мучениях.

У меня было такое ощущение, что в горле застрял какой-то комок, и не хотелось ни пить, ни есть, ни шевелиться.

И тогда я свернулся клубочком, лег и заснул меж корней какого-то дерева.

С первыми лучами солнца я проснулся и в очередной раз спросил себя: какого хрена я здесь делаю? И как это так получилось, что «гамин», живший в канализации, и у которого было столько возможностей сдохнуть в городе, может окончить свои дни в полном одиночестве, сожранный москитами и червями.

И мне так не хватало Рамиро.

Я тосковал по нему каждый день, но в том лесу его отсутствие ощущалось как-то особенно болезненно и становилось особенно грустно от мысли, что если придется умереть, а рядом его не будет.

А еще огорчало, что без меня он не сможет продолжить своё обучение.

Вообще-то я очень гордился тем, что Рамиро учился.

Это может показаться глупостью, но то, что один из нас умудрился подняться над всем этим дерьмом, помогало мне видеть многие вещи чуть по-другому, и в некоторой степени извиняло меня за все содеянное.

Кто-то сказал, что покойник не так мертв, если он удобряет собой дерево, на ветвях которого в один прекрасный день появятся прекрасные плоды, и если это правильно, то дерево-Рамиро было удобрено очень хорошо.

В своих письмах он писал, что очень скоро ему присвоят какой-то там титул, какой я не понял и если все сложится удачно, то он найдет работу и сможет вернуть мне деньги, потраченные на него.

Это мне совершенно не понравилось и добропорядочная сеньора – жена одного из «поваров», Мануэла, так, кажется, её звали, женщина очень серьёзная и человек добрый, она даже не осуждала местных шлюх – так и написала в одном из писем от моего имени, потому что самому мне писать было очень сложно.

Я вовсе не хотел, чтобы Рамиро вернул какие-то там деньги; я не банк и не ростовщик. Рамиро и я были как братья и составляли единую команду, которая либо выигрывает, либо мы проигрываем вместе.

Никому и в голову не могло прийти, чтобы в команде проигрывал вратарь, но в то же время нападающий или защитник выигрывали пять-ноль. Все, что было нашим, принадлежало обоим, и потому мне больно было слышать про те деньги, словно они были только моими. Мне же хотелось, чтобы он поделился со мной тем, что выучил, и если не сумею понять, не получится у меня, то, по крайней мере, буду уверен, что он мне когда-нибудь все растолкует.

Если у вас никогда не было друга, то это ваша проблема. Полагаю, что вы и в канализации никогда не ночевали.

Наверное, кто-то другой на моем месте, такой же испуганный, начал бы вспоминать о своей матери, но не я…

Скорее всего вас удивит, что такой как я, сознавшийся в том, что был наемным убийцей, грязным «сикарио», убивавшим за деньги, согласился вдруг признаться, что в том лесу испугался чуть ли не до смерти и при этом ужасно тосковал по своему другу.

Полагаю, это потому, что вы никогда и ни кого не убивали за деньги и не понимаете, что в Колумбии, если ты убиваешь, вовсе не значит превратиться в существо бесчувственное, лишенное сердца.

Может потому, что я своими собственными руками оборвал жизнь стольких людей, но сама мысль помереть здесь, в лесу, показалась мне не достойной.

Знаете, что самое любопытное?..

Мне в некоторой степени понравилось рассказывать про себя. Говоря, я словно бы избавляюсь от многих вещей, давно уже грызущих меня изнутри.

За исключением Рамиро, которого можно рассматривать, как часть меня самого, как моё продолжение, никто толком и не знал, что я на самом деле совершил.

Есть люди, имеющие привычку исповедоваться, стоя перед священником, и ждут отпущения грехов. Я же вам рассказываю про себя, но меня вовсе не волнует, как вы к этому отнесетесь и простите меня или нет. Совершенно наплевать.

Так, где мы закончили? Ах да, по уши в дерьме, под каким-то деревом, в далекой сельве, в чужой стране.

Такие вот дела! Ситуация довольно сложная.

Все, что меня на тот момент интересовало, это как можно быстрее убраться с той «шумной вечеринки», и я, собравшись с духом, решительно двинулся вперед, в надежде найти какую-нибудь речушку, что выведет меня отсюда.

Вот такая засада, вот такой геморрой, адское гасилово!

Все эти выражения венесуэльские. Вы уже, наверное, обратили внимание, как мне нравятся венесуэльские словечки. Они такие выразительные.

Я знал, что где-то невдалеке должна протекать река. Я заприметил её с воздуха и в лагере частенько упоминали о ней и еще говорили, что если следовать по течению, то можно добраться до Ньяпо, притока Амазонки, а уж Амазонка протекала через Летицию, а это была Колумбия.

Далековато, однако!

Чтобы добраться таким образом потребовались бы дни, а то и недели… Кто его знает сколько? Главное не потерять надежду, а наличие этой реки где-то в некоторой степени и обнадеживало.

Уже под вечер вышел на чащи на поляну и в буквальном смысле «уперся» прямо в то, что осталось от «лаборатории».

А я-то думал, что это находится Бог знает где, а она была рядом.

Ничего не оставили, ни следа от кокаина, ни листочка, ни «пасты», ни «основы», ни в «кристаллах» – ничего.

Не осталось никаких следов, всё сожгли или уничтожили каким-либо иным способом. Все, что можно унести, прихватили с собой и улетели! Единственное, что оставили – это немного еды, немного воды и четыре трупа, изъеденные уже мухами.

Больно было видеть, что одна из них была та самая серьёзная донья, кажется её звали Мануэла, или Марианна… и было не очень похоже, что её убили в самом начале, скорее всего с ней поразвлеклись немного, а потом прикончили.

Заночевал там же, собрал все, что было из еды, оставил автомат, потому что весил изрядно, да и проку от него в джунглях немного.

Хоронить никого не стал.

Ни ту сеньору, о чем теперь жалею. Если солдаты, у которых, судя по всему, было предостаточно времени, не побеспокоились это сделать, и еще были вертолеты, чтобы улететь отсюда, то мне это, тем более, ни к чему. Сил у меня практически не осталось, а под рукой не оказалось ничего подходящего, ни даже какого-нибудь худосочного осла, чтобы погрузить на него все мое не хитрое имущество и убраться отсюда.

Петлял я по этим джунглям, наверное, шесть или семь дней и вовсе не представлял куда шел. Главное было не потерять чувство самообладания, не впасть в панику и не обессилить. Приходилось все время остерегаться пауков и змей.

Были моменты, однако, когда меня начинал пробирать страх, что я могу сойти с ума, как это случается с теми, кто заблудился в джунглях и потом эти люди, как правило, оканчивали жизнь самоубийством. Раньше случалось, когда психическое состояние бывало и похуже, но помню, что тогда, в джунглях, я постоянно уговаривал себя, будто брожу в окрестностях Монсерат и того и гляди выйду к Планетарию.

Но вышел я не к Планетарию, а к какой-то грязной речушке и, следуя по берегу, добрался не до Ньяпо, не до Амазонки и уж тем более не до Летисии, а вышел прямиком к лагерю военных. Там я попытался выдать себя за золотоискателя.

А как его, это золото, ищут я и понятия не имел… Та сволочь-сержант и то знал больше моего, как ищут золото, и уже через десять минут засадил меня в камеру, предупредив, что лучше будет если я сознаюсь в том, что работал на наркоторговцев, иначе меня обвинят в связях с партизанами, теми маоистами из Сендеро Люминосо, и тогда уж точно «моя песенка будет спета».

Можете меня представить членом той банды Сендеро Люминосо, идущим с поднятым кулаком и красной книжицей в другой руке? Меня, который и читать-то толком не умел, и использовал бы эту книжку единственным образом – выдирал оттуда листы и подтирал ими задницу.

В лагере я достаточно наслышался рассказов про тех «сендеристов» и про то, что в перуанской армии к ним не очень-то испытывают большую симпатию, а, попросту говоря, совсем не любят, и потому, поразмышляв всю ночь напролет, решил, что будет лучше сознаться в том, что работал на наркоторговцев. В конце концов, хорошо известно – и в Перу и в Боливии те, кто не торгует наркотой, не делают это лишь потому, что им не представился подходящий случай. Ну, я и подумал: может там будут более снисходительны к такому мелкому придурку, чем если бы признался в том, что бродил по лесу вместе с террористами.

Вначале меня отправили в Иквитос, оттуда в Лиму, а уж потом прямиком в Луриганчо.

Не знаете, что такое Луриганчо?

Ад в чистом виде.

Говорят, что когда дьяволу надоедает жечь людей внизу, он поднимается в Луриганчо, поучиться чему-нибудь новенькому, но быстро возвращается обратно, потому что самому становится тошно.

Луриганчо было построено, наверное, десять столетий назад и изначально рассчитано на полторы тысячи заключенных, а когда меня туда привезли, там уже было шесть тысяч.

Да, шесть тысяч, вы не ослышались! Шесть тысяч несчастных, сидящих почти что на головах друг друга, без уборных, без душа, без коек и одеял, без воды большую часть времени и в том числе без еды в течение нескольких недель кряду.

Бывали случаи, когда проходило пятнадцать дней пока не доставят один килограмм съестных припасов… на шесть тысяч человек… И в том не было ничего удивительного, что половина смертей происходило там из-за голода. А сколько народу умирало!

Голод, сеньор, вы можете себе представить, и где? В окрестностях Лимы. Голод, какой я никогда не испытывал в детстве. В канализации хотя бы водились крысы, на которых мы охотились, а в Луриганчо не осталось ни одной – всех съели.

В те дни там было всего лишь два доктора на шесть тысяч заключенных. И как мне потом рассказывали, один из них вышел на пенсию. Кроме добрых слов и хороших намерений, у них не было ничего: ни простого аспирина, ни перевязочных средств, ни лейкопластыря, ни антисептиков, ничего.

А на заднем дворе, который называли «Ла Пампа», оставляли безнадежно больных, тех, у кого не было никаких шансов, и таких было очень много. Помню, что среди них было человек двадцать, у кого кишки висели наружу, они ходили, прикрыв их пластиковыми пакетиками. Последствия драки с ножом. И никто не зашил им раны.

Да, вы прекрасно меня слышали. Они снимали эти пакеты, и можно было рассмотреть кишки, вывалившиеся из разреза в кулак шириной.

Еще там было с тысячу больных туберкулезом, а в углу соорудили что-то вроде хижины, где держали «больных с кожными инфекциями», что не могло быть ни чем иным, кроме проказы. На верху отвели три зала, где обитали настоящие живые скелеты, словно их только что привезли из тех нацистских концентрационных лагерей, изображенных на фотографиях в разных журналах, и их ни чем не кормили, давали только воду, ожидая быстрейшей их кончины.

Настоящий ад, сеньор! Ад для тех, кто вел себя плохо в аду!

И самое забавное, сеньор, что трудно и вообразить, но большинство заключенных там, три четверти, не меньше, сидели по предварительному решению, без приговора, без решения суда.

Даже мне, привыкшему выживать любой ценой в любых условиях, показалось это невозможным в тех условиях, по сравнению с которыми канализация Боготы выглядит как пятизвездочный отель.

И еще там водились крысы, тараканы, изредка залетали летучие мыши, а в Луриганчо не было ни кого и ничего, за исключением людей, потерявших всякую надежду выбраться от туда и готовых вырвать глаза у своих собственных детей, чтобы просуществовать еще один день и чтобы раздобыть самую малость «базуки».

Ох уж эта «базука»! Я знаком с маримберос, с кокаиноманами, с бедными дурачками, подсевшими на ЛСД и на амфетамины, с героиноманами, которым нужна лишь доза и тогда они сразу же успокаиваются, но подсевшие на «базуку» становятся чересчур беспокойными и чем больше её курят, тем больше им требуется. Не могут пережить и минуты без этой наркоты и продолжают так, пока не лопнут.

И все, что там происходило, в Луриганчо, было вершиной, венцом потребления этой дряни!

Считалось нормальным, когда правительство забывало послать туда еду, когда мы пили воду из луж, но то, что никогда не забывали – это предать наркотики, любые, какие только могли прийти в голову, а теперь представьте, что произойдет когда в одном месте соберется такое количество наркоманов.

Похоже, что единственный способ борьбы с преступностью, который правительство Перу посчитало доступным и наиболее эффективным, это запустить механизм Луриганчо.

А что, очень удобно… В одни двери заводят подозреваемого, а из других выносят готовенький труп.

И всем известно, что в общей могиле человек занимает меньше всего места.

А что бы все это не казалось «праздником»: все эти бандиты, убийцы, насильники, педофилы, собранные в одном месте, туда еще запихнули террористов из «Сендеро Люминосо».

Я знавал разных людей и более-менее сходился с ними, но те психи были настоящими фанатиками и я их переносил с большим трудом.

Лично я не возражаю, чтобы каждый думал так, как ему заблагорассудится, как он считает правильным, и в некоторой степени могу понять, что кто-то с оружием в руках пойдет защищать свои идеи, но когда приходит какой-то дурень и хочет, чтобы ты принял его теории, во что бы то ни стало – это уже чересчур.

Мало того, все эти рассуждения совсем не его! А какого-то мертвого китайца.

И как можно слушать бредни тех идиотов, позволяющих закрыть себя в Луриганчо только потому, что они маоисты?

По прошествии трех лет после моего освобождения, там вспыхнул бунт и Армия вошла туда, стреляя направо и налево, и, насколько я знаю, тогда было хладнокровно застрелено около ста двадцати человек, этих самых «сендеристов», безоружных и уже сдавшихся, выстрелом в затылок.

Знавал многих из них, хотя большинство были «отморожены» на всю голову, но и среди них встречались хорошие люди.

Кажется, сейчас в Перу правит какой-то японец, некий Фудзимори, которого «сендеристы» считают своим заклятым врагом и интересно наблюдать за тем, как в результате нескончаемого спора между любителями идей мертвого китайца и тем японцем в Перу заливают все вокруг кровью.

Вот в чем их нельзя было упрекнуть – это в наличие жесткой дисциплины, и благодаря этому они очень быстро стали настоящими хозяевами той ночлежки, указывая всей своре дикарей, что и когда делать.

Самое лучшее, что можешь сделать в их присутствии – это сидеть и слушать, все время поддакивать после каждого слова, и между делом интересоваться про угнетение разных народов, про новый коммунистический порядок и про еще кучу всяких вещей, о которых я ни чего не знал и ни слова не понимал, и позволить им поверить, что ты вот-вот перейдешь в их веру. После этого они несколько успокаиваются и иногда, редко правда, делятся с тобой куском хлеба и плошкой риса, что также, кстати, является одним из их принципов: поделись с ближним своим.

Это они помогли передать записочку Рамиро, где я описал все мое плачевное положение, и не прошло двух недель, как он уже был в Лиме со всеми нашими деньгами.

Не знаю как это у него получилось, наверное, подкупил адвокатов и судей, но после этого против меня выставили лишь обвинение в нелегальной иммиграции и бродяжничестве, а спустя пару месяцев так и выпроводили вон, заставив подписать бумагу, где я клялся и божился, что больше ноги моей не будет в этой стране.

Можете представить, как я хотел вернуться в Перу и особенно в Луриганчо! Я еще не спятил.

И вот мы опять в Боготе. И опять самая черная, самая безысходная нищета. Все наши деньги перекочевали в лапы и бездонные карманы перуанского «правосудия». Снова перед нами маячит та же проблема: нужно определиться как и в каком направлении двигаться дальше, чтобы не возвращаться ни к ограблениям, ни к заказным убийствам.

Нельзя, однако, отрицать, что за последние месяцы я приобрел довольно-таки значительный опыт из мира «коки» и прочих «наркос» и теперь прекрасно понимал, что именно там крутятся самые большие деньги, и что если удастся пристроиться в какую-нибудь более или менее сильную группировку, то мы сможем двигаться дальше.

Очень важно в этих делах иметь тонкое чутье и ставить на «победителя», держаться всегда той стороны, что выигрывает. Когда ворочают такими деньжищами, то соперничество между стремящимися контролировать движение «товара» переходит на уровень убийства, как говорится, любой ценой, и если ты ошибся в своих расчетах, связался не с теми людьми, то жизнь твоя будет стоить не больше, чем пудра на щеках старой шлюхи.

Рамиро придерживался противоположных взглядов. По его мнению, мы оба должны были начать работать, пока не соберем нужного количества деньжат, чтобы открыть собственное предприятие. Я обещал, что соглашусь на любую работу, лишь бы она дала надежду как-нибудь устроиться в этой жизни, но в глубине души не верил, что у нас что-нибудь получится.

Нас обманули, когда мы в течение пятнадцати дней собирали кофе на плантациях на Севере, потом мы не досчитались денег, когда разгружали грузовики, но, не смотря на то, что нас каждый раз обдирали до нитки, мы продолжали искать и соглашались на всякую работу, пусть бы нас даже кинули на арену ко львам, но полученных денег все равно не хватало покрыть запросы той старой карги, доньи Эсперанзы.

Каждый день я с трудом сдерживался, чтобы не свернуть ей шею.

А она всё время напивалась до такого состояния, что еле-еле выползала из дома купить немного лепешек и рома. Дом же превратила в свинарник, он и раньше-то не отличался чистотой, а сейчас так и вообще нельзя было войти. Свою же комнату мы всегда содержали в чистоте, убирались каждый день.

А тут ещё, ко всему прочему, Рамиро нашел невесту.

«Чолита» с крысиной мордочкой, вытянутой, как окурок, работала прислугой в каком-то дрянном пансионе и два раза в неделю, в четверг и субботу, я должен был освобождать им койку и уходить в кино, до трех утра.

Сроду не слышал от неё двух слов подряд, вдобавок у неё не хватало четырех зубов, и она все время пахла луком и едким щелоком. Знаете, Рамиро у нас тоже красавцем не назовешь, и своей физиономией он и отдаленно не походил на Роберта Редфорта, но та «чолита»… – это уже было чересчур. Тем не менее, я первый раз в жизни видел его довольным. Ну, не так, чтобы счастливым, но довольным.

Он клялся, что трахаться с одним и тем же партнером и при этом не платить – очень даже «ничего себе». Что касается меня, и это я говорю не из зависти, до того момента, как встретил свою Эрминию, предпочитал «шелушить» себя сам, поглядывая на фотографию с хорошенькой девицей из Плейбоя.

Ревность? Никакой ревности. Рамиро был моим единственным другом и мне, конечно же, хотелось чтобы он подцепил Мисс Вселенную. Согласитесь, наверное, что ложиться потом в кровать, пропахшую потом, луком, каким-то еще едким запахом, не понравилось бы ни кому, в том числе и такому типу, как я, ночевавшему несколько лет в канализации.

В одно прекрасное апрельское утро, о котором я буду помнить всю свою оставшуюся жизнь – самое прекрасное утро из всех, когда я стоял на углу Хименес де Кесада и Каракас, мимо меня пронесся огромный автомобиль, но через метров двадцать он вдруг резко затормозил и какой-то тип выпрыгнул из него, и понесся ко мне с поднятыми руками, крича как ненормальный:

– Чико! Это ты, Чико?

И не дожидаясь ответа начал обнимать меня и целовать, как никто никогда до этого не делала.

И это был Абигаил Анайя.

Да, тот самый Абигаил Анайя – мальчишка, который ушел из нашего подвала, ухватившись за руку своего отца. А сейчас передо мной стоял человек видный, элегантный, из тех, что никогда со мной и словом бы не обмолвился.

Господи! Всевышний Всемогущий! Абигаил Анайя, собственной персоной! То был никто иной, но Абигаил Анайя, сеньор. Вот и теперь у меня невольно наворачиваются слезы, когда вспоминаю, как он бросил машину посреди улицы и помчался обнимать того оборванца, словно я был сам король Испании.

И как он закричал от радости, узнав, что ещё и Рамиро жив! Запихнул меня в автомобиль и от волнения ни как не мог попасть в передачи, путал улицы, пока мы ехали к нашему дому! Оказывается, он разыскивал нас вот уже несколько месяцев. Можете себе это представить? Абигаил Анайя, мой Абигаил, наконец-то вернулся в Боготу, важный и богатый, и главной его заботой было узнать, что случилось с теми двумя бедными «гаминами», с которыми он делил бесконечные ночи, полные страха и голода, получилось ли у них выжить, удалось ли им перебороть все несчастья.

Когда мы приехали, Рамиро сидел за столом, как всегда учил. Я толкнул дверь и сказал: «Тут один тип желает тебя видеть». Он поднял глаза, хотел что-то сказать, но не смог, попытался подняться на ноги, но не удержался, споткнулся и упал на спину. Едва себе шею не свернул. Так ударился затылком об угол кровати, что, наверное, минут десять не знал как поступить: то ли кричать, то ли смеяться, то ли рыдать, и мы стояли посреди той комнатенки, обнявшись, словно три гомика.

Абигаил в одно мгновение вытащил нас оттуда.

Всучил старухе пачку банкнот, посоветовал найти новых постояльцев и потащил по магазинам, по большим универмагам, чтобы купить новую одежду, а старые лохмотья мы выбросили в мусорный бак.

А потом он пригласил нас отужинать в «Ла Фрагата».

Три «гамина» в «Ла Фрагата»! Так мог бы выглядеть заголовок на афише к какому-нибудь фильму. Надо было видеть ту роскошную обстановку, те декорации в стиле старинного корабля, и тех официантов, что сервировали столы в белых перчатках, и все такие важные, словно служили мессу.

И надо было видеть нас, сидящих там.

Сразу было заметно, что Абигаил оказался в своей стихии. Хозяин того заведения обращался к нему не иначе, как «сеньор Анайя», знал его любимое вино и знал какие сигары ему нравилось курить, но мы с Рамиро сидели как на сковороде и было видно издалека, что мы первый раз в жизни посетили подобное место.

Там все ели рыбу.

Трудно было в это поверить, но в основе большинства блюд лежала рыба и ещё они не подавали ни лепешек, ни фрихолес с белым рисом.

Я не мог себе представить, что существует столько всякой рыбы и что её можно приготовить всеми этими способами: и с сальсой, и с вином в том числе.

Но кого могла волновать еда! Важно было другое, что вот мы трое, наконец, сидим за одним столом и наперебой говорим, говорим, как полоумные старухи, рассказываем друг другу о прожитых годах.

Мы поведали ему, не вдаваясь особенно в детали, чем занимались последнее время, а он также не особенно распространялся про то, как и что делала, но судя по всему дела у него шли превосходно. Он много путешествовал, умудрился выучить английский и постоянно упоминал о Нью-Йорке, Париже и Лондоне, будто это были какие-нибудь пригороды.

Под десерт он всё-таки разъяснил нам, что его отец, проживающий в то время в Риме, приобщил его к торговле предметами искусства. И так как мы с Рамиро искренне удивились, что занятие искусством позволяет иметь роскошные автомобили, есть в ресторанах и сорить деньгами налево и направо, он объяснил, что владеет одной галереей в Боготе, другой в Риме и еще одной в Майями, и что его клиенты – люди состоятельные, готовые заплатить большие суммы за картины, скульптуры, ковры и вазы.

То мне показалось достаточно подозрительным с самого первого раза. Не буду вас утомлять подробностями и не нужными разъяснениями, скажу лишь, что Абигаил и его отец, не будучи напрямую вовлеченными в наркоторговлю, тем не менее, на самом деле занимались тем, что «отмывали» деньги от продажи наркотиков через сложную систему купли-продажи и экспорта предметов искусства неким богатым любителям-коллекционерам из среды высокопоставленных наркоторговцев.

Всегда мне было интересно, какого черта могут понимать в картинах, статуях, коврах разных такие люди, как Очоа, Пабло Эскобар, Карлос Ледер или Родригес Гача, но со временем усвоил одну простую истину, что нет такого судьи на этом свете, который мог бы оспорить чьё-то решение заплатить за Гойя столько-то, за Рембрандта столько-то, а какой-нибудь горшок мог вообще оказаться бесценным произведением искусства, а это, в конечном итоге, предоставляет бескрайние возможности для «полоскания грязного белья».

Продолжая эту тему, хочу отметить, что в отличие от нас смертных, для большинства наркоторговцев проблема заключается не в том, как заработать, а в том, что зарабатывают они слишком много.

Во многом похоже на то, как в свое время посадили того знаменитого чикагского гангстера Капоне, за неуплату налогов, а про тех, кого он отправлял на тот свет, совсем не вспомнили, так и в случае с наркоторговцами, что они творят – это стараются не замечать, но очень часто все те пачки банкнот превращаются в их роскошные надгробные памятники.

Абигаил и его отец все правильно рассудили. Те темные делишки с горшками и картинами приносили им достаточно барышей, чтобы не путаться с другими проблемами.

Вы уже знаете, что Абигаил Анайя был очень ловким малым.

Это в некоторой степени объясняется тем, что вначале он был уличным «гамином» с папашей за решеткой и всем миром против него, но потом всё изменилось, и он стал человеком важным, с отцом, живущим в Риме, и крепким попутным ветром во всех парусах.

Абигаил всегда говорил, что поперек любого закона проходит широкая полоса, по которой можно беспрепятственно ездить туда и обратно, зная, что всегда наготове имеется толстая пачка банкнот способная устранить любое препятствие на этом пути, но нет ничего в этом мире, компенсирующее годы, проведенные за решеткой, если ты оступился и вышел за пределы границ, определенных возможностями твоих денег.

Он наотрез отказался обсуждать детали наших прошлых приключений, и таким образом исключил себя из списка соучастников или покровителей, имевших определенный интерес, но и нас заставил пообещать, что за свою помощь и поддержку, мы никогда не нарушим тех, определенных им, границ.

– Если хочешь продолжать учиться, – говорил он Рамиро. – сделаю из тебя бухгалтера или адвоката, с одним условием, ты должен вести себя хорошо, будешь работать на меня и только тогда вернешь деньги, потраченные на твое обучение.

Что касается меня, то предложил выбрать работу, какая больше приглянется, из своего окружения, конечно же. Вот так я и стал его доверенным лицом. И клянусь вам, сеньор, что за Абигаил Анайя отдал бы тысячу жизней, если бы имел, и то не расплатился бы.

Абигаил Анайя был человеком веселым, великодушным, молодцеватым, редким умницей, лучшим другом и удивительно справедливым, даже по отношению к тем, кто на него «точил зуб». Все прощал: и зависть, и злость и еще извинялся перед ними.

Я уже достаточно вам рассказал, иногда слишком много и чересчур откровенно. Сами видите, какой жалкой и непривлекательной была моя жизнь, но по ночам, когда нахлынувшие воспоминания не дают заснуть, я думаю, что если есть там Бог, то в качестве компенсации за все пережитые мной горести и страдания он послал мне Абигаила Анайя, его дружбу и симпатию.

Я очень люблю Рамиро, он мне как брат, и признаю, что у этого парня необыкновенная, исключительная сила воли. Абигаил же – это совсем другое. Никогда не пытался сравнивать их, и никогда не измерял свои чувства к ним, что не имеет ни меры, ни способа их измерить, но в отношении Абигаила испытывал нечто похожее на обожание. Сразу хочу предупредить, это не имеет ничего общего с гомосексуализмом. Вот и сейчас иногда спрашиваю себя, а бывает ли такое, чтобы один человек испытывал к другому подобные чувства.

Одна лишь возможность видеть его наполняла мою душу ликованием, когда он грустил и я впадал в уныние, когда он смеялся, начинал смеяться и я, и испытывал состояние близкое к наслаждению, когда он влюблялся в какую-нибудь красивую женщину, словно это был я, а не он.

Никогда не слышал от него ни слова упрека, какую бы грубую ошибку я не совершил, а лишь слова поддержки, симпатии и утешения.

А я ошибался достаточно часто и этого не скрываю, потому что мир Абигаила совершенно не походил на все то, что я знал до сих пор. Даже джунгли Перу со множеством тех тварей казались мне более логичными и понятными, чем все эти хитроумные схемы с деньгами «чистыми» и «грязными», теми что должны были прийти и теми, что уйти, и с картинами, на которые без слез не взглянешь до того страшны, но стоили почему-то целое состояние, а те, что мне нравились, ни кому вообще не были нужны.

Жил я на вилле в пригороде, до того заполненной всякими произведениями искусства и нашпигованной системами безопасности, что когда требовалось войти или выйти, приходилось изрядно попотеть и поломать голову, а если где-нибудь ошибешься, то все это тут же так начинало звонить и завывать, что могло довести до истерики самого спокойного и уравновешенного человека.

Телефон также не замолкал ни на минуту, и если это не был какой-нибудь иностранец с другого конца земного шара, то звонил либо глубокий и таинственны голос, отдававший четкие, беспрекословные указания, либо одна из дюжины женщин, с которыми Абигаил спал.

Моей основной обязанностью было «развести» их и отказать, придумав какую-нибудь историю и тысячу извинений, поскольку те дамочки просто изводили беднягу своими настойчивыми приставаниями, а так как он не мог ни кому отказать, то бывали дни, когда просто все начинал путать.

Как вы сами понимаете, жизнь моя изменилась за одну ночь. Какие тайные пути и капризные повороты судьбы направляют человека то в одну сторону, то в другую? Из канализационного ада или Луриганчо в райское место, где все веселятся, и постоянно раздается смех, а вокруг ходят прекрасные женщины и стоит множество красивых вещей, что даже такой человек, как я, понимающий в искусстве не больше мартышки, чувствовал себя счастливым в том окружении.

В любой части земного шара стул служит для того, чтобы на нем сидеть. А стол, чтобы поставить на него тарелки и другие вещи. Но не в случае с Абигаилом, когда стул – это произведение искусства и должен находиться в музее, а стол обычно приводит публику в такой экстаз, что люди стоят вокруг, открыв рот, минут пятнадцать.

И все в том месте было уравновешено, все на своем месте. Я бы назвал это состояние «гармонией». И каждый раз у меня возникал один и тот же вопрос: как так получилось, что бедолага «гамин» из моего детства в желтом непромокаемом плаще, тот, кто спал в сыром подвале и воровал в супермаркетах, умудрился за такой короткий срок превратиться в человека, способного с одного взгляда определить какой Пикассо настоящий, а какой поддельный.

И еще он разбирался в музыке и кино, и в книгах и писателях, и все в нем как-то изменилось, до того момента, пока как-то вечером мы не остановились на светофоре и он не увидел грязного, оборванного мальчишку, сидящего на парапете, долго смотрел на него и потом сказал таким голосом, что я вздрогнул:

– А ведь и мы были такими же. И на лице у нас точно также были написаны голод и грусть, а люди шли мимо и не обращали никакого внимания.

Он припарковался чуть дальше, вышел из машины, подошел к «гамину» и передал ему несколько банкнот, в машину вернулся уже другим человеком.

Спустя пятнадцать дней он купил колледж.

Приказал снять со стен галереи несколько картин, поспорил по телефону со своим отцом, разозлился и накричал, так что охрип, на администратора, на несколько часов заперся в кабинете с адвокатами, но, в конце концов, «продавил» свое решение и основал «Подвал».

Думаю не нужно объяснять откуда взялось такое название.

Он сам, собственноручно, занимался проработкой всех деталей. Были переделаны все комнаты и душевые, игровые площадки и учебные классы, а когда все было готово, послал за мной и попросил:

– Найди и приведи сюда того «гамина».

Того пацана звали Серафим Надгробная Плита и все потому, что основным источником его доходов было воровство надгробных плит с кладбища, потом он их вышлифовывал, чтобы стереть имя усопшего, и продавал заново.

Думаю, я достаточно рассказал вам о себе и о своих знакомых, чтобы не удивляться этому. Ну, такой был способ зарабатывать себе на жизнь… Что в этом не обычного?

Открывать прибежище для «гаминов» с кем-то по имени Серафим, да еще занимающимся воровство надгробных плит, мне показалось не очень хорошим знаком и вместе с ним я привел еще одного по имени Христофор, блондин с ангельским лицом, кто впоследствии оказался самой последней сволочью и сукиным-сыном, а Серафим стал очаровательным мальчишкой.

Восемнадцать, иногда доходило до двадцати.

На улицах их было более пяти тысяч, есть из кого выбрать, но Абигаил всегда настаивал, что увеличивать количество учащихся в «Подвале» было бы грубейшей ошибкой, потому что как бы мы ни старались, все равно не сможем помочь всем беспризорным Боготы, следует сделать все надлежащим образом в отношении некоторых и таким образом создать прецедент, и показать пример.

И всё это стоило целое состояние.

Я это точно знаю, потому что именно Рамиро был ответственным за все счета и почти каждый день покрывался чернильным потом и хватался за голову, просматривая новые требования об оплате.

Восемнадцать мальчишек отъедались про запас, как никогда до этого не ели, пожирали все, словно грифы, а еще сюда нужно добавить покупку одежды, обуви, оплату врачей, лекарств, учителей, уборщиков, немного карманных денег, платежи за свет, за воду…

Настоящее состояние!

Однако Абигаил ощущал себя по-настоящему счастливым, как никогда до этого, и хотя провел многие годы за пределами Боготы, но так и не смог стереть из памяти воспоминания о тех тяготах и бедах, которые пережил, будучи ребенком, и вернувшись, опять увидел все это, и не смог успокоиться пока не сделал хоть что-то для тех, кто мучился точно так же, как он когда-то.

Теперь понимаете почему я обожал его?

Любой другой на его месте просто ограничился бы тем, что дала ему жизнь, наслаждался бы полученным в полной мере, и не обращал внимания на тех, кто остался позади. Но только не Абигаил. Он не только помог нам, своим друзьям детства, но также считал своей обязанностью помочь всем тем, кого считал «своими людьми».

У него были и деньги, и связи, и внешность, и достаточная подготовка, чтобы чувствовать себя наравне с представителями нашего «высшего света». И если бы захотел, то мог бы сделать карьеру в политике. Было бы очень хорошо, если многие из нынешних политиков обладали хотя бы частью его качеств. Но вместо этого ему больше нравилось играть в футбол с мальчишками, или объяснять им разницу между полотнами Эль Греко и Фернандо Ботеро, чем проводить время в каком-нибудь гольф-клубе или элитном салоне.

Он даже сократил круг своих любовниц, оставил двух или трех, самых отборных. Помню одну, очень она мне нравилась. Назовем её Даниэла. Была дочерью какого-то экс-президента и принадлежала к одному из самых влиятельных семейств Колумбии, но, не смотря на это, всегда проявляла самую глубокую озабоченность судьбой народа и «гаминов» также. Была девушкой очаровательной и робкой, необычайной красоты, какую трудно себе представить, хотя иногда могла показаться страшненькой. Еще про неё можно сказать, что в душе у неё постоянно шла борьба между любовью дочери к отцу и глубоким разочарованием от содеянного её папашей, когда он стал президентом. Получив заветный пост, он сразу же забыл обо всех обещаниях и идеалах, и занялся, как и большинство ему подобных, воровством, позволив своему окружению погрузиться в беспредельную коррупцию.

Она всегда говорила, что этот мир нельзя исправить, если те, кого мы любим и кому доверяем, не желают ничего сделать, чтобы улучшить его, хотя это в их власти и испытывала такое отвращение к политикам, что очень часто ставила Абигаила в сложное, иногда компрометирующее положение, когда он общался с подобными людьми.

Ничто так не злит и не оскорбляет олигархию, считающую себя людьми особенными, «расой» избранной Богом еще со времен конкистадоров, как слова презрения и критика из уст человека, принадлежащего к их касте, и потому у Даниэлы было огромное количество врагов среди влиятельных людей.

Надо знать Колумбию, чтобы понять то, о чем я хочу сказать. В Колумбии общество не формируется, как это должно происходить с большинством цивилизованных наций, где выстраивается своего рода пирамида: внизу пирамиды располагается беднота, а потом вся конструкция вытягивается вверх и доходит до самой вершины, в моей же стране эта пирамида обрывается где-то посередине и самым неожиданным образом. Внизу, у самого основания располагается голодная масса тех, кто никогда ничего не будет иметь, потом идет небольшая прослойка военных, чиновников и представителей среднего класса, а затем, совершенно неожиданно, словно парящие в воздухе по воле божественной, «висит» эта элита, состоящая из сотни или около того семейств, которые то любят друг друга, то ненавидят, но всегда оказываются связанными либо узами брака либо политическими интересами.

Тот факт, что на сцену вышли деньги наркоторговцев с их огромными возможностями, в сущности, ничего не поменяло. И будьте уверены, что когда вся эта лихорадка с «маримбой» и «кокой» закончится и перестанет приносить барыши, а те, кто сейчас кажутся хозяевами страны, падут под градом пуль, то их сказочные состояния, тем или иным способом прейдут в «сундуки» той самой «элиты», кто всегда был здесь у власти, потому что вот уже пятьсот лет они знают все тонкости того механизма, дергающего за разные ниточки. Если будет нужно, то они изменят и Конституцию, и все для того, чтобы «грязные» деньги перешли к ним в руки, а мы им еще должны будем сказать спасибо.

Даниэла всё это знала.

Она родилась и выросла в самом гнилом сердце этого яблока, и это позволило ей наблюдать и слышать такие вещи, что когда она говорила о связи между торговлей наркотиками и властью, судебной системой, армией и, в том числе, церковью, то это были не глупые фантазии и сказки, а конкретные факты, конкретные цифры, которые никто не мог опровергнуть.

Так что, вот так, сеньор, тут нет никакого вранья. Я сам однажды видел, как один министр покупал картину Модильяни – ну, того художника, всегда рисовавшего тощих и изможденных – за десятую часть от её стоимости и все равно Абигаил уверял, что то была хорошая сделка, поскольку до этого другой господин все уже оплатил, не поинтересовавшись при этом о цене.

Также помню, что как-то я должен был встать на углу улицы и ждать там, пока один высокопоставленный судья не будет проходить мимо и как бы случайно не приобретет у меня выигрышный лотерейный билет. Самое любопытное в этом то, что выигрышный лотерейный билет относился к предыдущему розыгрышу.

Наверное, вы захотите узнать, каким образом получилось, что такой человек как Абигаил Анайя участвовал во всей этой грязной игре.

С учетом масштабов коррупции в моей стране вопрос стоит следующим образом: либо ты подкупаешь, либо подкупают тебя. И Абигаил считал, что в основе своей обе эти позиции одинаковы, но всегда лучше находится среди первых, среди тех, кто подкупает, потому что предпочтительнее, когда тебе должны оказывать услуги, чем ты должен сам.

Было бы глупо скрывать тот факт, что до сих пор я многого не знаю про Абигаила Анайю. Признаю, что в его жизни имеются некоторые детали и эпизоды, о которых не имею ни малейшего представления, хотя и подозреваю самое худшее. Но, знаете, мне это было совершенно безразлично и совсем не волновало с какими людьми и какие он налаживает тайные связи. Важно другое, важна его бесконечная душевная теплота, важно то, как он относился ко мне и к Рамиро, и как он вел себя по отношению ко всем, кто его окружал.

Да, он скрывал большие секреты. Было что-то в его прошлом, что очень часто мучило его, что-то связанное с отцом, который, как я потом узнал, женился на одной итальянской аристократке, вдове банкира неофашиста.

Существуют некоторые темы, в детали которых я не хочу вдаваться совсем, и то немногое, что мне стало известно, знаю исключительно по слухам, но думаю, вы приехали сюда не слушать всякие сплетни, а для того, чтобы я продолжил рассказывать историю своей жизни и про те дела, к которым имел самое прямое отношение.

И, тем не менее, вспоминая то время, могу сказать, что ощущал себя самым счастливым человеком на этой планете, поскольку выучился водить машину, научился разбираться со счетами, научился отличать плохие картины от хороших, правильно использовать столовые приборы, а также привык мыться каждый день, и пользоваться дезодорантом. Нужно было показать пример ребятам. А когда моешься каждый день, то это даже начинает нравиться.

В вопросах гигиены Абигаил был очень требовательным, даже привередливым. Если я, к примеру, начинал плохо пахнуть, то он просто выбрасывал меня из машины или отправлял есть на кухню, мне это, конечно же, не нравилось, и я через каждые три-четыре часа бегал к себе в комнату менять рубашки и мыть подмышки.

У меня и Римиро была целая гора рубашек, еще по три костюма из самых элегантных, а в Рождество Абигаил подарил каждому из нас золотые часы и заколку для галстука.

Рамиро продолжал учиться и днем и ночью так, что от всего этого сидения над книгами его качало, и вскоре он начал носить очки.

Я всегда чувствовал, что Абигаил больше гордился им, чем мной, но ко мне, все же, испытывал более сильную привязанность. Знаете, это всё же не моя вина, что я родился с головой не подходящей для книг, да и учиться у меня не было возможности.

В «Подвале» мы проводили все больше и больше времени, и он постепенно начал превращаться в бездонную яму, а Абигаилу постоянно приходили в голову какие-то новые идеи: то он пристраивал к стадиону гимнастический зал, затем построил библиотеку, чуть позже мастерскую, как он объяснил, для тех, кто не испытывает тягу к знаниям фундаментальным и предпочитает работать руками, и еще с тысячу всяких предметов, которые нет смысла перечислять. И как результат со стен виллы начали исчезать картины, а на их место вешались либо копии, либо другие оригиналы, которые ничего не стоили.

Рамиро предупреждал его, что это настоящее безумие и всё может закончиться полным разорением, как бы велико не было его состояние, но Абигаил лишь смеялся над теми опасениями и говорил, что никакой другой Дега не был так хорош, как тот, за счет которого построили библиотеку и что он предпочитал наблюдать за тем как ребятня играет в баскетбол, чем разглядывать Ренуара.

Совершенно очевидно, он был слишком молод, чтобы стать для них отцом, но вот на роль старшего брата подходил идеально. Иногда думаю, что когда Абигаил был маленьким, в нем всегда присутствовала эта странная необходимость стать для кого-то, кто нуждался в этом, именно старшим братом. Собственно говоря, эту роль он и исполнял по отношению к нам в те времена, когда мы обитали в подвале.

Не спрашивайте меня, не надо. Это был его образ жизни, и это все, что я могу сказать. Думаю, один из тех психоаналитиков, к которым так любят ходить «гринго», смог бы растолковать тонкости его поведения лучше, но я описал это так, как понимаю, рассказал свои впечатления и вовсе не собирался делать по этому поводу какие-нибудь выводы, тем более поспешные.

Да, его любили и уважали.

Ну, за исключением, может быть, одного или двух каких-нибудь особенно норовистых молокососов или попросту сволочей, из которых все равно ничего не получалось, как бы мы не старались. Все остальные отвечали взаимопониманием и учились, буквально хватая знания на лету, от чего мне иногда становилось просто стыдно.

Иногда я приходил в класс и садился где-нибудь в глубине, на последнем ряду, чаще всего, когда шли уроки географии и истории, и слушал. Вот так и я учился, так выучил то, что знаю, хотя должен признать, что за исключением некоторых сведений про разные страны и про жизнь Боливара, Колумба и Александра Македонского, остальное в моей голове превратилось в путаницу.

Порой случались вещи весьма забавные. Помню один день, в начале декабря второго года существования колледжа, когда перед входом вдруг остановились три роскошных автомобиля и какой-то тип попросил разрешения, чтобы его хозяин осмотрел приют и поговорил с ребятами.

Абигаилу совсем не понравилась эта идея, ему вовсе не хотелось, чтобы все вокруг начали думать, будто мы как-то связаны с приехавшим наркобароном, самым свирепым во всей стране, но, судя по их внешнему виду, те люди не привыкли когда им отказывают и всё равно вошли бы, но с применением силы, тогда он уступил, и показал задание.

Тот тип и в самом деле походил на настоящего зверя. Животное в человеческом обличье, редко я встречал таких в своей жизни, и стоило труда поверить, что такой орангутанг – заика смог добыть себе состояние в пятьсот миллионов долларов. Глядя на него, можно было подумать, что просто сказать кому-нибудь «добрый день» стоило ему невероятных умственных усилий.

Он всё внимательно выслушал, осмотрел своими маленькими, как у моржа, глазками, потом обернулся к своему лейтенанту и прохрипел заикаясь:

– Хочу такой же, в четыре раза больше.

Попрощался и ушёл, а через три минуты вернулся лейтенант с бумажным пакетом, и вручил его Рамиро со словами «а это ребятам на Рождество».

Сто тысяч долларов.

Да, вы все правильно слышали! То животное, тот убийца, на счету которого больше покойников, чем волос на ногах, подарил нам сто тысяч долларов, «ребятишкам на Рождество» и приказал, чтобы в Медельине построили похожий колледж, но больше чем у нас.

К счастью для многих и к несчастью для нескольких, его убили раньше, чем успели завершить строительство.

Такое может произойти только в моей стране, где тысячи людей умирают от голода, а правительство при этом даже не поперхнется, тогда как беспринципный головорез отдает миллионы на благотворительность.

Те деньги пришлись нам очень и очень кстати. Помогли закрыть бюджет в течение нескольких месяцев. Но Абигаил приказал пристроить к зданию новое крыло, чтобы разместить еще ребят, а это, само собой разумеется, привело к новому значительному увеличению расходов.

Куда нас может завести подобная «расточительность»? Рамиро словно черти терзали, он едва не пристрелил повара, когда узнал, что тот воровал продукты с кухни, вышвырнул его пинком под зад, а на его место взял свою «невесту», ту «чолиту», которая постоянно пахла луком и все время молчала, но могла найти применение чему угодно, хоть бы и картофельной кожуре.

Да, та женщина умела экономить каждый песо! Хоть клещами рви её на части, но денег не дождёшься.

Была не толще ящерицы и с крысиной мордочкой, но очень скоро навела в пансионе такой порядок и дисциплину, что и те, кто слыл отъявленными хулиганами, пугались, когда до них доносился луковый дух.

Очень странная парочка! Рамиро день-деньской сидит, уткнувшись в счета и свои книги, все время что-то учит, учит, словно наступит конец света, если он не выучит, а Эрминию волновало лишь, чтобы полы были надраены ярче солнца и чтобы ни одна лепешка не пропала.

А вечерами они молча сидели в углу комнаты перед телевизором и очень часто засыпали там же, не обращая ни малейшего внимания на крики и вопли мальчишек, какой бы скандал те не устроили в комнате.

Мне всегда было трудно понять на чем основывался такой странный союз, но, в конце концов, пришел к выводу, что в этой жизни много вещей, которые я никогда не смогу ни понять, ни узнать. Так что одной тайной больше, одной меньше – значения не имеет. Тем более, присутствие Эрминии ни коим образом не влияло на нашу дружбу с Рамиро. Своим осторожным и молчаливым поведением она более напоминала тень, хотя это и была первая известная мне худющая и плохо пахнущая тень.

Но к тому времени уже начали появляться проблемы посерьёзнее. Первый раз за время нашего знакомства я видел Абигаила озабоченным, и то было не по причине денег.

Где-то в середине весны я сопровождал его в поездке к одному огромному поместью, в сотни километрах от столицы, что должно быть принадлежало какому-то важному политику или наркодилеру из первой десятки, хотя никогда так и не смог узнать кто там был хозяином. На входе дежурило с полдюжины головорезов, которые, не проронив ни слова, весьма красноречиво указали мне остаться снаружи, и больше я ничего выяснить не смог.

Поскольку основную часть жизни я провел с внешней стороны всяких ворот и дверей, то подобное отсутствие гостеприимства и враждебное отношение по отношению к таким типам как я, кто с первого взгляда не внушает доверия, воспринял достаточно спокойно.

Беспокоило только одно, очень это напоминало произошедшее с Линдо Галиндо, когда мне также приказали вернуться домой, но в этот раз все обошлось, спустя часа три вышел Абигаил очень бледный и очень задумчивый.

Позволил мне сесть за руль, что было необыкновенным проявлением доверия, почти чудом, и это простое, совершенно ординарное событие, показало насколько он был расстроен после той встречи.

Километров двадцать мы ехали молча, он не проронил ни слова, но под конец сказал, что наступают времена очень и очень не хорошие, даже страшные.

– С каждым разом мир становится все более и более чокнутым – сказал он. – И против этой болезни нет лекарства… – помолчал немного, и добавил – и я не хочу заразиться.

Когда я ему указал, что наилучший способ не подхватить заразу – это держаться подальше от больных, он согласился, но затем добавил, что существует определенная группа индивидуумов, от которых не получится держаться далеко, как бы ты этого не хотелось.

Я уже рассказывал вам, сеньор, и повторю еще и ещё, пока не надоест, и это несмотря на то, что вам могли наговорить про меня, а может вы просто мне не поверили, но хоть я и был другом Абигаила, был его шофёром, его доверенным лицом, в сущности никогда не знал и не понимал природу этого бизнеса, и особенно не знал про тех, кто всегда держался в тени.

В этой связи очень часто указывали на Пабло Эскобара, на покойного Родригеса Гача, на Очоа и Карлоса Ледера, но… откровенно говоря, я лично придерживаюсь мнения, что там был некто другой, представитель иного социального класса и именно с этим «некто» он и имел ту продолжительную беседу.

Абигаил полагал, что те, кто громче всех кричал про войну с торговцами наркотиками, прилюдно демонстрировал желание бороться сними до конца, на самом деле меньше всего хотели, чтобы эти наркодилеры совсем исчезли. А все потому, что нити, все связи между политикой и наркотиками настолько переплелись в единое целое и не существует человеческой силы способной разделить их.

Насколько я понял из его слов, здесь речь шла не о простой проблеме коррупции, когда некоторые наркобароны, у которых скопилось предостаточно денег, решали свои проблемы, и когда некие судьи и политики преспокойно закрывали глаза на то, как и когда эти деньги делились, нет… там на большой глубине лежали корни значительно более запутанные.

По некоторым расчетам оборот торговли колумбийским кокаином может достигать семидесяти миллиардов долларов и вы скорее всего согласитесь со мной, что это хренова уйма денег.

Тысячи лет народы, населявшие эти горы, могли сосуществовать с «кокой», получая от неё только самое лучшее и полезное, но достаточно было всего лишь одного поколения, чтобы другие народы, значительно менее «цивилизованные», превратили её в самое ужасное оружие и яд, угрожающий всему человечеству.

Абигаил и сам был не прочь поживиться за счет безбрежного денежного потока от продажи наркотиков, пусть и не напрямую, а лишь по касательной, но в те дни и он понял, вся ситуация начинает выходить из под контроля тех, кто до недавнего времени считал, что полностью владел ею. Он чувствовал, надвигается страшная катастрофа, способная утащить и его в бездонную пучину.

– Самый худший грех, какой водится за наркоторговцами – обычно говорил он – это их ненасытная жажда денег и власти, и если подобные амбиции никто не контролирует, то все это в конечном итоге превращается в бомбу замедленного действия.

Не знаю какие шаги он предпринял, и что это ему стоило, но знаю точно, он летал в Италию посоветоваться со своим отцом, а когда вернулся, заперся у себя в кабинете с целой армией адвокатов. По моему мнению, все эти типы, напоминавшие повадками грифов, были продажнее самого Иуды.

Посоветовался он также и Даниэлой, и это меня немного успокоило, потому что по с равнению с теми, кого я знал на тот момент, всегда считал её женщиной самой благоразумной и преданной.

Меня и Рамиро он имел обыкновение держать в стороне, подальше от проблем. И не из-за недостатка доверия, а просто он правильно рассудил, что чем меньше мы знаем, тем проще нам будет жить, особенно в Колумбии, где очень часто знание рассматривается как достоинство, а неведение – так и вовсе, как совершенная добродетель.

Существуют тысячи способов заставить человека «говорить» о том, что он слышал или видел, но до сих пор никто не придумал такой системы, при помощи которой можно было бы вырвать секреты, о которых ничего не знаешь.

И в этом Абигаил никогда не ошибался.

В конце лета восемьдесят пятого года даже такие ленивые, вроде меня, начали ощущать как во вокруг нас, в атмосфере, витает и сгущается нечто тяжелое, угрожающее.

А после уничтожения базы картеля Очоа «Транкиландия» («Спокойная земля») и последующим за этим убийством министра юстиции, Лары Бонилья, грязная война между правительством и наркокартелями достигла не бывалых, устрашающих размеров.

Что такое «Транкиландия»? Это место еще называли «Матерью всех лабораторий по переработке Коки». Кажется, я уже раньше рассказывал, что основным элементом для переработки листьев коки в кокаин является эфир. В Колумбии эфир не производится, впрочем, как и многие другие вещи. Некоторые политики полагают, что таким образом смогут контролировать его импорт и последующее распределение внутри страны.

И потому у наркоторговцев с этим постоянно возникают серьезные проблемы, настолько серьёзные, что бидон эфира, стоящий около трехсот долларов, в моей стране продается по цене в пять тысяч долларов, да, к тому же, его еще и не достанешь. По этой причине некий «человек из медельинского картеля» в Майями, звали его Франциско Торрес, связался с фабрикой, занимающейся производством эфира, и заказал партию в две тысячи таких бидонов, предложив им соблазнительную цену вдвое выше, и пообещал заплатить за всю партию товара наличными деньгами. Посредником в этой сделке выступила американское «Агентство по Борьбе с Наркотиками», чьи агенты пообещали продать Торрес весь необходимый ему эфир.

Единственное, что ему не сказали – так это то, что во втором дне всех бидонов находилась электронная система слежения, контролируемая через космические спутники.

Хитро придумано, не правда ли? Без сомнения, в этой войне они «играли» по-серьёзному, использовали все имеющееся у них вооружение и средства.

Отслеживая сверху перемещение бидонов, определили расположение «Транкиландии», в восточных областях страны, не далее чем пятьсот километров на северо-восток от места моих неудачных приключений в сельве.

Когда армия, при поддержке агентов и вертолетов «гринго» захватила «Транкиландию», то всю эту территорию буквально перевернули вверх ногами, такую там устроили развеселую заваруху, но настоящие боссы успели уйти через сельву. Там взяли более пятнадцати тысяч килограмм кокаина, чистого и в виде «пасты», тонны листьев коки, а также целый арсенал и бесчисленное количество всяких автомобилей, вертолетов и самолетов.

То был сильный удар по клану Очоа и по всему картелю в целом, но не смертельный. Через каких-нибудь пятнадцать дней они уже «залатали» понесенные потери, объединились еще плотнее и договорились совместно провести устрашающую акцию, контратаку, и в результате все улицы были завалены трупами, среди которых оказался и министр юстиции.

Как вам это нравится, сеньор? Что вы думаете о тех, кто в ответ на репрессии против их преступной системы, убивает в публичном месте министра юстиции, чуть позже начальника отдела полиции по борьбе с наркотиками, некоего Хаима Рамиреса, у которого смелости и отваги было больше, чем у быка на корриде.

Такая страна! Страна сумасшедших! Страна сумасшедших и убийц! Страна больных на всю голову, убийц и коррумпированного правосудия. Каждый раз как у полиции получалось схватить кого-нибудь из Очо или какого-нибудь другого «высокопоставленного» наркодельца, всегда находился судья, который потом отпускал их опять на свободу. И вот тогда начали всерьёз поговаривать об экстрадиции, поскольку все прекрасно знали, что в Колумбии любой из наркодилеров будет сидеть в тюрьме не дольше года, тогда как в Штатах он будет гнить за решеткой всю оставшуюся жизнь, как это случилось с Грисельдой Бланко, Карлосом Ледером и многими другими.

И это должна была быть настоящая война! Абигаил Анайя прекрасно понимал, что именно затевается, и не хотел ни под каким предлогом в это ввязываться.

Вплоть до тех дней, о которых я рассказываю, а именно лето восемьдесят пятого года, «мяч всё еще находился на крыше», и настоящую «игру» сдерживало решение двадцати четырех судей Высшего суда, не желающих подписать Договор об Экстрадиции, который бы позволил немедленно пересылать наркоторговцев в Штаты, при этом они ссылались на то, что это противоречит нормам конституции и угрожает национальной независимости.

Но продолжающийся рост насилия угрожал затопить всю страну в крови, и особенно убийство такого уважаемого министра, как Лара Бонилья, переполнили чашу терпения. И надо было видеть размеры, ширину и глубину, того терпения, которым обладали господа из Высшего Суда, многие из которых сами фигурировали в длинном списке тех самых торговцев, продающих и скупающих все подряд.

Тема эта постепенно перерождалась в международный скандал таких гигантских размеров, что никто иной, а сам президент Рейган вынужден был взяться за дело и приватно пригрозил колумбийскому правительству, что если они не ограничат уровень коррупции в стране, то он сделает их жизнь попросту непереносимой и будет объявлен бойкот всему экспорту.

Традиционный хозяин этой страны – кофейная олигархия, имевшая привычку на все «накладывать свою лапу», вдруг осознала, что все эти «игры» зашли слишком далеко и так дольше продолжаться не может. Не должно так быть, чтобы дюжина каких-то отпетых уголовников рисковала настоящим и будущим целой страны, как бы не была велика их прибыль и желание поделиться деньгами.

Даже эсмеральдерос – эта банда беспринципных дикарей, кого всегда интересовали только камни, и то осторожненько так предупредили, что готовы предпринять серьёзные меры, поскольку весь их бизнес также начал «зеленеть».

Всё, что хоть как-то было связано с Колумбией, начинало отдавать проказой.

Многие судьи, не отличавшиеся высокими моральными принципами и коррумпированные до мозга костей, почувствовали себя прижатыми к стенке. С одной стороны они не осмеливались предать тех, кто все эти годы исправно платил им, но с другой стороны прекрасно понимали, если будут продолжать упорствовать, то это может стоить им поста, и как следствие – полная дискредитация и разорение в ближайшем будущем.

Картошечка уже испеклась и с каждым днем становилась все горячей и горячей.

И это были не пустые слова, за словами следовали дела. Теперь просто выйти на улицу становилось опасно, потому что никто не знал, где в следующий раз рванет бомба.

До сих пор не знаю какую роль во всем этом играл Абигаил Анайя.

Также не знаю, был ли он одним из игроков или ограничился ролью привилегированного зрителя. Но наблюдал своими собственными глазами, как в течение месяца со стен галереи и из поместья исчезли все картины, ковры, исчезла мебель и скульптуры, словно они провалились под землю, ничего не осталось, за исключением третьесортных вещиц, за которые даже такой невежда, как я, не дал бы и тысячи песо.

И как сейчас помню, в один прекрасный осенний денек, одиннадцатого октября, чтобы быть точным, Абигаил пригласил нас с Рамиро в тот самый ресторан «Ла Фрагата», где мы ужинали в первый раз после нашей встречи, и, оставаясь внешне веселым и внимательным, как бы невзначай сообщил нам, что на тот случай если с ним произойдет что-то крайне нехорошее, то в Республиканском Банке открыт счет, на который каждый месяц будет переводиться сумма, достаточная чтобы покрыть наши самые неотложные расходы. Он распорядился также открыть еще один счет, на этот раз на имя нашего «Подвала». Пансион мог существовать сколько угодно долго, при условии, что нужно будет вести хозяйство экономно, управлять разумно и ограничить количество ребят до пятнадцати человек.

И попросил нас сделать все возможное, чтобы пансион не закрыли. Он считал, что это было единственное достойное дело, какое он совершил в своей жизни, что это пример для тех, кто говорит будто «гамины» – проблема, не поддающаяся ни какому решению.

После его слов у меня комок застрял в горле. Говорил он так, словно вот-вот должен был умереть или что-то страшное случится, и как бы мы его не уговаривали объяснить, какого чёрта все это значит, он ничего вразумительного не сказал и попросил не настаивать.

Мы были его единственными друзьями. Нас он любил и всегда бы помнил, что бы с ним не произошло и где бы он не оказался, но именно из-за нашей дружбы он не стал нам ничего объяснять, справедливо опасаясь как бы чего из этого дурного не вышло.

Сеньор, я готов был расплакаться.

Я, который никогда не плакал ни в детстве, ни в юношеском возрасте, здесь первый раз в жизни почувствовал, как у меня защипало в носу, и если бы не официант с физиономией дрессированного пингвина, то тут бы и распустил сопли.

Прибыли они на автобусе, как будто на экскурсию или как группа туристов в городе, откуда последний турист сбежал много лет назад. На этом же автобусе, вместе с тем, что в нем было, проехали в центральный двор Дворца Правосудия, и ни один солдат, ни один полицейский, ни один охранник со стоянки не вышел им на встречу.

Да, вот так просто.

Когда они уже были внутри гаража, вытащили оружие из под сидений и за время меньшее, чем длится мой рассказ, разоружили всю охрану на первом этаже и закрыли все двери.

Можете себе представить? Это я рассказываю о нападении на Дворец Правосудия.

Произошло всё шестого ноября. В этот день я последний раз видел Абигаил Анайя.

Их было сорок человек; бойцы партизанской группировки «М-19», менее чем за десять минут захватили все четыре этажа и почти триста заложников, среди которых оказалась большая часть судей Верховного Суда. В тот день они собрались, чтобы обсудить условия принятия Договора об Экстрадиции, и, судя по всему, к тому моменту уже обо всем договорились.

Эта «М-19», сеньор, самая старая, самая может быть уважаемая и опасная из партизанских группировок в Колумбии. «Карающая десница» «левых». Как мне раньше казалось, эти парни должны были ненавидеть всех наркоторговцев, которые, как я полагал, были союзниками ультра правых, чьи услуги они оплачивали, и кто ненавидел «левых»…

Полная галиматья, сеньор! Я думаю, что и сам Господь Бог не сможет разобраться во всех хитросплетениях колумбийской жизни.

Но это были они, именно они и командовал ими один из выдающихся основателей этого партизанского движения, сам Андрес Амаралес, кто поклялся вытравить с нашей земли всю коррупцию.

И именно Андрес Амаралес заставил председателя Трибунала, Рейес, кажется так его звали, если мне память не изменяет, позвонить Президенту Республики и передать, чтобы он незамедлительно явился во дворец и предстал перед «народным судом», в противном случае будут казнены все заложники, начиная с судей.

Я не очень-то разбираюсь в вопросах политики, да и особенно смышленым меня нельзя назвать, но, тем не менее, даже я понимаю, если группа похитителей выдвигает такие абсурдные требования, то совершенно ясно, у них нет ни малейшего намерения вести какие-либо переговоры.

И если бы случилось невероятное, президент Бетанкур сдался им, то следующий, кого бы они потребовали, был бы сам Рейган. Совершенно ясно, что Амаралес намеревался расправиться с судьями.

Это он и исполнил. Когда штурмовые группы приблизились к дворцу, то первое, что он сделал, это пустил пулю в голову Рейес, так, кажется, его звали, а затем хладнокровно пристрелил, одного за другим, оставшихся судей, по-моему десятерых, тех, что выступали за подписание Договора об Экстрадиции.

Вы это понимаете? Можете мне это объяснить?

Как так получается, что те, кто рискует жизнью в горах, защищая интересы бедняков, вдруг спускаются в город и убивают тех, кого этот же самый народ выбрал, чтобы они защищали их интересы от богатых и влиятельных сограждан?

Я не хотел этому верить и сам побежал туда. Подошел так близко, как полицейское ограждение позволяло, до самой площади Сантандер. И не поверил своим ушам, когда услышал звуки перестрелки, видел поднимающийся над крышами дым, и слышал, как громкоговорители надрывались о том, что «М-19» под корень вырезало всю правоохранительную систему Колумбии.

Если вся эта система им не нравилось, то для её изменения они выбрали самое не подходящее время и наименее подходящее место.

А позже стало очевидно, что наибольший интерес у них вызвали полицейские досье и дела наркоторговцев, которые они и сожгли там дотла, проверив с особенной тщательностью, чтобы не оставалось никаких инкриминирующих документов.

Полагаете подобное поведение бойцов за новый порядок, основанный на справедливости и свободе, можно назвать логичным, или это более соответствует наемным головорезам из числа отъявленных преступников? Сами судите… а для меня ответ ясен.

И как результат: Дворец Правосудия объятый пламенем, более сотни убитых, большинство выстрелом в затылок, уничтожение почти всех архивов, и глубокое чувство стыда за страну, опустившуюся на самое дно позора и разорения.

Но все, что меня интересовало и волновало в те дни – это исчезновение Абигаил Анайя. Все остальные события словно ушли в тень.

А между тем много народу исчезло в Боготе в течение последующих дней. Некоторые сделали это по собственной воле, понимая, что расправы не остановятся после того как потушат пламя во дворце, других прикончили, по каким-нибудь причинам или без причин вовсе. В моей несчастной стране всегда найдется повод расправиться с соседом.

Настоящая паника охватила город, который и во времена более «спокойные» жил под гнетом страха. Те, кто полагал, что у него имеются враги, поспешил расправиться с ними, не дожидаясь пока они придут к нему первыми, или «ушел на дно» на длительный срок, пока «пыль не осядет».

Никогда раньше не было такого спроса на билеты в Европу. Или в Китай, если, конечно, туда летали самолеты, потому что когда по белу свету начинает гулять «Курносая», то нет такого места, где можно было бы спрятаться и отсидеться.

Единственный судья, выступавший за принятие Договора об Экстрадиции, по какому-то стечению обстоятельств не присутствующий во Дворце Правосудия в момент нападения, был застрелен на улице, после чего наркоторговцы с необыкновенной наглостью предупредили, что те, кто собирается занять освободившиеся места в Верховном Суде, должны подумать дважды, прежде чем принять такое решение.

Абигаил Анайя был совершенно прав, когда во время нашего последнего ужина в ресторане предупредил, что Колумбия постепенно превращается в заложника «кокаина». Тогда он грустно пошутил, что все мы так или иначе становимся наркоманами и потребуются годы, чтобы избавиться от этой пагубной привычки.

Но Рамиро отказывался верить, что какая-то кучка мерзавцев может поставить под удар целый народ.

– Сами себя и загонят в гроб, – сказал он тогда. – Бешенство заканчивается, когда подыхает собака.

– Ошибаешься, – ответил ему Абигаил и вид у него был такой серьезный, каким я его никогда до этого не видел. – Это бешенство переживет всех псов, потому что оно нужно людям.

У Абигаила была теория по этому поводу. Он утверждал, что за последние годы пристрастие к наркотикам получило такой импульс и достигло такого размаха, что если и решатся остановить это, то потребуется целое столетие, отчасти из-за инертности человеческого сознания, а отчасти и потому, что нужно будет подыскать какую-нибудь замену, не менее «ценную».

По его теории оставить это место пустым не получится. Когда человечество перестало верить в Бога, который в ответ покинул поверхность Земли, то потребовалось найти что-то на замену, что заполнило бы образовавшуюся пустоту.

– Мы потеряли ощущение сообщества, чувство общины, как это чувствовали наши деды, потеряли чувство семьи, которая почти уже не существует, и в том числе чувство любви. Теперь большинство людей предпочитают переспать с первым встречным и затем перебираются в новую постель. И как результат – острое чувство одиночества, с которым борются при помощи наркотиков.

Я был очарован его рассуждениями, но некоторые слова оставались за пределами моего понимания, иногда мне стоило больших усилий понять его доводы, но находясь рядом с ним я узнал о таких вещах, о существовании которых раньше и не догадывался, и интуитивно понимал, что его мир отличается от моего, словно он прибыл из другой галактики.

За те два года он изменил мою жизнь полностью, хотя она и напоминала лишь бледное отражение его жизни, я старался имитировать его во многих делах и вещах, но… мало что из этого получилось.

И вот он опять исчез, исчез во второй раз и оставил нас сиротами.

Ваши родители живы? Тогда мои соболезнования. Полагаю, что это печальный жизненный опыт – потерять родителей, которых ты любил и которые любили тебя, но это, все-таки, закон природы и подсознательно нужно быть готовым к этому.

Но как привыкнуть к мысли о потере такого человека, как Абигаил Анайя, невозможно.

Понимаю, что вы никогда с ним не встречались и не были знакомы, но, со всем уважением, сомневаюсь, что объехав разные страны, вы встретите кого-нибудь хотя бы отдаленно похожего на него.

За все эти годы мы так и не получили от него ни одной весточки.

Вполне возможно, и Господь храни его, чтобы так не случилось! Он превратился в один из тех многочисленных «NN», неопознанных трупов, что в те ужасные дни в огромных количествах бросали в общие могилы во всех уголках нашей страны. Но, также возможно, и с этой надеждой в сердце я живу! Что ему удалось убежать вовремя и сейчас он скрывается где-нибудь, и выжидает подходящего момента, чтобы опять появиться в нашей жизни, как сделал в тот, не забываемый, день.

Не поверите, сколько раз я останавливался на том углу в ожидании, что вот сейчас неожиданно остановится автомобиль, распахнется дверь и мне навстречу выбежит Абигаил, размахивая руками и выкрикивая моё имя. Не представляете, сколько раз я открывал глаза по утрам в надежде, что вот дверь откроется и он войдет с чашечкой дымящегося кофе, и вытащит меня из постели. Не можете себе представить, как мне нравилось сидеть за рулем автомобиля, пусть несколько часов кряду, зная, что он наслаждается жизнью в компании с какой-нибудь красоткой в «Такендама». Вы и не представляете, чтобы я отдал, чтобы узнать где он сейчас и вспоминает ли обо мне.

Рамиро погрузился в глубокую депрессию, точно также как и я.

Даже «чолита» Эрминия пошла и приняла душ, и не пахла луком в течение трёх дней.

Большинство ребят, учителя, уборщики, пятеро его женщин и все те, с кем он хотя бы однажды имел дело, отказывались верить в происшедшее, отказывались верить в то, что он исчез навсегда.

И, конечно же, Даниэла.

За последующие десять дней она постарела, наверное, лет на десять и стала похожа обсосанный леденец, бродила из угла в угол с видом потерянным, не зная к кому обратиться, с кем поделиться своей печалью, не желая принять действительность.

Вижу, что вам самому любопытно узнать, какое такое магическое воздействие смог оказать тот человек на окружающих его людей и не знаю, что вам на это ответить.

Могу лишь сказать, что тень его продолжала витать над нами в течение нескольких последующих лет, и чтобы мы не начинали делать, мы всегда спрашивали себя «а понравилось бы это Абигаилу».

Вот и теперь, когда столько воды утекло с тех дней, я иногда впадаю в такое странное состояние, что не могу принять решение или сделать шаг в каком-нибудь направлении, не спросив себя, а чтобы по этому поводу сказал Абигаил. Как мне не хватает его критического подхода, его советов, даже в каких-нибудь маленьких вопросах, какие человек моего возраста и опыта должен был бы решать быстро и не задумываясь.

Согласен, что ром ни сколько не улучшил моего душевного состояния. Я искал утешение, там, где его никогда и не было в помине. В первый раз в жизни я поспорил и поссорился с Рамиро, когда он пришел в ярость, увидев меня в таком состоянии, и был прав, поскольку как бы я сильно не напивался, все равно не получится ни воскресить Абигаила, ни вернуть его, если он остался жив.

А в некотором смысле он оставался жив, потому что каждое первое число месяца обещанные суммы появлялись на счету в банке, как по волшебству, без каких либо объяснений и таким образом, кое как, «затянув пояса» так что и вздохнуть не получалось, мы добились того, что «Подвал» продолжал существовать.

С гордостью признаю, что за исключением меня, опустившегося до бутылки, все остальные восприняли происшедшее мужественно.

Но, как бы то ни было, условия ухудшились и через некоторое время три преподавателя нашли другую работу. Эрминия продолжала творить чудеса на кухне и так драила полы, как этого не делает новобранец в казармах. Большинство из ребятишек также сплотились и отдавали большую часть своего дневного заработка на нужды пансиона, независимо от того где и как они добывали эти деньги.

Первый раз в жизни у них появилось что-то похожее на семью и дом, и они не хотели потерять это.

Иногда мне кажется, что и в этом Абигаил продумал все от начала до конца, поскольку оставил нам ровно столько денег, чтобы мы держались на плаву, но грести уж в каком либо направлении мы должны были собственными силами.

Рамиро начал преподавать, заменив единственного преподавателя, который также ушел, и вы, наверное, поймете меня, если скажу, что то был великий день для нас обоих! Представляете, он сел за преподавательский стол и начал вести занятия, и это создало у всех у нас впечатление, что мы наконец-то порвали с нашим горьким прошлым голодных «гаминов».

Его сила воли и его вера в себя подняли на ту скромную, но очень значимую площадку в классе полном таких же «гаминов», какими и мы были, тем самым мы показали им и доказали всему миру, что и мы кое-что можем.

Да, только это: что мы кое-что можем.

И я принимал участие в этом.

Просил когда-то милостыню, грабил, грузил кирпичи, временами приходилось убивать за деньги, но, в конце концов, вот он, Рамиро, сидит перед классом. Любому человеку со стороны могло показаться, что это какая-то не значимая победа, маленькая и незаметная для всех, но не для меня, потому что это того стоило и я не раскаиваюсь и не жалею о том, что дорога, приведшая нас к этому, была не легкая и полна испытаний.

Серафим Надгробная Плита стал велогонщиком.

Из тех, кто прыгает в велосипедное седло и мчится вперед среди таких же одержимых. Взял четвертое место в гонке по Испании, пришел вторым в Тур де Франс и стал национальным героем здесь, в Колумбии.

Прекрасно помню, как он первый раз появился в «Подвале» со своим велосипедом, и при этом клялся и божился, что велосипед его, а не краденный, и мы поверили ему. Вставал он за час до рассвета и возвращался лишь к началу занятий, потный и замученный. Через два года он выиграл свои первые песо, и насколько я знаю, даже сейчас, он отдает пансиону четвертую часть от того, что зарабатывает на соревнованиях.

Однажды, перед заездом, когда у него брали интервью, он сказал, что посвящает эту гонку Абигаил Анайя, хотя никто не знал о ком идет речь.

Вот, посмотрите, здесь у меня вырезки из газет. Это Серафим. Худющий, стервец! Худой, но крепче тех мраморных надгробных плит.

А Христофор, ну тот, с ангельской физиономией, стал сводником.

Нельзя выигрывать каждый раз.

Дойдя до этого места в моем рассказе, сеньор, я хотел бы закончить.

Самый подходящий момент. Я мог бы рассказать вам о многих ребятах, которых мы спасли от нищеты, и сейчас они стали хорошими людьми, и это очень, очень здорово.

Ага! Давно я уже не видел эту кроличью ухмылку.

Подумайте, какая замечательная концовка, немного еще приукрасить и ваша книга будет продаваться, как никакая другая.

Полагаю, что как и в кино, людям, читающим книги, нравятся счастливые финалы, и этот мог бы стать таким же для моей истории.

Всё, что происходит потом, только портит и усложняет, и вы это знаете.

Простите, сеньор, но как мне кажется, вы совершили большую ошибку, вернувшись сюда. Более того, уверен в этом, но надеюсь, вы знаете, что делаете. Сам-то я давно уже перестал отвечать за свои поступки, а стало быть не имею ни малейшего права оценивать чужие.

Хорошо бы если все знали как нужно поступать в том или ином случае.

Когда оглядываюсь назад и анализирую происшедшее со мной в детстве и в юношеском возрасте, до того дня, когда Абигаил Анайя выскочил из машины на углу Хименес де Кесада и Каракас, то, небезосновательно, кстати, прихожу к выводу, что сама жизнь подталкивала меня сделать то, что я в конечном счете и сделал, и если в какой-то момент потребуется ответить за содеянное, то никто не был бы вправе требовать от меня каких-либо объяснений, тем более, что я никогда и не хотел их давать.

Таков был мир вокруг меня и таким был я, и действовал я тогда только по обстоятельствам.

Но с того момента все поменялось и было бы не честно с моей стороны не согласиться с тем, что именно Абигаил предоставил мне шанс переродиться и я этот шанс не упустил.

Да, я сделал это, сеньор, сделал по настоящему, и единственно, что мне не хватило, чтобы не свернуть с того трудного пути – это силы воли.

Абигаил говорил, что наибольшая сложность заключается в том, что, как правило, Добро и Зло спят в человеческой душе вместе, иногда сплетаясь в единое целое, а это и смущает и путает людей ленивых и слабых.

И как вы сами могли убедиться, я никогда не был особенно сообразительным, а сейчас знаю также, что в глубине души никогда не был человеком жестоким, несмотря на то, что люди рассказывают обо мне и какие слухи распускают.

Чтобы стать убийцей не нужно быть жестоким, для этого нужно лишь просто им стать.

И я знаю, что вы меня понимаете.

Не говорите ничего такого, высокопарного, хотя бы потому, что у меня нет никакого желания выслушивать это. Наблюдая за вами, могу совершенно точно сказать когда вы понимаете о чем я говорю, а когда внутренне не согласны и готовы возразить.

Чтобы убить человека не нужно быть физически сильным, достаточно иметь при себе пистолет и хотеть выстрелить. Много сил не требуется нажать на спусковой крючок. Но сами видите, мне это маленькое движение всегда стоило больших усилий.

В самом деле не хотите, чтобы я продолжил рассказывать историю «Подвала»? Хотите слушать мою историю?

Да и хрен с вами, слушайте! Должно быть нет такой женщины, которая отказала вам, хотя бы и от скуки.

Я уже вам рассказывал, Абигаил оставил мне не много денег на счету в банке. Не много, но все же достаточно, если принять в расчет, что я буду жить в одной из комнат пансиона. В соседней комнате с той, где жили Рамиро со своей «чолитой». И только тогда я понял причину, по которой эта добрая женщина была всегда такой молчаливой.

Потому что все веселье начиналось как раз ночью. Из соседней комнаты, через стену, доносились такие душераздирающие вопли, что кровь стыла в жилах. Создавалось впечатление, будто Рамиро вставлял ей не то, что обычно вставляют при подобных обстоятельствах, а накручивал на мачете её кишки.

А всегда выглядели такими тихонями, такими скромняшками! Меня доставали дальше некуда. И хотя у меня никогда не возникало желания поближе понюхать тот пучок горького лука, но и слушать это спокойно я не мог, а потому выскакивал из постели и уходил бродить по городу в поисках какой-нибудь души полной сострадания, которая помогла бы вернуть душевное равновесие в мое исстрадавшееся тело.

Милосердных душ в Боготе осталось не так уж и много, и это вы должны знать, но тел на продажу сколько угодно, и сознаюсь, что именно на них и на ром я спускал большую часть оставленных в банке денег.

И, ко всему прочему, я еще пристрастился к игре в рулетку.

Я садился за стол и наблюдал за тем, как этот сволочной шарик всегда попадал не на тот номер, смотрел и, наверное, в тысячный раз спрашивал себя, а что я здесь, собственно говоря, делаю, ведь и так ясно, что никогда не смогу вернуть проигранные деньги. Но продолжал сидеть, словно кто-то прибил гвоздями мои яйца, и не уходил, пока не проигрывался до последнего песо.

Дурная, идиотская привычка, хуже пристрастия к наркотикам! Полный идиотизм, без какой-либо выгоды или пользы.

Но сейчас мог бы сказать, что в то время я совершал самые глупые поступки во всех мыслимых и немыслимых формах. А что мне оставалось делать? Внутри меня кипело раздражение и разочарование и все по вине этого чертового Абигаила, который опять бросил нас в придорожной канаве.

Рамиро спрятался в своих книгах, погрузился с головой в администрирование пансионом и проводил ночи напролет, заставляя Эрминию орать как резанную, у меня же не осталось ни чего, кроме телевизора, рома и шлюх, и еще жгучее ощущение в животе, которое возникло, как я полагаю, из-за бессильной злобы и с большим трудом сдерживаемой ярости.

Именно в казино я и столкнулся опять с Марон Моралес.

Познакомился я с Романом еще в те времена, когда работал на Линдо Галиндо. И насколько помню, тогда он был «мальчиком-паинькой» и всегда одевался в коричневое, откуда и появилось его прозвище (marron – коричневый), еще он весь был обвешан тяжелыми золотыми цепями и огромными перстнями с изумрудами. Но то было тогда, а сейчас он нуждался в деньгах, как и я, вечно шлялся без гроша в кармане, но все равно так пристрастился к игре, что проводил часы, наблюдая за тем как вращалась рулетка, и при этом не одной ставки не делал.

Странная эта штука жизнь, кто-то рождается в роскоши и богатстве, а кто-то, вроде меня, растет в канализации, но оба встречаются в баре казино и у обоих не хватает денег чтобы заплатить за выпивку.

Но кое-что все-таки мне в нем нравилось: он никогда никого не обвинял в своих несчастьях и открыто признавался, что был человеком совершенно бесполезным, никчемным паразитом.

– Просадил все свое состояние на выпивку, на игру и на баб, а остальное растратил где только мог, – имел обыкновение говорить он. – И единственную ошибку, какую совершил, это то, что не сумел сдохнуть в тот день, когда истратил последний песо.

Был он слишком труслив, чтобы покончить жизнь самоубийством, и во всем винил Мать-Природу, что после первого инфаркта позволила ему «выкарабкаться», а не упаковала в ящик, избавив тем самым от нищеты и бед.

Пять поколений рода Моралес-Бонфанте надрывались, расчищая джунгли и сажая кофе, не позволяя себе ни одного каприза, ни одной вольности, с тем, чтобы последний их отпрыск спустил все накопленное богатство за каких-нибудь десять лет. Но самое любопытное, что Роман Марон не испытывал при этом ни малейшего угрызения совести и утверждал, что его папаша и дед получили гораздо больше удовольствия складывая в сундуки сентаво за сентаво, чем он, расшвыривая все то состояние направо и налево.

– Они были не плохие люди, – говорил он. – Но не смогли просчитать, что я смогу растратить их деньги, это богатство, оставленное мне в наследство.

У него осталось с дюжину друзей, которые приглашали его всюду, за исключением, разве что, игры в рулетку, оставался еще кое-кто из дорогих проституток, что давали ему в долг, в знак благодарности за то, сколько он платил им раньше и в надежде вернуть этот «долг» в ближайшем будущем.

Но мне он всё равно нравился. А чтобы вы хотели услышать? Конечно же, он олицетворял собой все плохое, что может породить такая страна, полная глубоких противоречий и контрастов. Но, как он сам говорил, его деньги послужили обществу больше, когда он пустил их гулять по рукам, пусть даже среди шлюх, чем если бы они продолжали лежать в подвалах банка.

Однажды апрельской ночью я нашел его за столом, погруженным с головой в игру, увидев меня, он сразу же сунул мне в руку целую горсть фишек, чтобы и я присоединился к нему испытать судьбу.

– Потом переговорим, – единственное что он сказал тогда.

В тот раз нам везло, мы вышли из казино с такими деньгами, каких не видели в течение многих месяцев.

– Хороший знак! – выкрикивал он постоянно. – Хороший знак! Значит и дело провернем успешно.

Наконец-то он мне рассказал, что за «дело» такое, по поводу которого всё это время намекал. Оказывается он «подвязался» работать «мулом», и нужно было перевезти пятьдесят килограммов кокаина.

Пятьдесят килограммов по тогдашней цене могли бы принести доход в полтора миллиона долларов, и я, честно сказать, отказался верить, что нашлись какие-то люди, готовые доверить такому типу, как Роман Моралес, подобные деньги.

– У меня есть друзья, – горячо шептал он. – Очень важные люди, и если поможешь доставить «товар», то получишь сто тысяч долларов.

Если и есть что-то, чему я научился сопротивляться, сеньор – то это соблазнам.

Особенно соблазну стоимостью в сто тысяч долларов.

Не отрицаю, вначале я воспринял все то «дело» как полную ерунду и предположил, что это лишь фантазии Марона, но когда он принялся «сорить» купюрами направо и налево, прикупил себе новую одежду, одолжил мне тридцать тысяч песо «на ежедневные расходы», то тут уж и я согласился с тем, что то «дело» стоящее.

Было очевидно, кто-то финансировал и поддерживал его. И хотя он клялся и божился, что план был превосходный, но ни ничего не рассказывал и не объяснял, а сейчас мне уже понятно, что он и сам-то ничего толком не знал.

Со своей стороны я позволил такую вольность, как утаить все это от Рамиро. И пусть я бы не знал его так хорошо, то все равно был бы более чем уверен, что он скорее сломает мне ногу, чем разрешит участвовать в подобной афере.

Он неукоснительно следовал правилу определенному еще Абигаилом – никогда не выходить за пределы той полосы, внутри которой тебя защищают деньги. И тут уж говорить нечего, что подвязавшись на роль «мула», я не просто нарушил это правило, а так и вовсе прыгнул в какую-то пропасть.

Я ограничился лишь рассказом, будто у меня появилась работа в качестве охранника одного банкира, собирающегося по делам в Картахену. Не уверен, что он поверил, но также он не был моим папашей и не мог запретить мне забраться в саму преисподнею.

Первой ступенькой в этом деле была Картахена, куда мы приехали под видом туристов. Здесь мы должны были получить «материал» и здесь же нам должны были показать каким образом доставить его до пункта назначения.

Бывали в Картахене де Индиас? Слушайте, настоящий рай! Первый филиал рая на земле.

Море здесь цвета голубой бирюзы, теплое и прозрачное, не такое как в Перу, холодное и грязное, всегда серое и штормит, а в Картахене вода накатывает на пляж так тихо, словно нашептывает о вещах прекрасных. Нет там ни диких криков, ни насилия, не бывает там волнения на море, ни оглушительного грохота и пены, как на Тихоокеанском побережье.

И поскольку песок всегда молчит, то только пальмы отвечают на тот шепот моря, и так они переговариваются и днем и ночью, и на протяжении тысячелетий рассказывают друг другу новости, о делах произошедших на море и на суше.

Я хотел бы умереть в Картахене, сеньор. А если не получится, то пусть, по крайней мере, похоронят под стенами крепости, лицом к морю, чтобы до меня долетали отзвуки «кумбии», которая так и порхает над улицами и площадями.

Как хорошо было бы родиться в Картахене, сеньор, где солнце всегда теплое, где не дуют холодные ветры, где люди постоянно улыбаются и ни один ребенок не ночует в канализации.

И это все та же Колумбия, сеньор, хоть в это трудно поверить. Картахена – это Колумбия.

Допускаю, что вам может показаться странным, но Картахена де Индиас мне представляется чем-то вроде оазиса, затерянного в пустыне, где вместо песка рассыпано насилие, засыпавшее всю мою страну.

Там жизнь течет по-другому.

Там все другое и одновременно восхитительное, полное очарования.

Самая большая крепость, из тех, что где-либо возводили, полностью контролирует весь город. Стоит между морем, огромным заливом и лагуной таким образом, что с какой стороны к ней не подойдешь, попадаешь под огонь пушек и именно здесь испанцы хранили свое золото, серебро, изумруды, алмазы и в том числе всякие специи, собранные во всех уголках огромного континента, от чего стены в некоторых комнатах пахнут там странно до сих пор, и все это затем грузилось в трюмы кораблей и отправлялось в Севилью.

Рассказывают, что бывали времена, когда в подвалах цитадели скапливались такие сокровища, что не было пирата, короля или корсара, который не мечтал бы захватить Картахену, но на протяжении всей истории это ни кому не удалось сделать и меня убеждали, что это единственное место на планете никогда и никем не захваченное.

Но, в конце концов, это не так уж и важно.

История меня никогда не привлекала.

Важно другое. Важно, что на протяжении этих веков, скольких не знаю, Картахена была своего рода сейфом для конкистадоров со всей Америки, и благодаря этому процветала. Здесь селилась публика важная, превратившая со временем весь город в место радости и нескончаемого удовольствия, благослови их Господь! И потомки сделали все возможное, чтобы сохранить все в первозданном виде.

Вы уже знаете меня достаточно хорошо и знаете, что для меня улицы были местом, где нужно было убегать, просить милостыню, где можно было воровать, грабить, а также и убивать, высматривая всегда ближайший люк в канализацию, где можно было бы укрыться, но тут я вдруг обнаружил, что существуют совершенно иные улицы.

В Картахене улицы предназначены для того, чтобы люди прогуливались при свете фонарей, без опасения, что их ограбят или изнасилуют, приветствуя тех, кто вынес стульчик и сидит перед входом в свой дом, наслаждаясь вечерней прохладой, или останавливаются, чтобы послушать как играют на гитаре или поют тихонько, где-нибудь в углу площади.

Карибская кровь темная и горячая, иногда густая и сладкая, кровь людей веселых, все время погруженных в кутежи, разного рода увеселения, и не желающая видеть как та же кровь проливается.

Совершенно другая кровь!

Дня через три ярость, бушевавшая внутри меня, незаметно погасала и я успокоился.

Более двадцати лет нескончаемых огорчений и злости, более двадцати лет я ненавидел мир, который в ответ ненавидел меня, и все это время постоянно прибывал в напряженном ожидании ответного удара, а там это тягостное ощущение разом исчезло, как по волшебству, как будто было достаточно, чтобы я намочил ноги в том прозрачном море и вся та злость растворилась, словно кусок сахара.

Роман Моралес объяснил это нервной разгрузкой, весьма характерной для людей приехавших с гор, но в моем понимании это скорее всего было из-за необычного впечатления, которое произвело на меня то место, и где я обнаружил, что местные жители и в самом деле похожи на человеческих существ.

Как бы это понравилось Абигаилу! С каким бы наслаждением он прокатился в карете, запряженной лошадьми, под луной фиолетового цвета, что весьма характерно для карибской луны, когда она поднимается над горизонтом и морской туман на какое-то время окутывает её.

Езжайте в Картахену, сеньор, искренне советую! Езжайте в Картахену и наслаждайтесь морем и какой-нибудь очаровательной мулаткой, и забудьте о вещах, которые никого не интересуют.

Что вы упираетесь? Вам что, не нравится море или мулатки?

О море у меня сохранились самые ужасные воспоминания, это совершенно точно, самые страшные, какие только могут привидеться человеку, но про мулаток из Картахены… про них, сеньор, я мог бы рассказывать страстно, с наслаждением года четыре, не меньше.

Ту, которую я больше всего любил, звали Мария Луна, хотя никто её не называл кроме как Луна… только и всего. И с самого первого момента имя её растаяло у меня на языке, как кусок спелого манго.

Влюбился я с первого взгляда. И клянусь вам, у меня было такое ощущение, словно вся моя жизнь прошла в ожидании этого чуда. А может быть это произошло потому, что растеряв всю свою злобу и ярость, внутри меня вдруг образовалось столько пустого места, которое Мария Луна и заняла.

Я полюбил её смех много раньше, чем её саму. Внутри у меня всё начинало трепетать, как только я слышал тот смех, даже если саму её еще не видел. Смех её напоминал звон тысячи колокольчиков. И я сам невольно начинал смеяться, слушая как она смеется, и до сих пор не могу объяснить как ей удавалось заразить своим смехом всех вокруг, включая священников. Как-то она созналась, что в детстве, будучи в колледже, ей запретили приходить со всеми на молитву, поскольку по её вине всё это быстро превращалось в шумную забаву.

Её духовный наставник однажды не выдержал и выгнал с исповеди. И клянусь, сеньор, что в течение того времени, когда я жил с ней, у меня болел живот от постоянного смеха или подступала такая икота, от которой не мог избавиться весь день.

Я смеялся всегда, в самое не подходящее время, в том числе и во время оргазма, поскольку и в эти интимные моменты она не преставала говорить всякие глупости. Откровенно говоря, я умудрился несколько раз свалиться с кровати и не был в состоянии довести дело до положенного конца.

Никогда не мог объяснить этот феномен.

И не то, чтобы она рассказывала какие-нибудь остроумные шутки или очаровательные веселые истории, нет, говорила всякую чушь, словно Братья Маркс в юбках.

Если я повторю вам то, что она говорила, то более чем уверен, это покажется совершенной глупостью, лишенной всякого очарования, но все-таки ей как-то удавалось вставить точное словцо в нужный момент, словно держала его наготове вот уже целый год.

Как-то вечером, в ресторане, у официанта от всего этого случился такой приступ необузданного смеха, что он перевернул на нас поднос с едой. Еще я несколько раз не смог сдержаться и окатил пивом, прямо изо рта, человека, сидящего напротив, а один раз подавился и меня вырвало.

Настоящее бедствие! Абсолютная катастрофа, потому что, шагая рядом с ней, всегда существовала опасность умереть от смеха, и это было серьезно, серьезней, чем попасть под колеса автомобиля.

И я так мало смеялся в этой жизни!

Она не была красавицей. Зачем мне врать? Маленькая, хрупкая, тело как у подростка, не совсем сформировавшееся, кожа – что-то среднее между метиской и негритянкой, но упругая и гладкая.

Если она входила в какое-нибудь помещение, то вначале никто не смотрел в её сторону, но минут через десять, будучи окруженной сотней самых красивых женщин, притягивала всеобщее внимание и потом уже все просили, чтобы она не уходила.

Я думаю, это был «божественный дар», «дар» заставлять смеяться даже камни.

И люди мне завидовали.

Представляете, что это значит для такого никчемного человека, как я, когда тебе начинают завидовать? Это словно улететь в другую галактику.

Когда мы приходили в ресторан, садились за стол, я оглядывался по сторонам и видел самые серьезные, самые важные и самые скучные в мире физиономии, в окружении великолепных женщин, одетых во все роскошное. Через несколько минут я опять смотрел по сторонам, на лица тех важных господ, и понимал, что все они жадно прислушиваются к каждому слову Марии Луны и готовы обменяться со мной не глядя.

Каждая женщина может быть хороша в постели. Может стать хорошей любовницей, хорошей женой и матерью, и если постараться, то и прилежной кухаркой, но сделать так, чтобы ты смеялся в любое время суток, это, знаете ли, стоит многого.

И это очень много, гораздо больше, чем вы можете себе представить.

Так как «транспортное средство» запаздывало, то я снял виллу, в районе «Эль Лагунито», окруженную пляжами и морем, и такую очаровательную, что, встав с кровати и посмотрев на солнце, на пальмы, начинал ощущать, как я весь наполняюсь радостью и ощущением жизни.

Роман Моралес жил по соседству, в одном не большом отеле, кажется, он назывался «Эль Карибе», но ужинать постоянно приходил к нам. Дом всегда был заполнен подругами и друзьями Луны, которые без неё не могли прожить и дня, и все это каждый раз превращалось в настоящий тарарам, от чего и я делался счастливым, как никогда прежде.

То был домашний очаг, сеньор. Может, вы меня и не поймете. Настоящий домашний очаг, который я делил со «своей женщиной», где я принимал только тех, кто мне пришелся по душе и где я первый раз в жизни почувствовал себя хозяином, и пусть всё там было не моё, а взято внаем.

У вас, наверное, всегда был дом.

Ну, какой-нибудь дом.

Но попробуйте встать на мое место и почувствовать то, что чувствовал я. В течение тех пятнадцати дней Картахена дала мне то, что Богота лишала меня всю мою жизнь.

И я попросил руки Луны.

– Согласна, – ответила она. – Да, для нас трудно подобрать пару. Кому нужны тощая негритянка и рахитичный горец.

Чуть позже, однако, решила подождать по причине навалившегося на меня приступа икоты и нездорового энтузиазма первых дней, поскольку совместная жизнь может привести к появлению детей, а это дело серьёзное, и чтобы сделать такой важный шаг, нужно быть абсолютно уверенным во всем.

– На самом-то деле я не знаю кто ты такой, – прошептала она, когда мы изможденные после головокружительной любви, лежали рядом. – Ты мне нравишься, я чувствую себя счастливой рядом с тобой, но хочу, чтобы и мои дети гордились своим отцом. А те, кто приезжают из столицы, имеют дурную славу. Расскажи мне о себе.

Как вам это нравится?

И что я мог ей рассказать?

То, что вам сейчас рассказываю? Чтобы она узнала, что отец её детей побирушка, вор, грабитель, торговец наркотиками и убийца?

Но самое поганое в этом то, что я не умею врать, придумывать разные истории. Если бы у меня это получалось, то, скорее всего, нарассказывал вам таких «сказок», что уши обвисли. А так пришлось претвориться, будто сплю, и надеяться, что со временем моя любовь убедит её.

У неё был небольшой ларек, где она торговала фруктами, как раз напротив площади «Плаза де лос Запатос Бьехос», но все время ходила без гроша в кармане. У неё не было денег, чтобы купить одежду, но, тем не менее, никогда не жаловалась и всегда говорила, что в Картахене не нужно иметь много, можно обходиться тем, что есть, и при этом оставаться довольным жизнью.

И таких, как она, там было множество. Потому что эти люди с темным цветом кожи приходят в этот мир наслаждаться жизнь, а не вредить ближнему своему.

Я готов был пожертвовать одним яйцом, сеньор, чтобы то ощущение счастья никогда не заканчивалось… Нет, яйцом не получится, лучше рукой, поскольку такая чувственная натура, как Луна, предпочла бы иметь рядом инвалида, чем кастрата.

Её любовь была сплетена из секса и смеха, в разных пропорциях, в зависимости от дня, и было бы глупо думать, что между нами существовали какие-то особенные, романтичные отношения. Не очень-то мы привыкли к романтике.

Хотя… мне не очень стыдно сознаться перед вами, но я тогда совершал поступки романтичные. Все те отношения и чувства были новыми для меня, никогда я такого не испытывал, тогда как для Луны это была одна из многочисленных её историй и потому я сгорал от ревности.

Представляете, такой тип, как я, «сикарио», способный пристрелить собственного папашу, даром что никогда не слышал о нем, бродил, страдая от приступов ревности, как петух в декабре.

Меня всегда преследовал страх, что когда-нибудь и мне перережут глотку.

Но забрать у меня Луну было бы хуже, чем просто придушить. Сама мысль, что мне опять придется жить не слыша её смеха, не вдыхая аромат её тела, казались совершенно непереносимыми, хуже, чем если бы я вернулся в Луриганчо.

Выслушивали вы когда-нибудь исповеди человека влюблённого? Не за этим вы сюда приехали, не правда ли? Но прошу, не торопите меня, поскольку если я не смогу объяснить вам, что значила Луна в моей жизни, то навряд ли поймете причины, почему в дальнейшем я вел себя именно так, а не по-другому.

Прозревший слепой, увидевший наконец луч света, будет менее благодарен, чем я благодарил провиденье, пославшее мне ту мулатку. Воскресший из мертвых найдет меньше причин жить на этом свете, чем она мне дала, атеист, узнавший о существовании Бога, будет меньше благоговеть перед ним, чем я перед Луной.

Все так просто, не правда ли. И мне не стыдно признаться в этом.

А чего я должен стыдиться? Если я смог сознаться, что хладнокровно, без зазрения совести, убил столько людей, то почему я не могу признаться в том, что потерял голову от той женщины, сделавшей меня самым счастливым человеком на этом свете.

Я попросил её оставить свою торговлю фруктами и посвятить мне каждое мгновение её жизни, а в ответ она улыбнулась и спросила:

– Как долго?

– Всегда.

Но это «всегда» ничего не значило для Луны, как и для любой карибской мулатки, слово не понятное, не постижимое. Такое «всегда» для них подобно горькому слабительному, от которого отказываются сразу же, поскольку если они и отдаются кому-нибудь, то длится это ровно столько, сколько продержится желание, а мысль о создании семьи еще не осела достаточно крепко в её мозгу.

– Лучше уж я продолжу торговать дынями и манго, – сказала она. – А то еще очень зеленая для таких серьезных дел.

Вставала она на заре и уходила искать товар, устанавливала навес и начинала зазывать народ и болтать, и смеяться с покупателями, собирающимися отовсюду как мухи.

На самом-то деле она торговала не фруктами, а продавала радость, веселое настроение и потому её манго отличались от остальных, либо все это мне только казалось.

Ближе к полудню я садился в автобус, а затем шел, разыскивая её. Когда весь товар был распродан, мы шли на пляж наслаждаться теплым ветерком и солнцем. А вечером собирались её друзья, и она готовила на всех, и делала все это с искренним удовольствием. Я никогда не слышал, чтобы она жаловалась или сказала, что устала.

Когда все расходились, мы до полуночи занимались любовью.

А на рассвете она опять была на ногах.

Девятнадцать лет, или двадцать… Она сама толком не знала.

В конце концов, в один «прекрасный» день пришел Маррон с такой физиономией, что ничего не нужно было объяснять, и так было видно – наступило наше время.

Вот дерьмо! Настоящее дерьмо, сеньор, дерьмо тысячу раз! У меня было такое чувство, словно под задницей взорвался вулкан Невадо дель Руиз.

Спустя три дня нам принесли два чемодана полных кокаина. Самое любопытное в этом было то, что тогда, в джунглях, я насмотрелся на кокаин предостаточно и воспринимал его не более, чем простой белый порошок, пусть и стоящий уйму денег, но сейчас я смотрел на него так, как будто в руках у меня был бочонок с нитроглицерином.

Роман и я прекрасно понимали, что, начиная с этого момента, наше положение стало очень сложным, если полиция «возьмет» нас вместе с этим грузом, то будет плохо, но если мы не довезем чемоданы в целости и сохранности и не передадим в нужном месте, то будет гораздо хуже, будет несравненно хуже…

И только тогда Маррон Моралес сознался, что владельцы «товара» не были его друзьями, а весьма «сложная» публика, контакт с которыми ему помогли установить какие-то там знакомые знакомых и будет лучше для нас обоих, если мы в точности исполним все их инструкции, поскольку это был единственный путь избежать опасных ошибок.

Оба мы прекрасно понимали, что если «наркос» доверяли кому-нибудь полтора миллиона долларов, то не для того чтобы те начали играть с их деньгами, особенно в таком случае, как наш, когда, судя по всему, наши «благодетели» не принадлежали ни к одному из четырех или пяти семейств, входящих в состав Медельинского Картеля, для которых подобные суммы входят в допустимые пределы риска их фантастического бизнеса.

Мы запихнули чемоданы под кровать и поверьте, сеньор, что, лежа над такой кучей денег, сон совсем не идет в руку, даже после того, как ты занимался любовью до полного изнеможения.

Луна сразу почувствовала, что со мной происходит нечто странное, потому что вдруг встала, зажгла свет и внимательно посмотрела на меня, а потом без каких либо извинений или намеков прямо спросила, какого черта я стал похож на человека, сидящего в мешке со вшами.

А у меня было полное ощущение, что мир вокруг меня рушится, но и одновременно с этим я очень любил её, чтобы открыто врать, поэтому у меня не оставалось другого выбора, кроме как рассказать ей всё честно и откровенно.

Она выслушала внимательно, подумала немного и потом спокойно сказала:

– Хорошо! Если все так, как ты рассказал, то я еду с тобой.

После этих слов я буквально окаменел, полностью превратился в кусок льда.

Я начал было возражать, пытаясь объяснить какому риску она подвергается, но в ответ было сказано, что такому же как и я, и что мы вместе не только для того, чтобы потеть в постели и, потом, ей всегда хотелось побывать в Соединенных Штатах.

Пришлось напомнить, что это не простая туристическая поездка и если нас схватят с пятидесятью килограммами кокаина на руках, то проведем очень и очень много времени за решеткой. Но и этот аргумент не помог сдвинуть её с места, в ответ она лишь заявила, что если мы не едим вместе, то на этом наша история любви и закончится.

Какая твердолобость, сеньор! Просто кошмар! Я никогда так близко и такое продолжительное время не общался с женщиной. Для меня всегда они были существами, которым платишь и потом сразу же забываешь. Но в тот день я обнаружил, что у них может быть необыкновенная сила воли и чертовски трудный характер.

– Я же вернусь! – повторял ей, изо всех сил стараясь удержать её как можно дальше от наших дел. – Клянусь!

Но в ответ она заявила, что как только я уйду, то стразу же затащит в постель первого встречного, а таких типов, готовых завалиться с мулаткой в койку более чем предостаточно в Картахене, можете ни сколько в этом не сомневаться.

И чтобы вы сделали на моем месте?

С одной стороны я был просто восхищен силой её любви, но с другой меня ужасала сама мысль, что по моей вине она угодит за решетку и годы в тюрьме убьют её волшебный смех.

Я посоветовался с Романом, но ничего путного из него не удалось вытянуть, и, судя по всему, он сам был так напуган всем этим делом, в которое мы впутались, что ни одной здравомыслящей идеи в его голове не осталось. Он всегда был «мальчиком-паинькой», болтуном, способным с видом невозмутим, как у Марлона Брандо, спустить все состояние, но он никогда не был преступником, никогда не был торговцем наркотиками.

Преступниками либо рождаются, либо становятся, за исключением случаев подобных Марону Моралесу, которого и сам «Дракула» не смог бы превратить в плохого.

Он обгадился, сеньор. Он обмочил все свои портки, и может быть поэтому не особенно противился идее, что Луна присоединится к нам, полагая, наверное, что чем больше будет нас, тем меньше вины ляжет на каждого.

Ну и денег также. В какой-то момент он осторожненько так намекнул, что если я соглашусь сделать все один, то ему будет достаточно небольших комиссионных за посредничество.

Но как я смог бы организовать передачу двух чемоданов, набитых опасным «товаром», в чужой стране, где в придачу говорят на неизвестном мне языке? Роман кое-как говорил по-английски и был знаком с владельцами кокаина, тогда как я не знал ровным счетом ничего.

Было ясно, что нам нужно было держаться вместе во всей этой авантюре. К тому же, ключевой момент, когда можно было раскаяться и отказаться, давно прошел, во-первых, потому что мы уже растратили весь аванс, а во-вторых наркоторговцы – это не тот сорт людей, с которыми можно вот легко договариваться, а потом отказываться, словно меняешь носки.

Единственное, что нам оставалось при подобных печальных обстоятельствах – усесться на эти пятьдесят килограммов белого динамита и ждать, когда за нами придут, поскольку мы до сих пор не представляли каким образом доберемся до Штатов.

Наконец, однажды вечером, как только стемнело, объявился некий тощий негр. Вначале он пытался возражать, что нас будет трое, а не двое, как было условлено, но потом согласился, потому что не оставалось времени обговорить это с кем-то там, наверху, да и был он всего лишь простым провожатым, «шестеркой».

По дороге он зашел в лавку и зачем-то купил самый крепкий гамак и там же докупил воды и съестных припасов.

Около полуночи он отвел нас к одному из причалов, что тянутся вдоль всего проспекта Санчо Лименьо. Там мы сели в небольшую лодку, с мотором который еле-еле тарахтел, и больше напоминало шёпот умирающего.

Пересекли залив рядом с островом Терра Бомба и направились к нефтяному терминалу, где под погрузкой стояло четыре огромных корабля.

Там везде горели огни, но их палубы находились так высоко, а мы были такими маленьким, что было маловероятно, чтобы нас заметили.

Наконец наш провожатый заглушил мотор и начал грести, пока не причалил к одному из рулей самого огромного из стоявших там кораблей.

Не будет преувеличением сказать, что сам руль раз в пять превосходил нашу лодку, а сам танкер поднимался над нами на высоту десятиэтажного дома.

Это впечатляло.

Предполагалось, что я был самый сильный и смелый из троих, и то, у мня от страха тряслись поджилки, что же должны были чувствовать Луна и Роман, которые считались слабее меня.

Маррон не проронил ни звука. А Луна вся тряслась.

Оказаться под кормой того стального монстра, в длину превосходящего футбольное поле, ночью, не умея плавать – это блюдо не каждому придется по вкусу, и поверьте у меня на мгновение возникло желание попросить того тощего негра отвезти нас обратно на берег.

Но времени на это не осталось, потому что он вдруг забрался на руль, затем как обезьяна вскарабкался по нему и исчез в огромной темной пещере, что находилась над нами. И только там зажег фонарик, осветил некое подобие свода, располагающегося на высоте метров двух от поверхности воды, чья самая высокая часть поднималась метров на семь, или около того.

Там наверху были прикреплены три стальные балки, проходящие под сводом от одного края до другого. Усевшись на них, он сбросил нам веревку, при помощи которой поднял чемоданы и наши нехитрые пожитки.

В это невозможно поверить! Это было нашим «средством передвижения», можете представить? Мы поднялись туда вслед за ним, стараясь объяснить ему, что это самое настоящее сумасшествие, какое до этого ни кому не приходило в голову, но в ответ он сказал, что лишь исполняет приказ.

Я заявил ему, что мы ни куда не поедем.

– Сам смотри – равнодушно ответил он – тот, кто вернется на берег, может считать себя покойником. Эти сукины дети не шутят.

Я взглянул на Романа, он стал бледнее того самого кокаина, и понял, что тот дурковатый негр был прав и мы давно уже прошли точку возврата.

– Забери тогда хоть её с собой – умолял я его.

– С моей стороны никаких проблем, – спокойно сказал он, после чего я занервничал еще больше. – Но здесь я ни за что не отвечаю. А она теперь знает и способ доставки, и сам корабль… не думаю, что это им понравится.

Не нужно быть смышленым малым, чтобы понять – он не шутит. Если кучка «наркос» разработала какую-то новую, не «засвеченную» до сих пор систему доставки «товара», то, само собой разумеется, они не позволят ни одному человеку, знающему про все это, разгуливать свободно. Поверьте мне, сеньор, это отпетые убийцы. Типы, которые платили мне за «работу» крошечную часть от тех денег, что оборачиваются в этом бизнесе. Скорее всего, уже на следующий день какой-нибудь грузовик переехал бы и Марию Луну и её скромный киоск, смешав все в сплошную фруктовую кашу.

Сама по себе Картахена городок спокойный, но до тех пор, пока туда не нагрянут эти «наркос», готовые разрушить и развратить все, что им попадется на пути.

Провожатый, чьё имя я так никогда и не узнал, объяснил нам, что если мы расположимся удобно, то всё путешествие будет не таким уж и неприятным, единственное за чем нужно следить – это то, чтобы мы всегда были привязаны, и чтобы нас никто не заметил, когда доберемся до условленного места.

Для этого нас снабдили надувным плотом с длинной веревкой, веслами и насосом. По прибытии в Штаты, нужно было дождаться ночи, погрузить кокаин на плот и грести к берегу.

– И никаких проблем, сеньоры! – заверил негр, обнажив в улыбке огромные белые зубы. – Никаких!

Сукин сын! Для него, конечно, никаких проблем, спустя полчаса он уже будет тискать какую-нибудь мулатку и лизать ром из бутылки, а мы повиснем на этих балках, как цирковые мартышки или как перепуганные куры.

Я попросил его, чтобы он забрал с собой Луну и ни кому об этом не рассказывал, но он и в этот раз наотрез отказался, объяснив, что рискует собственной шкурой, поскольку скрыть что-то от «боссов» также невозможно, как укрыться от всевидящего ока злобного божества.

Если бы у меня был под руками пистолет, я бы его точно пристрелил, но пистолет лежал на дне рюкзака и не думаю, чтобы он стал дожидаться, пока я буду рыться в мешке.

В конце концов, должен признать, что в какой-то степени он был честен перед нами.

За всё это время Луна не проронила ни слова. Её темная, бархатистая кожа стала какого-то зеленоватого оттенка, а выразительные, полные жизни глаза округлились еще больше и сделались просто огромными, но, следует признать, она достойно приняла то, что забралась в эту ловушку, на что сама напросилась, и не плакала, не закатывала истерики, как повели бы себя другие женщины в подобной ситуации.

Мулаты – они фаталисты, сеньор. Должны быть такими, иначе они не мулаты.

Роман Моралес побелел, как снег, застыл, словно каменный, и отказывался принять всю ситуацию с похожим хладнокровием.

Сколько раз я наблюдал за ним в казино, когда он с безразличным видом важного господина, у которого предостаточно в карманах монет, проигрывал все до последнего сантима, но в тот момент он беспокоил меня очень сильно, поскольку создавалось впечатление, что еще немного и его хватит удар или сердечный приступ.

Он всегда шутил, что сердце подвело его в неподходящий момент и то лишь потому, что это не случилось, когда нужно было, но поверьте, тогда как раз и наступил момент подходящий, и еще немного и его сердце разлетелось бы на куски.

Вот так все оно и было. Больше всего меня беспокоило как молчание Луны, так и состояние моего друга, когда вдруг увидел, что негр решил покинуть нас не прощаясь, забрался на руль, присел и ловко спрыгнул в лодку. Только мы его и видели, растворился в ночи.

Какой кошмар, черт побери! Было такое ощущение, что стоит протянуть руку и можно окунуть пальцы в наш страх, настолько густой был он и так плотно заполнил все пространство вокруг нас под тем металлическим сводом. После того, как тощий исчез, мы сидели на этих металлических перекладинах, словно прибитые гвоздями, не могли пошевелиться от ужаса и отказывались принять происходящее с нами.

Мы смотрели друг на друга в неверном свете фонаря, что негр подвесил где-то внизу, под нами, и были похожи на летучих мышей, забравшихся в самый верхний, в самый темный угол пещеры, вот только летать мы не умели. Да что там летать, мы пошевелиться боялись.

Первое мое желание было надуть проклятый плот и убраться оттуда, как можно быстрее. И как бы не были опасны «наркос», но тот металлический пантеон наводил на нас просто ужас, и я вовсе не собирался пересечь море, болтаясь на какой-то перекладине.

Предпочитал встретиться с десятью «сикариос», но на суше, чем оставаться там, между морем и стальной стеной, еще хоть одну минуту. Там и так места было мало, что дышалось с трудом, но что будет, когда этот монстр начнет двигаться.

Поверьте, сеньор, надуть плот оказалось задачей далеко не такой простой.

Надуть этот плот длиной метра три при помощи насоса, который постоянно соскакивал, да еще в темноте, да еще с трудом удерживая равновесие на металлической жердочке, оказалось делом, с которым я справиться не смог, и хотя Луна и Роман пытались помочь мне, постоянно рискуя сорваться и упасть куда-то вниз, в кромешную темноту, но спустя час мы так измучились, что решили дождаться дня, в надежде, что при свете дела пойдут лучше.

Подвесили гамаки почти в пустоте и, изможденные от напряжения и потраченных усилий, попытались отдохнуть хотя бы пару часов.

Вы когда-нибудь просыпались с ощущением, что огромное животное пожирает вас? Надеюсь, что такого с вами не случалось, ощущение, знаете ли, очень тревожное и не приятное.

А теперь представьте, что покрывшись холодным, липким потом вы просыпаетесь и обнаруживаете, что ваш сон превратился в реальность.

Вот так, приблизительно, все и произошло.

Когда я проснулся, день уже наступил, и странный, зеленоватый свет заполнил все пространство и придал всему необычные очертания, но когда я посмотрел вниз, то, Господи, чуть не вывалился из гамака.

Вода поднималась! Святые угодники! Вода поднялась метра на два и перекрыла нам выход. Мы полностью оказались в ловушке. И теперь нам и плот не помог бы выбраться оттуда, потому что тот металлический свод превратился в герметично закрытую ловушку.

Не говорите глупости! Какое там волнение на море? Если бы были волны, то корабль поднимался и опускался вместе с ними.

Одуревший от страха Роман Моралес спустя минут десять, еле-еле шевеля языком, объяснил, что происходит. То не вода поднималась, а танкер опускался.

За то время пока мы спали, огромные резервуары заполнялись нефтью и, соответственно, ватерлиния поднималась, пока не достигла входа в «пещеру».

Безо всяких сомнений негр знал про это. Знал, что произойдет и потому поспешил убраться с корабля, когда он был еще пустой, исчез ровно до начала загрузки.

Но на сколько этот проклятый танкер могли загрузить? Знаете про это что-нибудь, сеньор?

Когда Мария Луна проснулась, то сразу же начала биться в истерике, и не схвати я её за шею, пообещав придушить, если она не прекратит орать, то немедленно спрыгнула бы в воду, в чем я ни сколько не сомневаюсь, поскольку и сам готов был это сделать. И сразу же пошел бы ко дну, как кусок свинца, но лучше уж так, чем висеть там, наверху, ожидая пока уровень воды поднимется настолько, что покроет нас с головой.

И Романа Моралеса также.

И вас бы, за компанию, если бы вы были там с нами.

Умеете плавать? И даже подныривать, чтобы выбираться на поверхность? Ух, вы ловкач! Но мне бы было интересно посмотреть на вас там! Ах, как бы мне хотелось посмотреть, как бы это у вас получилось – нырнуть в воду, потом проплыть под днищем, вынырнуть с другой стороны в заливе, где, как говорят, водятся акулы и проплыть еще хрен знает сколько до ближайшего берега.

И если бы у вас это получилось, то… извините, вы кузен самого Рембо.

Я-то буду из Боготы, как и Роман Моралес, и в реке, где мы купались, вода едва доходила нам до живота.

Луна родилась в Картахене и день-деньской торчала на пляже, и хотя умела плавать, но как только вода поднималась до уровня её носа, то тут же выскакивала на берег.

Тогда море показалось мне более «не проходимым», чем стальные пластины, из которых был сварен свод у нас над головами.

Трудно говорить о том, что произошло в тот день.

Я не достаточно красноречив, чтобы подробнее описать глубину ужаса, который мы испытали. Слов не хватает.

Да какие там слова… чтобы вы поняли, друг мой. Могу я вас называть другом? Прекрасно… не придумали еще такие слова, которыми можно было бы описать, что там произошло.

А вода продолжала подниматься.

И не было никаких сомнений, что та «пещера», то место было абсолютно герметично.

Понимаете теперь, если бы мы не утонули, то у нас мог закончиться воздух, и мы бы просто там задохнулись.

Как вам это нравится?

Дайте подумать. Сейчас закрою глаза и представлю, будто я опять попал туда, хотя клянусь, не имею ни малейшего желания вспоминать все это.

Иногда в темноте, когда я уже засыпаю, пред моими глазами снова и снова проходят те сцены и образы. Я их столько раз переживал заново во сне, что больно говорить об этом.

Подождите, вспомнил! Луна перестала кричать, а Моралес начал плакать.

А потом и Луна присоединилась к нему и начала рыдать, а про себя я не помню: то ли тоже начал плакать, то ли нет… не помню, но если кто-то и скажет, что начал, тут же поверю ему.

Кажется, я вам уже говорил, что в детстве никогда не плакал? Может именно там скатилась первая моя слеза, и не из-за страха смерти, умирать легко, а потому что я все время смотрел на лицо любимой женщины и понимал, что навсегда потерял её и её необыкновенный смех.

А смех Марии Луны стоил не одну жизнь.

И уж тем более не такую, как моя.

Друг мой!

А вы знаете, мне нравится называть вас другом. Это лучше, чем сеньор, а то мне уже надоело обращаться к вам таким образом. И если после того, что вы выслушали про меня с таким терпением, не стали моим другом, то тогда уж и не знаю, кто может стать им в этом мире.

Может быть, я и плакал в тот день, в тот самый момент или позже, точно не помню, но совершенно уверен, в моем горле скопились реки таких жгучих слез, что я даже охрип.

Какой там был свет! Зеленый и холодный! Под нами сверкал изумруд размером больше, чем эта комната, и он поднимался и тянулся к нам, словно монстр из фильмов, чтобы сожрать заживо.

Страх превратился в панику.

А потом появились маленькие рыбки. Такого, наверное, размера. Крохотные. И, не поверите, но их появление сразу же успокоило меня. Я вдруг осознал, что это сверкающее пятно – не какой-то там монстр, а всего лишь вода, море и оно больше не будет подниматься.

Я догадался, что те, кто засунул нас сюда, в этот стальной грот, знали что делают, потому что вместе с нами заперли здесь и свои пятьдесят килограммов кокаина, а такие вещи стараются не терять ни при каких обстоятельствах. К тому же, вспоминая комментарии негра, я догадался, что это был не первый раз, когда перевозили «товар» таким способом, а это значит, что система как-то работала.

И если другие умудрились выжить, то у меня тем более это получится, потому что, в конце концов, я был «гамином», который прожил два года в канализации, двадцать на улицах Боготы и шесть месяцев за решеткой в Луриганчо.

Поверьте мне, но те рыбки спасли меня. Они вернули меня в реальный мир, а с реальностью, какой бы жестокой она не оказалась, я привык иметь дело.

И я как-то сразу успокоился.

Уровень воды замер где-то в полуметре над краем. Я кое-как успокоил других, заставил их понять, что все прекратилось и мы вроде как в безопасности, в относительной безопасности, пока будем следовать инструкциям того тощего негра, а для этого нужно все закрепить и привязать самих себя, чтобы не упасть в море, все остальное определится и утрясется со временем.

У нас была вода, еда, одеяла, гамаки и две бутылки рома. Единственная наша проблема – это страх и с ним нужно было что-то делать.

Вроде как они все поняли и согласились. Мария Луна перестала плакать, а Моралес трястись, как будто у него был приступ лихорадки, и минут через тридцать мне показалось, что мы кое-как, но кризис все-таки преодолели.

А потом началось самое плохое.

Нечего удивляться! Да, «самое плохое»! И если будете писать эти слова, то пишите их с заглавной буквы.

Вначале послышался отдаленный шум, словно брюхо того огромного стального кита начало шевелиться, затем последовал визг цепей, царапающих обшивку, и наконец начался ад.

Поднялся непереносимый грохот, будто миллион сумасшедших кузнецов принялись одновременно стучать по голове, и внезапно, прямо под нами, огромный винт начал вращаться, с каждой минутой все быстрее и быстрее, выбрасывая с такой силой потоки воды, что поднятые им волны начали хлестать по стенам той стальной пещеры, поднимаясь вверх выше и выше, захлестывая нас с головой.

И тогда я понял, что это странное место было сконструировано специально, поскольку винт находился не сзади корабля, а немного под корпусом и воде требовалось пространство, чтобы свободно уходить, и тут мы как раз и спрятались.

Если у вас имеется объяснение получше, то мне хотелось бы его выслушать. Ничего не понимаю про корабли и будьте уверены, что это был первый и последний раз когда я забрался на один из них.

И когда спустя минут десять винт стал вращаться в полную силу, то я обмочился в штаны.

Думаю, что вы бы еще и обгадились.

Получается, что мы висели над самой необычной мясорубкой, какую трудно вообразить себе. Из-за не прекращающегося грохота голова буквально раскалывалась, а волны, поднятые винтом, окатывали нас с головы до ног.

Более чем достаточно! Я бы сказал, слишком, даже для меня, который наивно полагал, что в состоянии вынести все.

Будь они прокляты! Будь прокляты те сукины дети, заставившие пройти человека через весь этот ужас, лишь для того, чтобы доставить все это дерьмо в Штаты! Думаю, это был первый раз в моей жизни, когда я поклялся, что если выберусь отсюда живым, то убью их всех, а вы уже осведомлены, что я убивал и за меньшее.

И кто бы ни были те люди, ответственные за то, что мы оказались в столь ужасной ситуации, они заслуживали больше, чем просто смерть. То, что они заставили нас перенести, было хуже, чем если бы они просто убили нас.

Это была не прекращающаяся агония ужаса, еще более не переносимая из-за постоянного шума, от которого голова готова была лопнуть, и от этого все теряло значение, все путалось и трудно было понять где ты сейчас находишься и что с тобой происходит.

Спустя много времени, сколько сказать не могу, но вода начала подниматься и опускаться, из-за волнения на поверхности моря. Иногда уровень воды опускался настолько, что вход открывался и внутрь проходил свежий воздух, а иногда он поднимался настолько, что почти достигал наших перекладин, где мы висели.

Каждый такой удар волн мог стать для нас последним, одна из волн, большая, это должно было быть в Карибском море, подняла нас так высоко, что мы едва не разбили головы о стальной потолок. Но я не имел ни малейшего понятия какой высоты бывают волны в Карибском море. На тот момент у меня не было возможности подумать об этом. Нужно было держаться за перекладину изо всех сил.

Позвольте мне не вспоминать об этом, а лучше и забыть совсем! Сжальтесь, не просите, чтобы я рассказал какой была та ночь.

Даже я не могу это рассказать.

Ни я, ни кто-нибудь ещё.

В какой-то момент той ночью, когда не знаю, но Роман Моралес сдался, и его сердце наконец-то оказало ему ту долгожданную услугу, о которой он столько времени и так настойчиво просил.

Умер от ужаса, спекся.

Когда наступило утро, он уже был труп, хотя я и не очень разбираюсь в этом, но страх убил его и, наверное, это было именно то, что он и хотел с самого первого момента, как мы попали туда.

Нет. Я к нему даже не прикоснулся.

Оставил там висеть, потому что если бы я его сдернул вниз, то тот винт немедленно превратил его труп в фарш для рыб, и мне тогда показалось, что такой человек, как он, не заслуживал подобного конца.

Может быть, он до сих пор висит там. Эта могила ни чем не хуже других, самый, наверное, большой пантеон, какого ни у кого никогда не было, целый огромный танкер, перемещающийся постоянно из одного океана в другой.

Жутко? А я предупреждал, что лучше было бы не продолжать рассказывать мою историю, но вы настояли и теперь давайте глотать всю эту горечь вместе. Такова вся моя жизнь. И если вам кажется «жутким», что его труп остался висеть под кормой того корабля, то теперь представьте, что должен был чувствовать я все то время, сколько длилось путешествие.

Четыре или пять дней, точно не знаю.

Может неделю.

Если уж быть совсем точным, то целую вечность.

Время измеряют часы, но одновременно оно есть самая изменчивая субстанция в восприятии человеком.

Мои дни, наполненные счастьем, показались секундами.

Время, проведенное в Картахене, когда я наслаждался солнцем, смехом Луны, все это превратилось в нечто эфемерное, пронесшееся настолько быстро, что я иногда сомневаюсь, а происходило ли оно вообще со мной или только привиделось.

Но вот то путешествие не заканчивается до сих пор. Редкая ночь, когда я не просыпаюсь от шума проезжающей машины, в полной уверенности, что мясорубка всё ещё крутится у меня под кроватью.

Луна свернулась клубочком и почти не шевелилась. Скорчившись в своём гамаке, закрыв уши ладонями, съежившись и сжавшись, стала похожа на существо, приготовившееся вернуться в лоно своей матери, а иногда мне казалось, что она совсем не дышит.

Наконец корабль остановился.

У меня возникло такое ощущение, что мир перестал вращаться вместе с винтом, и вместо привычной уже ревущей пены, появилась спокойная, прозрачная вода, сквозь которую можно было видеть камни на дне.

Я думал, что умер.

Клянусь вам. Минут, наверное, десять у меня было такое чувство, будто все наконец-то кончилось и для меня, и я вошел в тот длинный туннель полный света и спокойствия, который, как говорят, ожидает каждого покойника.

Потом, судя по всему, началась разгрузка, уровень воды стал опускаться. И когда вода ушла вниз на полметра от верхнего края свода, открыв выход, я вскарабкался на руль, выглянул наружу и осмотрелся по сторонам.

Не так много удалось разглядеть. С одной стороны виднелась какая-то башня, от которой к кораблю шли трубы и шланги, чуть дальше, на расстоянии, наверное, с километр располагался пляж с небольшими домиками, разбросанными по всей его длине. А еще дальше, достаточно далеко, поднимались большие здания из сверкающего стекла.

Это, судя по всему, и были Штаты.

Я вернулся, чтобы рассказать Луне, но она меня не слушала.

Я кричал на неё, я тормошил и толкал её, и, не сдержавшись, влепил несколько пощёчин, но все было напрасно, она оставалась в той же позе, сжавшись в комок, ни на что не реагировала, и хоть глаза её были широко раскрыты и смотрели прямо на меня, но меня она не видела, словно перед ней стояла не проницаемая стена.

И тогда я заплакал. И плакал, наверное, полчаса, а может и больше.

Представляете, что значит видеть её в таком состоянии, превратившуюся в неодушевленный предмет, в своего рода растение, или в огромный зародыш, отказывающийся выбраться из лона матери. Видеть и понимать, что я потерял здесь единственное существо в этом мире, сделавшее меня счастливым.

И что такого в том, что я – мужчина, и плакал? Плакал перед трупом моего друга и того немного, что осталось от женщины, которую любил. И перед кем я должен был сдерживаться?

В течение многих часов я просидел там перед ней, рассказывая свою жизнь, точно так же, как это делал для вас и не нашел в ней, в своей жизни, ничего такого, чтобы стоило хоть какого-нибудь продолжения.

Хотя нет, кое-что осталась. Осталась ненависть. Ненависть или, если уж быть совсем точным, огромное желание отомстить, и было это чувство настолько сильным, что желчь хлестала из меня пенным потоком, и если бы сам Господь появился передо мной в тот момент, то я, не задумываясь, всадил бы в него всю обойму.

Так уж получилось, и вы, наверное, согласитесь, что меня подвели к такому краю, куда человек не должен подходить даже близко.

Меня толкнули далеко за пределы того, что обыкновенный человек может вытерпеть.

И кто-то должен был заплатить за все это.

Глядя на Романа Моралеса и на Луну, я поклялся, что отомщу, и что любой ценой исполню эту клятву.

Час спустя, уже достаточно успокоившись, я надул плот и оставил его висеть на перекладинах, а когда наступила ночь, спустил на воду, погрузил туда оба чемодана и Марию Луну.

Умеете ли вы грести? Я нет. Вы не представляете как это должно было бы выглядеть смешно, когда смотришь на огни на берегу, понимаешь, что они не далеко от тебя, почти на расстоянии вытянутой руки, и, тем не менее, не можешь сдвинуться с места, потому что этот плот все время крутится, как придурошный, на одном месте.

А на том плоте твоя любимая женщина и наркотики на полтора миллиона долларов.

Любопытная ситуация, не правда ли? Я совсем не представлял где нахожусь и в каком направлении двигаюсь. После того грохота я не слышал ровным счетом ничего, и если бы рядом, метрах в пяти, завыла сирена, то я бы даже не обернулся, и вдобавок ко всем несчастьям я потерял одно весло, что, в конце концов, оказалось не так уж плохо, поскольку я бросил свои безуспешные попытки грести веслами, а просто лег на живот на носу плота и начал подгребать руками, держа курс на ближайший ко мне огонек на берегу.

Не смейтесь, у меня ушла почти вся ночь на то, чтобы преодолеть расстояние немногим более одного километра и только под утро с большим трудом я добрался до берега и вылез на твердую землю, правда достаточно далеко от того места, куда вначале планировал высадиться. Попал туда, куда меня море отнесло.

К счастью вокруг не было ни одной живой души, и я смог спокойно спрятать чемоданы, плот и уложил Луну в каких-то кустах, прикрыв ветвями.

Она продолжала молчать и ни на что не реагировала.

У меня была небольшая надежда, что как только мы окажемся вдалеке от корабля, под горячими лучами солнца, то все поменяется, но то были тщетные надежды, все оказалось бесполезным, она продолжала лежать не шевелясь, будто замерзла, и, казалось, что ничего не осталось в этом мире, способное отогреть её.

Я не знал, что делать.

Вы понимаете меня… Правда, понимаете? Я находился на берегу огромного залива, позади виднелся город, вдалеке несколько кораблей, стоящих на якоре, за спиной проходило широкое шоссе, по которому то и дело проносились современные автомобили и огромные грузовики.

Я достаточно насмотрелся разных американских фильмов, чтобы понять, что мы все-таки добрались до Соединенных Штатов, осталось выяснить куда конкретно я попал.

Но я не знал ни слова на их чертовом языке, а в кармане у меня не было ни гроша и никого знакомых, только в памяти застрял длиннющий телефонный номер, по которому нужно позвонить, когда товар в целости и сохранности будет доставлен.

И так, что у меня было на тот момент – пятьдесят килограммов «коки» и больная женщина.

Я не из тех, кому интересные идеи так и приходят в голову. За свою жизнь я совершил изрядное количество ошибок, и это сделало из меня человека достаточно осторожного и осмотрительного в принятии решений, вместе с тем меня постоянно преследует ощущение неуверенности, что я снова ошибусь.

В очередной раз я попытался «разбудить» Марию Луну, но ничего не получилось. Похоже, что она превратилась в полную «идиотку». Больше для неё я ничего не мог сделать, а потому решил как-нибудь довезти до ближайшего госпиталя, где за ней присмотрят и будут лечить несравненно лучше, чем это я делал.

Еще раз внимательно осмотрелся и постарался до мельчайших деталей запомнить то место, где находился. Под каким-то деревом с красными цветами, растущим меж двух высоких пальм, зарыл оба чемодана.

После всего этого путешествия я так ослабел, что едва мог поднять Марию Луну, что весила, наверное, как пушинка, не говоря уж о том, чтобы нести её на себе в течение длительного времени. Как мог дотащил её до моря и положил на плот, взялся за конец привязанной веревки и по колено в воде, побрел вдоль берега, волоча за собой тот плот.

Казалось бы, что в этом такого, и ребенок бы справился, но эти усилия просто измотали меня.

Раз пять, наверное, я останавливался, чтобы перевести дух, но наконец-то добрался до некоего подобия причала, где старый негр чистил парусные лодки, поливая их водой из шланга и вытирая губкой.

Я вытащил плот на берег, чуть поодаль, и осторожно подошел к нему со спины, напугав того типа почти до смерти… Вообще-то было от чего вздрогнуть, поскольку вид у меня и в самом деле был жуткий: изможденный, грязный, не бритый, с огромным пистолетом за поясом.

И представляете, он говорил на моём языке! Да я был в Штатах, но тот благословенный негр оказался из Доминиканы и прекрасно понимал меня.

Я объяснил ему, что на плоту находится больная женщина, и умолял помочь ей, а также помочь мне добраться до города, до того момента, пока полиция не схватила меня.

– Хорошо, братишка, – ответил он. – но если покажешься на улицах в таком виде, то и десяти минут не протянешь там.

Он отвел меня в какое-то место, где я смог помыться и почиститься, подарил старый рабочий комбинезон и не пожалел, одолжил пару долларов, чтобы я смог купить что-нибудь поесть.

– Я-то знаю как это приехать сюда нелегалом, – заключил он. – Я позабочусь о женщине, и если захочешь узнать про неё, спроси меня по этому номеру. Меня зовут Аугусто.

Всё-таки остались ещё люди на этом свете. И именно тот, в ком я нуждался на тот момент больше всего. Никогда не забуду того, что он сделал для меня, а сегодня меня можно считать человеком богатым.

Я попрощался с Луной, а она все также продолжала смотреть в пустоту, ни на что не реагировать и не слышала меня, и пошел по направлению к городу, сверкающему вдалеке, и, пока шел, думал, что больше никогда не увижу её.

Так оно и вышло. Никогда уж больше я не слышал её смеха и не гладил шелковистую, темную кожу.

С того момента, как я оставил Марию Луну, она окончательно превратилась в «овощ», а ведь была когда-то воплощением веселья и самой жизни, в руках незнакомца в неизвестной стране, я ни одной ночи не мог как следует расслабиться и отдохнуть. Если происходящее со мной, те чувства, бурлящие в моей душе, можно назвать «укором совести», то, клянусь вам, что по отношению к ней я испытываю больше этих самых «укоров», чем к тем, двум дюжинам покойников, кого я собственноручно отправил на тот свет.

В некотором смысле Луна была более мертва, чем те самые покойники, поскольку мертвецы уже покоятся с миром и о них все забыли, но как мне рассказывают, моя мулатка продолжает и в больнице смотреть на стену, не произнося ни полслова.

Как-то я назвал вас «другом» и это вас не смутило. Не будете возражать против того, что я продолжу считать вас своим другом? В этом случае попрошу об одной любезности, очень большом и важном для меня одолжении, в счет всего того, что я нарассказывал вам и что вы собираетесь описать в своей книге.

Почему бы вам как-нибудь не съездить в ту больницу навестить её? Может она хотя бы вас услышит! Может быть, если вы шепнете ей на ухо, только очень медленно и внятно, что я так страдаю из-за всего происшедшего, из-за того, что обрек её на такие мучения, может тогда она решится простить меня.

И даже можете сказать ей, что я не прошу прощения, что мне будет достаточно, если она начнет говорить, произнесет хотя бы одно слово. Мне будет достаточно знать, что она опять живет. Мне будет достаточно того, что она опять начнет смеяться, пусть я никогда более не услышу её смеха.

Мне так больно!

Хотя… лучше не надо, забудьте. Это не справедливо, что после всех этих бед и несчастий, только меня заботит то зло, совершенное по отношению к Луне и никого больше.

Иногда я бы предпочел, чтобы вы были более общительны, более разговорчивы, более решительны, чтобы хоть как-то принять участие в нашем разговоре, чем всё время прятаться за этим диктофоном, ограничиваясь редкими вопросами или улыбаясь, как улыбается священник в исповедальне.

Ваше мнение в некоторых вопросах пошло бы мне на пользу, хотя, я и решил уже давным-давно, что никогда ни у кого не буду просить помощи.

Оставим все как есть и продолжим. То, что вы приехали услышать, есть история весьма жестокая, безо всяких там глупостей.

Хорошо знаете Майями? Я нет. Даже теперь этот город кажется мне красивым, но и одновременно совершенно абсурдным, каким-то запутанным, который, включая тех, кто здесь родились и выросли, не понимают до конца.

И это не просто набор улиц, зданий и площадей, это также его жители, кто придает городу определенный смысл и в этом смысле у Майями нет никакого смысла.

Кто те люди, что живут там? Те, кто родились там? Кубинцы эмигранты? Эксцентричные миллионеры? Престарелые туристы-пенсионеры? Торговцы наркотой? Или тысячи нелегалов, пробравшихся сюда из всех уголков Южной Америки? Все они рассматривают себя в качестве истинных хозяев Майями, и в глубине души я полагаю, что так оно и есть: все они одновременно и хозяева и никто в этом городе.

Какое бессмысленное, абсурдное место! И сколько порока! У меня нюх на это и на наркотики. Я это вижу сразу же, с первого взгляда. Не зря я все-таки рос вместе с мальцами, которые уже в девятилетнем возрасте столько нанюхались и наглотались всякой этой дряни, вроде «басуко» или «маримба», что никакой рок-певец не проглотит за всю свою жизнь. И мне было достаточно, чтобы сесть где-нибудь в укромном уголке на площади и понаблюдать за происходящим вокруг, и сразу же выделить из толпы тех, кто мог бы оказаться мне полезен и тех, кто на самом деле были замаскированные полицейские.

Полицейский одинаковы везде, не зависимо от того говорят ли они по-английски или на каком-нибудь другом языке.

А настоящие «ёнкис» смотрят на тебя также одинаково везде, хоть и в Нигерии.

У них в глазах всегда такой жадный блеск, людей пристрастившихся к «креку» или к «басуке», что даже мой любимый актер – Аль Пачино, которого я очень и очень уважаю, не сможет повторить и изобразить.

В большинстве своем этих людей считают агрессивными и неуправляемыми, но хорошо известно, что они уже заранее проиграли свою битву, потому что достаточно лишь одного грамма наркоты и такой человек сразу же сдастся на милость победителя. И как я уже говорил, они не хозяева себе ни днем, ни ночью, и единственный их интерес в этой жизни – это не прекращающийся «сон», полный видений, и так будет продолжаться, пока не протянут ноги.

Ну, я и «прижался» к одному из них, самому «голодному». Мы поговорили немного о «товаре».

Он разъяснил мне кое-что, но самое главное, что меня больше всего тогда интересовало, это стоимость тех двух чемоданов, спрятанных на берегу, здесь, на этой площади, доходила до четырех миллионов.

Понимаете теперь? Жизнь Романа Моралеса, болезнь Луны и все то, что я перенес и вытерпел, стоило два с половиной миллиона долларов.

Это разница между стоимостью кокаина в Картахене и в Майями.

И, по мнению хозяев этой «дури», из-за этой разницы можно поиграть чужими жизнями.

Но они не учли одной маленькой вещи – одна из этих жизней была моя.

И еще жизнь, несчастного парня, который никому не сделал ничего плохого, и что еще хуже, жизнь невинной продавщицы фруктов, чей сказочный смех стоил много, много больше, чем эта цифра.

Там же, на площади, мы договорились с моим «другом». Простите, что называю его так же, как вас, но, откровенно сказать, позабыл имя этого типа, если он, вообще, назвался как-нибудь именем.

Договорились, что если он подыщет для меня хорошего покупателя на два килограмма «коки», то получит с этой сделки десять тысяч долларов.

После этих слов у бедолаги челюсть отвисла от удивления.

Он смотрел на меня с открытым ртом, как дурачок, и, наверное, уже подсчитывал в уме сколько доз сможет прикупить на эту астрономическую сумму. Попросил меня, чтобы я подождал, и спустя полчаса прислал одного зализанного кубинца с физиономией, словно у него отцов было больше, чем у американской конституции. Встал он напротив меня и безо всякого предисловия рявкнул:

– Откуда достал столько?

– Я колумбиец.

Магические слова! Открывают любую дверь без ключа, словно заклинание.

А тот тип-то оказался не так прост, хоть и был кубинцем, понял в каком положении я нахожусь, посмотрел на меня внимательно и одолжил триста долларов, чтобы я прикупил себе какой-никакой одежонки, подыскал гостиницу и чтобы на следующий день был в указанном месте с двумя килограммами «товара».

– Здесь же, – сказал он. – Сюда и принесешь «порошок».

Еще раз внимательно посмотрел на меня и поверил.

Подобные сделки именно так и заключаются. Если ты в деле, то достаточно кинуть на кого-нибудь взгляд, и ты уже знаешь серьёзный это человек или «фуфло».

Тот зализанный кубинец, порождение семи путан, в случае чего не сомневался бы ни секунды и порезал меня на куски крышкой от консервной банки, но он сразу же почуял, что я пахну деньгами, хоть и вид у мня был ободранный, и все-таки рискнул одолжить триста долларов, с тем, чтобы впоследствии получить триста тысяч.

Сто баксов я потратил на одежду и еду, на двадцать купил чемоданчик и еще двадцать на информацию об отеле, где не задают глупых вопросов.

Чтобы не вдаваться в ненужные подробности, скажу лишь, что в тот же день сходил за «товаром», взял два кило, остальное оставил в тайнике и этой же ночью все продал кубинцу без малейших проблем.

Посреднику – «ёнки» я отстегнул обещанные десять тысяч, после чего он тут же исчез.

Продал дешево. Но, несмотря на скидку, всякие комиссионные, несмотря на то, что часть денег я отдал старому Аугусто, с тем, чтобы он присматривал за Луной, на руках у меня все равно осталось около пятидесяти тысяч. И даже в Майями это была «куча» денег, особенно если знаешь, что еще сорок восемь килограммов надежно припрятаны в тайном месте на брегу.

Заполучить фальшивые документы в Майями раз в тысячу проще и дешевле, чем настоящие. И такие там работают «умельцы» в этом деле, что и эксперты, поднаторевшие в этом деле, не всегда могут отличить паспорт поддельный от настоящего.

Люди говорят, а я им верю, что почти половина всех денег, что «крутятся» во Флориде – деньги настолько «грязные», что в них больше дерьма, чем бумаги, и соответственно вокруг них, денег этих, всегда вьется предостаточно типов с отличным чутьём на дерьмо. Это к тому, чтобы вы поняли все правильно.

Тот город весь прогнил и пропитался коррупцией, хотя по телевизору регулярно говорят, будто это не та коррупция, а какая-то более сложная. И, несмотря на то, что у них сейчас нет «гаминов», живущих в канализации, но не далек тот день, когда дети негров и нелегальных иммигрантов закончат свое существование именно таким образом.

Никогда в жизни не видел я столь величественных небоскребов на расстоянии всего метров в триста от районов, где и шагу нельзя ступить, чтобы тебя не ограбили.

Поселился я в гостинице «Майями-Бич» – отель скромный, тихий, но в то же время элегантный. Паспорт у меня был выписан на некоего коммерсанта из Эквадора, родом из местечка Вилкабамба. Я ни малейшего понятия не имел где это, потом уже, значительно позже, выяснил, что это небольшой городок в горах, где люди живут лет по сто, а то и дольше.

Что-то, не очень в это верится. Однажды я спросил одного старичка верно ли, что говорят про эту Вилкабамбу, а в ответ он сказал, что существует единственный способ, как это можно проверить: самому родиться в прошлом веке.

Так вот, в этой Вилкабамбе, вроде как, полно людей с таким прошлым.

Тот тип, что приготовил мне фальшивый паспорт, похоже, обладал хорошим чувством юмора.

Без сомнения, вряд ли кто в Майями доживет до этого почтенного, столетнего возраста. Однако, особенно зимой, в городе появляются такие места, где поневоле создается странное впечатление, будто из жителей остались только те, кому не меньше семидесяти.

Говорят, что это рай для пенсионеров среднего класса. Да, но только в том случае если сможешь купить себе дом и окружить его забором с колючей проволокой, по которой пущен электрический ток, иначе… иначе тебя так и будут грабить, и в этом случае спокойнее будет обосноваться где-нибудь в джунглях.

Я уже говорил, что так никогда и не понял как и чем живет этот город. Отчасти из-за того, что не знал язык, хотя испанский там используют не реже, чем английский, а еще потому, что мне это было не интересно.

С самого первого дня я прекрасно знал, что хочу получить от Майями и сделал все возможное, чтобы добиться этого.

Как только я почувствовал себя более-менее уверенно, освоился со своим новым именем и привык к отелю, то сразу же позвонил Рамиро. Успокоил его, сообщив, что жив и здоров, и узнал как там дела в нашем «Подвале».

Ну, Рамиро первым делом, конечно же, обругал меня за то, что столько времени не давал о себе знать, спросил про Луну, о которой я ему рассказывал, опечалился, узнав, что наша история любви закончилась. Само собой я ему не рассказал, что произошло, ограничился лишь сказав, что мы расстались.

Бедный Рамиро! Представляю, что он подумал, будто я наконец-то нашел женщину, похожую на Эрминию, которая поможет прочистить мне мозги.

Скорее всего, так бы и вышло. Если бы она согласилась выйти за меня замуж, то, наверное, так бы и сделала.

Кто знает? Есть вещи, о которых я старался не думать, по причине, что могу стать иррационально агрессивным, а для того, чтобы успешно завершить задуманное, мне нужно было иметь голову холодную и ясную.

«Элукубрация»… Так, кажется, говорится? Чертово словечко, никогда на выходит с первого раза. Никогда у меня не получалось рассуждать про то, что могло бы получиться или нет, для этого нужно иметь воображение, а у меня его отродясь не было, и про это я уже говорил много раз.

Может быть, к этому времени я уже был бы отцом двух маленьких мулатов или окочурился после очередного приступа смеха.

Дружище, как же мне не хватает её смеха! Как он мне нужен! Помню, что как-то ночью, в самый огненный, самый страстный момент я начал шептать: «Ухожу, ухожу…» и эта сукина дочь не задумываясь ответила: «Так захвати с собой зонтик, там дождь идет».

Понимайте как хотите. Я-то ни куда так и не ушел, и зонтик с собой не взял.

И так оно было всегда.

А сейчас еле-еле шевелит глазами, когда с ней разговаривают.

Нет. Не хочу её видеть.

Я обеспечил её всем необходимым до конца дней, но когда нужно было плакать, тоя уже плакал, а больше сил нет…

Хочешь, скажу одну вещь, друг? Думаю, что никогда больше не пойду навещать её, потому что в один прекрасный день я обнаружил, что в глубине души жалею себя больше, чем её.

Получается, что у неё отсутствует рассудок, а мне не хватает её.

Полагаю, что если кто-то идет на кладбище помолиться на могиле любимого человека, то мысленно видит его таким, каким он был при жизни, и когда разговаривает с ним, мысленно слышит ответы, словно с ним разговаривают откуда-то издалека.

Но идти в тот госпиталь и видеть, как Мария Луна превратилась в «лохмотья», и с её губ не слетает ни одного слова – это совсем другое, и я, который стольким помог превратиться в мертвецов и при этом даже не моргнул глазом, не могу это сделать, у меня просто нет сил смотреть на весь этот спектакль.

Но, давайте оставим это! Важно то, что после моего разговора с Рамиро, после того, как узнал что и как происходит там, в Боготе, я сделал следующий звонок и когда какой-то тип с антиокийским (Антиокия – провинция в Колумбии) акцентом сухо спросил, что мне надо, я ответил, что зовут меня Роман Моралес, только что прибыл в Майями и у меня имеется подарок для «Эдуарда».

С той стороны послышался шепот, говорили голосами нервными, неуверенными и наконец другой тип, на этот раз с побережья, спросил «какого хрена я пропадал так долго…»

– В следующий раз прилечу на самолете – ответил я, но шутка явно не удалась.

Они захотели получить свой «товар» сегодня же ночью, но я возразил, сказав, что остался один и мне потребуется некоторое время, чтобы найти и доставить его.

– А где второй?

– Свалился в воду.

– А негритянка?

Луна никакая не негритянка. Она и мулатка-то «с натяжкой», но тот сукин сын произнес «негритянка» с таким презрением, словно хотел сказать «крыса».

Я чуть не взбесился, мне стоило большого труда сдержаться и успокоиться, и ровным голосом ответь, что поскольку она не моя «невеста», то пришлось и её «отправить к праотцам».

В ответ молчание и опять шепот. Судя по голосам, они были взволнованы. Довольны и взволнованы. И было их там несколько. Три, как минимум, возможно больше, наверное, четверо.

Я попросил, чтобы на встречу приехал кто-нибудь из них и только один! Следующей ночью, в небольшой ресторанчик на авеню Линкольна, не далеко от пляжа и еще я предупредил их, что если они не привезут тех денег, которые должны были за доставку «товара», то могут распрощаться со своими чемоданами.

Описание моей внешности у них было. Знали они также и шалопая Романа Моралеса, когда-то не сходившего со страниц светской хроники, всегда одетого во все коричневое.

Всё было логично! У них не было ни малейшего представления кто я такой, но найти настоящего Марона Моралеса стоило большого труда, в этом можете не сомневаться.

Тот, кто приедет на встречу со мной должен быть одет в темный костюм, а мои деньги он должен был принести в красной сумке.

И что в этом такого?

Так имеют обыкновение вести себя в фильмах про гангстеров, а тем придуркам такие фильмы очень нравились.

В назначенное время некий тип в темном «пальто» вошел в ресторан, попросил выпить и сел за столик недалеко от двери, положив красную сумку на видном месте.

Я уже около часа ходил снаружи и наблюдал. У меня большой опыт в этом деле и я запросто могу определить когда человек приходит один, а когда с ним полно тех, кто прикрывает ему спину.

Когда я убедился, что вокруг никого больше нет, взял один из чемоданов и направился прямиком к нему.

Показал ему пустой чемодан и сказал:

– Меня послал некий сеньор Моралес. И просил передать, что если вы узнаете свой чемодан, то чтобы получить его содержимое должны следовать за мной. И хочу предупредить вас, что в этом деле я не более, чем посредник.

Как вы сами видите физиономия у меня самого настоящего «посредника». Всегда принадлежал к тому сорту людей, на которых никто и никогда не обращает внимание, и это не потому, что я такой тщедушный, а потому, что вокруг меня всегда витает такая аура, что ли, от которой я и сам не могу избавиться.

Но меня это мало волнует. Точнее сказать, не волнует совсем. Когда у вас такой род занятий, как у меня, то самое лучшее прикрытие это когда никто не сможет толком описать вас.

Тот кретин совершил одну большую ошибку – вместо того чтобы повнимательнее разглядеть того, кто принес чемодан, начал рассматривать сам чемодан, проверяя тот он или нет.

Должно быть потому, что сам был здоровяком большого роста, сильным и с наглой рожей, здоровенный такой мужик, уверенный в себе, у которого такие дохляки как я не вызывают никакого интереса и уважения, а потому последовал за мной безо всяких возражений.

Не так чтобы я взял его очень просто. Дело в том, что все время пока он следовал за мной, то постоянно находился в напряжении, готовясь к любой опасности откуда угодно, но только не с моей стороны и так продолжалось до тех пор, пока мы с ним не оказались в коридоре старого, заброшенного здания и я не ткнул ствол револьвера прямо ему в рожу.

И только тогда он осознал, что у меня внешность не посредника, а самого настоящего убийцы.

Настоящего «сикарио».

Поберегу ваши чувства и нервы и не буду в деталях расписывать все, что я сделал с ним, а то еще измените мнение обо мне, которое и без того достаточно хрупкое.

Я уже говорил, что за свою жизнь был и грабителем, и убийцей, и наркоторговцем, а еще добавлю без ложного смущения, что обладаю способностями палача и готов их применить, если к тому сложатся благоприятные обстоятельства.

Того типа звали Руди Сантана, и я очень удивился, когда нашел при нем двести тысяч долларов и паспорт.

Родом он был из местечка Юрамал. Но это оказался не тот из Антиокии, кто первым взял трубку. Держался он, наверное, часа три и начал сдаваться только после того как узнал, что Роман Моралес остался висеть на перекладинах под днищем корабля, а моя «невеста» превратилась в инвалида, в жалкое подобие человека.

Но окончательно сломался, когда я рассказал, что был «гамином» из Боготы, и что за мной числится больше двадцати покойников и что, как бы он ни сопротивлялся, но будет следующим.

– Существует два пути, – обрисовал я ситуацию. – Путь легкий и путь трудный. Путь легкий – рассказываешь мне все, что я хочу знать и в благодарность я убиваю тебя одним выстрелом. Путь трудный может занять дня три, а то и дольше, и на всем его протяжении я сделаю с тобой такое, что и врагу не пожелаешь.

Он выбрал легкий путь.

Вы должны иметь в виду, те, кто занимаются наркотиками, прекрасно знают, что подобное может произойти с каждым из них. Если бы такое не случалось, то тогда любой придурок полез бы в этот бизнес, где ворочают такими деньжищами.

Если прибыль большая, то и риск в этом деле не маленький и это нужно принять как неизменное условие.

Руди Сантана все понял и принял, и, должен признать, к его чести вел себя он достойно…

Не думаю, что он особенно переживал, рассказывая мне все о своих подельниках, выдавая их с головой. Из всего сказанного им я уяснил одну вещь – он не очень-то симпатизировал им и как мне показалось совсем не переживал по тому поводу, что очень скоро и они присоединятся к нему там, на небесах.

Я выполнил обещанное и покончил с ним быстро и аккуратно, спрятав потом труп в таком месте, где его и через несколько недель не найдут.

На следующий день выбрал из толпы «ёнки» большого роста, внешне похожего на Руди Сантана, и предложил ему за двадцать «кусков» слетать в Европу с двумя чемоданами полными всяких тряпок, но при условии, что он воспользуется паспортом покойного.

Тот согласился безо всяких возражений и вопросов, сел на самолет первого подходящего рейса, а спустя полчаса я позвонил по тому самому номеру и потребовал половину своих денег.

И что там началось! Представляю выражение их физиономий, тех типов, что были на другом конце провода. Более суток они ожидали возвращения своего человека с чемоданами, а сейчас является некто Моралес и сообщает, что он исчез вместе с «товаром» и, вдобавок ко всему, не заплатил обещанных денег.

Меня заставили прождать у телефона минут десять, пока там горячо спорили о предполагаемом предательстве их доверенного человека.

А я наслаждался представлением.

Наконец меня попросили перезвонить им на следующий день, в ответ на что я изобразил бурное возмущение и начал энергично протестовать, и еще пообещал, что если через сорок восемь часов не получу своих денег, то полиция узнает в деталях об их способе доставки товара в Майями.

Мне гарантировали, что деньги будут, но в свое время и еще сказали, если я буду распускать язык, то закончу свои дни с пулей в затылке.

В чьем затылке позвольте узнать? В затылке Романа Моралеса?

Клянусь, что все это было очень увлекательно и мне чрезвычайно нравилось. Я совершенно не сомневался, что они совсем не подозревали, что некто, то есть я, мог действовать с такой наглостью и хладнокровием.

Как я и предполагал, у них не заняло много времени проверить, что некто Руди Сантана в самом деле вылетел прошедшим днем в Испанию.

Вы не понимаете.

Убить кого-нибудь проще простого. Особенно когда не известно кто это сделает и по какой причине.

Сложнее испортить кому-нибудь жизнь и изводить его день за днем.

И, судя по всему, после случившегося они чуть ли не лезли на стену.

И было от чего: потеряли четыре миллиона долларов, тут я ещё пристаю со своими ста тысячами и угрозами разболтать про то, как они доставляют «товар», но самое главное, их же кореш «опустил» всю компанию и свалил неизвестно куда.

Как вам это? Это удар очень сильный для любого наркоторговца. В том числе и для крупных дилеров, а те не были таковыми, в этом я был абсолютно уверен, покойный Сантана поведал мне, как у них все работает.

На следующий день я опять побеспокоил их. Кому бы вы поверили при подобных обстоятельствах, будучи на их месте? Тому, кого послали забрать пятьдесят кило «коки» или бедному «мулу», требующему свои заработанные деньги? Как и предполагалось, заплатили.

Следуя моим инструкциям, вначале послали одного негритенка на велосипеде, который передал пакет с деньгами другому негритенку, также на велосипеде, и после того как он покатался немного по близлежащим холмам, передал мне деньги и уехал с тремя тысячами долларов, более довольный, чем если бы стал белым.

Будучи человеком осмотрительным и благоразумным, я, конечно же, не стал перезванивать им с тем, чтобы поблагодарить, пожелать успехов в делах и в поимке некоего Руди Сонтана и одновременно попросить, чтобы не вспоминали обо мне более, если соберутся еще раз переправлять «товар» таким же способом.

А потом я предался разного рода развлечениям! Довольно долгое время наслаждался солнцем и шлюхами, нашел один банк, где не задавали разного рода дурацкие вопросы о происхождении денег, а месяц спустя распродал оставшийся «товар».

Из полученных денег один миллион перевел на счет «Подвала», двести тысяч на личный счет Рамиро, оставшиеся двести тысяч положил на собственный счет в Республиканском Банке Боготы.

Как я и предполагал, Рамиро от радости чуть не прыгал до потолка. Так он никогда еще не радовался за всю свою жизнь, и не из-за денег, позволивших вытащить приют из кучи проблем, а потому, что когда такая сумма неожиданно «упала» на счет, логичным образом предположил, будто деньги были посланы Абигаилом, а значит он остался в живых и где-то скрывается.

Когда я разговаривал с ним, он просто скакал от радости и я никогда не видел его таким возбужденным. Он всё еще продолжал учиться как сумасшедший, и через пару лет собирался стать адвокатом. А также намеревался жениться, поскольку «чолита» была беременна, и он не хотел, чтобы малец стал «гамином», родился без отца и брошенным.

После того, что я вам рассказал, вы уже должны знать, то, что делает счастливым Рамиро, также делает счастливым и меня. И хоть он никогда не станет выдающимся адвокатом, что само собой разумеется, а Эрминия никогда не будет идеальной женой, во всяком случае, я бы её не выбрал, но просто сам факт, что ему удалось выправить свою жизнь, поставить на накатанные рельсы, доставляет мне неизмеримое удовлетворение.

С того дня, как мы познакомились, прошло очень много времени и пусть наши судьбы так разнятся, большую часть того срока мы шли по этому пути вместе, мы должны друг другу и знаем совершенно точно, что без взаимной помощи и поддержки никто бы из нас ничего не достиг.

Моя жизнь не была хорошей, но нас было двое. Понимаете о чем я говорю? Если бы у меня было право выбора, то я ни за что бы на свете не захотел оказаться на месте Рамиро. То, что его делает счастливым: книги всякие, его «чолита», все это сделало бы меня глубоко несчастным, но осознавая, что мы с ним так не похожи, я одновременно радуюсь за него, потому что он получил все то, о чем так долго мечтал, хотя я и не принимаю этого.

Он всегда будет Рамиро, а я останусь Чико. Рождены мы от разных родителей и потому никогда не были братьями, но были словно две ветви одного дерева, но он – ветка с грушевого дерева, а я – от яблони.

Рамиро и Абигаил подарили моей жизни смысл, которая без них и при других обстоятельствах была бы лишена его.

А теперь вы мой друг, третий друг.

И все потому, что понимаете меня. Внутри меня есть что-то плохое и что-то хорошее, но даже я не всегда могу разделить их и разобраться, а вы совсем другое дело, вы пишете книги и, следовательно, человек умный и сможете лучше меня проанализировать, где начинается эта разделяющая линия, эта граница между добром и злом, а где она заканчивается.

Я благодарен вам за то, как слушали меня, не демонстрируя в открытую отрицание, хотя и понимаю, что многое из того, через что мне пришлось пройти, у человека, выросшего при других обстоятельствах, в отличной среде, может вызвать глубокое отвращение.

Сознаюсь, что как-то я начал читать одну из ваших книг, но прошу прощения, не смог закончить. Я уже объяснял много раз, моя голова не приспособлена ни для чтения, ни для того, чтобы на чем-то долго сосредоточиться.

Лучше будет, если я пошлю книгу Рамиро, он-то сможет оценить её.

Как мне его не хватает! Почему не хотите познакомиться с ним? Когда здесь все закончите, езжайте в Боготу и пригласите его на ужин в «Ла Фрагата». Попросите, чтобы вам зарезервировали столик, где мы сидели с Абигаилом, перескажите ему часть этой истории, но несколько с иной точки зрения. У него мозгов будет побольше, чем у меня, к тому же он – «ученый», и, опять же, вас могут заинтересовать воспоминания «гамина», ставшего, в конце концов, человеком.

Я-то всего лишь «сикарио», умудрившийся каким-то образом забраться так далеко.

Не думайте, что я не признаю свою вину, ничего подобного. Мне совершенно ясно, что опять представилась редкая возможность остановиться, и опять я пренебрег ей.

У меня новое имя, такое же, впрочем, фальшивое, как и старое, я умудрился «нагрести» много денег и при правильном их администрировании смог бы прожить до конца дней своих без забот и проблем.

Но… внутри меня продолжает жечь ярость, тот самый горький вкус, та самая желчь, что, поднявшись, не позволяет расслабиться ни на секунду, пусть и в роскошной постели, и в компании двух самых дорогих во Флориде проституток.

Шлюхи могут доставить удовольствие, но никак не радость, могут утомить, но сна не будет, потому что стоит закрыть глаза и в ушах опять начинает шуметь та самая огромная мясорубка, крутящаяся не переставая прямо под моими ногами, готовая перемолоть тебя в пыль.

Ничего удивительного, что такой человек, как Рамон Моралес, умер от разрыва сердца, а Мария Луна сошла с ума. Я сам в течение многих месяцев страдал сильными психическими расстройствами и думал, что закончу свои дни в сумасшедшем доме.

И я оставался совершенно один. Один в городе незнакомом и враждебном, где любое проявление доброжелательности стоит денег, и очень больших денег.

Я бродил по улицам, как сомнамбула, переходил из одного места в другое или просиживал часами перед телевизором, где в большинстве своем ничего не понимал, глотая одну банку пива за другой, вспоминая те сказочные дни, когда я уходил искать ларек Луны, потом мы шли на пляж и ели там фрукты.

Я прошел через многие годы, полные горечи и разочарований и взамен получил лишь пару недель счастья – это не справедливо.

Я становлюсь человеком разочарованным в жизни, раньше положенного срока превращаюсь в старика.

Подобно тому, как «гамин» должен взрослеть быстрее обычного, чтобы превратиться в мужчину, а не потеряться где-нибудь по дороге, так и «взрослый гамин» стареет с такой же скоростью, потому что груз переживаний, что он тащит на себе с самого детства, с каждым новым днем становится все тяжелее и тяжелее.

Ничто не могло отвлечь меня от тяжелых мыслей, ничто не могло развеселить, не получалось стереть из памяти то огромное количество грустных воспоминаний и оставить одно лишь светлое. В те дни я стал похож на бродяг, таскающихся бесцельно по улицам и паркам, с той лишь разницей, что у меня было много денег, и спать я приходил в роскошный отель.

Сейчас, оглядываясь назад, я могу совершенно точно сказать, что всё то время я внутренне пытался бороться с желанием прикончить ту банду сукиных сынов, сделавших меня человеком несчастным.

Не думайте, что в очередной раз пытаюсь оправдаться. Да, я убил много людей за деньги, и как уже знаете, никогда не раскаивался в этом. А также пару раз прикончил ради мести. Но в те дни меня заботило только одно – это то, что мне нравилось убивать, и делал я это по одной простой причине – возможность отвлечься и немного развлечься.

Возможность прикончить какую-нибудь сволочь придавала моей жизни определенный смысл, не глобальный, не вселенский смысл, без которого я не мог бы обрести «душевного спокойствия», нет… это была лишь простая необходимость удовлетворить моё желание делать хоть что-то, делать ради того, чтобы просто что-то делать.

И не смотрите на меня как на чудовище. Многие смотрели на меня таким образом, но ни кому не удалось впечатлить меня. Сейчас я рассказываю вам о вещах очень сложных, и единственное что хочу – это чтобы вы сами добрались до самого «корня» моей проблемы.

Я не хотел и не мог вернуться в Боготу, где мой приезд всё усложнил бы, а может быть поставил под угрозу жизнь самого Рамиро и всех ребят из приюта, а Картахена без Луны превратилась бы в бездонный колодец горьких воспоминаний.

Я остался в Майями, измученный неопределенными мыслями и сомнениями, горькими воспоминаниями, с тяжелой, глухой яростью в душе по отношению к тем типам, кто, по моему мнению, своими пятидесятью килограммами «коки» не расплатились за все совершенное ими зло, и мне ничего лучшего не пришло в голову, кроме как прикончить их всех, всех до единого.

Говорю вам совершенно серьезно и прекрасно понимаю, что это может расстроить вас, а может и испугать. То не было каким-то внутренним желанием, идущим из глубины души, то в большей степени напоминало охоту или поход в горы. Способ развлечься и убить время.

Вижу, что наши представления о морали продолжают оставаться разными. А также вижу, что, несмотря на наши беседы, вы до сих пор не знаете и не понимаете кто я такой на самом деле.

Вбейте себе в голову! Для меня прикончить какую-нибудь сволочь не значит ровным счетом ничего. Представьте себе, что в один прекрасный денек вы от нечего делать решаете избавиться от пары волков, что накануне порезали с дюжину ваших овец.

Наверное, только Общество Защиты Животных будет протестовать. Ну и ладно! А в моём случае не существовало никакого «Сообщества Защитников Наркоторговцев». Убив их, я не только развлекся бы немного и загасил ярость, разъедающую меня изнутри, но и оказал бы большую услугу всему миру, избавив человечество от этих сволочей.

Руди Сантана рассказал мне кое-что о них, но мне этого было не достаточно. Нужно было узнать все о той группе, и как я уже говорил, в Майями я был чужим, а потому пришлось обратиться за помощью… к некоему Ирвину Рамирез, бывшему полицейскому, кубинцу по происхождению, отсидевшему пару лет за взятки.

Был он редкой дрянью, коррумпированный до мозга костей, но в то же время люто ненавидящий все, что хоть как-то связано с торговлей наркотиками, поскольку был убежден, что именно «наркос» подставили его и отправили за решетку.

Он прекрасно знал весь город и его жителей, и так нуждался в деньгах, что за горсть купюр готов был «покопаться в грязном белье» своей родной бабки, а уж денег у меня было предостаточно.

Я сообщил ему те данные, что у меня уже были, а он в ответ пообещал меньше чем за неделю добыть оставшуюся информацию.

Вряд ли поверите мне, но и в тот момент, когда поручал ему эту работу, еще точно не знал, что же мне потом делать со всей этой информацией, да и уверен не был, стоит ли вообще что-то делать.

Иногда так получается, что прикончить кого-то не есть самый лучший способ испортить ему жизнь.

Существуют такие типы, для которых их собственная жизнь не представляет особенной ценности.

Например, я – один из них.

Прошу прощения за то, что заставил вас ждать все эти дни. Чувствовал себя не лучшим образом. Знаете, наверное, если тело не слушается вас, то и мозг работает плохо.

И сейчас мы подойдем к самому интересному месту в моей истории.

Нет, не отрицайте. Существует такая болезнь, называемая «эпилепсия», и некоторые люди, пишущие книги, страдают от неё. Слышали, наверное?

А зачем тогда пришли, коль это не так?

До сих пор моя история была во многом похожа на то, что происходит с другими «гаминами», решившими стать «сикарио», и, будьте уверены, некоторые из них совершали вещи гораздо худшие, просто ужасные.

Один сукин сын, казненный совсем недавно, имел обыкновение похищать грудных детей, вспарывал им животы, вытаскивал кишки и на их место клал пакеты с кокаином, пеленал мертвого младенца, как и положено, а затем его любовница, ныне отбывающая пожизненный срок, летела с маленьким трупом в Лос-Анджелес, изображая из себя любящую мать, держащую на руках спящего младенца.

Её «взяли», когда соседке по креслу в самолете показалось подозрительным, что за все время полета такой малыш ни разу ни подал голоса и не попросил поесть.

Даже полицейским стало дурно, когда они узнали, как там у них все было организовано.

А чему тут удивляться. К примеру, по телевизору каждый день показывают, как перед самыми объективами гибнут курдские дети?

Ох, какая у вас будет книга!

В эти дни я не поднимался с постели, большую часть времени смотрел телевизор, и гарантирую вам, что от увиденного мне стало только хуже.

Столько войны показывали, такие бойни, что и мне, повидавшему на своем веку всякое, стало не по себе. И, насколько я помню, мои преступления были почти мгновенными – выстрел и бежать, почти не оставалось времени проверить «готов» ли тот тип. А с телевизором все по-другому. Там все, включая детей, смотрят, как люди убивают друг друга с таким безразличием, словно это какие-то мультики.

Некоторые американские каналы претворяются, что им было разрешено транслировать казни в прямом эфире. Как вам это нравится? Один канал показывает бой с ракетами «Патриот», другой – финал Бейсбольной Лиги, третий – «Индиану Джонса», а четвертый – экзекуцию чернокожего насильника.

И будьте уверены, что казнить его будут часов в девять вечера, когда перед экранами собирается самая большая аудитория.

Вот что еще можно к этому добавить?

Но вернемся к нашим делам.

Я, кажется, рассказывал об Ирвине Рамиресе. Так? Какая свинья, однако, он был! Постоянно потный, вонючий дальше некуда, пердел, как паровоз, и каждый раз сопровождал это оглушительным хохотом, а рыгать мог не переставая минут пять, иногда больше.

Мне пришло в голову, что те, кто подставил его, были вовсе не какие-то там «наркос», а его же коллеги, полицейские, чтобы избавиться от него, до того он их всех достал.

Вы можете представить подобного типа в качестве сокамерника. Господь, сохрани меня! Но дело свое знал.

Был похож он на этих жирных псов на коротких ножках, раскачивающихся из стороны в сторону, что если возьмут след, то уж больше не упустят, пока не доберутся до жертвы. Ровно через неделю принес мне конверт с бумагами настолько залапанными и покрытыми жирными пятнами, что только такая скотина, как он, мог бы разобрать, что там написано.

На основании данных, полученных от Руди Сантана, он смог выяснить, что группа состояла из трех колумбийцев и одного типа с Ямайки. Командовал ими какой-то мексиканец по имени Карлос Алехандро Криадо Навас, одновременно владевший несколькими конторами в «Юго-Восточном Финансовом Центре», прямо на берегу Бискайского залива и одной сказочной виллой в лучшей для проживания зоне «Кора Кейблс».

Однако телефон, по которому я звонил, не принадлежал ни одному из этих мест, а находился в районе «Арт-Деко», на юг от Майями-Бич, и похоже именно там располагался их генеральный штаб или как это называют в полиции Флориды – «калета», место, где подобные «деятели» прячут наркотики и деньги, и оттуда, должно быть, они вели торговлю «порошком».

Официально этот Карлос Алехандро Криадо Навас был успешным музыкальным продюсером, умудрившийся подмять под себя в Штатах весь рынок «чикано», время от времени он также делал «мыльные оперы», эти бестолковые, бесконечные сериалы для испаноговорящих телевизионных каналов по всему континенту, и внешне все у него складывалось прекрасно – бизнес развивался, и не было никакой надобности влезать в проблемы с торговлей наркотиками.

Но я был более чем уверен, что человек, стоящий на краю могилы и которому вот-вот вышибут мозги, я имею в виду Руди Сантана, не будет придумывать разного рода небылицы, чтобы прикрыть тех, кто замешан в этих делах, и, наоборот, чтобы «подставить» людей невинных, и я попросил Рамиреса порыться в прошлом этого Криадо Навас.

И знаете, открылись весьма интересные подробности.

Во-первых, в Мексике его давно уже хотели арестовать по подозрению в отмывании денег через разного рода подставные фирмы, где он «работал» на некоего Негро Дуразо, печально известного начальника полиции, осужденного на неизвестно сколько лет за взятки и торговлю наркотиками.

Во-вторых, он специализировался на том, что выискивал начинающих, но подающих надежды певцов, заключал с ними практически кабальные договора, использовал по максимуму, а затем, когда они преставали приносить прибыль, вышвыривал на улицу.

И, наконец, все, кто был знаком с ним, говорили, что, не смотря на внешность человека обольстительного, преуспевающего, настолько ловкого, что мог продать темные полосы тигру, но на самом деле он был очень нервным, постоянно живущим в страхе от одной лишь мысли, что с ним может приключиться очередной приступ мигрени, после которых он впадал в настоящее безумие.

Те, кто его знали, либо обожали его, либо ненавидели, в равном соотношении. В нем как бы уживалось две совершенно не похожие, противоположные личности, он напоминал того доктора из фильма, который принимал какое-то снадобье и превращался в зверя.

Вот-вот, он самый.

Я узнал, что он имел обыкновение ужинать в «Вероникес», там, на берегу Бискайского залива. И так как я не мог пойти туда с этой свиньёй Рамиресом, то снял самую роскошную во всем Майями шлюху и повёл её туда.

Заказал столик в углу и начал наблюдать за ним.

Он и в самом деле показался человеком, способным понравится каждому: элегантный, приятный в обращении, стильный, речь его завораживала и все, кто сидел с ним за одним столиком, особенно женщины, старались не упустить ни одного его слова.

Я даже засомневался, а все ли честно рассказал мне Руди Сантана.

Но перед тем как подать кофе, он вдруг поднялся из-за стола и направился в туалет, и по тому, как он по возвращении утирал нос, я понял, что тот тип нюхнул немного кокаина.

Знаете, наверное, о чем я говорю. Этим людям присуща одна своеобразная привычка – как только они завершают прием пищи, тот им сразу же нужно принять дозу, подобно тому, как другие просят сигару. Они идут прямиком в туалет, а возвращаются оттуда в на редкость приподнятом и оживленном настроении.

Да, я это знаю. Многие так поступают и не все они торговцы наркотой.

Кстати: на каждого такого торговца приходится около пятисот таких вот покупателей, и также знаю, что в среде певцов, художников и продюсеров нюхнуть время от времени немного «снежка» считается чуть ли не признаком хорошего тона.

Не буду спорить по этому поводу. Несмотря на то, что они говорят, будто «изредка» не имеет особенного значения, но, по-моему, все равно совершают большую ошибку, о чем потом будут очень и очень раскаиваться.

Да и не время сейчас разводить дискуссии, устал я что-то.

Да и не умею я вести все эти споры.

Порочные привычки имеют свойство расползаться, подобно масляному пятну на поверхности воды, и бесполезно пытаться остановить это. Есть страны, где за торговлю наркотиками осуждают на смертную казнь и все равно там не могут справиться с этой заразой.

Знаешь? Тем вечером, там, в ресторане, полном элегантных посетителей, я вдруг захотел, чтобы этот Карлос Алехандро Криадо Навас оказался ни кем иным, а только представительным господином, сделавшим хорошие деньги на музыке и песнях, пусть и грешного тем, что изредка развлекался с щепоткой «кокаина».

Для меня, который из себя ничего не представляет, такая не значительная величина и в любом месте чувствующий себя «не в своей тарелке», это могло оказаться большим подспорьем в жизни, поскольку показало бы, что в этом мире все-таки можно стать богатым и успешным, как этот субъект, без того, чтобы замараться в торговле наркотиками.

По-английски он говорил свободно, кастельяно его был без того тяжелого мексиканского акцента, он даже пару раз обратился к официанту на языке, который, как я полагаю, был французским.

Для всех он был человеком культурным, эрудированным и симпатичным.

И я ему завидовал! Еще как завидовал! Вы меня уже знаете, я не скрываю своих чувств.

Я завидовал его стилю, и зависть точила меня, когда я смотрел на его женщину, по сравнению с которой моя «дорогая» шлюшка выглядела как настоящая шлюха и вовсе не такая дорогая.

Похоже, что некоторые черты моего характера вы так никогда и не поймете. К примеру, настоящее восхищение, испытываемое теми, кто живет там, внизу, по отношению к тем, сверху.

Прекрасно осознаю, что никогда не стану таким, как Карлос Алехандро Криадо Навас, пусть я и исхитрюсь родиться заново и проживу тысячу лет.

Но мне нравится, что такие люди существуют, по крайней мере, они создают некую иллюзию, что когда-нибудь и я смогу стать похожим на них.

Не все уроды ненавидят людей красивых.

Не все плебеи ненавидят людей выдающихся.

Не все ординарные люди ненавидят гениев.

Если бы было наоборот, то ненависти в этом мире стало бы еще больше, значительно больше, потому что несравненно больше всяких уродов, плебеев, людей обыкновенных, чем красивых, выдающихся и гениев.

Восхищение незаметно превращается в ненависть, когда разница между людьми становится все меньше и меньше.

Я искренне восхищаюсь Аль Пачино, но более чем уверен, что какой-нибудь актер, играющий почти также хорошо, как Пачино, вовсе не восхищается им, а страшно завидует и ненавидит всей душой.

Если бы вы познакомились с этими Криадо Навас, то может быть, вам, как и многим другим, он показался человеком заносчивым, педантом и в высшей степени невеждой, слегка покрытым по поверхности блестящим лаком, под которым нет ничего, кроме жестокости, амбиций и жадности, но для меня, смотрящего на него наивными глазами, подобная персона была олицетворением всей роскоши и всего желаемого.

Как вы уже обратили внимание, я опять пытаюсь разграничить и отделить свой мир от вашего и свой образ жизни от вашего образа, с одной лишь только целью, чтобы в дальнейшем стали более понятны мои истинные мотивы, заставившие действовать именно так, а не иначе.

Похоже на то, как если бы мы рассматривали одну и туже вещь, но с разных позиций.

Предмет оставался бы все тем же, но наши взгляды и наши оценки менялись.

Преступление есть всегда преступление, но совершенно ясно, что жертва и убийца видят все совершенно по-разному.

Чтобы там ни было, но тот тип пришелся мне по душе, совершенно очаровал меня, да и не только меня, но и мою проститутку, что стоила порядка семисот долларов. По её виду и тем взглядам, которые она бросала в его сторону, можно было догадаться, что она согласилась бы «дать» ему бесплатно, и я её понимаю.

Как мне показалось, он также заметил, как смотрит на него моя плутовка, но виду не подал, то ли из деликатности, а может быть из уважения ко мне – к человеку не знакомому, то ли от страха пред сногсшибательной брюнеткой с зелеными глазами, сидящей рядом и что все время поглаживала его руку.

Клянусь, минут, наверное, пятнадцать я думал, что то дело закрыто окончательно и безвозвратно, и самое лучшее, что я мог бы сделать – это забыть обо всем и оставить того симпатичного типа в покое.

Но тут он начал смеяться.

И смех его оказался таким заразительным.

Смех неожиданный, взрывной, полный жизни, так что посетители, сидящие за соседними столиками, поневоле начали улыбаться, хотя и не знали причин того веселья.

Это был смех Марии Луны.

Да, именно так смеялась Мария Луна, друг мой. Тот же самый смех, сделавший меня счастливым человеком, но на такое короткое время.

Я представил, как мы сидим в маленьком ресторанчике в Картахене, и все взгляды окружающих людей устремлены на наш столик, а рядом со мной сидит красивая мулатка и дарит всем свой смех, во всем его великом разнообразии.

И тут меня словно что-то кольнуло изнутри. Я почувствовал себя так, будто у меня отняли что-то самое важное, самое мне дорогое.

Я вдруг подумал, что именно Карлос Алехандро Криадо Навас украл смех у Марии Луны Санчез.

Сомневаюсь, что вы поймете это.

Сомневаюсь, что согласитесь с таким объяснением, будто то, как он смеялся и то, что сделал это именно в тот самый момент, привело впоследствии Карлоса Алехандро Криадо Навас к его ужасному концу.

Но клянусь, так оно и было.

Какая-то невинная шутка сгубила его.

Его хохот открыл в моей душе еще не зажившую рану, и я спросил себя: «а какого хрена тот тип имеет право так смеяться, когда он, как никто другой, повинен в том, что Мария Луна перестала также смеяться?».

Вот тогда я и решил не поддаваться мнимому очарованию его внешности и продолжить расследование до того момента, пока не получу абсолютную уверенность в его невиновности, либо, наоборот, в том, что он полностью виновен в случившемся.

Хотите скажу кое-что весьма любопытное? Первый раз в жизни я решил познакомиться лично и узнать как можно лучше того, кого затем планировал отправить на небеса.

В этом случае я не намеревался действовать как обыкновенный, безликий «сикарио», исполняющий порученную ему работу за деньги, и не как доведенный до отчаяния мститель, движимый безумным и неудержимым желанием.

Мне хотелось бы насладиться в полной мере всеми обстоятельствами, всеми деталями этого многообещающего дела, подобно тому, как смакуют не спеша эти длинные гаванские сигары, или как развлекаются с красивыми девочками, что стоят бешенных денег, и не для того, чтобы «измочалить» их за один раз, а чтобы поиграть с ними не торопясь, недельки две, или больше…

Лично я никогда не считал себя человеком жестоким. Некоторые, правда, могли наговорить про меня всякое, могли сказать, что я даже садист.

Но моя работа, отправлять людей к праотцам, никогда мне не нравилась, не вызывала никаких ощущений – ни удовольствия, ни отвращения.

Ни даже тогда, когда я хорошенько «прижал» того Руди Сантана. Мне, просто, нужна была информация, и я сделал все, что нужно, чтобы добыть её и потом убил его без каких либо эмоций. Мне не было ни весело от этого, ни грустно, словно захлопнул, дочитанную до последней страницы, книгу.

Но в этом случае я желал бы прочесть эту книгу в спокойной обстановке и с удовольствием, хотел бы прочувствовать всю глубину написанного на каждой странице.

Ирвин Рамирес продолжал снабжать меня информацией, а я все анализировал самым тщательным образом, все до мельчайших деталей. Я уже неоднократно повторял, что процесс принятия решений у меня очень длительный и в голове моей довольно долго вызревал план, как эту свинью заставить заплатить за все им содеянное, если, конечно, это вообще был «мой» человек.

Наконец мы нашли их новую «калету», куда они перебрались после мнимого «побега» Руди Сантана. Они обосновались на третьем этаже розового здания, расположенного почти на углу перекрестка улицы Эспаньола и проспекта Коллинс, а также я попросил Рамиреса, чтобы поставил там кого-нибудь контролировать всех, кто входит и выходит из этой квартирки.

Работа была проделана большая, но я уже говорил, что никуда не торопился, и под конец мы пришли к выводу, что на самом деле там их было всего четыре человека: трое колумбийцев и один с Ямайки.

Кто ни разу не вошел туда и, соответственно, ни разу не вышел, так это – Криадо Навас. Я бы, наверное, сказал, что он испытывал чувство близкое к отвращению по отношению к этому району, поскольку за все то время, пока мы следили за квартирой, он и близко не подошёл к Майами Бич.

Его ежедневный маршрут пролегал от Коралл Кэйблс до офиса или до студии звукозаписи, ближе к ночи он шел в какой-нибудь дорогой ресторан. В выходные вообще никуда не выходил из дома, а проводил все время на краю своего бассейна.

Иногда он совершал короткие путешествия в Нью-Йорк или Лос-Анджелес, а однажды летал на три дня в Европу, но было совершенно очевидно, что основным местом его пребывания остается Майями, и что он совершенно доволен жизнью в роскошном доме и обществом невероятно красивой любовницы.

И не скрою, я опять засомневался. Несмотря на то, что наговорил мне тот Руди Сантана. Не существовало видимых отношений между Криадо Навас и теми четырьмя наркоторговцами, а потому я решил намного активнее поучаствовать в этом деле.

Выбрал одного из колумбийцев и не из-за того, что он был моим соотечественником, но потому что оказался гомосексуалистом, а это сразу же снимало многие проблемы.

Нет, я вовсе не собирался соблазнять его! Нечего на меня всякую чушь навешивать!

Я сказал, что он был гомосексуалистом, но не слепым. Если бы я и попытался «закадрить» его, то, скорее всего, он убежал от меня и так бежал бы до самой Аляски.

Я подстерег его у дверей дома, сунул ствол в ухо и он без всяких возражений впустил меня внутрь.

У этого сукина сына оказался отличный слух, как только я начал задавать ему разные вопросы, он внимательно посмотрел на меня и спросил: не зовут ли меня, случайно, Роман Моралес.

Этот тип оказался тем самым «с побережья», с кем я раза три разговаривал по телефону.

На что я ему ответил: тот самый Маррон Моралес остался висеть до конца света под кормой танкера, а его подельник, Руди Сантана, похоронен под грудой мусора в заброшенном доме.

Этот намек он понял сразу.

И хоть имел привычку трогать всех за задницу, но трусом не был.

– Похоже, что пришла «костлявая», – задумчиво пробормотал он.

Мы долго разговаривали, словно старые знакомые, обсуждающие свои заурядные жизненные проблемы. После того, как я привязал его к стулу, он сразу обмяк и расслабился, согласился с тем, что уже практически покойник и каждую минуту воспринимал как дар небесный, на который не имел ни малейшего права.

Принимал наркотики он давно, и не просто принимал, а «глотал» кокаин горстями, и прекрасно понимал, что из-за этой пагубной страсти и из-за любви к молоденьким мальчикам рано или поздно всё кончится для него плохо.

– Лучше уж так, – едва слышно прошептал он. – По крайней мере буду знать, что убьют по причине того, что мерзавец, а не потому, что гомосексуалист.

Он даже рассказал мне один анекдот: кубинцы наконец-то открыли формулу живой воды: «Н-Господь-2О», и все дружно начали просить Фиделя Кастро отправиться на небеса, чтобы у Отца Всевышнего получить право на её изготовление и применение.

В начале он не хотел рассказывать о своих, но потом, чтобы облегчить физические страдания и душевные муки, я предложил ему весьма щедрую дозу, после чего он рассказал многое такое, что я не услышал от Руди Сантана.

Я спросил его почему они не ограничились переправкой «товара» в том тайнике, под днищем корабля, чтобы потом самим забрать его в порту, а не рисковать столькими жизнями, он ответил, что вначале так и делали, но потом пару раз подряд теряли «посылки».

– Танкеры не рейсовые суда. Они очень часто меняют курс где-нибудь посередине маршрута и оказываются либо в Новом Орлеане, либо в Тампе, либо в Нью-Йорке.

Не было никакой возможности разыскивать нужный корабль по всем портам Америки, а потому и решили посылать «товар» с сопровождающими.

– Зачем нужны двое? – захотел узнать я.

– Потому что у двоих вдвое больше шансов уцелеть, чем у одного – ответил он совершенно спокойно.

Как вам это нравится?

В редких случаях выживали оба сопровождающих, чаще всего один из них погибал, но, тем не менее, за последние полтора года они умудрились ввести в Штаты почти три тонны кокаина, что принесло им прибыль, за вычетом, конечно, непредвиденных расходов и потерь, немногим меньше двухсот миллионов долларов.

Двести миллионов долларов… и это была всего лишь маленькая организация, что-то вроде «ремесленников», совершенно независимая, не входящая ни в один из картелей, подобных «Медельинскому», или в состав «Братства», которым в своё время руководила Гризельда Бланко.

Понимаете теперь сколько денег можно заработать в этом бизнесе?

Да, я знаю, что вы в курсе и об этом я уже говорил тысячу раз.

А потом я задал основной вопрос: кто руководил всеми этими махинациями? И он сразу же ответил: одна полоумная свинья, но в тоже время человек очень ловкий, словно дьявол, по имени Карлос Алехандро Криадо Навас.

Лично я хотел бы услышать любое другое имя, но… так уж все сложилось.

Любопытства ради я спросил его, а выдал бы он мне это имя, если бы не был уверен, что я убью его, на что он ответил, что в этом случае его бы убил сам Криадо Навас.

– Он такой человек, который может вытащить из-за решетки или отправить в могилу, но вряд ли сможет воскресить кого-нибудь, а потому мне наплевать, что ты его кончишь. Он это заслужил.

Мы с ним болтали еще часа два, о том о сем, о разном, о его привычках, вкусах, о методах работы. О его контактах внутри страны и за её пределами, о его приступах мигрени, от которых он впадает в совершенно дикое состояние, бьется головой о стену и воет от боли и страха, что кончит свои дни в сумасшедшем доме.

– Он почти не спит. Ему всего тридцать два года, а выглядит он на все пятьдесят.

Странно, не правда ли? Выходило так, словно мы говорили о совершенно разных людях, но я нисколько не сомневался в том, что это был один и тот же человек.

Утром я ушел от туда, предварительно обставив все таким образом, чтобы подумали будто здесь было совершено преступление на почве страсти. Разве можно сказать что-то другое про человека, задушенного в перевернутой постели и, к тому же, переодетого в женское платье, а рядом висит нацистская форма, в квартире, где также живет ангорский кот и лежат двести грамм кокаина.

Все, что касалось полиции, меня совершенно не волновало, я знал, что они и пальцем не пошевелят. Важно было, чтобы Криадо Навас не почувствовал ничего и не начал беспокоиться раньше времени.

На следующий день я пошел проведать своего приятеля, старого негра Аугусто, а у того жизнь изменилась в лучшую сторону: он открыл бар барадеро и был счастлив до безумия. Убедив меня, что для Марии Луны существует хоть небольшая, но все же надежда, я немного успокоился и, наверное, поэтому остался, а он в некоторой степени воспользовался этим, не без собственной выгоды.

Но новости продолжали приходить не утешительные. Моя мулатка уже никогда не будет торговать фруктами перед «Площадью Старых Башмаков» и это сильно подпортило мне настроение.

А чтобы ты сделал? Я думаю, что подошло время перейти на «ты». Тебе так не кажется? Хотя тот факт, что к тебе обращается на «ты» наемный убийца – не очень-то и хорошо на самом деле.

Честной слово, я не обижусь, если ты скажешь мне это откровенно, прямо в лицо! Обидно будет если наоборот, начнешь обманывать.

Ну и прекрасно!

А чтобы ты сделал при подобных обстоятельствах? Ушел бы? А куда! Чтобы провести остаток дней, трусливо забившись в какой-нибудь угол, или показать тому «сукину сыну», что нельзя разгуливать по белу-свету «нагибая» всех подряд безнаказанно? Думаю, что ответ очевиден. И хотя я делаю все медленно, но когда решаю предпринять что-то, то планирую все до мельчайших деталей и стараюсь разузнать как можно больше, стараюсь дойти до самого дна.

Знаешь, что на венесуэльском сленге означает «Плыть под Знаменем Недоумка». Значит, прикинуться глупцом, заставить всяких умников поверить, что обошли тебя на километр или больше, а ты тем временем уже ждешь их на повороте.

Именно это я и сделал.

Раздобыл диск одной колумбийки, что пела достаточно хорошо, но о которой знали только в моей стране, и переписал её песенки на магнитофонную ленту, подобрал несколько фотографий также мало известной перуанской красотки, и со всем этим набором явился в офис Карлоса Алехандро Криадо Навас. Представился в соответствии с моим эквадорским паспортом и сообщил какому-то служащему, что готов инвестировать сколько нужно денег, чтобы сделать из моей певички самую знаменитую во всей Америке исполнительницу.

Мерзавец немедленно почуял – пахнет хорошим кушем.

Он понял всё правильно, как и нужно было, будто рахитичный карлик, с обезьяньей физиономией, у которого, судя по всему, было предостаточно монет, втрескался в девочку с приятным голосом, и из всего этого дельца можно было бы извлечь не плохую прибыль.

К тому же, если этот «эквадорец», обосновавшийся в Майями, не рассказывал откуда у него эти миллионы, так оно и к лучшему.

А перед этим я переехал в гостиницу «Фонтенбло», в президентский номер, и такая визитная карточка могла впечатлить кого угодно.

Он поспешил уведомить меня, что самым внимательным образом рассмотрит моё предложение, сразу же известит об этом своего шефа и будет держать меня в курсе всех событий.

Ну, скажи хоть что-нибудь! Ну, хоть поздравь меня, по крайней мере!

Спустя три дня никто иной, а сам Карлос Алехандро Криадо Навас пригласил меня в ресторан, чтобы обсудить в деталях мое предложение.

Он был само очарование! Такой ловкий и проворный, словно чувство голода, такой обходительный, что и сам Рейган ему бы позавидовал, и если бы он собрался продать мне ковер, то, наверное, застелил весь дом, которого у меня нет и в помине.

Есть такие люди, весьма своеобразные, кому ничего не стоит обольстить и обмануть любого человека, но этот тип, безо всяких сомнений, обошёл всех и гордо нес пальму первенства в этом деле. У него всегда наготове была какая-нибудь фраза, после которой ты поневоле начинаешь чувствовать себя важной персоной, почти королем, а уж чтобы я почувствовал себя таковым – нужно постараться, причем очень и очень постараться.

И я позволил ему «развернуться во всю ширь». Подхалимаж, он тоже бывает приятен. И ко всему прочему, как бы невзначай, дал понять, что сам промышляю торговлей наркотиками, и дело это приносит такие миллионы, которые не знаю как потратить.

А что можно еще подумать про человека, готового вложить два миллиона долларов в певичку, с одной лишь целью затащить её в постель. Наверное, я представлялся ему этаким «Гражданином Кейном», построившим оперный театр для своей любовницы.

Но за все время разговора с ним он ни разу не намекнул каким-либо образом и не обмолвился, что сам интересуется торговлей наркотиками, это и понятно почему: во Флориде на каждого наркодилера приходится до пяти агентов полиции, готовых представиться кем угодно.

В том же году на юге Флориды они конфисковали более тридцати тонн кокаина, но, все равно, по статистике количество преступлений, совершаемых в Майями, превосходит вдвое Нью-Йорк и втрое любой другой город Соединенных Штатов.

Эти цифры дадут вам более или менее ясное представление о происходящем и если ты вовлечен в подобные преступные действия, то должен вести себя очень и очень осмотрительно, иначе «сгоришь» без остатка.

Из всех благоразумных «наркос», Криадо Навас был самым осторожным. Сомневаюсь, что кто-то, за исключением его подельников и нас с Ирвином Гонзалесом, имел хотя бы отдаленное представление о том, что и он вовлечен в торговлю наркотиками.

Даже его любовница ничего не знала.

И какая у него была женщина!

В следующую субботу он пригласил меня поужинать в «Плаза Сант-Мишель», недалеко от своего дома и на встречу пришел вместе с ней.

Черт побери! Если в первый раз от одного её вида у меня перехватило дыхание, то в этот раз он привел её, чтобы поразить меня, и, должен сознаться, у него это получилось.

Звали её Диана. Насколько я знаю, сейчас она связалась с каким-то чилийским миллионером и он буквально засыпает её брильянтами, что она, в принципе, и заслуживает.

Каждый раз как эта дамочка наклонялась вперед, я имел удовольствие наблюдать такую грудь, какую я не видел ни у кого за всю свою жизнь. И клянусь, я представить не мог, что на свете могут быть такие сиськи.

И еще не была дурой, разбиралась в разных вопросах – большая редкость, кстати.

Меня постоянно удивляет тот факт, что существуют такие люди, для которых весь мир кажется маленьким, и какую тему не начнешь обсуждать с ними, создается впечатление, будто они начали разбираться в этом с самой колыбели.

Я же, если что-то и знаю, то лишь потому что меня обучил Абигаил. Например немного о живописи. Но те двое обошли меня и здесь, спустя минут десять они погрузились в такой спор по поводу некоторых работ Тициана, что я почувствовал себя лишним.

Самое важное во всем этом представлении то, что я подружился с обоими, или, по крайней мере, все сделали вид, что пока мы будем делать из моей любовницы звезду песенной эстрады, то останемся друзьям.

Он мне даже предложил продюсировать одну теленовеллу, где моя «подружка» сможет играть главную роль, после чего полмира будет сходить с ума по ней. Потом мы подыщем ей лучшего композитора, подберем хороший оркестр и подготовим для неё соответствующий гардероб, и при такой внешности, да еще с таким голосом Карлос Алехандро гарантировал абсолютный успех.

И знаешь, что в этом деле самое забавное? Так это то, что я во все поверил!

Да, я поверил в собственное враньё и тот чертов продавец ковров умудрился убедить меня, будто какая-то безголосая колумбийская певичка, способная только петь, ну, разве что, в душе, и картинка перуанской шлюшки, смогут произвести фурор в этом мире.

Повторяю: чтобы ты сделал, зная, что тот хмырь поломал всю твою жизнь, а кроме того продолжал крутить тебе мозги, разводя на большие деньги, а?

Наверное, шлёпнул бы его на месте.

Да, отправил бы его на небеса, но не сразу, не с одного выстрела.

Мне очень нравилась сама мысль убивать его медленно, по чуть-чуть, и таким образом, чтобы ему было больнее всего.

Тот педик «с побережья» нарассказывал мне про него столько, что если бы я захотел содрать с него кожу по лоскуточку, то он и не узнал бы кто это делает.

Забавно, конечно же, но он ни в чем меня не подозревал, а я был готов пойти на все, лишь бы извести его.

Вначале я заставил его ждать несколько дней приезда якобы моей подружки, а тем временем готовился нанести второй удар: покончить с ямайским негром. Высоченный такой был детина, когда-то играл в НБА и всегда выглядел так, словно сошел со страниц модного журнала «Эбони». Еще я узнал, что он был ответственным за «калету» на пересечении Эспаньолы с проспектом Коллинз и никогда не покидал квартирку, пока кто-нибудь из группы не сменит его.

Имел привычку большую часть свободного времени проводить играя в теннис в парке «Фламинго» и там же снимал кучу телок, преимущественно замужних, с которыми заводил знакомства в местном баре.

Тот тип, судя по всему, был настоящим жеребцом, потому что через его спальню еженедельно проходило столько баб, сколько я и за три года не смог бы «снять».

Тот, кому достался член этого негрилы, должно быть мучился несварение желудка целую неделю.

Кайманы.

Я швырнул его кайманам на съедение.

Ну, что за глупости! Зачем мне врать? Мне нужно было, чтобы он исчез без следа. Можешь не сомневаться, если кинешь что-нибудь съедобное этим тварям в лужу в парке «Эверглэйдс», слопают все, и упаковку в том числе.

Как я это сделал? Да проще простого: хватаешь человека, бьешь его как следует по голове, засовываешь в багажник арендованной машины и ближе к ночи выезжаешь на Западное шоссе, пресекающее «Эверглэйдс».

Когда начинает темнеть, запоминаешь расположение какой-нибудь лагуны, глубокой и мутной, а спустя минут тридцать разворачиваешься, подъезжаешь к тому месту и швыряешь тюк в воду, предварительно запихнув ему в штаны пару камней потяжелее. Вот и всё.

Ещё останется время поужинать с друзьями-приятелями в каком-нибудь приятном месте в Майями.

Самое трудное в этом деле оказалось не избавится от ямайца, а заставить его выдать секретный код к сейфу, где они держали двадцать два килограмма кокаина и девятьсот тысяч долларов наличными.

Расправиться с негром оказалось не так уж интересным. Ямайцев на этом свете хватает. Главное было, чтобы Карлос Алехандро Криадо Навас ничего не заподозрил и думал, что негр «свалил» с «товаром», а заодно прихватил с собой все деньжата, подобно тому, как пару месяцев ранее исчез Руди Сантана.

Понимаешь? Несмотря на то, что они сменили «калету», два напарника кинулись в бега, а третий погиб при весьма туманных обстоятельствах гомосексуального характера.

Меньше чем за девять недель он потерял семьдесят килограммов лучшего кокаина, трех человек и миллион двести тысяч долларов.

Не было никакого сомнения, что его совершенная во всех отношениях «организация» практически распалась и, чтобы создать новую, потребуется приложить огромные усилия.

И таким образом я довел его до приступа мигрени, продолжавшегося целую неделю.

Когда я поинтересовался состоянием его здоровья у опечаленной Дианы, та поведала мне, что у её приятеля едва череп не лопнул от всех тех приступов и пришлось посадить его на морфий, чтобы хоть как-то успокоить и снять боль.

– Я так боюсь, так боюсь, – всхлипывала она, болтая перед моим носом своими чудными грудями. – Он иногда принимает «порошок» и я даже не знаю какая реакция будет от сочетания с морфием.

Я с трудом сдержался и не сказал, что от всей души желаю ему превратиться во что превратилась Мария Луна, но лишь ограничился пожеланиями быстрейшего выздоровления и предложил помощь и поддержку, если ему, конечно, что-то понадобится.

Никогда не знал от чего это с ним происходило. Может быть опухоль, чего он, кстати, больше всего и боялся, а может быть вся его желчь, врожденная злость и зависть поднялись и ударили в мозг.

Когда я его в следующий раз увидел, он заметно постарел, можно сказать: самым необыкновенным образом.

Никогда не встречал никого, кто бы выглядел таким старым, будучи на самом деле достаточно молодым. Словно каждый день болезни съедал у него год жизни.

Я бы, наверное, страшно переживал, если на его месте оказался какой-нибудь другой человек, но этот тип…

Должно быть, он пребывал в такой адской агонии, что это отражалось у него на лице.

Как-то я смотрел один фильм, где главный герой заключил договор с дьяволом… Как называется фильм не помню… Так вот, в результате этой сделки он всегда оставался молодым, но вместо него старел его портрет.

Очень похожее происходило и с ним, только наоборот.

Изумительный портрет его, написанный года три назад, висел над камином, а сам хозяин стал похож на своего дряхлого папашу.

Во время нашего первого разговора, после того как Криадо Навас начал поправляться, я понял, что он постепенно сходит с ума. Но самое главное, что во многом способствовало такому процессу – это полное отсутствие уверенности в себе.

Он уже был богатым, но создавалось странное впечатление, что каждый вечер, когда он забирался в постель, то мысленно начинал подсчитывать свое состояние и если за прошедший день не становился богаче, то всю ночь не мог сомкнуть глаз. Сама мысль, что на следующее утро он окажется немного беднее просто ужасала его.

И так изо дня в день, до тех пор, пока не превратился в полоумного льстеца, выпрашивающего у других богачей мелочь.

И толкало его на это не амбиции, а обыкновенный страх на уровне паники. Не знаю, удалось ли мне все правильно объяснить.

Судя по всему, человеком он был очень тщеславным, и когда-то, в прошлом, ему пришлось пройти через множество унижений, пока не достиг своего нынешнего положения, и теперь от одной лишь мысли, что так может случиться и он опять вернется к той жизни, готов был умереть.

И это его убивало.

Представь себе, что в один прекрасный день ты вдруг сделался короче, не таким высоким, не таким красавцем и не таким умным, и, ко всему прочему, самая красивая женщина ушла от тебя… – для него это звучало как приговор. А ему и в голову не приходило, что невозможно все время оставаться на вершине, тем более если взбираешься туда по трупам.

Годы не щадят никого, а уж над ним так и просто глумились с особенным удовольствием.

Правильно говорится в пословице «После тридцати каждый виновен в том, что у него написано на роже», а этот был виновнее всех виновных.

На моей совести мертвецов больше, чем за плечами Криадо Навас, но я такой страшненький с самого рождения.

Виной тому голод.

Голод давил меня еще до того, как я появился на свет.

Да и новая физиономия вряд ли изменила бы меня. Рамиро всегда говорил, что я не умею выражать ни радость, ни печаль.

Если бы он меня видел вместе с моей мулаткой, то, наверное, изменил своё мнение. Он меня видел только когда нам было плохо.

Лицо же Криадо Навас отражало все его чувства.

Вижу, тебя удивляет, что столько времени я уделил этому типу. Но нужно понимать, это, все-таки, была первая моя жертва, с которой я установил близкие, почти «дружеские» отношения. В некотором смысле я воспринимал это словно первое свое преступление, а не последнее, в этом-то и заключается вся разница.

И потом, всё, что касалось его, не было преступлением в обычном понимании, это была тонкая, художественная работа, и очень хочу, чтобы ты это понял.

Когда он увидел, как помогая ему и, утешая его, я временами забывал про свою мнимую подружку-певичку, то это так растрогало его, что он начал откровенничать со мной.

Да, действительно, я вел себя как последний сукин сын. Не стоит даже говорить об этом.

Во время моего пребывания в сельве, мне показали как надо охотиться на ягуара, при этом нужно либо блеять как овца, либо рычать как ягуар, когда у него начинается гон.

Карлос Алехандро чувствовал себя очень неуверенно, поскольку считал, что все вокруг обворовывают его, и ему, во что бы то ни стало, требовалось опереться на что-нибудь прочное, что помогло бы вернуть ему потерянную уверенности.

А тут я оказался под рукой, весь такой из себя великодушный и заботливый, понимающий и приветливый, в конечном итоге пользующийся ни чем иным, но его же оружием. А все эти приемчики помогали ему казаться человеком важным и нужным, эрудированным и умным, в чьей тени такой убогий как я должен был чувствовать себя довольным и счастливым, несмотря на то, что мое предполагаемое «состояние» раз в десять превосходило все его накопления.

Чтобы воодушевить его, я подарил ему «Ролс-Ройс», белый.

И что с того! Деньги-то были все равно его.

Как говорится, «пустячок, а приятно», и я видел, что в душе он был благодарен мне, особенно после того, как я сказал, что взамен ничего не прошу, кроме дружбы и возможности поучиться, находясь рядом.

Можешь быть уверен, никакой агент Департамента по Борьбе с Наркотиками не будет дарить «Ролс-Ройс», пусть у него в планах стоит арестовать хоть самого Пабло Эскобара, кто, как тебе должно быть известно, – самый главный в Медельинском Картеле и самый большой преступник, из всех кого я знаю.

Если у него и оставались какие-нибудь сомнения, то после того как он сел за руль, сомнения эти рассыпались и разлетелись без следа.

Должно быть он вообразил, что я редкое дерьмо, ослепленное и воодушевленное его личностью, сгорающий от желания стать таким же как он.

Признаю, что как мастер в искусстве обольщения, ему не было равных, и рядом с ним я вел себя подобно ученику благодарному судьбе, позволившей общаться с таким «выдающимся» человеком.

В общем-то, я ничего такого особенного не делал, всего лишь играл его же собственными картами, но скажу, без лишней скромности, играл достойно.

Я ободрял его, поддерживал как мог, утешал, давал всячески понять, что он единственный человек в этом мире, рядом с кем я чувствую себя уютно, ну, не считая, конечно, проституток, и, в конце концов, превратился в его ближайшего друга.

Мне нужно было время, чтобы завершить запланированное, не ошибиться в расчетах.

Наконец-то, когда все было готово, я позвонил ему и голосом полным тревоги, словно и в самом деле был чем-то очень озабочен, попросил о встрече в небольшом баре около его же офиса. Мы сели за дальний столик и когда он, весьма обеспокоенный, дрожащим голосом спросил о причинах этой встречи, «не требующей отлагательств», я преспокойно скинул ему на голову припасенную для этого случая «бомбу».

Я сказал, что мне очень и очень жаль, но мои друзья и компаньоны в Боготе потребовали, чтобы мы больше не встречались, ибо он был человеком «засвеченным Департаментом по Борьбе с Наркотиками».

После этих слов он побледнел как бумага и стакан начал дрожать в его руке.

Затем я добавил, что через наших информаторов в «Департаменте» мы узнали о неком Руди Сантана, задержанном в Испании с тридцатью килограммами кокаина, и этот Руди Сантана сознался, что его шефом и организатором всего бизнеса был Карлос Алехандро Криадо Навас и выдал такие данные, как способ доставки товара в страну и количество привезенного товара за последние годы.

И он обосрался! Вот, клянусь! Самым неподдельным образом нагадил себе в штаны.

Почувствовав сильнейший спазм, тут же метнулся в сортир и, когда вернулся оттуда, вонял самым жутким образом и постарел еще лет на десять.

Ну, я претворился сильно озабоченным и признался ему, словно он об этом и не догадывался, что и сам принимал активное участие в торговле наркотиками, но в больших количествах, и, будучи связан с людьми «очень серьезными», не мог позволить, чтобы через «небольшого дилера» полиция вышла на наш след и пошла бы еще дальше.

Наверное, больше из-за моего выражения лица, чем из-за самих слов, прозвучавших несколько фальшиво, он решил, что его неминуемый арест, это всего лишь вопрос нескольких часов.

– И, на всякий случай, покидаю страну этой ночью, – добавил я. – И мой совет тебе – не медли и исчезни также, иначе… иной возможности у тебя может не быть более…

Вы когда-нибудь видели как большой воздушный шар начинает сдуваться, уменьшается в размере прямо на глазах, сморщивается до размера использованного презерватива, вот такой вид в тот день имел Криадо Навас.

Весь его мир, чудесный мир, полный роскоши, денег, женщин, кокаина, шампанского, могущества и безграничного презрения к тем, кто не был «лучшим из лучших», в его сознании превратился в мрачную тюремную камеру, заселенную убийцами и наркоманами, готовыми насиловать его сутками напролет. И можешь поверить мне, что если бы у него было достаточно смелости, то он, не задумываясь, покончил с собой.

А я наслаждался всем этим спектаклем.

Чистая правда.

А зачем мне нужно лицемерить перед тобой? Если и был в моей жизни день, который можно считать удачным и хорошим во всех отношениях, ну, за исключением тех, что я провёл в Картахене со своей мулаткой, так это – когда я как каток проехался через Карлоса Алехандро Криадо Навас, размазав его словно собачье дерьмо по тротуару.

И если я когда-то и вел себя как садист, так тоже в тот самый день.

Совершенный мусор! Клянусь тебе: абсолютный, никчемный мусор не способный отвечать за свои преступления.

Руди Сантана, педик «с побережья» и тот ямаец, встретили свою смерть с определенным мужеством. Все они понимали, что те, кто ведут подобную игру, всегда рискуют и перед самым концом признали, что их переиграли и переиграли справедливо, но тот красивый мальчик, кому жизнь все время с необыкновенной легкостью преподносила на подносе то одно, то другое, почему-то решил, что принадлежит к тем, кто всегда выигрывает.

Но такого не бывает. Не бывает, чтобы кто-то всегда выигрывал, и ты это знаешь.

Это было бы очень не справедливо по отношению к тем, кто всегда проигрывает.

Он хныкал.

Можешь в это поверить? Хныкал как сопливый малец, которого отец застукал в тот момент, когда он онанировал, и тут у меня возникло огромное желание пристрелить его прямо там, на месте! Но вместо этого я принялся успокаивать, сказав, что не нужно паниковать, и если покинуть Штаты немедленно, то все со временем образуется, потому что у них на него нет ничего, за исключением обвинения со стороны какого-то торговца наркотиками, схваченного вместе с «товаром», а без конкретных доказательств никакая страна не пойдет на его экстрадицию.

И потом я дал ему понять, что, будучи моим другом и рассматривая его как «одного из наших», в последствии у него не возникнет больших сложностей восстановить своё состояние и даже приумножить его, поскольку и среди тех, кто в деле давно, кто «делал» огромные деньги таким образом, он показал себя с лучшей стороны, продемонстрировав редкую изобретательность в поиске оригинальных способов доставки «товара», а с таким неординарным умом он всегда сможет заработать «сотни миллионов».

После этих слов, как я и ожидал, он принял моё предложение покинуть страну этой же ночью.

И, думаешь, он вспомнил о своей подружке Диане? Думаешь, он позвонил ей, чтобы предупредить и сказать чтобы также уезжала из страны? Как бы не так! В голове этой свиньи и мысли такой не промелькнуло.

Хотя, может быть… А кто его знает?! Не уверен.

Должно быть, она все-таки знала о его делишках или нет… или была уверена, что он честно зарабатывает деньги на дисках… кто их знает! Но когда кто-то вот так бросает женщину, то, по крайней мере, должен предпринять что-то, чтобы уберечь её от полиции.

Нет, ему такое в голову не приходило, что все происходящее – сплошной обман и подтасовка, но все равно, я и думать не хочу о том, что было бы с ней, попади она в лапы некоторых полицейских из Флориды, да еще и с обвинением в причастности к торговле наркотиками.

Криадо Навас предпочел не тратить время на долгие сборы, а решил уехать в том, в чем был, включая засохшее дерьмо. Так что мне пришлось зайти в магазины и купить кое-какую чистую одежду. Остаток дня мы провели, накручивая круги по городу с целью якобы сбить со следа предполагаемых агентов Департамента по борьба с наркотиками.

Страх воняет.

На пляже он вымылся и сменил одежду, но уже минут через десять начал так потеть, что дышать рядом с ним стало не возможно. Создавалось впечатление, что вся его природная гниль начала понемногу выходить наружу через поры.

Я как бы невзначай спросил его, что такого человека, как он, подтолкнуло заняться торговлей наркотиками, но внятного ответа так и не получил.

– Жизнь! – это всё, что он ответил.

Жизнь! Что этот дурень мог знать о жизни? Чтобы такой тип, как Карлос Алехандро Криадо Навас сделал, окажись он в канализации Боготы? И думать не хочу по этому поводу совсем.

А потом, перед самым закатом, у него начался приступ мигрени.

Он и так был белее листа бумаги, а как всё это у него началось, так и вовсе позеленел, и когда понял, что вот-вот начнутся боли, попросил остановиться у ближайшей аптеки и купить самый сильный анальгетик.

Это сразу же упростило многое.

Он проглотил три капсулы. Минут через десять начал лопотать какую-то чушь, словно идиот, и все время бился головой о спинку сиденья, не переставая бормотать бессмысленные фразы.

Никогда я не встречал человека более конченного, чем этот.

В тот момент он составил бы хорошую пару моей Марии Луна. Она все время молчит и смотрит в какую-то точку, а он бьется головой, подобно одному из тех мячей на резинке, привязанному к ракетке.

Пришлось помочь ему выйти из машины. И как только он упал на дно лодки, то сразу же потерял сознание.

Был он мужчиной высоким и сильным, и весил предостаточно, и поверь мне, что за последующие несколько часы мне пришлось попотеть так, как я никогда до этого не делал.

Оказалось достаточно трудно.

Во-первых, нужно было выйти в море и вести ту малюсенькую лодку в кромешной тьме, а про то, как ориентироваться в этом море я не знаю ничего, затем нужно было исхитриться подойти к кораблю, чтобы никто ничего не видел и не слышал и, наконец, поднять Карлоса Алехандро Криадо Навас, напоминавшего более покойника, чем живого человека, туда, на те металлические перекладины в пещере, на высоту в шесть метров над корабельными винтами.

Не так много кораблей с такими техническими характеристиками, как у того, что привез нас в Майями. Пришлось ждать пока не придет нужный.

Все это: дотащить его до лодки, подгрести к кораблю, поднять наверх, уложить, привязать, стоило приличных усилий. Когда я все сделал, то устал так, что еле-еле добрался обратно до берега, а Карлос Алехандро Криадо Навас остался спать в гамаке, подвешенном над винтами танкера, уходящего следующим утром в море курсом на Персидский Залив.

Я оставил ему достаточно воды и еды, фонарик и письмо, в котором объяснил почему он оказался в том месте, где нашли свой печальный конец бедняга Роман Моралес и несчастная Луна Санчез.

Я исполнил свое обещание вывезти его из страны.

Конечно, я не рассказал ему каким образом это будет сделано, но и он ничего не сказал нам тогда в Картахене.

Если бы он оказался человеком деятельным и сметливым, то, может быть, у него и получилось спастись, но больше о нем никто ничего не слышал, и, по правде сказать, меня это не удивляет.

Иногда, когда мне не спится, и я всю ночь напролет смотрю на потолок, вспоминая разное, что происходило со мной когда-то, также стараюсь представить, что с ним там произошло и временами начинаю раскаиваться в содеянном.

Да, допускаю, что это было чересчур.

Жестокая шутка. Такой убогий, как Карлос Алехандро Криадо Навас, не заслуживал подобного конца.

Нужно было всадить ему пулю между глаз в каком-нибудь темном переулке и делу конец, но я уже говорил тебе, что все это проделал лишь скуки ради, чтобы немного развлечься.

Ну и не только, конечно, еще чтобы отомстить за Луну и Романа, но и отчасти, чтобы поразвлечься. Еще это был вызов лично мне, и я хотел показать всем, что не просто обыкновенный «сикарио», а нечто больше.

«Элубра…». Нет, не так. «Элукубрация» – вот чертово слово! Все, что я сделал в Майями, не только мне помогло успокоить ярость, бушевавшую внутри меня и пожиравшую мои собственные кишки, но также доказал всем, что не просто какая-то машина для убийства.

Рахит, страшила, невежда, сукин сын и убийца – вот основные определения, которыми все привыкли характеризовать меня. Но и было бы глупо отрицать, что это достаточно точно и правдиво описывает меня.

Да, я превратился в те самые «отбросы», в тот самый мусор, от которого общество старается избавиться при первой возможности, но и также я стал тем дурным духом, той вонью, возникающей в туалетной кабинке и ясно указывающей всем, что там делается, и это помогает понять, что то дерьмо, дурно пахнущее, которое мы извергаем из себя, появилось на свет в результате переработки нами же того, что когда-то возможно и благоухало, и выглядело привлекательно и красиво.

Такие маргиналы, как я, по воле судьбы уже рождаются таковыми. Мы подобны тому яблоку, которое срывают, высасывают из него все соки и, в конце концов, швыряют в сточную канаву, лишь потом, что мы уже не выглядим так, как когда нас только что сорвали, и это всех оскорбляет.

Мы та самая «язва», от которой нужно избавиться любыми средствами и как можно скорее. Но… если бы нас не было изначально, то будь уверен, что подобный «порок общества» или что-то очень похожее придумали и очень быстро.

Подобно тому, как человек не может перестать оставлять после себя маленькие кучки экскрементов, так и общество все время сбрасывает свой детритус (мертвое органическое вещество), и часто нас становится столько, что это начинает угрожать самому обществу, а мы можем и раздавить это общество.

Если весьма уважаемый продюсер, успешный певец или может быть даже сам Марадона примут щепотку кокаина, то кто-то должен был продать им «порошок», а кто-то, в это же время, получил приказ воспрепятствовать этой сделке, другой же намерен не допустить, чтобы кто-то воспрепятствовал этому, а это значит, что кто-то убьет, а кто-то умрет, и так эта цепочка будет виться до бесконечности.

Если тот, кто «нюхнул» поймет какое количество чужих жизней он вдыхает вместе с кокаином, то может быть это его как-то остановит, но, если же не смотря на все, он продолжит, то потом не должен возмущаться ни при каких обстоятельствах, когда общество начнет производить на свет такие «язвы», как я.

Или как Карлос Алехандро Криадо Навас.

Поговаривают, что потребление кокаина в Штатах существенно снизилось за последние два года, что разные там «элиты» перестали рассматривать это как «модную привычку», и подобное положение дел не может меня не радовать.

Проясню тебе некоторые моменты, но ты не удивляйся. Когда говорят, что потребление снизилось, то не потому, что спрос упал, а потому, что Правительству перестало быть интересным, чтобы предложение продолжало держаться на высоком уровне.

Для администрации Рейгана торговля кокаином была сродни тому, чем для администрации Никсона была торговля героином – способ контролировать разного рода правительства и их правителей.

И Иранский Шах и всякие мандарины из таких стран, как Турция, Тайланд, Вьетнам или Бирма были вовлечены по самую шею в торговлю героином, и Никсон не только знал про это, но всячески поддерживал подобное «увлечение», потому что всегда проще иметь дело с героиноманом, чем с коммунистом.

А Рейгану, всегда ставившему Никсона себе в пример, также больше нравились кокаиноманы, чем коммунисты.

Когда Конгресс решил сократить помощь, выделяемую всяким группировкам «контрас», что воевали с «сандинистами», ЦРУ тут же начало операцию «Иран-контра» на деньги, кстати, от торговли кокаином.

Таким же образом негласно согласились с тем, что Ямайка будет основным поставщиком марихуаны в Штаты. От этой «торговли» остров получал прибыль в миллиарды долларов ежегодно, без этого вся его экономика рухнула бы в один момент и Премьер Министр Сеага, верный союзник Штатов в борьбе с коммунистами, пошел бы на дно также, и вполне возможно весь этот остров немедленно перешел бы под контроль сторонников Фиделя Кастро.

Не удивляйся! Именно так и обстоят дела.

Я столько времени уже «рою» это дерьмо, что знаю о чём говорю. И знаю также, что для администрации Рейгана наркотики, сами по себе, никогда не были злом, точно также, как и для всей его Администрации.

Сейчас всё изменилось, и не потому, что новый президент мыслит по-другому, а потому что политическое окружение сильно изменилось.

Коммунизм начал агонизировать, «сандинисты» проиграли и Фидель Кастро уж не мечтает об «экспорте Революции», а беспокоится лишь о том, чтобы настоящая «Революция» не подобралась к пляжам его острова.

За последние пару лет стратегическая значимость кокаина уменьшилась значительно, ну и, соответственно, уменьшился спрос.

Остались, конечно, старые торговцы, изо всех сил сопротивляющиеся изменениям и не желающие терять такой источник доходов, а потому они активно ищут новые рынки сбыта, в Европе, к примеру, но это уже другая история, про которую я не достаточно осведомлен.

И, кстати, ничего не хочу знать про это.

Достаточно я насмотрелся. Тебе так не кажется? Я столько всего сам натворил и насмотрелся столько всего разного за довольно короткий промежуток времени, что очень часто вся моя жизнь представляется чем-то чрезмерным. Чрезмерно много всего отрицательного, что могло бы произойти в жизни обыкновенного человека, родившегося с ожиданиями, как у всех, как у всех остальных людей.

После произошедшего в Майями, я как-то перестал интересоваться всем, что меня окружает. Единственное, что могло бы сделать меня счастливым – это вернуть к жизни мою Марию Луну или чтобы опять встретиться с Абигаилом Анайя, но, к сожалению, ничего такого не происходит.

Мы очень часто общаемся с Рамиро по телефону. У него двое детей и с теми деньгами, что получает, как он думает от Абигаила, продолжает «тянуть» наш Приют и свою семью. И этого вполне достаточно.

А зачем? Думаешь, ему понравилось бы продолжение моей истории? Как-то я тебе уже говорил: знание может быть преимуществом, тогда как не знание может превратиться в добродетель.

Он полагает, что у меня все хорошо, что я счастлив здесь, по-своему, и что в один прекрасный день вернусь и познакомлюсь с его детьми, посмотрю вблизи как обошлась с ним жизнь.

Никогда не рассказываю ему о своем одиночестве и о том, что в этом огромном доме живут лишь тени тех, для кого оказалось самым большим несчастьем встретиться с «гамином», которого невозможно обглодать.

Как-то я пытался составить их список, но, к сожалению, не могу вспомнить ни сколько их было, ни как их звали.

Это единственное в чем меня подводит память, и то лишь потому, что я так хочу, точнее сказать, не хочу это помнить.

А кому это нужно? Большинство из тех типов были отъявленными сукиными сынами, редкой дрянью, и общество должно быть благодарным за то, что избавил от них и довольным, что не оно само, а такие как я расчищали всю эту грязь.

Время уходит, а возраст… он не уменьшается и оба эти фактора дают обильную пищу для размышлений, особенно о том, какую роль я играл на протяжении всей моей жизни, хотя и допускаю, что при распределении этих ролей мне досталась самая худшая. Но ты должен признать, что в целом весь фильм получился плохой, никчемный и навряд ли мне позволят сняться в другом.

Я, по крайней мере, признаю и не убегаю от собственных проблем и несчастий и знаю, кто в этом виноват. У большинства не хватает ни мужества, ни удачи сделать тоже самое.

Кто это? Проститутка.

После Марии Луны я больше ни с кем не заводил серьезных отношений. Все время имею дело с проститутками, а эта не лучше и не хуже, чем другие. На какое-то время они остаются здесь, чтобы составить мне компанию, а затем стащат что-нибудь и убираются восвояси, а я остаюсь опять один.

Кто будет поддерживать такого, как я, задаром, без денег? А деньги – это единственное, чего теперь у меня больше чем нужно, хотя большую часть жизни, проведенной на улицах, мне не хватало даже на лепешку.

А потом появился ты с этой абсурдной идеей рассказать историю собственной жизни и, знаешь? Я тебе благодарен. Разговаривая с тобой и рассказывая про себя, это как-то помогло мне внутренне успокоиться, расслабиться.

Если когда-нибудь эту историю опубликуют, и пусть я не дотяну до этого момента, то хотел бы добавить кое-что еще: несмотря на то, что все считают меня хладнокровным и безжалостным убийцей, который имеет обыкновение избавляться от трупов разными способами, к исчезновению дона Сезара Галиндо и его девочек, и, тем более, к исчезновению Абигаила Анайя, я не имею ни малейшего отношения.

С первым, вообще, все было очень сложно, а второго я просто обожал.

И я вовсе не собираюсь защищать свое «доброе» имя. Всё, что случилось, то случилось, как произошло, так оно и произошло, нет нужды претворяться, что было как-то по-другому.

Возможно, что я некоторые моменты и упустил. Что-то важное для тебя. И если это правда, когда люди говорят, что перед смертью вся жизнь проносится перед твоими глазами, то возможно я вспомню что-нибудь интересное для тебя и дам тебе знать.

Но может быть книга к тому времени будет уже напечатана.

«Хорошее вкратце – вдвойне хорошо, плохое понемногу – ещё лучше». Мою жизнь можно рассматривать как самую омерзительную из всех возможных, но ты, наверное, знаешь, что даже у рака поджелудочной железы есть положительные стороны – он перекрывает желчные протоки и это я считаю редкой удачей. Дряхлый и уставший от жизни «сикарио» может стать таким же несчастным и мелодраматичным, как те старые шлюхи с накрашенными щеками, стоящие на углу и выставляющие на всеобщее обозрение свои иссохшие, обвислые груди.

Я умру человеком обеспеченным и у Рамиро, и нашего «Подвала» не будет проблем, но хочу напомнить тебе, что деньги пришли ко мне не потому, что я убивал, а я всегда рассматривал это занятие, как мало прибыльное и пустое. Нет. Я добыл эти деньги лишь потому, что в нужный момент напряг свои недоразвитые мозги и свою знаменитую способность к выживанию.

И если бы то «Средство Транспорта» оказалось не таким ужасным, хотя бы чуть-чуть, то я возможно ограничился тем, что передал бы весь «товар», забрал свою комиссию и уехал обратно в Картахену.

Я бы самым серьёзным образом предупредил свою мулатку, что если она не выйдет за меня замуж, то сверну ей шею, а чуть позже наделал бы ей пятерых малышей, которые никогда, ни при каких условиях не стали бы «гаминами».

А на те деньги купил бы очаровательную пиццерию.

Да, ты не ослышался. Именно пиццерию.

А теперь я могу тебе признаться, нисколько не стесняясь, что единственная моя мечта с самого детства – это провести остаток жизни в пекарне, вдыхая день за днем, час за часом фантастический, необыкновенный аромат готовящейся пиццы.

Хесус Чико Гранде скончался в Каракасе 30 апреля 1991 года.

Content

Альберто Васкес-Фигероа
Сикарио