Сельма Норт

Царская дочь

Koningskind © text Selma Noort, Uitgeverij Leopold, 2020

All rights reserved. No part of this book may be reproduced, transmitted, broadcast or stored in an information retrieval system in any form or by any means, graphic, electronic, digital or mechanical, including photocopying, taping and recording, without prior written permission from Publisher.

© Лейченко И., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2022

В этом увлекательном романе библейская притча переплетается с рассказом о Зиссель, незаконнорожденной дочери простой девушки Лидии и царя Соломона. Немая от рождения, Зиссель слышит и понимает всё. И в ночь, когда на свет появляется ее младший брат, Зиссель невольно становится свидетельницей немыслимого заговора. Так она отправляется ко двору царя Соломона – мудрого, но жестокого и развратного правителя. Никто, в том числе и сам Соломон, не знает об истинном происхождении Зиссель. Но ее выдает цвет глаз.

Сельма Норт (род. 1960) – нидерландская писательница и автор детских книг. За свой вклад в литературу Сельма Норт получила множество престижных литературных наград, включая премию имени Теи Бекман за лучшую историческую детскую книгу 2016 года и две премии «Серебряный грифель».

Неизвестная история

Лидии было пятнадцать. Она стояла по пояс в воде, чтобы хищники не почуяли запаха ее крови. Когда после многочасовых мук неудержимая сила вытолкнула из нее ребенка, Лидия увидела, что это девочка с короткой левой рукой и скрюченной кистью, на которой недоставало двух пальцев.

Неподалеку в поле, задрав морды к небу, выли шакалы. У реки шелестели листвой на ночном ветерке тополя. Глухо ухали совы. А Лидия все смотрела на ручку младенца и думала, что ей с устали померещилось. Пошатываясь, она добралась до берега, выкарабкалась на сушу, протерла глаза и взглянула еще раз. И еще.

Ей не померещилось.

– Ох, малышка! Ну, тише, тише, – прошептала она, прикладывая мокрую девочку к груди. Лидия решила дать ей имя Зиссель – «сладкая», потому что та родилась в чистой пресной воде источников, которые, словно дар божий, чуть поодаль пробивались из-под земли.

Позже Лидия не раз спрашивала себя: быть может, она и виновата в том, что Зиссель не разговаривает? Сама же нашептывала ей тогда: «Тише, тише».

Ибо слышать Зиссель слышала, но говорить не могла.

Известная история

Страной, что зовется ныне Израилем, правил некогда царь, о котором шла слава как о великом мудреце и человеке, обласканном своим богом. Имя ему было Соломон. Дворец его стоял в граде Сионе, и царь приказал построить там храм, столь огромный и роскошный, что предания о нем по сию пору передаются из уст в уста. Как у всех царей в те времена, было у Соломона множество жен, и жили они у него во дворце. И все же, объезжая свои владения, наведывался он и к простым женщинам и девушкам. Дальнейшая участь этих женщин – и рождавшихся у них детей – царя нисколько не занимала. Не ведал он и о том, что пятнадцатилетняя Лидия родила от него дочь с короткой левой рукой и искривленной кистью без указательного и среднего пальцев. Лишь изредка позволял великий царь докладывать себе о сыновьях, что после его странствий появлялись на свет среди сдавленных криков боли, слез и проклятий.

От сыновей была польза: вновь и вновь сеять семя от царского семени и тем приумножать достославную мудрость Соломона. Знать своих незаконнорожденных отпрысков он не желал. Ему довольно было, что те, в ком текла его кровь, жили, работали в поте лица, сражались, занимались любовью и обзаводились потомством повсюду, до самых границ его царства.

Ибо это делало его в каком-то смысле бессмертным.

Часть I

До рождения Зиссель

Пусть Лидия и была еще совсем юной, она умела заставить себя уважать. Даже царь не забыл ее: когда он «почтил» ее высочайшим визитом, та, словно загнанная волчица, вцепилась зубами в его руку. Когда он вышел из дома Лидии к придворным, которые, позевывая, дожидались его в конце горбатого переулка под выцветшим запыленным балдахином, рана все еще кровоточила. Рыча от гнева, он отмахнулся от предложенного ему паланкина, вскочил на одного из своих скакунов и умчался с развевающимися на ветру волосами и прямой спиной, дабы все знали: ни одна женщина, кусачая или нет, не способна умалить его мужественности.

Никто не смыл с порога капли царской крови. Они впитались в пористый камень, запеклись на солнце, превратились в черные пятна, и никакая щетка, ничья, даже самая усердная, рука не смогли бы их оттереть.

Вся деревня видела, что царь побывал в доме родителей Лидии, вся деревня знала, что произошло с девушкой. Черные пятна на пороге заклеймили дом, и в конце концов Лидия решилась: закинула за спину узел с самым необходимым, прицепила к поясу кухонный нож да захватила крепкую палку – защищаться от диких зверей – и ушла.

Вскоре после этого ее мать умерла.

От стыда – злословили в деревне, но на самом деле от сыпного тифа: подхватила от сестры, когда та пришла ее утешить.

В ночь после похорон отец Лидии отправился на поиски своего старшего брата, когда-то ушедшего с кочевниками в пустыню, – надеялся обрести хоть какую-то семью, лишившись жены и дочери.

Спустя несколько недель из брошенного дома пропали кувшин, масляная лампа и ковер в цветистых узорах. За ними растащили и остальное. Через запятнанный порог поползли сорняки, пробрались скорпионы и сколопендры, и со временем от стен, где Лидию баюкали и лелеяли, остались одни руины.

Когда Лидия покинула дом, она уже восемь месяцев носила под сердцем ребенка. У нее были сильные руки, сильные ноги и сильный характер. С вечера до утра шла она за луной, а днем таилась от людей, что могли ее заневолить.

Голодного шакала, бросившегося на нее, когда она после пары ночей пути склонилась к воде попить, Лидия ударила по голове с такой силой, что он рухнул замертво – морда так и застыла в оскале. Девушка оттащила зверя от воды, содрала клок шкуры и зажарила на костре кусок мяса. Остатки расхватали стервятники.

Она ела смоквы, клубни фенхеля, съедобные травы, кузнечиков и сладкие плоды кактуса, и все шагала за луной. Много ночей миновало, когда на рассвете Лидия вышла к месту столь чудесному, столь зеленому и мирному, что она опустилась на колени, раскинула руки и рассмеялась. Прохладные брызги окропляли ее лицо и руки, вокруг из-под земли сочилась и била, пенясь, прозрачная вода. Сверкая на солнце, влага собиралась в журчащие водопады и порог за порогом спускалась по склону к подножью горы, где струилась извилистой речушкой меж двумя селениями.

В одной из заводей Лидия вымылась с головы до пят и постирала одежду, отскоблив ее на большом валуне, где, к ее восхищенному изумлению, поблескивали зернышки кварца. Вокруг пели птицы, квакали лягушки, стрекотали сверчки. Казалось, она попала в рай – тот чудесный безмятежный сад, о котором мать, бывало, рассказывала, когда Лидии не спалось. Девушка прилегла отдохнуть в тени и задумалась о матери. Представила себе ее, отца, родной дом. Мать стоит на пороге и в ожидании дочери вглядывается вдаль. Отец после всех событий только сильнее горбится да молчит больше обычного. Впервые с тех пор, как она ушла из дому, Лидия позволила себе погрузиться в мысли о том, как, должно быть, тревожатся о ней родители, и разрыдалась – взяли свое изнеможение и горечь из-за всего, что с нею стряслось.

Когда солнце поднялось выше, а тени стали короче, до ее слуха донеслись чьи-то голоса. Лидия подхватила одежду, разложенную на траве для просушки, и притаилась в тростнике. По склону, играя и крича, взбежали дети, а за ними неспешно поднялись женщины, молодые и пожилые, ведя на поводу ишаков. Они беседовали не тихо и робко, как женщины в ее родном селении, нет! Они шумно перекрикивались, смеялись громко и не таясь. Чтобы не замутить питьевую воду, женщины вымылись сами и выкупали детей ниже по течению. Затем выстирали одежду и, как Лидия, разложили ее на траве, одновременно приглядывая за детьми, чтобы те не приближались к водопадам. Закончив работу и обменявшись всевозможными новостями, они наполнили водой бурдюки из козлиной кожи, собрали постиранное и, напевая, зашагали вниз.

Мужчины у водопадов не появлялись.

Впрочем, нет. Когда женщины наконец скрылись из виду, пришел один. С длинной седой бородой и согбенной спиной. Его запыленные ноги были перевиты венами, руки дрожали. В надвигающихся сумерках он подставил под струи бурдюк, жадно напился и снова набрал воды до краев. Затем спустился ниже по течению, разделся и принялся мыть исхудалое тело. Спина его была исполосована глубокими шрамами, какие оставляет после себя кнут.

День клонился к вечеру. Старик оделся и со вздохом перекинул бурдюк через плечо. Лицо у него было спокойное, с темными, почти черными глазами и горбатым носом, от которого к уголкам рта расходились глубокие борозды.

Лидия вышла из укрытия.

Старик испуганно отпрянул.

Чтобы успокоить его, она тут же склонила голову и смиренно поздоровалась.

Поняв, что опасность ему не грозит, старик выжидающе посмотрел на девушку и кивнул в знак приветствия.

Обнадеженная, Лидия почтительно спросила:

– Неужели, отец, нет у тебя женщины, что носит тебе воду?

Старик посмотрел ей в лицо. По ее речи он понял, что девушка явилась сюда издалека, а глаза поведали ему, что она молода и прекрасна и вот-вот родит.

– Нет, – ответил он. – Жены моей давно уж нет на свете, а дочь умерла четыре луны назад.

– Я могу носить тебе воду. Могу готовить тебе. Могу держать твой дом в чистоте.

В своем голосе Лидия различила мольбу.

Услышал это и согбенный старец. Он стоял недвижно. С бороды капала вода. Хитон лип к мокрой спине.

Лидия подошла к нему и взяла бурдюк из его трясущихся рук.

– Я могу стать тебе дочерью, отец.

– Люди осудят нас, девочка из дальнего края.

Лидия знала, что он прав.

– Я могу стать тебе женой, – прошептала она.

Старик устал, жизнь сломала его. Он так и стоял, ошеломленный нежданным предложением этой девочки разделить с ним жизнь и принести с собой ребенка. Ему вспомнился смех дочери, когда она была такой маленькой, что сидела у него на коленях и дергала его за бороду, вспомнилось, как легко было у него на сердце, как счастлив он тогда был. Сколько же с тех пор прошло лет!

Он посмотрел на Лидию.

Из-за деревьев к реке подкралась тьма, дневные звуки затихли. В кустах зашуршало, и оттуда, похрюкивая, вышел дикобраз. Люди глянули на него, но не сдвинулись с места.

Зачем он, старик, понадобился этой молодой девушке?

Ответ был очевиден.

Он может дать ей то, в чем она больше всего нуждается. Крышу над головой. Возможность выжить. Ее ребенку – шанс вырасти в безопасном месте. Защиту. Он коротко кивнул.

– Пойдем.

Старец повернулся и зашагал по тропинке. Лидия двинулась следом, изо всех сил стараясь не расплескать ни капли, хотя руки ее дрожали ничуть не меньше, чем его.

Как Зиссель в отцы достался старик

В речной долине у подножья горы, в которой брали начало источники, по обоим берегам стояли глинобитные домишки с земляным полом и мастерские. Один берег плавно переходил в бескрайнюю холмистую даль, а другой почти сразу упирался в каменистую подошву другой горы. Вот и прозвали люди один берег Низким, а второй – Высоким.

На Низком берегу ловили рыбу и засеивали пологие склоны холмов зерном. Местные жители держали скот и ухаживали за фруктовыми деревьями.

На Высоком берегу в оливковых рощах собирали обильный урожай и отжимали душистое масло, а за стены тамошней каменоломни, извиваясь, цеплялись виноградные лозы.

Но ничего этого Лидия не увидела: уже почти стемнело, и они со стариком недалеко ушли от источников. Они остановились у небольшого селения на склоне горы, на самом краю которого у тропинки мостилась хижина старика. У входа лежала, медленно жуя, белая козочка с бородкой. Когда Лидия вслед за согбенным старцем переступила порог, та проводила ее взглядом.

Войдя, Лидия опорожнила бурдюк в кувшин, чтобы вода оставалась прохладной, повесила пустой бурдюк на стену, осторожно распрямила спину и осмотрелась. У очага, на котором стоит горшок, – две табуретки. Под потолком сушатся связки лука, чеснока и трав. Подле очага – плоский шлифованный камень, на нем миска. На стене висят верши и масляная лампа, в углу ложе, сплетенное из ветвей ивы и устланное соломой, а на нем – два покрывала из грубого льна и звериные шкуры.

Согбенный старец живет не в грязной лачуге и, судя по всему, вполне может сам о себе позаботиться. Или кто-то заботится о нем. «Женщина», – подумала Лидия, заметив птичьи перья и глиняные бусины, которые кто-то нанизал на льняную нить и подвесил в качестве украшения.

Старик поймал ее взгляд.

– То моя дочь смастерила, перед смертью, – объяснил он. – Но ты садись. Как твое имя?

– Лидия, – ответила девушка. – А твое, отец? Как кличут тебя? – Она опустилась на табуретку.

– Каменотесом.

Каменотес разлил по деревянным плошкам суп. Руки его дрожали, пара капель упала на пол. Чтобы не обидеть его, Лидия притворилась, что не заметила. Одна плошка была простой, без украшений. На другой была вырезана кувшинка, ее-то старик и протянул Лидии.

Эта плошка когда-то принадлежала его дочери, поняла она.

Лидия заснула. Не беспокойным сном, как во время бегства, когда она лишь слегка дремала в тени кустарника, а глубоко, провалившись в сон, как в бездонную, безмолвную пропасть, не успев толком осмотреться и понять, где и как ей теперь предстоит жить.

Когда она наконец проснулась, в доме по-прежнему царил полумрак. Каменотеса не было. В очаге потрескивало пламя, пахло жареным мясом, на плоском камне стояли две деревянные плошки.

Лидия села и сложила руки на своем круглом, как шар, животе, в котором потягивалось царское дитя.

Закрывавшая вход циновка откинулась, и Каменотес вошел в дом. Увидев, что Лидия проснулась, он кивнул ей.

– Поедим, – сказал он. – Ты, должно быть, голодна – вон как спала, целую ночь и целый день.

Когда они наелись и утерли рот тыльной стороной ладони, Каменотес спросил:

– Где же отец твоего ребенка?

Лидия закусила губу, опустила глаза и сложила руки на животе.

– Я не хотела… – запинаясь, ответила она. – Отец с матерью пытались остановить его…

– Царя?

– Да, Каменотес. Царя.

Старик поднялся и подошел к нише, которая находилась в таком темном углу, что Лидия ее еще не приметила. Откинув обрывок кожи, служивший занавеской, он вытащил из ниши сундучок.

Лидия не отрывала от него взгляда. Каменотес снова сел рядом и поставил сундучок себе на колени. Он хотел было что-то сказать, но не смог. Его губы дрожали, и Лидия с испугом увидела, что по глубоким морщинам к бороде покатились слезы. Руки его тряслись так сильно, что, протягивая Лидии сундучок, старик чуть не выронил свой груз. Девушка едва успела его подхватить. Она утвердила сундучок перед животом и, дождавшись кивка Каменотеса, откинула крышку.

Внутри на невысокой стопке тонкотканых простыней – в такие пеленают младенцев – лежал костяной гребень.

Хрипло, прерывисто Каменотес заговорил:

– Моя дочь умерла, рожая царское дитя, а с ней умер и младенец. Займи ее место, Лидия. Живи, и пусть живет и твой ребенок. Займи место моей дочери и знай: когда дням моим придет конец, все, что у меня есть, станет твоим.

Во всем Соломоновом царстве не сыскать было того, кто не осудил бы женщину, которая просто так поселилась в доме чужого мужчины. Вот и пришлось Каменотесу жениться на Лидии. Соседи приняли девушку, ведь она носила дитя Соломона, а царь не раз одаривал своими визитами женщин на Низком и Высоком Берегу. Все знали, какой ужасной смертью умерла дочь Каменотеса и выношенный ею царский плод, и жалели одинокого старика. Люди только радовались за Каменотеса, за которым теперь было кому приглядеть, и за Лидию, у которой появились защитник и крыша над головой.

Девушку на время поселили у соседей – у плетельщика циновок и его жены. Начались приготовления к свадьбе. Закололи козла. Крышу хижины Каменотеса заново перестелили пальмовыми листьями, а вход украсили ветвями и цветами. В день бракосочетания соседские женщины искупали Лидию и вплели ей в волосы цветы. Вся деревня пела и ликовала, ела, пила и плясала. Вернувшись в дом, Каменотес, одурманенный сладким вином, уснул, едва дойдя до кровати.

Дождавшись, пока заснут соседи, Лидия осторожно спустилась к заводям. Там, в прохладной воде, в которой отражалась полная луна, и родилась Зиссель.

Как Зиссель нашла Иавина

Как-то раз, много лет спустя, когда темные волнистые волосы Зиссель отросли так, что на них можно было сидеть, отправилась она к реке за травами – там на влажной почве хорошо росли укроп, фенхель и мята. Вдруг внимание девочки привлек какой-то слабый звук.

Она остановилась и огляделась. На первый взгляд все было как всегда. Вредный одногорбый верблюд, принадлежавший шурину плетельщика, стоял на привязи на соседском дворе и косился на нее, размеренно что-то пережевывая. У ее ног юркнула ящерица, такая легкая и быстрая, что ее лапки едва касались горячей земли. Громко и жалобно ревели два ишака, не поделив место в тени высокого тонкого кактуса.

Зиссель внимательно прислушалась.

Звук доносился из кустов ежевики. Трудно было поверить, что кто-то решил спрятаться там, в колючих зарослях. Должно быть, этот кто-то попал в беду и был на грани отчаяния – ну кто в здравом уме полезет туда, где полно змей, сороконожек да ядовитых пауков?

Зиссель оглянулась. Вокруг – ни души. Солнце стояло высоко на небе: люди и звери удалились в тень, чтобы отдохнуть. Но не Зиссель. Из-за своей короткой руки она избегала людей и их косых взглядов. И маленьких детей, что кричали ей вслед: «Птичья лапка! Молчунья! Царская дочка!»

Зиссель любила ходить на речку одна. Но в кустах сидел человек, который попал в беду, и пройти мимо она не могла.

Она снова огляделась, потом легла на живот и всмотрелась в путаницу веток. Когда глаза привыкли к тени, в самом сердце зарослей проступил темный силуэт сжавшегося в комок ребенка. Опираясь на локти, Зиссель подползла чуть ближе, но ребенок вдруг зарычал, как дикий зверь, дернул ветку, и колючки царапнули девочку по щеке.

Она испуганно отползла и, зажав щеку рукой, побежала домой. Лидию она не застала. Каменотес ушел на луг пасти Беляшку, дочку той самой козы, что лежала у входа, когда Лидия впервые переступила порог его дома. Зиссель смыла кровь с руки и щеки, взяла с полки свою плошку с вырезанной на ней птичкой, налила в нее воды и обвела глазами комнату. У стены стоял высокий суковатый посох, с которым Лидия пришла в здешние места, когда она, Зиссель, еще сидела у нее в животе.

Девочка схватила посох и выскользнула из дома.

Зиссель медленно протолкнула плошку посохом между ветвями ежевики. Плошка то и дело натыкалась на бугорки, и вода переливалась через край. Зиссель продолжала толкать, следя за тем, чтобы рука не запуталась в ветвях. Ей совершенно не хотелось, чтобы ее укусили, и, если этот ребенок тоже хочет жить, пусть лучше поскорее вылезает оттуда. Из гущи ветвей высунулась темная рука и схватила плошку.

Ребенок сделал пару глотков, а потом залпом выпил все до капли.

Зиссель снова подцепила плошку посохом, вытянула ее обратно и решительным жестом поманила ребенка.

Уж теперь-то должно быть ясно, что она не сделает ему ничего плохого, что хочет помочь? Но он не двигался с места.

Тогда Зиссель встала, подобрала с земли камень и швырнула его в кусты. Ребенок ойкнул от боли и выполз наружу.

Мальчик, тут же приметила Зиссель: на нем не было даже набедренной повязки. Почти одного с ней роста и такой тощий, что можно пересчитать все кости под темной кожей. Из-под черных кудрей к уху змейкой струилась кровь из свежей раны, кровили и ссадины на руках. На животе гноилась здоровенная ссадина, а спина и ягодицы распухли от укусов насекомых…

Выглядел он так, будто лежал там, в зарослях, и ждал, когда какой-нибудь скорпион наконец смилостивится и ужалит его.

Зиссель еще ни разу не видела человеческое дитя в таком жалком состоянии. Она едва не передернулась от отвращения, но сдержалась, шагнула к мальчику и протянула руку.

Мальчик испуганно отпрянул. Его тонкие, как палочки, ноги, тряслись, он чуть не падал, но, сделай она еще один шаг, кинулся бы наутек.

Зиссель притворилась, будто что-то услышала, задрала голову и показала пальцем на небо. Мальчик поддался на хитрость и тоже взглянул вверх.

Одного мига оказалось достаточно. Она подскочила к нему, схватила за руки-палочки и сжала сильно-сильно, чтобы тот не вырвался. Мальчик все-таки попытался, но слабо и без особой охоты. А потом обмяк и рухнул на землю.

Зиссель подхватила его под мышки и потащила домой. Весил мальчик ненамного больше полного бурдюка. От него пахло потом, испражнениями и кровью.

И еще – смертным страхом и нечеловеческими страданиями.

Лидия дала ежевичному мальчику имя Иавин.

Зиссель всякий раз внимательно наблюдала за тем, как мать ухаживает за его ранами и, тихо напевая, гладит его по щеке.

– Здесь тебе ничто не грозит. Ты у добрых людей. Спи и забудь все, что с тобой приключилось.

Каменотес поставил для Иавина кровать рядом со своей, но у стены. Если мальчику вдруг вздумается сбежать посреди ночи, ему придется сначала перелезть через них с Лидией.

Но Иавин и не пытался сбежать, он только спал и спал. Во сне он крутился и ворочался, иногда ему снились кошмары, и он кричал от ужаса, пинался и просыпался весь в поту. Тогда Лидия успокаивала его, и он затихал и засыпал снова.

Днем, просыпаясь, он пил молоко Беляшки и съедал немного каши и тертых фруктов. Что бы Лидия ни делала, он неотрывно следил за ней взглядом.

Только когда у Иавина появились силы сидеть, он стал с любопытством рассматривать свое новое жилище. И Зиссель.

Зиссель мастерила соломенных человечков и заставляла их плясать перед ним. Корчила смешные рожицы. Щекотала себя перышком под носом и притворно чихала, чтобы развеселить Иавина.

Однажды она хотела было пощекотать перышком его, но Каменотес вовремя ее остановил:

– Осторожно, Зиссель! Если он чихнет, раны снова откроются.

Зиссель испугалась. Спина Каменотеса была исполосована шрамами от ударов кнута. Память о боли запечатлелась в каждой складке его лица. Он знал, о чем говорит.

Девочка вопросительно посмотрела на него и очертила в воздухе дугу.

– Две полные луны – и раны на его теле совсем затянутся, – ответил Каменотес. – О душе я ничего сказать не могу. Кто-то причинил ему много боли. Такие испытания ломают человека, память о них и страх останутся с ним навсегда. Взгляни хотя бы на Берла.

Берл был младшим сыном плетельщика. Его забрали на стройку царского храма, где он трудился носильщиком камней, и вернулся он из Сиона, помрачившись рассудком и дрожа от страха, как малое дитя.

Зиссель кивнула и с беспокойством посмотрела на Иавина. Тот переводил взгляд со рта Каменотеса на ее лицо и обратно.

– Похоже, он начинает нас понимать, – заметил Каменотес.

Зиссель кивнула. Что-что, а жесты ее Иавин и вправду начал распознавать: утром, когда она спросила, не хочет ли он пить, он повторил ее знак и кивнул.

Как Иавин стал братом Зиссель

Лидия и Каменотес разговаривали с Иавином. Когда по ночам его будили кошмары, Лидия тихонько пела ему. Руки Зиссель – сильная правая и короткая левая – порхали перед ним, рассказывая истории.

Эти руки завораживали его. Но, в отличие от соседских детей и работников в поле, он не таращился на птичью лапку Зиссель. Нет, он понимал: девочка с ним разговаривает, и не сводил с нее взгляда.

Однажды Иавин с торжествующей улыбкой сказал на языке жестов:

Хочу пить. Можно мне молока?

Он все чаще садился в кровати. Он начал поправляться. Он все-таки хотел жить.

Когда раны Иавина зажили, его тело покрылось розовыми шрамами. Днем он стал выходить на двор вместе с козой, Беляшкой. Поначалу просто лежал рядом с ней на солнце. Когда становилось жарко, уходил с ней за дом и спал, обняв ее и прижавшись щекой к ее боку. Беляшка словно по-матерински утешала его. Да и сама коза, похоже, привязалась к мальчику: время от времени она благосклонно посматривала на него желтыми глазами, блеяла что-то свое и снова принималась невозмутимо жевать.

Когда Иавин поднабрался сил и заскучал от безделья, Зиссель стала брать его с собой на реку. Он был года на два младше, но одного с ней роста. Худющий, как пастуший посох, ходил он пока с трудом. Соседи, уже прознавшие, что Лидия взяла в дом беглого раба, с любопытством посматривали на Иавина и, как только Зиссель с мальчиком исчезали из виду, принимались чесать языками.

Иавин оказался отличным пловцом и с радостью окунался в прохладную воду водопада, бежавшую от порога к порогу. Он нырял с больших камней, долго плавал под водой, как рыба, и, фыркая и отплевываясь, выныривал совсем в другом месте. Зиссель сидела в тени и присматривала за ним. Она тоже любила плавать, но, с тех пор как ее тело начало меняться, стеснялась это делать. Она вдруг осознала, что повзрослела и отныне ей полагается не играть, а работать или помогать матери и Каменотесу.

Теперь, в сопровождении Иавина, Зиссель чаще показывалась на улице, когда там играли и другие дети. А те глазели на мальчика и забывали дразнить ее. Однажды, когда небо уже окрасилось предвечерним заревом и воздух наполнился ароматами фенхеля и укропа, хотя потрескавшаяся земля по-дневному обжигала ноги, на склон у водопада взобралась группа мальчишек. В руках у них были копья, палки, пращи и костяные ножи. Заметив возвращавшихся после купания Зиссель и Иавина, они остановились.

– Эй ты! Пойдешь охотиться на горных козлов? – крикнул старший из них.

Иавин вопросительно посмотрел на Зиссель. В его еще мокрых кудрях блестели бессчетные капли воды. Зиссель спрятала короткую руку в карман платья и пожала плечами. А потом кивнула, едва заметно.

Иавин радостно рассмеялся и ринулся к мальчишкам.

– Я умею охотиться! – закричал он и взял протянутую ему толстую палку.

Зиссель развернулась и побежала домой. Лидия и Каменотес сидели у очага и разговаривали. Когда девочка в волнении подбежала к ним, они прервали беседу и взглянули на нее.

Зиссель погладила воображаемую голову, это означало: «Иавин».

– Иавин, – сказал Каменотес.

Зиссель задвигала губами, будто произнося что-то.

– Он говорит, – перевел Каменотес.

– На нашем языке? – спросила Лидия.

Зиссель кивнула.

– Где он?

Зиссель подняла правую руку и изобразила бросок копья.

– На охоте, с мальчишками! – удивленно воскликнул Каменотес. И добавил: – Не волнуйся, Зиссель. Он может за себя постоять.

Было время, когда Каменотес, скорбящий и измученный жизнью, не сомневался, что жить ему осталось недолго. Но после рождения Зиссель прошло уже столько лет, а он все жил и жил. Теперь у него была жена, Лидия, и была Зиссель, которая в младенчестве дергала его за бороду, малышкой залезала ему на плечи и девочкой играла с ним в прятки.

Улыбаясь, Каменотес кормил ее кашей. Специально для нее вырезал третью плошку, с птичкой. Когда Зиссель подросла, сажал ее на колени, расчесывал волнистые темные волосы костяным гребнем, оставшимся от дочери, целовал ее лоб и ясные глаза редкого серо-зеленого цвета. Каменотес радовался старости, выпавшей на его долю, и этой девочке, которая обожала старика и каждый день хоть раз, да заключала его в свои пылкие объятия.

Когда Зиссель привела в дом Иавина, Каменотес понял, что Лидия хочет взять мальчика в семью как родного. Старик принял его с тем же чувством, что и Зиссель, – как своего ребенка. Ведь с таким старым мужем других детей Лидии уже не родить.

Так думал он.

И все остальные.

Иавин вернулся с охоты, добыв хоть и не горного козла, но зайца. Руки его были измазаны кровью, он торжествующе улыбался. Мальчик умылся, мигом проглотил ужин, без сил упал на кровать, свернулся калачиком и заснул крепким и спокойным сном.

На следующее утро он все еще спал, и будить его не стали.

Лидия села у входа с веретеном – поработать на солнышке, а Зиссель устроилась у отшлифованного камня и, зажав в короткой руке веточку тимьяна, принялась колотить по гладкой поверхности, чтобы вытрясти семена. Правой рукой она собирала их в тростниковую миску – пойдут в тесто для ячменных лепешек.

Каменотес закончил вырезать четвертую плошку и скользнул взглядом по длинным волосам Зиссель, которые поблескивали в солнечном свете, что падал с улицы через проем. Плошка со стамеской покоились у старика на коленях.

– Чем бы мне украсить плошку Иавина? – спросил он.

Зиссель взглянула на спящего мальчика и задумалась. Наконец она улыбнулась, отложила тимьян и изобразила, как плывет рыба. Каменотес тоже улыбнулся:

– Точно!

Он снова взял стамеску дрожащей рукой и пробормотал себе под нос:

– И, к счастью, вырезать рыбу не слишком сложно.

Соседское горе

В день, когда Зиссель нашла Иавина, на крики и стоны, доносившиеся из хижины Каменотеса, прибежал сосед – плетельщик циновок. Он зашел в дом и в смятении наблюдал, как Лидия обрабатывает раны Иавина и успокаивает его. Эх, не выжить этому мальчику из дальнего края – уж больно тощий да побитый. А еще плетельщик посматривал на Зиссель, которая подносила матери чистую воду, и гадал, что творится на уме у его молчуньи-соседки. Впервые за долгое время он припомнил, что она дочь царя Соломона. Серо-зеленые глаза – тому доказательство, ведь о необычном цвете царских очей известно всем. Конечно, с этой птичьей лапкой вид у нее странный – порой и страшновато делается, но вообще-то девочка из Зиссель выросла миловидная и, похоже, умненькая.

Когда-то у плетельщика были сыновья – трое крепких парней с буйными кудрями, волосатыми ручищами, зычными голосами и раскатистым смехом. Их угнали на стройку огромного храма царя Соломона в Сионе, увели, даже не дав толком попрощаться с родителями. Двое старших так и не вернулись. Младший, Берл, пришел домой два года спустя, но оказалось, что в Сионе он помутился рассудком. Парень пугался всякого шороха и чурался людей, даже маленькие дети приводили его в ужас. Если они что-то кричали ему, он, к стыду и отчаянию отца, жалобно поскуливая, бросался к матери и прижимался к худенькой женщине всем своим огромным телом.

Плетельщик с женой не знали, как с ним быть. Они то окружали его лаской, то строжили. Поили успокоительным отваром горьких трав. Заглядывали в глаза в надежде отыскать где-то там, в глубине, прежнего Берла и, отчаявшись, часами молились вместе с ним.

Но все было напрасно, и однажды утром, затемно, они переправились на Высокий берег и поднялись на гору. Жена плетельщика тащила на спине мешок с фруктами и цветочный венок, а сам он нес на плечах жалобно блеющего козлика со связанными копытцами. Поднявшись как можно выше, поближе к богам, они принесли жертву богине целительства: перерезали козлику горло и дали крови истечь в землю. Положили рядом цветы и фрукты и подожгли свое приношение, чтобы дым вознес их мольбы к царству богов.

Много часов простояли они на коленях, моля об исцелении единственного оставшегося у них сына, пока последняя искорка жертвенного огня не потухла.

На следующий же день Берл обрел покой, но произошло это так, как могли устроить только боги. Он бродил вдоль реки и, спустившись ниже по течению, случайно оказался в оживленном сердце Низкого берега. Стук молотков и гомон голосов испугали его. В страхе он перешел реку вброд и оказался на Высоком берегу, где, к его ужасу, толкалось еще больше народу. Причитая и поскуливая, он укрылся в каком-то строении. Царившая за толстыми стенами прохлада и полумрак принесли отдохновение его колотившемуся сердцу и покой испуганным глазам.

Он оказался в давильне, среди мешков с оливками, что хранились там до отжима. Рабочего мула еще не привели с горного пастбища. На груде конопляных сетей сидел дряхлый беззубый старик. Он-то и увидел, как Берл водрузил себе на плечи ярмо топчака[1], напряг мышцы – и жернов, скрипнув, пришел в движение.

С того дня Берл каждое утро переправлялся через реку и до изнеможения трудился в давильне, где тишину нарушало только потрескивание кожаных ремней упряжи да похрустывание оливковых косточек под огромным ребристым жерновом. Берл ни в чем не уступал мулу. Он все ходил и ходил по кругу, до седьмого пота и дрожи в мышцах. Днем он возвращался домой, сметал гору еды и еще до заката засыпал как мертвый. Вечером, когда остальные готовились ко сну, он пробуждался и, не страшась ни злых духов, ни диких зверей, шел к реке купаться в заводи, в которой когда-то родилась Зиссель. Что он думал и чувствовал – и делал ли это вообще, – не ведал никто. Каждое утро, устремив перед собой невидящий взор, шел он в давильню, а днем возвращался к матери. Он ни с кем не здоровался и, казалось, перестал слышать, как дети окликают его. Он больше не обращал внимания на цветы вдоль тропы, на блеск воды в лучах солнца, на ласточек в голубом небе.

Плетельщик корзин покорился судьбе. Его сын не ослеп, но стал как слепой. Не оглох, но стал как глухой. Душа Берла томилась где-то внутри его могучего тела, подобно забытому в яме пленнику. Единственным, кто за последние годы вернулся из города, где жил царь со своими многочисленными женами, был Каменотес, и, положа руку на сердце, проку от него теперь не было никакого. Но все же ему удалось обзавестись молодой и крепкой женой да вдобавок дочерью, пусть и чудной. И вот теперь еще и приемыш этот. До чего же несправедлива жизнь!

Что сталось со старшими сыновьями, никто не знал, – невыносимая мука для плетельщика и его жены. А вдруг дети еще живы? Тяжко отработали налоговую повинность на строительстве царского храма и получили свободу. Женились, родили детей и среди трудов просто не находили времени послать весточку родителям. Вот бы это оказалось правдой! Если так, то боги все-таки милосердны!

Жена плетельщика когда-то была полной, смешливой женщиной с темными густыми волосами. Теперь волосы ее поседели и поредели, а сама она исхудала и ожесточилась. Разве могла она есть, не зная, досыта ли едят ее мальчики? По совести ли обращаются с ними приставники там, в Сионе, или секут и истязают их, как когда-то Каменотеса?

Как бы ни хотелось плетельщику верить, что сыновья живут и здравствуют, глубоко в душе он страшился, что их больше нет на свете. Порой жена, заходя в мастерскую, где он сидел за плетельным станком, замечала дорожки слез на его пыльных щеках.

Зиссель и Иавин

Вскоре – с появления Иавина в селении прошло несколько недель – плетельщик пришел вновь и попросил отдать мальчика ему в подмастерья. Лидия с Каменотесом переглянулись и сказали, что нарекли мальчика Иавином. И что Иавин еще слаб. Что раны его еще не зажили. Что он еще толком не выучил их язык.

Через две недели после того, как Зиссель впервые взяла Иавина с собой на реку, плетельщик пришел опять.

– Мальчик уже играет на улице и понемногу помогает в поле. Пусть идет ко мне в ученики. Я буду кормить его и хорошо с ним обращаться, – предложил он снова. – Лет ему, похоже, достаточно, смекалки хватает, да и слов он теперь знает довольно. Пойдет ко мне и, коли постарается, выучится ремеслу. А не то его заберут хозяева каменоломни с Высокого берега. Все знают, что вы приютили беглого раба. У нас тут мучать детей не принято, но люди считают, что раб должен трудиться, а не играть или в речке плескаться. Так что выбирайте.

Каменотес вздрогнул, лицо Лидии омрачилось.

– Сосед, а Берл тебе помочь не может? – спросила она.

– Берл больше не от мира сего, – глухо ответил плетельщик.

– Прости, сосед, – поспешил извиниться за жену Каменотес. – Мы надеялись, что теперь, когда Берл вернулся туда, где ребенком был счастлив, он придет в себя.

– Туда, где он играл с братьями… – Плетельщик отвернулся и наткнулся на внимательный взгляд серо-зеленых глаз Зиссель. Девочка тут же потупилась.

– Иавин совсем еще ребенок, – тихо добавила Лидия. Она знала, что мальчик до смерти боится Берла, но не смела произнести этого вслух. Берл никому не делал зла, и ей не хотелось ранить соседа.

Взгляд плетельщика смягчился.

– Тогда пусть пока набирается сил, помогает в поле да играет. После следующего полнолуния, на рассвете, пришлите его ко мне. Станет учиться у меня – и господа с Высокого берега оставят его в покое, ведь дело мое продолжать некому, и я вправе взять себе подмастерье.

Он продолжал смотреть на Зиссель. А та не отрывала взгляда от веретена у себя на коленях и делала вид, что не слушает.

– Вы уж поверьте, я этому мальчику только добра желаю, – сказал он, обращаясь к ней.

Теперь Иавин вместе с Зиссель трудился в поле. Другие работники были рады ему. Он единственный мог поведать им о дальних краях и развеять скуку – что-что, а рассказывать Иавин любил.

С блеском в глазах, оживленно жестикулируя и смешно коверкая новые для себя слова, вспоминал он об огромном змее, что заполз в постель к его тетке, и рабочие ужасались и смеялись разом. Говорил он и о неистовой буре, после которой еще много дней дождь лупил так, что обнажились корни деревьев. Жители его селения обмазались грязью и принялись воспевать властвующих над погодой богов, моля их унять ливень. Слушатели так живо представляли себе эту картину, что забывали о работе.

– И что, прекратился дождь-то?

– Еще целую ночь шел, но утром перестал. А чуть взошло солнце, мы увидели над деревней разноцветную дугу. Это боги ее воздвигли, чтоб оградить нас от дождя. Старейшина всех созвал и объяснил, что они решили вернуть солнце на небо, чтобы мы смогли обсохнуть и согреться, – завершил рассказ Иавин.

Работники разразились возгласами – кто потрясенными, кто недоверчивыми. Самые рассудительные лишь заулыбались и одобрительно похлопали мальчика по плечу.

О своих родителях или других родственниках Иавин не упоминал. Правда, за работой он пел на родном наречии – песни были непонятные, загадочные, но ритмичные. Другие дети старались подобраться к нему поближе и подпевали как могли. Когда они работали бок о бок с Иавином, сигнал, что можно идти домой ужинать и играть, всегда звучал нежданно, будто время рядом с этим мальчиком бежало быстрее обычного.

Иавин не отходил от Зиссель ни на шаг, и постепенно другие работники на полях стали ее приветствовать, а то и улыбаться. Рядом с Иавином Зиссель меньше смущалась и отвечала людям улыбкой, показывая, что слышит обращенные к ней слова. Но на ее левую руку все же по-прежнему косились – ну что за расстройство! А ведь за работой ее не спрячешь. Зиссель и сама видела, какой красной и грубой была кожа на этой руке, как она отличалась от другой, здоровой и сильной. По вечерам, перед сном она намазывала руку жиром и массировала, но, несмотря на всю заботу, та по-прежнему напоминала птичью лапку. Она никогда не станет такой, как правая. Ничего не поделаешь, надеяться на лучшее никакого смысла нет.

Вот так и вышло, что, когда сельчане насмотрелись на ее странную руку и детям надоело дразнить ее молчуньей и птичьей лапкой, все наконец привыкли к Зиссель.

Вот так и вышло, что судьбу Иавина без его ведома решил плетельщик.

Лидия с Каменотесом переставили кровать Иавина к другой стене. Никто больше не тревожился, что он сбежит. Теперь, когда мальчик много работал и играл на улице, спал он лучше, ночные кошмары его почти отпустили. Он понимал все больше и любил поболтать. Частенько с его языка слетало что-то забавное, потому что он неправильно пользовался словами или неверно выговаривал их, и он сам громче всех над собой смеялся. С Зиссель Иавин общался жестами, хотя она и без того понимала его речь. Жестикулировал он почти так же быстро и легко, как она, и явно получал от этого удовольствие. Однажды, после того как он поплавал в реке и они с Зиссель поймали копьем по толстой рыбине, Иавин попытался выдернуть из зарослей тростника два стебля. Удалось это, только когда он вцепился в них всем телом и рванул изо всех сил, навзничь повалившись в грязь.

Зиссель рассмеялась.

Зачем они тебе? – жестами спросила она.

Чтобы научить тебя говорить, – показал он в ответ, схватил стебли и убежал.

Говорить? Ее? Сгорая от любопытства, Зиссель бросила блестящих рыб в вершу и помчалась за ним.

Каменотес протянул Иавину свой нож и стал с интересом наблюдать, как мальчик режет и выскабливает стебли, связывает их парами между собой, и из-под его рук выходят две флейты. Иавин протянул Зиссель ту, что звучала выше, и поманил ее.

– Пошли к источникам.

Близился вечер. Провожаемые взглядом Каменотеса, они со всех ног помчались по тропе в гору. Иавин показал Зиссель, как правильно складывать губы и извлекать из флейты разные звуки. Когда у девочки получилось, он махнул рукой.

– Встань во-он там.

Зиссель послушалась и отошла подальше. Сам Иавин встал ниже по течению, где она не могла его видеть.

Он сыграл пару нот. Ветер подхватил их, донес до ушей Зиссель. И она поняла, что он задумал.

Теперь они могли разговаривать, даже не видя друг друга.

Они стали упражняться. Три коротких свистка: Кто-то идет. Низко – высоко: Где ты? Высокий протяжный звук: Осторожно! Два коротких и низких: Прячься!

Пара веселых переливов подряд, словно песенка: Ты идешь? Я тебя жду!

Каждый день учили они новые сигналы, и так, играя и придумывая, Иавин и Зиссель научились свободно переговариваться друг с другом даже на расстоянии.

Весь этот пересвист не ускользнул от сельчан.

– Я сегодня такую странную птицу в тростнике слыхала! – дивилась одна старуха, раскладывая одежду на солнце.

Проходившая рядом Лидия услышала ее слова и пересказала их дома.

Каменотес лишь с улыбкой покачал головой.

Зиссель переполняло счастье: теперь она могла разговаривать с Иавином с помощью флейты, даже когда его не было рядом. С появлением мальчика в ней зародилось неведомое ей чувство: ей хотелось сказать больше, чем она умела, и не только Лидии и Каменотесу, но и другим людям. Хотелось рассказывать истории, как это делал Иавин.

Тайком от всех Зиссель начала упражняться. Об этом не должен был знать никто, даже Иавин. Она не слишком верила в успех и содрогалась от мысли, что ее станут жалеть.

По вечерам, когда остальные засыпали, девочка лежала без сна, но с улыбкой на лице: теперь у нее есть младший брат, Иавин, он подарил ей флейту, и благодаря ему жизнь ее стала теплей и богаче.

Она шевелила губами, но из горла не вылетало ни звука. Разве что звук ее имени давался Зиссель – шипящее «с-с-с», как у змеи. Для этого голос не требовался. Она просто выдувала воздух сквозь зубы, и этого было достаточно.

Судьба Иавина

Однажды за ужином Каменотес внезапно спросил Иавина, как его зовут на самом деле. Старик старался говорить обычным тоном, но все поняли: спрашивает он не просто так, и об этом было говорено с Лидией.

Зиссель испуганно вскинула глаза. Иавин тоже взглянул на Каменотеса и Лидию с тревогой.

– Иавин, конечно, – ответил он осторожно.

– Как тебя звали до того, как ты пришел сюда? – пояснила Лидия.

У Зиссель перехватило дух. В ужасе глядя на родителей, она замотала головой: нет. Нет! Они решили, что Иавину пора рассказать о своей жизни на родине, но ведь от этих расспросов все переменится! Им придется отослать его обратно или вернуть работорговцам!

Да и сам Иавин от этого вопроса взвился как ужаленный. Все время, что он жил здесь и у него ничего не выведывали, он был приветлив и послушен. Но сейчас он вскочил и попятился к выходу. Из глаз брызнули слезы, голос сорвался.

– К чему вам это знать? Тот, с моим именем, ныне в царстве мертвых вместе с моими родителями! Того мальчика больше не существует!

Перед Зиссель вновь предстал ребенок, которого она нашла в кустах среди колючек и ползучих гадов. Никто и не подозревал, что там лежит мальчик, что он живет и чувствует, говорит и смеется. Он мог бы исчезнуть без следа: дикие звери не оставили бы от него ни косточки.

С грохотом опрокинув стул, Зиссель вскочила, одним прыжком оказалась у входа и обхватила Иавина, обжигая Лидию и Каменотеса гневными, корящими взглядами.

Иавин попытался высвободиться, оттолкнуть ее, но она не разжимала рук. Вскоре он сдался, но стоял неподвижно и отчужденно, пряча глаза.

Лидия, бледная от испуга, воскликнула:

– Хорошо-хорошо, Иавин! Мы больше не станем тебя ни о чем спрашивать.

Тем вечером Каменотес и Лидия сидели на стульях у очага. Беляшку уже завели на ночь в дом. Иавин расположился на земляном полу и, положив руку козе на шею, слушал Каменотеса.

Зиссель, которая уже знала о предложении плетельщика, сидела, прислонившись к матери, и напряженно всматривалась Иавину в лицо.

– Плетельщик циновок хочет, чтобы ты пошел к нему в подмастерья. Но решать не нам, ведь мы тебе не родители, – объяснил Каменотес. – Мы спрашиваем, кем ты был раньше, не затем, чтобы напугать тебя или причинить боль. Поверь нам, Иавин, и послушай меня хорошенько. Мы думаем, ученику плетельщика можно не опасаться надсмотрщиков каменоломни с Высокого берега.

Иавин испуганно вздрогнул. Он боялся надсмотрщиков, но Берла – куда сильнее. У этого парня внутри пусто, как у мертвеца, душа покинула его. А ну как он решит забрать себе чужую? И почему бы не заграбастать душу соседского мальчишки? Есть и спать под одной крышей с Берлом, когда тот глух и слеп ко всему вокруг, – да ни за что на свете!

– Тебе необязательно спать в их доме. Сосед говорит, ты можешь по-прежнему жить у нас, если хочешь, – быстро добавила Лидия.

– Я хочу спать здесь! Рядом с Беляшкой, и с вами, и с Зиссель! – Иавин сжал губы в ниточку и обхватил руками колени.

Лидия с Каменотесом обеспокоенно переглянулись.

– Или у тебя есть родные, к которым ты хотел бы вернуться? – решилась наконец Лидия. – Я спрашиваю только потому, что не могу не спросить. Твои родные имеют на тебя право. Я вовсе не хочу сказать, что тебе нельзя остаться у нас, слышишь?

Иавин кивнул. Он пытался взять в себя в руки, но его губы дрожали.

– Мама…

По щеке, пыльной после уличных игр, пробежала слеза. Он покачал головой, сложил руки у груди, будто качая младенца, потом показал рядом с собой ребенка лет шести и замахал воображаемым ножом.

Зиссель шумно втянула воздух. Не привыкшие слышать от нее хоть что-нибудь, Каменотес с Лидией удивленно взглянули на дочь, но тут же снова повернулись к Иавину. Тот показал всадника, держащего вожжи. Изобразил удары кнута и провел рукой у горла, будто перерезая его.

То, что он рассказывал, было слишком невыносимо, слишком страшно, чтобы произнести вслух. Он мог говорить об этом только на языке Зиссель – голос тут не требовался, да его и не было из-за душивших мальчика слез.

Зиссель налила в плошку воды и протянула ее Иавину. Он шумно отпил пару глотков, опустил плошку, повернул рыбкой к себе, будто вбирая ее силу, и с трудом заговорил.

– Они забрали меня и других детей. Посадили в запряженный волами воз, как зверей в клетку. Мы ехали много дней и ночей, пока не оказались в краях, где люди выглядят как здесь. Не знаю, сколько мы провели в пути. Кормить нас кормили, но скудно, и воды тоже не хватало. Они часто были не в духе – те, что нас похитили. Гневались. Чуть ли не всю еду оставляли себе. Изредка нам доставалась горстка каши или пара смокв. Несколько раз нас выпускали по нужде, но чаще оправляться приходилось прямо в углу.

Он взглянул на Лидию. Та ободряюще ему кивнула.

– Однажды мы услышали какой-то шум, крики, и вдруг нас потащили с воза. Велели помыться, дали вдоволь еды и питья. А потом отвезли в город, на рынок. Туда съехалось полно всадников: щупали нам мышцы, осматривали руки-ноги, заглядывали в рот и между ягодиц. Меня и еще нескольких мальчиков обменяли на серебро. Что произошло с детьми, которые заболели в пути, мне неведомо.

Иавин набрал побольше воздуха в легкие. Его голос зазвучал выше.

– Нас снова посадили на воз и повезли куда-то – похоже, они спешили. Несколько дней и ночей нас трясло и укачивало. Мы были все помятые, в синяках, как битые яблоки. Один мальчик… добрый такой… все умолял: «Воды! Дай воды!» Я звал на помощь, но никто меня не слышал. Остальные оттащили меня от него. «Он болен, брось его, не то сам заболеешь!» Мой друг лег и отвернулся от нас. Наконец мы остановились, и старшие мальчики спрыгнули с воза. Только тогда мне удалось подползти к нему. Я позвал его и перевернул на спину. Жизни в нем уже не осталось. Он был пуст.

Зиссель затрясла головой и спрятала лицо в ладонях.

Лидия налила всем травяного отвара. По потолку пробежали друг за другом два геккона, где-то за домом лаяла лиса. Они пили медленно и молча, погрузившись каждый в свои мысли.

– Как ты сбежал? – спросил Каменотес, когда Иавин снова поднял глаза.

– Нашел острый камень и перерезал веревку на ногах. Всадники не обернулись, и я уполз в темноту. Как можно дальше. Днем прятался. А ночью все бежал и бежал. Не знаю, сколько дней. Я изнывал от голода и жажды. А потом… – Иавин улыбнулся Зиссель. – Потом меня нашла Зиссель и запустила мне камнем в голову.

Зиссель сложила ладони и умоляюще посмотрела на него.

– Да, за это и вправду стоит попросить прощения! – пожурила дочь Лидия.

– Я прощаю тебя, Зиссель, – сказал Иавин и улыбнулся.

То, для чего нет слов

Глубокой ночью Иавин в одной набедренной повязке стоял на пороге и смотрел на серебристые тополя, что росли вдали у реки. Их листья шуршали, и в молочном свете луны казалось, будто деревья ожили и переговариваются между собой.

Беляшка стояла рядом и то и дело легонько бодала его в ногу, словно повторяя: «Пойдем обратно, чего тебе не спится?»

Завтра ночью взойдет полная луна, и на рассвете он начнет новую жизнь. Здесь, в этой стране, жители которой выглядят иначе, говорят на другом наречии и обращаются друг с другом не так, как у него на родине, он станет учеником плетельщика. Начнет работать как взрослый муж, и в этот большой день рядом с ним не будет отца, который станет им гордиться и благословит его. Не будет матери, которая поцелует и повесит на шею защитный амулет. Не будет братьев, которые им восхитятся.

Все вокруг было чужим, и он чувствовал себя невыразимо одиноким, заблудшим, пропащим.

Как вышло, что теперь его кличут Иавином и живет он у Лидии, Каменотеса и Зиссель? Как вышло, что этот новый Иавин работает в поле, рассказывает истории на чужом языке, смешит людей? Как могла одна жизнь взять и закончиться, а другая – совсем в другом месте – взять и начаться?

Люди, у которых он теперь живет, ему не родня. Но они заботятся о нем как о родном. Боги взяли его под защиту и оставили жить. Для чего? Для чего, когда он уже был готов покинуть этот мир, они послали ему Зиссель?

Перед глазами стояли родители – живые, словно он видел их только вчера. В ушах звенел смех младшего брата, словно они только вчера играли в салки. Почему он, Иавин, еще живет, а они, его родные, – больше нет?

Прижав кулаки к глазам, он качался из стороны в сторону. Мама. Отец. Братья. Я здесь. Я жив. Я никогда вас не забуду. Вы – в моем сердце, в моих глазах, в ушах, руках. Я здесь. Посмотрите на меня. Услышьте меня.

Спустя некоторое время Иавин успокоился и, чтобы вернуться в настоящее, принялся внимательно глядеть по сторонам.

Вредного верблюда увел домой шурин плетельщика. Берл еще пару часов назад вернулся с ежевечернего купания в заводи. На связки ивовых прутьев у мастерской плетельщика и на высохшую траву, что колыхалась от легкого дуновения ветра, лился лунный свет.

Вдруг за спиной что-то зашуршало. Вздрогнув, Иавин обернулся.

Зиссель приподнялась в постели и смотрела на него.

Не спится? – спросила она.

Не хочу завтра туда идти.

Зиссель встала, надела платье, подвязала его льняным поясом и подошла к Иавину.

В каменоломне работа тяжелей. Плетельщик – человек терпеливый. Лидия рассказывала, он хороший отец. Не забывай: у него было трое сыновей. Остался один Берл.

Иавин перешел на шепот:

– Я ему не сын. И я боюсь Берла.

Он никому не делает зла. Да ты с ним и не столкнешься. Он каждый день ходит в давильню на Высоком берегу.

– Урожай собран. Скоро все оливки передавят, и он перестанет там бывать. Я знаю, он безобидный, и все-таки боюсь. Внутри у него пусто, как у мертвеца, но он-то жив! А вдруг он украдет мою душу?

Зиссель покачала головой.

– Не могу я спать… хочу… пойду… – Иавин искоса взглянул на Зиссель и вдруг расплылся в улыбке. – Пойду поплаваю!

Руки Зиссель замельтешили:

Сейчас? С ума сошел! Там рыси, шакалы, злые духи!

– Ветра нет – значит, духи спят. Я не боюсь. Ну же, Зиссель! Давай поплаваем!

Они прихватили его пращу и посох Лидии – отпугивать ночных хищников – и тихо ушли из дому, стараясь сливаться с синими тенями деревьев и кустов. У самой укромной заводи Иавин сбросил набедренную повязку и прыгнул в воду.

Зиссель прислонила посох к тополю и нерешительно замерла, озираясь, будто вот-вот мог явиться кто-то из односельчан и осудить ее за ночные прогулки, да еще и с мальчишкой!

Иавин вынырнул, отфыркиваясь. Расходившаяся кругами вода блестела в свете луны. Он поманил Зиссель.

«Здесь я родилась, – подумала она. – Здесь Лидия увидела мою короткую руку и решила, что ей померещилось от усталости».

Она взглянула на руку.

Ей не суждено измениться. У нее никогда не будет полной пятерни, левая рука никогда не сравняется по длине с правой.

Неужели эта птичья лапка досталась ей потому, что она родилась в заводи, где цапли, стоя на одной ноге, высматривают лягушек и рыб?

Иавин снова нырнул. В зарослях тростника шелестел ветер.

Зиссель сняла платье, аккуратно положила его на камень и вошла в воду по плечи. Тело тут же занемело от холода, но это ненадолго, помнила она по тем далеким временам, когда плавала почти каждый день.

Рядом вынырнул Иавин. Он засмеялся. Его белые зубы сияли в темноте.

– Молодец, Зиссель!

И тут он сделал то, что делали только Лидия с Каменотесом, много лет назад, когда еще купали и одевали ее.

Он взял ее птичью лапку и крепко сжал в своей сильной мальчишеской ладони.

Под водой, вдали от глаз, это казалось не столь пугающим, и внезапно Зиссель почувствовала, как холодно, без любви, все смотрели на эту руку. А ведь она – часть ее, Зиссель.

Она высвободилась и отвернулась.

Улыбка сошла с лица Иавина, он растерялся. Но сердце подсказало ему, почему она вырвалась и каково это – быть непохожей на других девочек.

– Ты красивая и добрая, – сказал он просто, как говорят только дети, разом подобрав верные слова. – Не грусти, Зиссель.

Они сидели на валуне посреди реки. Здесь Лидия когда-то скоблила свою дорожную одежду, но об этом они не знали. Позади, в прибрежных зарослях, угодив в совиные когти, отчаянно пищал какой-то зверек. Сквозь листья высоких пальм на противоположном берегу просачивался холодный свет луны.

– Один я еще жив, – сказал Иавин.

История Зиссель

Назавтра к вечеру поднялся холодный ветер. С реки потянулись белые клочья тумана и, словно призраки, заскользили между хижинами вдоль берегов. Звуки стихли, угасли, голоса примолкли, люди разошлись по домам раньше обычного. Лидия закончила шить Иавину кожаный фартук с лямками, что крест-накрест сходились на спине. Мальчик еще растет – так и фартук сможет расти вместе с ним. Иавин в последний раз примерил его и гордо выпрямил спину. Завтра утром начинается новая жизнь, и он к ней готов. Кожаный фартук защитит его, не даст изрезаться о тростник. Родная мать Иавина точно одобрила бы и довольно кивнула.

Лидия и Зиссель тоже остались довольны. После этого он снял фартук, повесил его на деревянный гвоздь, вытащил из стопки несколько поленьев и подал Каменотесу. Тот сложил их на еще тлеющих после ужина углях. Зиссель опустилась на колени и, приложив руку ко рту, раздула угли ровно в нужном месте, так что к потолку взметнулись искры. Затеплился огонек, лизнул дерево, и оно затрещало.

Иавин вздрогнул: ему показалось, ветер доносит жалобные завывания призраков. Он завел Беляшку в дом и прижал край закрывавшей вход циновки парой булыжников, чтобы завеса не вздувалась на ветру. Лишь убедившись, что ни один призрак не заглянет внутрь, Иавин подсел к огню.

Зиссель прижалась к Лидии.

Расскажи мою историю, – попросила она мать и показала на Иавина. Тот тут же забыл о призраках и вскочил.

– Да! Я хочу послушать историю Зиссель! Дети дразнят ее царской дочкой. Почему?

Лидия пошевелила палкой поленья, поразмыслила над словами мальчика и вопросительно глянула на Каменотеса. Тот кивнул.

Лидия отложила палку и выпрямилась.

– В граде Сионе, в роскошном дворце живет наш царь, а с ним его жены, и числа им не счесть. Имя ему Соломон. Царь силен и красив: кудри черные, борода густая, а глаза – ясные, серо-зеленые.

Иавин рывком повернулся к Зиссель:

– Как у нее!

– Как у Зиссель, – кивнула Лидия. – Мать царя Соломона – могущественная царица Вирсавия. Она оберегает его, точно львица своего детеныша. Говорят, даже приказала убить сводного брата Соломона, царевича Адонию, чтобы посадить на трон любимого сына. Как у всякого правителя, у царя Соломона есть друзья и враги, но измены или отравления он не страшится. Царь верит, что он – божий избранник, и власть принадлежит ему по воле бога. То же говорит его мать-царица, то же твердят и все придворные, так что и он в этом не сомневается.

Царь повелел построить в Сионе храм в честь своего бога – самый величественный храм, какой только существовал. Там должны храниться десять заповедей этого бога, они высечены на камне. Всех мужчин в нашем царстве обязали работать на царя, покуда они не искупят свою налоговую повинность. Вот и Каменотес, и сыновья плетельщика этого не избежали. Вдобавок царь пригнал рабов из стран, что лежат далеко за горизонтом. Минуло много лет, храм построен, но наши мужья и сыновья все еще ломают спины – теперь уже на строительстве царского дворца, ведь он должен становиться все больше, все краше. Царю все мало.

Лидия слегка кивнула Иавину.

– Те, кого любит удача, попадают к приставнику с мягким сердцем. А другим достается приставник, о чьей жестокости добрые люди и помыслить не в силах.

Она умолкла.

Каменотес положил руку ей на колено и продолжил сам:

– Славой о царской мудрости полнится мир. Отовсюду в Сион стекаются челобитчики просить у Соломона мудрого совета. Позади дворца разбит великолепный сад. Есть у царя львы, обезьяны, павлины, есть и самые благородные и быстроногие скакуны. Ты не думай, я не преувеличиваю. Своими глазами видел! Чтобы прокормить придворных, все подданные обязаны не только отсылать сыновей на царские работы – еще и часть урожая должны отдавать. Пшеницу – ячменные-то лепешки придворные не жалуют. Самые спелые плоды. Лучшее масло. Самый тучный скот для царских мясников и, конечно, самое сладкое вино. У него много жен, у Соломона. Они родом из разных стран и поклоняются разным богам. И хотя говорят, что царь верит только в своего бога, дабы угодить женам, он строит храмы и их богам и даже молится им.

Лидия подхватила:

– Он царь и волен делать, что пожелает. Как-то решил он объехать границы своего царства, чтобы весь народ мог любоваться и восторгаться им. Собрал небольшую свиту да отправился в путь, и повсюду люди подносили ему лучшее, что у них было. Мясо, инжир, виноград, ячменные лепешки, а порой и вино.

Она умолкла.

– И что было дальше? – спросил Иавин.

Зиссель бросила матери пристальный, встревоженный взгляд. Когда Зиссель была еще маленькая, Лидия рассказывала, что ее настоящий отец – не Каменотес, а царь Соломон. Но Зиссель не понимала и думала, что мама ее зачем-то поддразнивает. Только теперь она начала догадываться, что Лидия говорила правду и что дети кричат ей вслед «царская дочка!» не только из-за глаз, что по воле случая имели такой же цвет, как и у царя. Внезапно все, бывшее знакомым и привычным, оказалось частью запутанной и тягостной истории, что началась еще до ее рождения.

– Он брал все, что желал, ведь ему никто никогда не отказывал, – сказала Лидия. Ее голос, обычно такой оживленный, звучал глухо. – Для его подданных нет ничего лучше царского визита – так он считал. А приходил он не только ради угощения.

Иавин изумленно таращился то на Лидию, то на Зиссель.

– Царь Соломон – отец Зиссель?

Лидия кивнула.

– Царь объезжал все свое царство, побывал и на здешних берегах. Он поднялся на гору посмотреть на водопады, встретил у заводи дочь Каменотеса и овладел ею… Вы ведь знаете, что она умерла родами? И ребенок с ней.

Зиссель кивнула и скользнула взглядом по лицу Каменотеса. «Это же я его дочь, я, Зиссель!» – настаивало сердце. Трудно было поверить, что до встречи с Лидией он жил другой жизнью. И с другой дочерью.

– Царь продолжил свой путь и спустя несколько недель прибыл в мою деревню. Родители умоляли его не трогать меня, но он и слушать не стал. Все в деревне знали, что со мной приключилось, отец с матерью не знали, куда деваться от стыда, и мне ничего не оставалось, как уйти из дому. Днем я пряталась, а ночью шагала дальше, как ты, Иавин, пока не оказалась здесь. До сих пор не знаю, живы ли мои родители или умерли с горя.

Каменотес прокашлялся.

– Лидия спряталась в укромном месте у источников. Я пришел туда по воду, и она заговорила со мной. Я увидел, что она молода, устала и скоро родит, и понял: боги возвращают мне погибшую дочь. Мне захотелось взять на себя заботу о Лидии, а ей – обо мне. Но для этого следовало пожениться. Так мы и поступили. А дальше… дальше началась та жизнь, которую вы знаете.

Лидия с Каменотесом уснули. Зиссель сидела в постели и смотрела на Иавина. В отблесках угасающего пламени было видно, что ему тоже не лежится. Медленно подбирая жесты, Зиссель заговорила.

Узнай отец, что у него есть дочь с птичьей лапкой, он велит меня убить. Ему придется не по нраву, коли люди станут сомневаться в мощи его семени. Насмехаться над ним, говорить: «Он желал умножить свою мудрость через сыновей, родившихся во всех его землях. И что получил? Девчонку с птичьей лапкой. Девчонку, что и слова сказать не умеет».

Иавин ошеломленно уставился на нее.

Ты, главное, в Сион – ни ногой, Зиссель. Оставайся здесь, с отцом, с матерью, со мной. Я позабочусь, чтобы никто не причинил тебе зла.

На глазах Зиссель выступили слезы. Иавин – всего лишь ребенок и отвести зло ему не удалось еще ни разу в жизни.

Зло никому из смертных не остановить. Я… я хочу понять почему. Почему я… такая?

На этот вопрос нет ответа. Иавин подобрал под себя ноги.

По воле богов? – спросила Зиссель.

Иавин язвительно хмыкнул. Огонь совсем погас. Они едва видели друг друга.

– Зиссель? – прошептал Иавин. – Я про маму… ты в последнее время не заметила ничего странного?

Ты о чем?

На кровати у стены закряхтел и закашлялся Каменотес.

Зиссель приложила палец к губам.

Иавин умолк, но в последних проблесках пламени Зиссель разглядела, что он изобразил круглый живот.

Часть II

Совет Каменотеса

Каменотес все кашлял, и эти затяжные приступы не давали Лидии и Зиссель сомкнуть глаз. Будто в преддверии зимних дождей во впалой груди старика угнездился влажный холод, и даже надсадный кашель не помогал изгнать его оттуда.

Лидия гладила Каменотеса по редким седым волосам и готовила травяные отвары, которые он послушно пил. Порой он давился ими, и выпитое неудержимо выплескивалось наружу. Отдышавшись, старик тут же принимался извиняться.

Бесцельно бродя по дому, Каменотес потихоньку угасал. Брал в руки полено, только чтобы через несколько шагов снова отложить его; собирался отвести козу на пастбище, но вместо этого, тяжело дыша, ковылял к источникам, где удивленно озирался, пытаясь понять, зачем он здесь. В рот он не брал ничего, кроме молока Беляшки. Когда удавалось удержать внутри пару глотков, он, насытившись, садился на табуретку во дворе и прислонялся к глиняной стене дома в надежде, что летняя жара изгонит холод из его тела.

Лидия ухаживала за Каменотесом. Зиссель наблюдала за ними, и беспокойство грызло ее, как грызет крыса пойманного в тростнике утенка. Дурное предчувствие не покидало ее ни на миг.

Однажды утром, когда Каменотес начал кашлять кровью, Лидия велела Зиссель остаться с ним.

– Ты усердно трудишься, моя девочка, не хуже многих женщин. Но мои сильные руки работают быстрее, – без обиняков объяснила Лидия. – Так что на поле я пойду одна, чтобы надсмотрщик не злился. А ты уж оставайся с отцом. Пригляди, чтобы он не очень страдал.

Лидия была бледна, в глазах блестели слезы, но она поцеловала Каменотеса легко, будто тот всего лишь хворал простудой. Отвернувшись, она покрыла голову платком и влилась в вереницу других женщин, спускавшихся к Низкому берегу.

Зиссель подоила козу, но Каменотес не смог проглотить ни капли. Тяжело опираясь на дочь, он с трудом дотащился до постели и лег. Глаза его закрылись. Грудь быстро вздымалась и опадала, в ней что-то скрипело и взвизгивало, словно ремни пресса в давильне.

Иавин, тоже снедаемый тревогой, зашел его проведать.

Он спит, объяснила Зиссель.

– Кровь еще появлялась?

Она покачала головой. Иавин отправился обратно на соседский двор. Зиссель проводила его взглядом. На дворе мальчика ждал плетельщик. Он поднял руку в знак приветствия и с серьезным видом кивнул Зиссель. Казалось, все соседи, затаив дыхание, ждут неотвратимого: вот-вот откроются врата в царство мертвых.

Вдруг среди полной томящего ожидания, лишенной времени тишины где-то отчаянно заплакал ребенок и словно в ответ ему заблеяла коза. Когда все снова стихло, Зиссель слышала только, как бьется ее сердце да шумит бегущая по жилам кровь.

Она села у постели, сложила руки на коленях и стала смотреть, как поднимается и опускается грудь Каменотеса.

Откуда-то прилетела белая цапля и опустилась на крышу их дома. Завидев ее, жена плетельщика сказала Иавину:

– Ну, теперь уж скоро.

Мальчик вздрогнул и испуганно вытаращился на птицу.

– Это что – посланница бога смерти?

– Иди отсюда и не болтай! – рассердился на жену плетельщик.

Та с обиженным видом подошла к старухе-соседке, тоже глазевшей на цаплю.

– Это просто птица, Иавин. – Плетельщик успокаивающе положил увесистую мозолистую ладонь на шею мальчику. – Просто цапля, присела отдохнуть.

Вскоре после полудня Каменотес проснулся. С помощью Зиссель он сел и выпил немного воды. Взгляд его прояснился, и он жестом пригласил Зиссель сесть подле.

– Хочу тебе кое-что рассказать.

Зиссель опустилась на постель.

– Твоя птичья лапка… – начал Каменотес.

Зиссель вздрогнула. Старик никогда не называл так ее руку. Она тут же попыталась спрятать ее в карман платья.

Каменотес покачал головой.

– Зиссель, – проговорил он, – твоя слабость может обернуться твоей силой.

Она ничего не поняла.

– Был у меня брат, – повел рассказ Каменотес, – первенец у наших родителей. Они назвали его Матфеем, что значит «дар богов». После него родились две девочки, но прожили они недолго, а потом на свет появился я. Матфей был крепышом, намного сильнее меня. Мы росли вместе, жили неподалеку от здешних мест. Когда мы вошли в возраст и приставники увели нас на царские работы, все думали, что Матфей домой вернется, а вот я – нет. Ведь я был щуплым и хилым, да еще и частенько витал в облаках.

Отец обнял Матфея и благословил его, потом меня. Мать со слезами на глазах расцеловала нас и долго глядела вслед. Мне было очень страшно, но и любопытно тоже. Я отправляюсь в странствие! Увижу град Сион, о котором столько слышал!

Как оно было в пути – я помню плохо. Только то, что мы с братом ни на миг не выпускали друг друга из виду и что любопытство разбирало его не меньше, чем меня.

В Сионе времени осмотреться совсем не было. Новый рабочий день начинался, когда заканчивался предыдущий, – словно змея вцепилась в собственный хвост. Мы засыпали, едва удавалось прилечь, и ели, что дадут, чаще всего не досыта.

Матфея поставили носить камни. Он гордился своей силищей и таскал на плечах огромные тяжести. Меня определили работать каменотесом на другом конце города. Что сталось с моим сильным братом, я не знал. Мне велели обтесывать камни, чтобы их можно было складывать один на другой. Больше от меня ничего не требовалось, хотя я мечтал высечь из камня какую-нибудь фигуру. Но этим занимались мастера в городе Тире. Там же обрабатывали кедры и кипарисы, золото, серебро и бронзу.

Твоя слабость может обернуться твоей силой, Зиссель, и вот что я хочу этим сказать: свою силу я нашел в том, что любил мечтать. Тайком трудился я над камнем, в котором увидел цаплю с рыбой в клюве. Закончив, я показал свою работу самому незлому приставнику. Тот доложил о ней кому-то еще, и наконец мне дозволили высекать из камня фигуры животных.

Вот так и вышло, что на одном конце города мой брат-силач Матфей растрачивал всю свою силу, а на другом – я берег свою.

Каменотес закашлялся. Зиссель вскочила, налила воды и поднесла плошку к его губам. Он отпил глоточек и, все еще кашляя, отвел ее руку. Продышавшись, он снова знаком велел ей сесть и продолжил свой рассказ.

– Однажды мне разрешили наведаться в чудесные царские сады – посмотреть на редких зверей. Там вопили павлины. На все лады орали обезьяны. Рычали львы. Я смотрел, смотрел и силился как можно точнее запомнить, как они выглядят, чтобы потом повторить их в камне. Мне дали три дня. В последний день шел я обратно в мастерскую и восхищенно перебирал в уме все, что видел. Тут мне встретились двое солдат. Они волокли изувеченного человека. Тот стонал. Только когда они прошли мимо, я узнал его. Матфей, мой брат! Я побежал за ними. Они остановились на площади и привязали брата к деревянному столбу. Его спина была вся в крови, истерзана так, что проглядывали ребра.

– Это мой брат! За что его наказывают? – со слезами на глазах возопил я. – В чем его вина?

– Он украл кусок мяса и ударил своего начальника, – был мне ответ. – Ему полагается еще пятнадцать ударов кнутом.

Брат мой был скорее мертв, чем жив.

– Еще пятнадцать ударов он не переживет! – воскликнул я и стал молить их о пощаде.

– Хочешь занять его место? – со смехом предложили солдаты.

Я закрыл его своим телом и оголил спину. Я плакал, дрожал от страха и думал об отце с матерью.

– Матфей, я с тобой, – прошептал я, но он лишь без чувств болтался на веревках, которыми стянули его запястья. До сих пор я не знаю, услышал ли он меня.

Они хлестали и отсчитывали удары – всего девять, не пятнадцать. И не таких сильных, как те, что достались Матфею. Должно быть, им стало жаль меня – рыдающего, напуганного заморыша, что вопреки всему пытался помочь брату.

Зиссель внимательно посмотрела на Каменотеса. Тот прочел вопрос на ее лице.

– Матфей умер.

Каменотес на миг опустил веки. Потом открыл глаза и встретил взгляд Зиссель.

– Твоя слабость должна стать твоей силой, Зиссель. Я витал в облаках, зато выучился создавать красивые вещи и приобрел ценность для приставника. А мои страх и слезы смягчили сердца солдат, и я выжил.

Какое-то время Зиссель сидела без движения, а потом вытащила из кармана короткую руку и посмотрела на нее, словно впервые.

Потом ткнула пальцем в Каменотеса, вопросительно вздернула подбородок и спросила:

Какое имя тебе дали родители?

Он не сразу понял, о чем она.

– А! – улыбнулся он. – Биньямин.

Зиссель тоже улыбнулась и кивнула. Она склонилась к старику и поцеловала его в липкий от пота лоб. Потом помогла ему лечь и укрыла одеялом.

Прощание с Каменотесом

Как часто бывает с теми, чьи дни сочтены, к Каменотесу внезапно вернулись силы. Он снова стал понемногу пить молоко и, поддерживаемый Иавином и Зиссель, мог даже дойти до заводи и искупаться – это он всегда любил. Все облегченно вздохнули, но старики, на своем веку не раз повидавшие смерть, угадывали ее приметы.

Тем временем Лидия носила младенца уже пятый месяц. Теперь, когда Каменотес, казалось, пошел на поправку, она снова стала брать Зиссель с собой на работу. Вместе с соседскими женщинами они спускались к реке и переправлялись на Высокий берег – помогать на сборе винограда. В конце дня, омывшись в заводи выше по течению и передохнув в тени, они возвращались в селение. Там Лидия частенько беседовала с женой плетельщика, которая слегка приободрилась с тех пор, как у мужа наконец появился подмастерье, а Берл благодаря своей силище вернул себе толику достоинства.

В сердце жены плетельщика затеплилась новая, страстная надежда, и она поделилась ей с мужем. Надежда эта касалась Зиссель, так что теперь соседка повсюду поджидала Лидию, чтобы лишний раз оплести ее льстивыми речами и между делом понаблюдать за девочкой.

Да, девчонка уродилась с птичьей лапкой, но работе это не мешает и детей иметь не препятствует. С лица пригожа, глаза красивые, волосы длинные, густые. Опять-таки – дочь царя Соломона, пусть и незаконная. Говорить не умеет, это правда, но Берл, как вернулся из Сиона, и сам едва раскрывает рот, так что и бессловесность их браку не помеха.

Зиссель сможет нарожать Берлу детей и пусть еще спасибо скажет: кто другой захочет иметь с такой потомство?

У них с плетельщиком появятся внуки. Дети Берла утешат их в старости, помогут снести потерю старших сыновей. Воистину, такова воля богов! Да и как иначе – ведь это было бы только справедливо. Никто и слова поперек не скажет. Нет, и представить невозможно, чтобы кто-то воспротивился этому браку.

Зиссель ежилась под взглядами плетельщика и его жены. Почему они так на нее пялятся? Вряд ли соседи замышляют плохое, но все же неприятно. С Иавином жена плетельщика обращается хорошо, так что дело не в этом. Его вдоволь кормят, плетельщик с ним терпелив, семь шкур спустить не норовит и таскать слишком тяжелые связки тростника не принуждает.

Днем Зиссель видела Иавина на дворе мастерской. Он подмигивал ей или махал рукой. Иногда у него выдавалось немного времени присесть с ней и поговорить на языке жестов. Такие разговоры одновременно занимали и злили плетельщика с женой. Трудно поверить, что можно общаться, мельтеша руками, но вот же, это происходит прямо на глазах! Они не понимали, что так доверительно обсуждают эти двое, и это возмущало их до глубины души.

Кроме Каменотеса, Лидии и Иавина мало кто знал, что Зиссель слышит. Для всех она была немой, и большинство не сомневалось, что все дело в ее глухоте.

Лидия беседовала с женой плетельщика, но Зиссель не прислушивалась к их разговору. Она заметила, как белая цапля, уже несколько дней сидевшая на крыше их дома, широко раскинула крылья и взлетела. Тень ее накрыла Зиссель, но тут птица описала в воздухе дугу и направилась в сторону водопадов.

Зиссель взглянула на Лидию, но та, кивая, внимательно слушала соседку и не заметила ее взгляда. Тогда девочка вышла со двора, обогнула кактусы и кусты ежевики и со всех ног кинулась домой. Перешагнув через порог, она постояла миг-другой, чтобы глаза привыкли к полутьме, и увидела, что Каменотес – странное дело – лежит на постели Иавина, да еще и как-то неловко.

Зиссель опустилась на колени рядом с лежанкой и, помедлив пару секунд, взяла старика за плечо и осторожно развернула к себе.

Лидия и жена плетельщика встревоженно вздрогнули, когда из дома Лидии донеслись какие-то глухие удары. Один миг – и Лидия поняла: это Зиссель стучит по кувшину. Она зовет ее, Лидию.

Она умолкла на полуслове и ринулась домой.

Иавин с плетельщиком циновок бросили работу и проводили Лидию удивленными взглядами.

Удары стихли. И тут же из дома донеслись громкие причитания Лидии. Плетельщик с Иавином переглянулись. Вдруг раздался горестный вопль, сменившийся скорбными стенаниями. Иавин отшвырнул корзину и на глазах у ошарашенной жены плетельщика что есть мочи помчался домой. Ворвавшись в хижину, он увидел, что Зиссель держит Лидию в объятиях, а на его постели, опрокинувшись на спину, лежит Каменотес. Его испещренное морщинами лицо было умиротворенным, глаза закрыты, а старое, исхудалое тело казалось пустым и покинутым.

На следующее утро, которое выдалось промозглым, серым и туманным, пришли мужчины из соседних домов и отнесли Каменотеса на могильный холм. Там его и похоронили: произнесли простую молитву, бросили в могилу горсть ячменя да положили масляную лампу, чтобы та освещала ему путь в царство мертвых. Как предписывал обычай, каждый из мужчин опустил на могилу камень, чтобы надежно ее укрыть. Лидии с Зиссель полагалось сидеть дома и скорбеть там вместе с другими женщинами. Те юркали в дом одна за другой и набились так, что шагу стало негде ступить, а причитания сделались столь громкими, что пасущиеся неподалеку ослы не выдержали и заревели вместе со скорбящими. Берл, не в силах добраться до матери, пришел в расстройство, уселся на пол мастерской между связками ивовых прутьев и разрыдался.

Таким и нашли его плетельщик с Иавином, вернувшись с кургана, и Иавин впервые не испугался Берла, а пожалел его.

Хлынули осенние дожди, от их постоянного шума было не скрыться. Растрескавшаяся за сухое лето земля с бульканьем и клокотом всасывала в себя небесные воды, затягивая по пути веточки, листья, траву. Затем пришли холода, а в январе и снег. Люди оделись потеплее и высыпали на улицу ловить снежные хлопья и дивиться белизне мира.

Через два дня снег растаял, подул сильный ледяной ветер, по серому небу потянулись бесконечные ленты бакланов. Люди задирали головы и, дрожа от холода, провожали черных птиц взглядом.

Живот Лидии еще больше округлился, на лицо легла тень усталости, движения замедлились. Они с Зиссель наткали для малыша пеленок и положили теплую шкуру на дно большой деревянной люльки, которую успел смастерить Каменотес. Берл так и ходил каждый день в давильню, хотя давить уже было нечего. Он помогал чем мог: ухаживал за мулом, грузил кувшины с маслом на спины вьючных животных для отправки в Сион. Дома он, бывало, перебрасывался парой слов с отцом и матерью и улыбался Иавину, который боялся его все меньше и меньше.

Иавин рос. Под блестящей кожей его рук наметились крепкие мускулы, но голос его пока был высок, а длинные ноги – тонки. Он помог Зиссель избавиться от ее постели, чтобы в доме стало попросторней. Зиссель теперь лежала рядом с Лидией, на месте Каменотеса.

По ночам, когда мать спала, Зиссель дотрагивалась до ее живота – легонько, словно крылышком бабочки – и чувствовала, как внутри шевелится ребенок. Ребенок Каменотеса. Ее брат. Или сестра.

Подоспела пора надежды, и склоны холмов побелели и порозовели – зацвел миндаль, предвестник тепла. Спустя время, когда живот Лидии стал совсем круглым и тугим, снова пошли дожди. В вечерних сумерках они втроем стояли на пороге и смотрели, как дождь падает на двор и на траву. Потоки воды струились по стволам тополей у реки, так что деревья казались черными.

Иавин втянул воздух.

– Как хорошо пахнет!

– Каменотес тоже любил дождь. – Лидия погладила мальчика по волосам.

Ее глаза блестели – от слез или дождевых капель, Зиссель не знала.

Явление чужеземцев

Однажды утром в середине апреля дождь перестал, установились сухие и ясные дни. В высокой траве запестрели цветы, на пашнях проклюнулись из зерен зеленые ростки. Маленькие дети с веселым гомоном плескались в грязных лужах, пока те не высохли, цапли с лягушками и рыбой в клювах сновали между рекой и гнездами, полными голодных птенцов. Яблони покрылись розовым цветом, потом побледнели и облетели. Вскоре воздух наполнился тополиным пухом, который в солнечных лучах опускался на землю и ложился на расстеленную в траве одежду. Женщины со смехом вытряхивали ее, прежде чем собрать.

Начался год изобилия. Повсюду разносились ароматы цветущего фенхеля и укропа. Эту и другую зелень собирали, связывали в пучки и развешивали над очагами для просушки. У овец рождались здоровые ягнята, и их пронзительное блеяние было первым, что Зиссель слышала, просыпаясь по утрам.

У Беляшки тоже родились двое козлят. Лидия, Зиссель и Иавин любили смотреть, как они выделывают смешные коленца, как играют с малышами на улице и, помахивая хвостиками, сосут молоко у Беляшки, а та кротко лежит и жует траву. Наконец, у трех коров, что были достоянием Низкого берега, народились прекрасные телята с длинными ресницами и мягкими носами. Чтобы скрыть такое богатство от царских мытарей, не позволить им забрать его на нужды ненасытного Соломонова двора, к телятам приставили детей, наказав им сторожить скотину денно и нощно и подавать сигнал, если в округе появятся чужеземцы.

Жена плетельщика решила, что с ролью участливой соседки, которую она играла после смерти Каменотеса, пора бы и покончить. Она снова стала думать о том, чтобы сосватать Берла Зиссель, и как-то вечером заговорила о своем замысле с мужем.

– Лидия вот-вот родит, – возразил тот. – И Зиссель понадобится ей дома, помогать с младенцем.

– Зиссель может помогать ей, живя у нас. Всего-то и заботы, что перейти со двора на двор, – досадливо бросила в ответ жена.

– Забудь об этом, – отрезал плетельщик. – Лидия ни за что не согласится. Берл теперь – недотепа, а Зиссель – девочка умная. Лидия любит дочь и никогда не отдаст ее за Берла.

Жена сердито шлепнула его по плечу.

– Сам ты недотепа! – рявкнула она. – Да эта девка радоваться должна, что хоть кому-то нужна, с ее-то лапой! Да еще и безъязыкая к тому же!

На глазах у нее выступили слезы гнева, горя и разочарования. Она резко отвернулась и, раздраженно топая, пошла в дом. Плетельщик посмотрел ей вслед, потер ушибленное плечо и вздохнул.

На следующий день, когда Берл вернулся домой, а Иавин ушел на реку нарезать тростника, плетельщик, поддавшись внезапному порыву, встретил сына у калитки и спросил:

– Берл, хотел бы ты жениться на Зиссель?

Берл изумленно воззрился на него. Потом медленно обернулся и уставился на соседский дом. Пару минут он стоял так, не двигаясь. На двор вышла Зиссель, погладила Беляшку с козлятами. Ее длинные волосы были распущены и, подобно мантии, покрывали плечи. Сильной правой рукой Зиссель стала доить козу, а в птичьей лапке держала плошку.

Плетельщику показалось, что сын понял его. Жалость к жене пробудила в нем надежду, которая иначе не зародилась бы в нем, и он забыл о своей привычной осторожности:

– У вас могут быть дети, – продолжил он. – Мы с матерью, конечно, будем вам помогать. Зиссель – девочка здоровая, крепче, чем кажется, и милая к тому же.

– Да, – сказал Берл, но в его глазах блеснул страх.

Тут плетельщик почувствовал что-то и обернулся. С реки, сгибаясь под тяжестью тростника, вернулся Иавин и увидел, что плетельщик с Берлом смотрят на Зиссель и говорят о ней. Иавин молчал, лицо его было непроницаемо, но плетельщик сразу понял, что надежда его жены перестала быть тайной. И еще он понял, что не только Лидия не пожелает выдать Зиссель за Берла. Иавин тоже будет противиться этому замыслу изо всех сил.

Ребенок Каменотеса мог родиться с часу на час. Ранним утром Иавин отправлялся на работу и несколько раз в день бегал домой проверить, не началось ли. Он помнил рождение братьев, и на душе у него было неспокойно.

Однажды он уже принялся за работу, как с козьего выгона прибежал пастух:

– Чужеземцы! Едут богатые чужеземцы на лошадях и ослах! Прячьте девушек! Прячьте еду! Прячьте скот!

Плетельщик позвал Иавина с собой проверить, стоит ли и впрямь бить тревогу. На всякий случай они повесили на пояса костяные ножи, а плетельщик прихватил дубинку.

Прежде чем последовать за мастером, Иавин помчался домой. Циновка, висевшая на входе, была опущена, и это могло означать только одно: роды начались. Иавин откинул циновку и осторожно огляделся, опасаясь увидеть то, что не предназначалось для его глаз. Но Лидия стояла на ногах, в обычной одежде, опершись ладонями о стену и выгнув спину. Она покачивалась из стороны в сторону и тихонько стонала. Зиссель стояла рядом. Заметив, что кто-то вошел, она испуганно подняла глаза.

Ребенок вот-вот родится, – показала она. – Мы сейчас пойдем к источникам. Вода облегчает боль.

– Нет! – Иавин схватил с полки пращу и замотал головой. – Оставайтесь здесь. Там чужеземцы. Не выходите из дому. И приведи со двора Беляшку с козлятами.

Зиссель испуганно закивала. Лидия, казалось, и не услышала его. Иавин постоял еще минуту, развернулся и побежал догонять плетельщика.

Плетельщику хотелось, чтобы рядом вместо Иавина, совсем еще ребенка, был силач Берл. Он бежал и молил богов, чтобы чужеземцы не замыслили дурного. Добежав до кустов, он нырнул в них и стал ждать Иавина. Когда мальчик, запыхавшись, догнал его, он приложил палец к губам.

Напрягая слух, они поползли дальше, пока не услышали голоса.

– Сиди здесь, – прошептал плетельщик.

Иавин сел на корточки и посмотрел ему вслед. Плетельщик пополз вперед, пока не заметил рядом какое-то движение. У воды пил чей-то мул. Рядом стояли пять женщин. Они поддерживали одну из них, совсем молоденькую. Та вдруг скорчилась от боли и истошно закричала.

Плетельщик съежился и затаил дыхание.

За его спиной что-то зашуршало.

Он повернулся и занес было дубинку, но наткнулся на испуганный взгляд Иавина.

Девушка опять закричала. В ответ раздался женский голос, озабоченный и напряженный:

– Браха, хочешь войти в воду?

– Нет, пусть стоит здесь! Еще не время, – сказал третий голос.

Иавин с плетельщиком переглянулись. Плетельщик схватил Иавина за руку и качнул головой: этого мужчинам видеть не пристало. Нужно убираться как можно скорее! У источника разрешается от бремени молодая женщина. Какая-то чужеземка отправилась в путь в тягости, видно, не ожидая, что ребенок скоро родится.

Значит, роды начались до срока.

Иавин с плетельщиком отползли назад и быстро зашагали домой. Мыслями плетельщик был с женой – он не успел рассказать ей о чужеземцах, а Иавин – с Лидией и Зиссель.

На дворе плетельщика – самом большом в селе – стояли три лошади, несколько мулов и ослов. Неподалеку сидел знатный господин с двумя солдатами и слугами в беленых туниках. Все они пили воду, которую, почтительно кланяясь, подавала им жена плетельщика.

При виде мужа и Иавина она отложила ковш и подошла к ним. Отвесив Иавину оплеуху, схватила мужа за плечо и затрясла его.

– Куда вы запропастились? К нам явились чужеземцы, а вас нет как нет! Берл вот-вот вернется. Нельзя, чтобы они опять его увели!

Плетельщик ахнул от испуга.

– Иавин, беги ему навстречу! Пусть спрячется! И… сам тоже не показывайся здесь. Мало ли что. Поднимись в горы на Высоком берегу, там пещеры. Пережди в них, пока чужеземцы не уедут, и смотри: не отпускай от себя Берла!

Утешитель

Иавин бросился бежать, прижимая руку к пылающей щеке. Он промчался мимо своего двора – Беляшка с козлятами замекали ему вслед – и кинулся по тропе к берегу. Его ударили, а за что? Еще и за Берлом теперь приглядывай! За Берлом, который собирается жениться на Зиссель!

В голове вспыхнула мысль. Можно забраться с Берлом на гору якобы в поисках пещеры и заманить его к обрыву. Сказать, что увидел внизу птичье гнездо… и столкнуть вниз. И Зиссель спасена!

Иавин остановился от колотья в боку и рези в глазах. Нужно найти Берла. Выполнить то, что велел мастер. Нет! Нужно бежать домой. Ребенок Каменотеса вот-вот родится. Лидии может понадобиться его помощь – позвать повитуху с Низкого берега. Он спохватился: Зиссель забыла завести в дом Беляшку! Когда он пробегал мимо, та по-прежнему лежала во дворе! Если чужеземцы окажутся сборщиками податей, они заберут ее вместе с козлятами!

Иавин развернулся и двинулся было в обратном направлении, но остановился и развернулся опять. Ослушайся он плетельщика – жди беды. Сейчас он вне опасности только потому, что сосед взял его в подмастерья. Откажись от него плетельщик, и заступиться за Иавина будет некому. К тому же незнакомцы не похожи на мытарей. Может, они просто сопровождают тех женщин, что у заводи, и бояться нечего?

Он застыл в нерешительности. У кого спросить совета? Что делать?

Тут он вспомнил о Каменотесе, и тот предстал перед его мысленным взором: худой старик с белой бородой и кроткой улыбкой.

Мысли тут же улеглись и прояснились: о Лидии позаботится Зиссель. Я должен найти Берла и спрятаться.

День близился к концу. Над землей раскинулся темно-синий полог неба, ночные звери вышли на охоту. Луна поднималась все выше, пока не засияла высоко на небосводе. Невообразимо далеко мерцали звездные россыпи. В эту ночь и родился Менахем.

Зиссель разом и плакала, и смеялась. Она подхватила кричащего младенца и передала его матери.

– Мальчик! Мальчик… – пробормотала Лидия. Она приложила его к груди и улыбнулась дочери. – У тебя родился брат, Зиссель, а у Каменотеса – сын. Менахем, маленький Менахем, я твоя мама. Посмотри на меня. Посмотри на маму…

Зиссель вылила из кувшина остатки воды и обмыла брата и мать. Потом Лидия показала ей, как заворачивать Менахема в сотканные ими пеленки. Туго запеленатый, малыш поел и быстро уснул. Упитанный и здоровый, он родился в срок. Руки одинаковой длины, по пять пальчиков на каждой, как и на ножках. Смешные уши. Прямо как у Каменотеса. Их тонкие края просвечивали и почти не загибались.

Зиссель прилегла рядом с матерью, и Лидия указала на уши малыша.

– Смотри! Точь-в-точь Каменотес.

Они счастливо улыбнулись. Зиссель погладила пальцем розовую щечку Менахема, покрытую младенческим пушком.

Лидия перегнулась через малыша и поцеловала ее.

– Спасибо, моя взрослая дочь. Спасибо тебе, ты так мне помогла! Ты отлично справилась.

– Лидия, здорова ли ты?

От острого слуха жены плетельщика не ускользнул плач новорожденного. Тайком от гостей она улизнула со двора и теперь стояла у входа.

Зиссель взглянула на мать и закатила глаза.

Лидия вздохнула и пожала плечами. Ничего не поделаешь, придется пригласить ее в дом. Надобно ладить с соседями, особенно теперь, когда у них работает Иавин.

– Входи, – приветливо позвала она.

Циновка приподнялась, жена плетельщика скользнула в дом и подошла к кровати.

– Ах, надо же!

– Сын, – гордо сказала Лидия.

Зиссель встала и указала на стул: сидя соседка могла лучше рассмотреть Менахема.

– Какой чудесный младенчик! И так сладко спит! Ты его уже покормила? А зовут его как?

Лидия кивнула. Да, малыш уже поел. А нарекли его Менахемом.

Соседка хлопнула в ладоши:

– Менахем, «утешитель»! Какое подходящее имя! Каменотес гордился бы им. Увы! Боги рассудили иначе. Придется бедняжечке расти без отца…

Она помолчала, затем поинтересовалась:

– А… все ли у него… э-э-э… на месте, Лидия? Ручки-ножки, пальчики?

Зиссель вспыхнула. Она знала, что соседка не удержится от вопроса, и все же он ранил ее. Чтобы не выдать себя, Зиссель отвернулась, подошла к полке, где аккуратной стопкой лежали пеленки Менахема, и принялась их перекладывать.

– У моего сына нет изъянов, как и у моей дочери, – ответила Лидия, тесно сжав губы.

– Ну и прекрасно! – торопливо воскликнула жена плетельщика. – Прекрасно! Главное, чтобы младенчик был здоровенький да все у него было на месте. Что ж, если вам не надо подсобить… Ты, поди, еще не слыхала: к нам явились чужеземцы. По счастью, не мытари, нет. Знатные господа, держат путь в Сион. Мужчины сейчас у нас на дворе, а женщины – у источника. Говорят, одна из них тоже разрешается от бремени. Нежданно, до срока, иначе они бы, конечно, с места не тронулись. Мы послали Иавина навстречу Берлу и наказали им спрятаться, так что нынче его не ждите. Они прячутся в пещерах, на том берегу…

Голова Лидии клонилась на грудь от усталости. Жена плетельщика заметила это и попрощалась:

– Что ж, отдыхайте. Поздравляю с сыном. Зовите, коли понадобится помощь.

Она взглянула на Зиссель. Та стояла к ней вполоборота, опустив глаза. Экая досада! Вечно эта девчонка молчит, да еще, похоже, и не слышит ни звука. Будто с деревом разговариваешь!

Лидия с Зиссель уснули. Пробудились только глубокой ночью. Зиссель разожгла огонь, посмотрела на брата, спящего в материнских объятиях, подошла к выходу и откинула циновку.

У нее захватило дух: на дворе плетельщика темнели силуэты трех коней! Склонив шеи к сочной траве, они стояли на краю двора, рядом с ослами. Зиссель замерла, рассматривая великолепных скакунов.

Чужеземцы сидели у огня, скрестив ноги, и тихо переговаривались. На их лицах играли отсветы пламени. Над костром жарилось мясо, и Зиссель почуяла его запах.

Мясо! Где они его взяли?

Ей вдруг вспомнились слова Иавина. Нет! Неужто это Беляшка или козлята?

Она в тревоге выбежала на двор.

Беляшка, целая и невредимая, лежала на траве за домом, козлята спали под боком. Зиссель вздохнула с облегчением, схватила козу за рога, заставила подняться и потащила внутрь. Козлята, отталкивая друг друга, послушно потянулись за матерью – к счастью, без единого звука.

Невыносимое горе

Чужеземцы еще здесь, – сообщила Зиссель матери, вернувшись в дом. – Но мне надо принести воды и вытащить вершу с уловом.

Беляшка с козлятами с любопытством обнюхивали Менахема.

Малыш лежал в заботливых объятиях Лидии. Зиссель вгляделась в личико брата, все в младенческом пушке, и поцеловала его и мать.

Потом она повязала голову платком и взяла кожаный бурдюк.

Через плечо бросила еще один взгляд на Лидию: та с улыбкой склонилась над Менахемом.

Лидия почувствовала взгляд дочери, подняла глаза и кивнула ей:

– На улице ветер?

Зиссель покачала головой.

– Хорошо! Значит, духи спят. Держись поближе к деревьям и тростнику. Прячься, если кого встретишь. Тебя никто не должен видеть.

Задумчиво, будто про себя, она добавила:

– Иавин и не ведает, что Менахем родился. Надеюсь, чужеземцы скоро уедут, и они с Берлом смогут вернуться.

Зиссель пошла тропинкой, что звери протоптали к источникам. Чужеземцев там не встретить – так просто эту дорожку не сыщешь. Через какое-то время девочка вышла на обычную тропу. На небе светил лишь тонкий серп луны, но Зиссель знала дорогу, а темнота оберегала ее от чужеземцев, чьи намерения были для нее тайной.

Плеск воды впереди подсказал ей, что источник уже близко. Однако оттуда же донесся и другой звук: глухой перестук приближающихся копыт.

Зиссель быстро закинула бурдюк в заросли тростника, нырнула туда сама и присела на корточки.

Вскоре мимо нее торопливо прошли три женщины с искрящими факелами и в мокрых туниках. Одна из них прижимала к груди какой-то сверток.

За ними медленно следовал мул, которого вела в поводу женщина в богато расшитом платье. Верхом на муле сидела молодая девушка, тоже в дорогом одеянии. Сандалии украшены цветными каменьями, ноги измазаны кровью.

– Осталось недолго, Браха. Тут есть один дом, там ты сможешь прилечь и отдохнуть, пока кровотечение не пойдет на убыль. Увидишь, все будет хорошо. До Сиона лишь несколько дней пути. А потом наберешься сил в нашем доме, и мой брат приедет посмотреть на вашего сына.

Раздался безжизненный голос девушки:

– Он молчит и не шевелится, мой сын, он такой холодный. Слишком рано родился. Еще не готов жить. Я боюсь. Он все молчит…

Она всхлипнула.

– Мы согреем его у костра. Ты покормишь его, и он окрепнет. Все будет хорошо.

Женщины удалились, исчез из виду и трепещущий свет факелов.

Зиссель все еще недвижно сидела в тростнике.

Выходит, сегодня здесь родился еще один ребенок, и он не пьет молока, не плачет и не машет ручонками.

Она нахмурилась. Болезнью, жизнью и смертью распоряжаются боги, и постичь их волю непросто. Почему этот младенец явился на свет до срока?

Бедная девушка! Бедный малыш!

Зиссель еще посидела в укрытии, пока не убедилась, что за женщинами никто не идет. Потом выпрямилась, вытащила из зарослей бурдюк, снова вышла на тропу и направилась к источникам. Там она вынула из воды вершу, в которой трепыхались три крупные рыбины, наполнила бурдюк, положила его на плечо и заторопилась домой.

Снедаемый беспокойством, плетельщик сидел у себя в мастерской. Он оперся спиной на станок и зевнул. Расположился он на должном расстоянии от женщин, заполонивших его дом, и от мужчин у костра, так что никто не мог заподозрить его в подслушивании. В то же время он устроился достаточно близко, чтобы уловить зов и вовремя услужить господам.

Плетельщик устал и хотел спать. Этот нежданный визит застал его врасплох, и он жалел, что не подготовился лучше. Как того требовало гостеприимство, он предоставил приезжим свой дом и был готов делиться с ними едой и питьем, хотя вообще-то на такую ватагу его запасов не хватало.

Приезд высоких гостей тяготил его. На счастье, те не были безжалостными царскими мытарями. Не были они и торговцами, что каждый год переправляются через горы на ослах или мулах и путешествуют вдоль реки, рассказывая местным жителям захватывающие истории. То были богатые господа из Сиона со слугами. Достаточно богатые, чтобы держать лошадей, а значит, скорее всего, в родстве с государем!

Пока плетельщик прислуживал гостям, до него долетали обрывки разговоров, и он понемногу разобрался в происходящем. Молодая девушка, остановившаяся в его доме, была родом из племени, живущем за горами. Ее выдали замуж за одного из лучших царских воинов – важный брак, заключенный несколько лун назад в доме невесты. Союз этот, очевидно, был делом долга и чести и устроен при участии самого царя.

Нынче девушке пришло время переехать к мужу, и за ней послали членов его семьи со слугами. Сам он должен был после битвы вернуться из царского войска, и молодой жене полагалось ждать его в Сионе.

Чтобы облегчить девушке путь, за ней приехала сестра ее нового мужа и несколько прислужниц. А тех сопровождал младший брат мужа, двое солдат и еще пара слуг.

Никто не ожидал, что дитя, которому еще не скоро предстояло появиться на свет, родится прямо в пути.

В доме жена плетельщика усердно поддерживала огонь в очаге, чтобы дрова трещали и отсветы пламени выгодно освещали бедно обставленную комнату. Между делом она посматривала на их с мужем соломенную постель, где лежала молодая мать. Ее успокаивала и увещевала знатная дама, которая, как видно, всем у них заправляла, а прислужницы, уже распеленав младенца, перешептывались и озабоченно переглядывались.

Старшая прислужница принялась растирать младенцу спину. Тот не подавал признаков жизни. Тогда она подхватила его за ножки, перевернула вниз головой и похлопала промеж лопаток, но он не задышал и не заплакал. На грани отчаяния женщина принялась вдыхать ему в рот и нос воздух. Такой маленький! Такой холодный! Ни единого звука не слетело еще с этих губ, ни капли молока не всосали они!

Молодая мать, оцепенев от страха, наблюдала за действиями прислужницы с кровати.

– Нет! – вырвалось у нее.

– Тс-с! Тихо ты! Ничего страшного. Все будет хорошо, Браха.

Неужели новоиспеченной матери нельзя узнать, что ее ребенок мертв?

Жену плетельщика охватило неприятное чувство, будто она присутствует при чем-то, о чем ей лучше бы не ведать. Она отошла к стене, села на корточки и постаралась сделаться незаметной.

Снаружи, у кустов ежевики, Зиссель тоже услышала крик молодой матери. Она пригнулась – знатный господин на дворе поднялся, подошел ко входу в дом и крикнул через циновку:

– Здоров ли сын моего брата?

– Здоров-здоров! – тут же раздался в ответ женский голос. – Без боли в таких делах не обойтись. Возвращайся к костру. Твоя невестка в хороших руках. И твой племянник тоже. Как согреется и поест, мы его вынесем. А пока оставь нас.

Юноша еще постоял, недоверчиво нахмурившись. Потом бессильно покачал головой, ударил ладонью по глиняной стене дома и вернулся к остальным.

Предательство

Зиссель подождала, пока юноша вернулся к костру. Задержалась еще на пару мгновений – поглядеть на прекрасных лошадей. И только она собралась пойти домой мимо кустов ежевики, как на тропу кто-то выскочил. Дорогу преградила темная фигура.

«Иавин!» – обрадовалась было Зиссель, но радость быстро сменилась испугом. Незнакомец был выше и крупнее Иавина.

– Кто это у нас здесь?

Тяжелый бурдюк не давал толком двинуться. Позвать на помощь она не могла. Зиссель просто стояла, зажмурившись, как ребенок, который надеется, что то, чего он не видит, не существует.

Незнакомец толкнул ее. Бурдюк закачался. Из горлышка выплеснулась вода и наполовину замочила платье.

Зиссель открыла глаза.

Перед ней стоял солдат.

– Что такая красивая девица делает на улице ночью? Ходит по воду? Таскает рыбу из царской реки? Да ладно, это можно делать и днем. Девицы, что гуляют по ночам, напрашиваются на неприятности. Так или нет? Скажи: «Да, господин».

Он снова толкнул ее.

Все, что Зиссель испытала в жизни, все истории, которые слышала, все, что поведали ей Лидия, Каменотес и Иавин, – все слилось в один тревожный сигнал. Опасность. Опасность!

Она опустила бурдюк с вершей на землю и торопливо спрятала левую руку в одеждах. Зиссель знала: солдат руку еще не заметил, ведь никому даже при всем желании не удавалось при виде ее скрыть замешательство или отвращение.

– Так-то лучше, девочка. Дай-ка разглядеть тебя как следует.

Внезапно он сорвал платок с ее головы, и длинные волосы рассыпались по плечам.

– Смотри-ка! – Он кивнул и медленно обошел ее, оглядывая с головы до пят. – Вот тебе и на!

Поблизости раздались шаги. Из темноты вышел второй солдат.

– Кто у тебя там?

– Хорошенькая козочка без пастуха, – ухмыльнулся первый.

– Хорошенькая козочка, говоришь? – Первый солдат приблизился, увидел Зиссель и засмеялся. – А! Хорошенькая девица!

Первый солдат схватил Зиссель за плечо и потянул вниз ее платье.

– Ну-ка покажись! И брось смущаться. Солдату ни в чем нельзя отказывать, ты же знаешь. Сама подумай: не будь солдат, кто станет страну оборонять?

Зиссель попятилась.

Ей вспомнились слова Каменотеса: «Твоя птичья лапка, Зиссель! Твоя слабость должна стать твоей силой!»

Сзади стоял второй солдат, готовый ее схватить.

Она отпрыгнула в сторону. Подол ее платья взметнулся. Волосы взвихрились и закрыли лицо.

Она мгновенно развернулась, чтобы видеть обоих, вытащила из кармана руку и выставила между собой и солдатами. Словно обвиняя и проклиная их, она ткнула в них красным указательным пальцем, оскалилась и издала единственный звук, который ей давался, – зашипела змеей.

Даже в темноте они разглядели: перед ними – не обычная человеческая рука.

Солдаты отшатнулись.

– Змеюка!

Первый вцепился второму в плечо. Они вместе шагнули к Зиссель и схватили ее. Но что-то изменилось. Она уже не была беззащитной козочкой. Они держали ее осторожно, будто опасаясь наткнуться на жало или ядовитый шип.

Они потянули ее за собой и в темноте опрокинули бурдюк. Зиссель оглянулась и увидела, как на сухой песок льется вода.

Рыбы в верше уже не трепыхались.

Лидия и Менахем. Им нужна вода! Им нужна она, Зиссель!

– Ты целительница? Врачевать умеешь?

Она вырывалась, но ничего не могла поделать. Солдаты без малейших усилий приволокли ее к костру, поставили перед знатным юношей, рывком вытащили ее руку из кармана и показали ему.

Тот уставился на нее. Изумление в его взгляде тут же сменилось отвращением, и он отпрянул. С безопасного расстояния юноша хорошенько рассмотрел Зиссель и, нахмурившись, приблизился снова.

– Кто ты?

– Господин! Она якшается с тайными силами! Может, даже с богиней-змеей! Она и сама-то шипит как змеища! – Солдаты взволнованно перебивали друг друга: – Господин, может, у нее дар врачевания! Сын твоего брата… она могла бы его исцелить!

Когда до юноши дошел смысл их слов, в его взгляде затеплилась надежда. Он склонился к ней:

– Ты целительница?

Сердце Зиссель выпрыгивало из груди. Солдаты сжимали ей руки. Лицо знатного господина было так близко, что она чувствовала его дыхание.

Ее слабость должна стать ее силой.

Она выпрямилась. Посмотрела господину прямо в глаза.

– Ты целительница? – повторил он, повысив голос.

Зиссель кивнула.

Его взгляд прояснился.

– Отведите ее к моей невестке!

Жена плетельщика подскочила от неожиданности: чья-то рука откинула циновку и втолкнула в дом Зиссель. Кто-то прокричал: «Эта девчонка умеет врачевать!» – и шаги удалились.

Женщины уставились на девочку.

Зиссель растерянно остановилась и огляделась. На кровати лежала молодая девушка, рядом стояла пожилая прислужница с нагим младенцем на руках. Тот был очень маленьким, кроха да и только – такие не выживают. Он совсем не походил на пухленького Менахема, который махал ручками и жадно сосал материнское молоко.

Зиссель шагнула к младенцу.

Женщины попятились.

Старшая прислужница протянула ей ребенка.

Зиссель в смятении взглянула на его недвижное, восковое личико. Взять его она не решалась. Неужто эти женщины не видят, что ребенок мертв? Чего же они от нее хотят? Никто не в силах вернуть мертвого к жизни.

Она сделала шаг назад и покачала головой.

Казалось, лишь теперь все смирились с неизбежным.

Девушка на кровати разрыдалась. Прислужница отвернулась и вместе с другой женщиной принялась снова пеленать ребенка.

Жена плетельщика, разинув рот, переводила взгляд с девчонки на младенца и обратно. Зиссель? Их бессловесная соседка? Целительница? С чего они это взяли? И кому такое в голову взбрело?

Знатная дама обратилась к Зиссель, как к равной:

– Мой старший брат женился на Брахе, потому что мудрейший царь Соломон решил, что нашим семьям следует породниться. Мой брат подчинился царской воле, отправился за горы, взял Браху в жены и одарил ее ребенком.

Она кивнула в сторону кровати, показывая, что та молодая девушка и есть Браха.

– Теперь он связан с ней честью. Но еще мальчиком мой брат страстно полюбил дочь одного великого воина, и, коли сын Брахи мертв, он может сделать ту девушку своей главной женой.

– Нет! – застонала Браха. – Нет! Его главной женой останусь я! Не позволю себя изгнать и унизить! Мой сын должен жить!

– Госпожа Дина, если твой брат сделает своей главной женой другую женщину – пусть закон это и дозволяет, – царь придет в ярость! – в страхе заговорила одна из прислужниц. – Он не любит, когда расстраиваются его замыслы, и заплатим за это мы. Мы будем виноваты в том, что сын Брахи не выжил! Он скажет, что мы за ней недосмотрели. Что должны были лучше за ней ухаживать! Давать чаще отдыхать. Госпожа Дина, он велит нас высечь, твоего младшего брата отправит на поле брани, а тебя – в изгнание.

Дина побелела.

Она повернулась к Зиссель, словно та могла ее спасти. Видеть это жене плетельщика было невыносимо. Важная дама говорит с Зиссель так, будто девчонка ей ровня, а с ней – с хозяйкой дома! – обращается, как с грязью! А эта дурища Зиссель просто пялится на нее, что испуганный кролик! Все молчит и молчит! Чего доброго, ее молчание еще примут за мудрость!

– Она не умеет говорить! – выкрикнула женщина.

Госпожа Дина изумленно отпрянула и сказала то, что подумал бы всякий на ее месте:

– Она глухая!

В голове жены плетельщика молнией метнулась внезапная мысль.

Если у Лидии не будет младенца, она выдаст Зиссель за Берла, чтобы та родила детей, которых сама она больше иметь не может. Тогда-то соседка поймет, каково это – яро желать внуков!

Если у Лидии не будет младенца, она не станет чинить препоны браку Зиссель и Берла!

Жена плетельщика напрочь забыла об осторожности. Она ухватила знатную даму за платье и потянула ее в сторону.

– Госпожа Дина, я знаю, что… – зашептала она, тяжело дыша и сбиваясь от избытка чувств. – У соседей… Еще один новорожденный. Мальчик. Здоровый.

Сын Брахи

Зиссель уловила коварство во взгляде жены плетельщика, услышала, как та что-то заговорщически нашептывает госпоже, но слов разобрать не могла. Дрожа от страха, она снова укрыла птичью лапку в карман и пожалела о потере платка. Зиссель привыкла, что к ней относятся с презрением, но еще никогда так остро, всем нутром не ощущала грозящую ей опасность, никогда еще не чувствовала себя столь беззащитной.

Нужно снова наполнить бурдюк. Нужно спешить домой, к Лидии и Менахему. Принести им рыбу и воду и бежать в горы, к Иавину с Берлом…

Она бочком двинулась к выходу.

Старшая прислужница заметила это и перехватила ее.

– Куда собралась? – Женщина повернулась к своей хозяйке. – Госпожа Дина, она пытается сбежать!

Дина подняла глаза. В ее взгляде сквозило что-то непонятное, зловещее.

– Держите ее, не отпускайте. Она нам еще пригодится!

Дина поманила остальных. Женщины склонились друг к другу и зашептались. Видимо, слова госпожи поразили всех: одна из них тихо вскрикнула, зажав рот рукой.

Дина и одна из прислужниц закрыли лица покровами. Госпожа жестом велела служанке взять с собой сверток.

– Зачем тебе мой сын? – дрожащим голосом спросила девушка на кровати.

– Делай в точности так, как я говорю, Браха, и твой муж не откажется от тебя. Делай в точности так, как я говорю, и нас никто не станет ни в чем винить.

Дина зажгла небольшую масляную лампу и выскользнула наружу. Прислужница с сыном Брахи на руках последовала за ней.

Они бесшумно исчезли во тьме.

Зиссель чувствовала: должно произойти что-то ужасное. Она дернулась, пытаясь вырваться. Старшая прислужница даже не шелохнулась и со всего размаху влепила ей пощечину. Жена плетельщика вскрикнула и в страхе закрылась рукой, будто ударили ее.

Зиссель перестала вырываться и замерла, дрожа от потрясения.

Лидия спала. Менахем лежал рядом с ней.

Дина приподняла циновку и внимательно прислушалась.

До нее донеслось покойное дыхание спящих.

Она подняла лампу, и огонек осветил козу с козлятами. Уставшую, спящую женщину. Ребенка у нее под боком.

Дина откинула циновку и очень тихо прошептала что-то кому-то подле себя.

В дом вошла прислужница со свертком на руках.

Она подкралась к кровати, положила сверток между Лидией и Менахемом, подхватила Менахема и торопливо вышла из дома.

Огонек исчез, циновка опустилась на место.

Коза встала, понюхала сверток и с сопением улеглась снова. Из-под поленьев выскочила мышь, прошмыгнула под циновкой и выбежала наружу. На вспольях хором выли шакалы.

До рассвета оставался час.

Старшая прислужница заломила Зиссель руку за спину и дернула за нее. Зиссель облизнула губы – они горели и, похоже, распухли – и почувствовала вкус крови. Она отчаянно пыталась поймать взгляд соседки, но та все отворачивалась, будто забыла, что вся жизнь девочки прошла у нее на глазах.

Прислужницы что-то прошептали Брахе – молодой девушке на кровати. На ее опухшем от слез лице засветилась надежда. Она согласно кивнула.

Будто дожидаясь этого знака, старшая прислужница рывком дернула руку Зиссель вниз. Девочка невольно выгнулась и упала на колени.

Поначалу она не сообразила, что коснулось ее горла. Поняла, только когда женщина склонилась к ней и показала нож.

– Ты – исцелила – сына – Брахи. – Женщина выговаривала медленно и четко, чтобы Зиссель могла читать по губам.

Но Зиссель, оцепенев от испуга, только смотрела на нее расширенными от ужаса глазами, и прислужница опять приставила нож к ее горлу.

– Жить – хочешь? Тогда – запомни: ты – нашла – жизнь – в сыне – Брахи!

– Она не умеет говорить! – Теперь плакала уже жена плетельщика.

– Тогда кивни! Кивни! Поняла?

Из глаз Зиссель брызнули слезы. Она закивала: да. Да. Да!

Тут вернулись женщины со свертком. Встав спиной к Зиссель, они бросили сотканные с тщанием и любовью пеленки Менахема в огонь и завернули его в свои. Дина протянула малыша Брахе.

– Вот твой сын, Браха. Твой и моего брата. Здоровый. Сильный. Глухая целительница нашла в нем жизнь. Да возрадуются его отец и царь!

Браха приняла у нее сверток, откинула уголок и посмотрела на малыша. Он открыл глазки. Щечки его были румяными и теплыми. На розовых губках выступил пузырек слюны.

Браха облегченно выдохнула и подняла глаза на Дину.

– Твой сын, – настойчиво повторила та. – Живой и в добром здравии. Царь и мой брат возблагодарят нас с тобой и окажут почести, какие нам причитаются.

Дина выпрямилась, подняла голову и по очереди посмотрела на женщин.

– Кто из вас хоть слово молвит о том, что здесь произошло, кто хотя бы подумает об этом, увидит в самом глубоком сне, – та попрощается с жизнью, – спокойно произнесла она.

Женщины склонили головы.

Дина перевела взгляд на жену плетельщика.

– Я никому не скажу! Клянусь жизнью единственного сына, что у меня остался! – Жена плетельщика заломила руки. – Клянусь тебе! – Она умоляюще схватила Дину за руку.

Та отшвырнула ее, словно смердящую попрошайку. Жена плетельщика на миг задержалась взглядом на Зиссель. Потом мышью проскользнула мимо циновки и исчезла во тьме.

Старшая прислужница выпустила Зиссель.

– Я сообщу мужчинам, что мы желаем немедленно отправиться в путь, – сказала она Дине.

Внезапно все прислужницы засуетились и захлопотали.

Они сгрудились вокруг Брахи, обмыли ее, сменили окровавленные повязки на чистые, надели на нее свежее платье и накинули на голову расшитый покров.

Зиссель по-прежнему не шевелясь стояла на коленях и только смотрела.

Так ребенок все-таки жив? Неужто она ошиблась? Разве он не был мертв? Неужто ей, Зиссель, удалось вернуть к жизни мертвого младенца? Что же, ее птичья лапка и впрямь обладает волшебной силой?

Дина вручила Брахе ребенка и позвала брата. Когда тот откинул циновку, Зиссель увидела, что на горизонте уже пылает алая полоса. Через полчаса рассветет.

Брат Дины склонился над Брахой и улыбнулся ей.

– Я беспокоился, – сказал он. – Не слышал, чтобы он плакал.

Дина подошла к Зиссель и потянула ее за правую руку, помогая встать.

– Целительница нашла в нашем племяннике жизнь.

Юноша выпрямился и посмотрел на Зиссель.

– Благодарю тебя, – сказал он и склонил перед ней голову.

Женщины напряженно глядели на Зиссель.

– Она глуха, – пояснила Дина и крепко сжала руку девочки.

Зиссель склонила голову и опустилась на колени.

Брат Дины протянул ей руку.

Дина вложила ладонь Зиссель в его ладонь. Юноша наклонился к ней, чтобы она могла видеть его губы, и отчетливо заговорил:

– Та, что исцелила моего племянника, не должна преклонять предо мной колен. Ты отправишься с нами в Сион и будешь заботиться об этом младенце как о родном.

Даже теперь Зиссель не понимала, что произошло. Даже теперь не понимала, на какое зло способны люди.

А понимала только, что должна подыгрывать им, если хочет остаться в живых.

И она кивнула.

Часть III

Как Зиссель исчезла

Все происходило ужасно быстро. Старшая прислужница сунула Зиссель платок и приказала убрать под него волосы. Он был из крашеной ткани цвета красного лука и расшит цветами. Трясущимися руками Зиссель заплела волосы, покрыла голову платком и завязала его сзади на шее.

Ее вытолкали на улицу. Все было готово: лошади запряжены, мулы с ослами навьючены. Из-за кустов на краю двора виднелся дом, где она прожила всю жизнь. Почему Лидия не проснулась от шума? Она должна выйти и помочь ей!

Но вместо Лидии к ней подошли две прислужницы. Младшая несла на руках младенца. Чтобы в глаза не попал песок, а вокруг рта не собирались мухи, на лицо ему накинули тонкую вуаль. Старшая прислужница надела на Зиссель тугую перевязь и уложила в нее ребенка. Малыш захныкал. Женщина крепко затянула перевязь у Зиссель на плечах, чтобы ребенок не болтался и не выпал. При этом незаметно для остальных она пару раз ткнула Зиссель в ребра сильнее, чем требовалось, и та почувствовала угрозу, исходящую от грубых рук.

Знатный юноша молча следил за приготовлениями. Когда прислужница отошла, он обратился к Зиссель, медленно и отчетливо выговаривая слова:

– Заботься о ребенке. Заботься о нем так, как если бы он был твой.

Зиссель кивнула. От малыша исходило тепло. Она вспомнила, каким крошечным и бледным он был, когда она увидела его в первый раз, и как она приняла его за мертворожденного. Если он-таки умрет у нее на руках, ей и самой жить останется недолго – уж это-то она понимала. Виновата будет она. Вот почему ребенка доверили ей, а не молодой матери.

Помочь ей некому. Поблизости – ни Иавина, ни Берла, а жена плетельщика сбежала. Сам же плетельщик вышел из-за станка у себя в мастерской, позевывая, почесал пузо и с явным облегчением окинул взглядом отбывающих гостей.

Зиссель – в перевязи и с цветным платком на голове – он даже не узнал. Ему и в голову не пришло, что девушка, которую сажают на осла, – его соседка. Караван тронулся в путь.

Зиссель ухватилась правой рукой за деревянное седло, а короткой рукой бережно обняла ребенка. Она все оглядывалась назад. Лидия должна выйти на двор! Должна увидеть, что ее увозят! Что она жива и здорова. Что она не бросила мать!

Лидия проснулась с необъяснимым чувством надвигающейся беды. Она открыла глаза и уставилась на потолок из пальмовых листьев. Тревожиться не было причины, и она уговаривала себя успокоиться. Все хорошо. Она родила сына. Ребенок здоров, роды прошли благополучно.

Снаружи донесся лошадиный всхрап, потом исчезающие вдали голоса и стук копыт, и Лидия с облегчением поняла, что чужеземцы, ночевавшие у плетельщика, наконец уехали.

Она повернулась на бок и увидела белеющее в полумраке личико Менахема, завернутого в белые пеленки. Он спокойно спал.

А где же Зиссель? Ах да, пошла за водой. Наверное, уже вернулась с полным бурдюком, поспала и снова вышла на двор…

Лидия подумала об Иавине. Теперь, когда чужеземцы уехали, они с Берлом вот-вот вернутся. Он ведь обрадуется новому братику, их с Каменотесом сыну? Или малыш напомнит ему о погибших братьях, братьях из его прошлой жизни в далекой стране?

Проснулась Беляшка. Козлята уткнулись в ее вымя и, повиливая хвостиками, принялись громко сосать молоко.

Лидия села в постели. В животе резануло болью. На миг перед глазами поплыло, и она замерла, ожидая, когда головокружение пройдет. Потом с улыбкой потянулась к сыну:

– Менахем… Просыпайся. Тебе тоже пора поесть.

Она взяла его на руки и содрогнулась.

Из ее горла вырвался жалобный вопль.

От ужаса она чуть не уронила ребенка. Это не Менахем!

Лидия с трудом поднялась и, держа младенца на вытянутых руках, как можно дальше от себя, на нетвердых ногах вышла на двор. Это чужой ребенок!

Плетельщик только-только прилег в надежде немного поспать. Жена вернулась, но, казалось, совсем не устала. Она беспокойно ходила туда-сюда, то брала что-то в руки, то снова клала на место.

Он отвернулся от нее и закрыл глаза, но тут кто-то резко откинул завешивавшую вход циновку и с жалобным воем ввалился внутрь.

Плетельщик испуганно приподнялся. То была Лидия, и такой он ее не видел даже после смерти Каменотеса. К красному, распухшему лицу липли растрепанные волосы. Платье распахнулось на груди. Она выла, как воет зверь в смертельной опасности. Перед собой она держала младенца, очень маленького, очень хрупкого и совершенно неподвижного.

– Соседка! Посмотри! Ты же видела Менахема! Это не мой сын! Это не те пеленки, что соткали мы с Зиссель. Что случилось? Помоги мне, соседка. Помоги, сосед! Где Зиссель? Это не мой ребенок! Посмотри! Смотри же!

Ничего не понимая, плетельщик уставился на жену. В рассветных сумерках ее лицо казалось бледным пятном. Жена была странно спокойна. Она взглянула на ребенка и отвела глаза, упершись взглядом в стену.

– Мне очень жаль, Лидия, – ровным голосом ответила она. – Это действительно твой сын, и, боюсь, он умер ночью.

Берл мягко потряс Иавина за плечо.

– Они уезжают.

Иавин тут же проснулся, встал и вслед за Берлом вышел из пещеры. Далеко внизу между скал змейкой вился маленький караван: мужчины на лошадях, женщины на навьюченных ослах и мулах. Одна из женщин несла в перевязи младенца. Должно быть, та, что рожала у реки.

Иавин радостно обернулся к Берлу.

– Нам можно возвращаться.

– К маме, – отозвался Берл.

– К Лидии и малышу, – добавил Иавин.

– Я есть хочу, – сказал Берл.

Они переглянулись, и Иавин улыбнулся. Всю ночь они проспали, привалившись друг к другу, и Берл не украл его душу. Иавин больше не боялся его, ни чуточки.

– Пойдем, – сказал он. – Наверняка твоя мать уже приготовила нам поесть.

Он зашагал вниз и обернулся не сразу. Берл так и стоял на обрыве. Его волосы и борода развевались на ветру. Плечи и мускулистые руки нагие. Шея – толстая, как у быка. Как живое воплощение силы и мощи стоял он на краю утеса и обозревал раскинувшуюся внизу долину, по которой река блестящей лентой тянулась в град Сион, куда одним злополучным днем его увели приставники.

Иавин остановился. Выйдет ли из этого парня хороший муж для Зиссель? Станет ли он любить и защищать ее, если понадобится?

– Бе-ерл! – позвал он.

Берл обернулся и расплылся в улыбке.

– Иду, Иавин! – закричал он в ответ и, как горный козел, запрыгал с камня на камень, пока, тяжело дыша, не догнал мальчика.

Ах ты, брехунья проклятая!

– Ребенка надо похоронить, – сказала жена плетельщика.

Плетельщик поднялся с кровати и нервно потер ладони. Творилось что-то дурное, но что именно, ему было невдомек. Он только видел, что Лидия сунула ребенка соседке и выбежала на двор, крича срывающимся голосом:

– Зи-и-иссель! Кто забрал моего Менахема? Где мой сын? Зиссель, где ты? Зиссель!

Щебетали первые птицы. Солнце полыхало кроваво-красным, озаряя селение огненным заревом. На фоне алого неба черными силуэтами вырисовывались хижины. Соседи высыпали на улицу и с тревогой уставились на Лидию. Женщины мигом сообразили, что та ночью родила. Они оттолкнули мужчин, подбежали к ней и попытались успокоить:

– Лидия, тише, тише. Где твой ребенок? Где младенец?

Лидия вырвалась, вбежала в открытую мастерскую и отбросила в сторону стоящую за станком связку тростника – проверить, нет ли там дочери.

– Зи-и-иссель! Да где же ты? Иави-ин!

Женщины догнали ее и схватили. Лидия вырывалась, но они все же сумели запахнуть ей платье, а когда та перестала отбиваться, обняли и принялись гладить по голове.

– Тише, милая. Мы поможем его найти. Сын, говоришь? У тебя родился сын? Разве он не дома, в колыбели? Может, он плакал, и Зиссель пошла погулять с ним, чтобы не будить тебя? Тише, Лидия. Всему найдется объяснение. Тс-с-с! Тише, милая, не убивайся ты так.

Тут из дома вышла жена плетельщика, неся перед собой, словно жертвенного ягненка, младенца – нагого и непокрытого.

– Вот сын Лидии, – сказала она. – Смотрите. Он умер.

Лидия рывком повернулась к ней. Женщины выпучили глаза.

– Это не мой сын! Мой был большим! Здоровым! Намного упитанней этого. И щечки у него были румяные! Где пеленки, в которые был завернут этот младенец? Посмотрите на них. Это не те, что соткали мы с Зиссель! Где эти пеленки?

– Я их в огонь бросила. Они грязные и помечены смертью, – ответила жена плетельщика.

– Ты сделала это нарочно! Этот ребенок родился до срока! Это не мой сын! – Лидия вырвалась и плюнула соседке в лицо. – Иди отсюда! И не ври, что это мой сын. Ты знаешь, что это не так. Ты его видела!

Пораженные женщины загалдели и стали возбужденно переговариваться.

– Лидия, ты сама не своя после родов, ты помешалась с горя. – Жена плетельщика старалась сохранить достоинство. Она оглядела соседок, чтобы удостовериться, что те слышат и понимают ее слова. – Вот твой сын. Тот самый ребенок, которого я видела прошлой ночью.

Лидия уставилась на нее неверящим взглядом. На ее лице, по которому градом катились слезы, отразилась внезапная мысль: соседка плетет козни! Эта женщина не просто ошибается. Нет, она лжет. Ее соседка лжет!

Лидия упала на колени, заколотила кулаками по песку, вцепилась себе в волосы и завопила вне себя от отчаяния:

– Ты лжешь! Ты, которая сама потеряла сынов! Что ты сделала с Менахемом? Где Зиссель? Где Иавин? Ах ты, брехунья проклятая! Что ты сделала с моими детьми? Где они? Где?

Зиссель ехала верхом на осле. Подле шел осел Брахи. Девушка ни разу не взглянула на младенца, что лежал на груди у Зиссель. Ее щеки были мокрыми от слез. Кровотечение все не останавливалось. Брат мужа подъехал и попытался ее утешить:

– Двое моих солдат из Сиона отправились нам навстречу с паланкином. Скоро прибудут.

Он опустил взгляд и заметил кровь на ногах Брахи.

Зиссель проследила за его взглядом, и их глаза встретились. В его взоре читался вопрос, но Зиссель понятия не имела, чем помочь Брахе, и она только склонила голову и потупилась.

Они поехали дальше. Солнце поднималось все выше и выше и припекало все сильнее.

Младенец заплакал. Зиссель стала покачиваться в седле, надеясь убаюкать малыша, но это не помогало.

Юноша вздохнул. Ох уж эти женские тяготы! Лучше встретиться с врагом на поле брани! Пустив лошадь в галоп, он догнал свою сестру, что ехала на осле впереди, и заговорил с ней. Затем жестом приказал всем остановиться.

Дина поманила старшую прислужницу. Они спешились и подошли к Зиссель и Брахе.

– Браха, возьми себя в руки. Твой ребенок здоров, в Сионе ты сможешь отдохнуть. Сейчас нужно собраться с силами. Твой сын плачет. Он голоден, ты должна его покормить, – строго сказала Дина.

Зиссель взглянула на Браху – та была старше ее от силы на пару лет. Зиссель вспомнила, как Лидия кормила Менахема и как естественно это у нее получалось, ведь она уже знала, в чем нуждается новорожденный.

Браха падала от усталости.

– Я бы покормила, но не знаю как, – всхлипнула она.

– Не плачь, мы тебе поможем, – успокоила ее Дина.

Она поддержала Браху, пока та спешивалась, огляделась, заметила кусты и легонько подтолкнула к ним девушку.

Зиссель понесла Менахема следом. Прислужница куда-то убежала, потом вернулась с циновкой, покрывалом и подушкой.

– Приляг здесь. Мы покажем, как его кормить, – сказала Дина. – Обмоем тебя и перевяжем заново. Наберись мужества, Браха. Доверься нам. Все будет хорошо.

Тем временем ребенок на руках у Зиссель отчаянно вопил. Колени девочки дрожали от усталости, непривычные к седлу ягодицы ныли. Она размотала перевязь. Ребенок, должно быть, весь вспотел от такого истошного крика.

Она осторожно подняла вуаль с его личика. Щеки малыша были пунцовыми, глаза зажмурены.

У Зиссель перехватило дыхание.

Она мгновенно узнала его.

Узнала все его черты. Пухлые губки и круглые щечки, носик и ушки, края которых почти не загибались, в точности как у Каменотеса.

Менахем!

Прислужницы помогли Брахе устроиться на циновке за кустами и подложили ей под спину покрывало с подушками. Дина взяла Менахема у Зиссель, опустилась на циновку рядом с Брахой и приложила его к ее груди.

Зиссель стояла недвижно, как дерево, и пыталась распутать клубок мыслей у себя в голове.

Мать. Знает ли она, что произошло? Нет, конечно нет! Она, должно быть, сходит с ума от беспокойства! Кричит в отчаянии, зовет их. Ищет их повсюду. Кличет ее: «Зи-и-иссель!»

Думать об этом было невыносимо.

На глазах выступили слезы, но она тут же зажмурилась и прогнала их.

Нужно вернуться к матери, успокоить ее. Все исправить, позаботиться о ней. Нужно вернуть Менахема Лидии!

Словно в тумане, она видела, как прислужницы хлопочут вокруг Брахи. Слышала, как они тихо переговариваются, но слов не разбирала. От Брахи ее взгляд скользнул к младшему брату Дины. Он стоял рядом с солдатами и, как и его бьющий копытом конь, сгорал от нетерпения.

Сердце Зиссель разрывалось от отчаяния и боли за Лидию. Она упала на колени и, всхлипывая, прижала к глазам перевязь, пахнущую братом.

Не плакать. Не плакать.

Вдруг ее осенило: Брахе не удастся покормить Менахема!

Ее ребенок родился слишком рано. У нее еще нет молока. Она сама не своя от пережитого. Ей больно. Она молода и неопытна. Ей не удастся его покормить.

Менахем не перестанет кричать.

Зиссель встала и дрожащей рукой стряхнула с колен песок.

В ней вспыхнуло пламя надежды, такое яркое, что пришлось опустить глаза, чтобы никто не заметил в них победного блеска.

Кричи, Менахем! Кричи, братик! Сведи их с ума своим криком. Доведи до отчаяния. Тогда они придут ко мне. И ты получишь свое молоко. Я об этом позабочусь. Самое лучшее молоко, полное любви. Кричи, малыш! Пусть все тебя слышат!

Она утерла глаза, выпрямилась, глубоко вздохнула и стала ждать, когда Дина подойдет к ней.

Ей сказали: ты должна позаботиться о том, чтобы этот ребенок жил.

И она это сделает.

Пастушья флейта

Берл остановил Иавина и показал пальцем.

– Смотри!

Они еще не спустились с горы, и под ними открывался вид на всю долину.

Караван чужеземцев, от которых они с Берлом скрывались в горах, остановился. Всадники спешились и, казалось, чего-то ждали.

– Вон там… – сказал Берл. – Это Зиссель.

Иавин засмеялся. Только он решил, что к Берлу потихоньку возвращается разум, как тот возьми да брякни такое. Сразу ясно: парень по-прежнему не в себе.

– Да нет, что ты!

Он хотел было идти дальше, но Берл удержал его.

– Вон та. В фиолетовом платке. Зиссель, – повторил он. – Рука в кармане платья.

Это заставило Иавина прислушаться. Он замер и вгляделся вдаль, щурясь от яркого света. Было в позе этой девушки что-то такое… и этот платок с узлом на шее, отягощенный весом длинных кос.

Он оцепенел.

Что Зиссель делает среди этих людей? Почему так выглядит?

На ней перевязь или что-то в этом роде. Она что, держит ребенка? Младенца Лидии?

Потрясенный, он неотрывно глядел на фигурку в долине. Неужто Лидия умерла в родах и Зиссель теперь отправилась в путь с этими людьми? Они что, предложили ей помощь? Его пронзило острое чувство вины. А что, если Лидия умерла, потому что они с Берлом спрятались в пещере и некому было привести повитуху с Низкого берега?

От ужаса он позвал:

– Зи-и-иссель!

Его голос разнесся эхом, но не долетел до долины. Она его не слышит!

Берл толкнул его.

– Побежим, – сказал он. – Скорей, Иавин!

Браха бессильно рыдала. Дина от страха и тревоги покрылась испариной.

Менахем заходился криком.

Поодаль мужчины сжимали зубы и с трудом сдерживались, чтобы не закрыть уши руками.

Прислужницы утешали молодую хозяйку. Гладили Менахема по спине. Качали его, снова прикладывали к груди Брахи и сами едва не плакали.

Зиссель ждала и думала о том, куда подевался мертвый сын Брахи. Случившееся медленно прояснялось у нее в голове. Детей подменили. Должно быть, Лидия проснулась и обнаружила рядом с собой вместо Менахема крошечного застывшего младенца.

Зиссель представила, как это случилось, как Лидия поняла, что Менахем пропал. Внезапно ей открылся весь заговор во всех его ужасающих подробностях. Шепот жены плетельщика. Исчезновение Дины и прислужницы и внезапное чудесное возвращение к жизни сына Брахи.

И жизнь в нем якобы нашла она, Зиссель! У нее сперло в груди. Жена плетельщика придумала подменить ее брата мертвым ребенком. Зачем? Почему она так поступила с Лидией? Разве одна мать способна так поступить с другой?!

Над долиной заскользили звуки флейты.

Зиссель замерла. Рука в кармане сжала то, что незаметно для своей хозяйки держала все это время. Флейту.

Иавин! Иавин где-то неподалеку.

Она огляделась. Стоящие у лошадей мужчины тоже подняли головы, внимательно прислушиваясь.

Один из солдат тут же положил руку на секиру, притороченную к седлу, и выжидательно посмотрел на знатного юношу. Тому звуки флейты подозрительными не показались.

– Это просто пастух! – воскликнул он, раздраженный чрезмерной услужливостью подчиненного.

Солдат опустил руку и отвернулся. Всем своим видом он давал понять то, что не осмеливался произнести вслух. Какая бессмысленная задержка! А эти бесконечные женские причуды! Ну и путешествие!

Что происходит? – просвистел Иавин.

Зиссель выхватила было флейту из кармана, чтобы ответить, но вдруг спохватилась: ведь так все поймут, что ее глухота – притворная.

Она разжала пальцы и, в надежде, что Иавин ее видит, как можно незаметней поманила его рукой.

Иду! – просвистел Иавин.

Дина тем временем подошла к брату. Оживленно переговариваясь, они вместе направились к Зиссель. Та услышала, как юноша, нахмурившись, спросил у сестры:

– Почему Браха не может покормить сына?

– Она… – Дина заколебалась. – Она слишком молода и неопытна.

– Только этого не хватало, – вздохнул он.

Дина обратилась к Зиссель, говоря медленно и отчетливо:

– Не знаешь ли ты какую няню? Кормилицу? Женщину, что недавно родила?

Зиссель расправила плечи, высоко подняла голову и посмотрела прямо в глаза той, что похитила ее брата. Той, что украла ребенка у матери.

Она помедлила. Заставила их подождать. А потом кивнула.

– Где ее найти? – спросила Дина дрожащим от облегчения голосом.

Зиссель выставила руку ладонью вперед. Дина с братом напряженно переглянулись. Менахем молчал.

Высоко в небе прокричала хищная птица.

Молчание ребенка было страшнее крика. Они застыли ни живы ни мертвы.

Вдруг Зиссель указала на кусты, и Дина с братом тут же обернулись в ту сторону.

Из зарослей вышел мальчик – темнокожий, с длинными тонкими ногами. За его спиной высился здоровенный детина с черными кудрями, испуганными глазами и густой бородой.

Зиссель не опускала руку. От ее жеста исходила такая сила, что никому из господ и в голову не пришло в ней усомниться. Больше с удивлением, чем с тревогой глазели они на этих двоих, которые, как видно, явились по зову целительницы.

Солдат, заметив, что из кустов вдруг вышли двое, подбежал к ним с секирой наизготовку.

При виде его Берл обхватил голову руками и съежился, поскуливая.

Зиссель испуганно замахала солдату.

Брат Дины подхватил ее жест и отослал его обратно к лошадям.

– Не бойся, – успокоил он Берла. – Мы не причиним тебе зла.

Игра Зиссель

Иавин едва узнал Зиссель: ее можно было принять за дочь богатого вельможи из Сиона.

В сопровождении Берла Иавин нерешительно подошел поближе.

Зиссель заговорила. Руки ее двигались быстро и изящно, точно птицы в брачном танце.

Прикинься моим слугой – это дело жизни и смерти.

Скажи им, что я хочу говорить с ними через тебя. Скажи, что я твоя хозяйка.

Не выказывай удивления.

Иавин склонился перед Диной и ее братом.

– Моя хозяйка желает говорить с вами через меня.

– Целительница говорит руками? – изумленно спросил юноша.

Целительница? Зиссель видела, как Иавин соображает. Она рассчитывала на него. Эта игра ему по силам. Воображение у него богатое, и он обожает истории. Он должен собраться, ему сейчас нельзя ее подвести.

Соображал Иавин быстро.

– Да, господин. Руками она может сказать что угодно. Я ее слуга, состою при ней всю мою жизнь.

– Ты шел за нами следом?

– Да, господин.

– А кто этот здоровяк?

Берл попытался спрятаться за спиной Иавина.

Скажи, что он живет у подножья горы, на Низком берегу.

– Это брат одного пастуха, господин, – ответил Иавин. – Он шел на пастбище, нес пастуху еду. Он родом с Низкого берега. Слаб рассудком, только и хочет, что домой к матери.

Руки Зиссель снова запорхали.

Эти слова НЕ переводи!

Иавин кивнул.

Младенец, что плачет, – наш брат Менахем. Его похитили и подменили мертвым ребенком! Менахема некому покормить. Приведи маму. Пусть притворится кормилицей. Никто не должен догадаться, что она его мать.

Дина толкнула Иавина:

– Что она говорит?

Недоверчиво нахмурившись, она взглянула на брата, чтобы понять, не раздражает ли и его этот странный разговор.

Переводи! – быстро продолжила Зиссель.

Иавин повернулся к юноше. Зиссель видела, что рассказ ошеломил его и он все еще пытается понять, что произошло.

– На Низком берегу… есть одна… кормилица. Ее ребенок умер. Мы можем ее привести, – запинаясь, перевел он.

– Хорошо. Это дело! Приведите ее. – Юноша махнул солдатам: – Коня сюда!

– Погодите! – Дина грубо схватила Иавина за локоть. – Та женщина, кормилица… Это ведь не соседка плетельщика из того селения на горе, у источников?

Скажи еще раз, что она с Низкого берега!

– Нет, госпожа, не оттуда. Она с Низкого берега, – быстро проговорил Иавин.

Солдат привел коня.

– Верхом ездить умеешь? – спросил брат Дины у Иавина.

При виде огромного скакуна мальчик выпучил глаза, но Берл ухватился за переднюю луку и одним прыжком оказался в седле.

– Я умею ездить верхом. Научился в Сионе. – Берл нагнулся, с улыбкой погладил коня по шее и, казалось, напрочь забыл о страхе.

Юноша засмеялся.

– Похоже, ты и впрямь умеешь обращаться с лошадьми. – Он поднял Иавина, посадил его позади Берла и шлепнул коня по холке. – Привезите ту кормилицу, и поскорее! – крикнул он.

Конь пустился рысью. Иавин крепко ухватился за Берла. Когда они выехали на тропу, бежавшую вдоль берега, конь перешел в галоп.

Берл гордо и прямо сидел в седле, кудри его развевались на ветру. Позади Иавин болтался вверх-вниз, как бурдюк.

Зиссель смотрела им вслед, пока они не исчезли из виду. Потом подошла к Брахе, которая тихонько всхлипывала за кустами, забрала у нее Менахема и стала качать его, прижав к плечу, пока он не уснул, умаявшись от долгого плача.

Плетельщик похоронил мертвого младенца Лидии на кургане, подле Каменотеса. Могилка была совсем маленькой – все равно что ямка, вырытая для мертвой вороны играющим в похороны ребенком. Чтобы ее засыпать, хватило пары камней.

После бессонной ночи плетельщик чувствовал себя разбитым. Сын еще не вернулся, соседка, похоже, сошла с ума, да и жена вела себя чудно.

Ему недоставало Берла, его родного молчаливого здоровяка, и Иавина тоже. Ему не хватало шуток мальчишки, его любознательности, его живого лица.

– Покойся с миром, малыш, – сказал он и, прежде чем подняться, коснулся ладонью земли у могилы.

По горной тропе, что вела вдоль реки, кто-то спускался на лошади. От стука копыт дрожала земля. Плетельщик размял спину и горестно вздохнул. Только не сейчас, после всего, что произошло! Только царского мытаря им не хватало!

Лошадь появилась из-за деревьев.

В седле сидел Берл, кудри его плясали на ветру. За его спину держался Иавин.

Они проскакали мимо, не заметив его.

Плетельщик проводил их ошеломленным взглядом. Не приснилось ли ему? Он медленно подошел к тропе, испещренной глубокими следами копыт. Не приснилось! Его сын скачет на лошади с Иавином за спиной! О боги!

Берл легко выскользнул из седла и помог спешиться Иавину. На двор, простирая руки, выбежала жена плетельщика и заключила Берла в объятия.

Иавин помчался домой.

Лидия стояла на коленях и тихо бормотала. Ее темные волосы свисали грязными спутанными космами, платье было порвано. Подле нее лежали платок Зиссель, бурдюк и верша.

Она не слышала, как Иавин вошел.

– Мама! – кинулся он к ней.

Она подняла лицо, разодранное до крови, и уставилась на него воспаленными глазами.

– Мама!

– Иавин! Они похитили моего сына и увезли Зиссель! Смотри! Ее платок валялся в кустах. Она пошла за водой. Она…

– Она жива, мама! И малыш с ней! Слышишь? Они живы, и они вместе. Пойдем со мной.

Он помог Лидии подняться. Ноги ее подгибались. Иавин заглянул ей в глаза.

– Мама, послушай! Зиссель жива. Ребенок жив. Пойдем со мной!

Смысл его слов дошел до нее не сразу.

– Они живы? – Голос ее охрип от криков и рыданий.

– Живы, оба.

– Ты видел Менахема?

– Нет, но Зиссель с ним, и она велела мне привести тебя.

– Привести?

– Чтобы ты покормила его. Ты должна сказать, что твой ребенок умер. Им нужна кормилица.

– Для Менахема? Я должна… я должна притворяться?

– Ты должна ей подыгрывать. Так говорит Зиссель.

– Да?.. Так говорит Зиссель? Я пойду с тобой… мне надо переодеться.

– Поторопись, нас ждут!

Кормилица с Низкого берега

Берл взял коня под уздцы и прошептал ему что-то – чуткое лошадиное ухо шевельнулось.

– Он пойдет тихим шагом, – пообещал Берл Лидии и Иавину, когда те подошли к нему с узелком, в который успели собрать кое-какие вещи.

Жена плетельщика притаилась в доме и поглядывала на улицу. Она узнала коня: тот принадлежал гостившим у них чужеземцам. Им понадобилась кормилица. Ну конечно! У молодухи нет молока. Ох уж эта Зиссель! Ох уж эта хитрая молчунья! Они взяли ее с собой, потому что она якобы вернула младенца к жизни. А девчонка, проныра этакая, конечно, уже узнала ребенка и, хоть умом и не блещет, теперь-то уж наверняка смекнула, что к чему. Послала за матерью, а уж Лидия, понятное дело, узнает сына.

Из-за этой безмозглой Зиссель все пошло не так! И чего ее понесло на улицу ночью, когда на соседнем дворе стояли чужеземцы? Девчонка должна была оставаться дома, с матерью, спать таким же глубоким сном. Подмены никто бы и не заметил, ведь она, жена плетельщика, даже не забыла сжечь пеленки мертвого младенца. Гости увезли бы с собой здорового, упитанного мальчика.

Лидия погоревала бы, понятное дело, но в конце концов признала бы в мертвом младенце своего сына. А со временем смирилась бы и с женитьбой Берла на Зиссель. И с тем, что у них родились бы дети. Что ей самой уже поздно быть матерью. Что теперь пришла пора ее дочери рожать детей.

Жена плетельщика взглянула на красивого скакуна и на сына, который принес ему воды и задал сена.

Все сложилось бы иначе, если бы не эта безмозглая девчонка с птичьей лапой!

Но куда им – Лидии и Зиссель – против этих богатеев? Попробуй они обвинить этих знатных, благородных господ в подмене младенца, не сносить им головы! Нет, с богатеями им не сладить!

Все пошло не так, как она задумала. А ведь Берл-то ее – красавец! У них с Зиссель могли бы родиться славные дети. Уж наверняка эта ее птичья лапка не передается от матери к ребенку? Ведь такая лапка – не иначе как ошибка природы. Ах, какие красивые дети могли бы у них родиться! Мальчики и девочки с шаловливыми глазками, черными кудрями и всем, чем положено. С десятью пальцами на руках, десятью на ногах и звонкими голосами, чтобы звать бабушку.

Из-за мастерской, задыхаясь, выбежал плетельщик.

– Берл! Иавин! – Он уперся руками в колени и попытался перевести дух.

Берл помог Лидии сесть в седло и дал ей в руки поводья. Затем подсадил Иавина и тихонько сказал:

– Возвращайся к нам, Иавин.

Лидия обернулась и крикнула плетельщику:

– Сосед, позаботься о Беляшке с козлятами!

Плетельщик кивнул и поднял руку в знак прощания. Тогда Берл легонько хлопнул коня по холке, и тот пустился шагом. Вскоре хижины остались позади, и конь с двумя всадниками вышел на прибрежную тропу.

Лидия сидела в седле с испуганными глазами, дрожа от страха. Костяшки ее пальцев побелели – так крепко она сжимала поводья.

– Мама, послушай, – заговорил, дыша ей в спину, Иавин. – Они забрали Менахема и ведут себя так, будто он сын кого-то из них. Кого, я не видел. Но он плачет и плачет, а покормить его некому. Зиссель сказала мне привести тебя, но ты не должна говорить, что ты из селения у источников и что Менахем – твой сын. Скажи, что твой ребенок умер и что ты с Низкого берега.

Лидия кивнула.

– Я с Низкого берега, – монотонно повторила она. – Я с Низкого берега, и мой ребенок умер.

Заслышав лошадиную поступь, Дина встала и подошла к Зиссель, которая тянула шею, чтобы посмотреть, кто едет. Менахем, обессилев от плача, спал у нее на плече.

Им навстречу выехал конь. Впереди сидела женщина с расцарапанным лицом – должно быть, кормилица. Позади нее ехал мальчишка – прислужник целительницы.

Дина вопросительно взглянула на Зиссель. Та утвердительно кивнула.

Мужчины помогли прибывшим спешиться. Женщина с трудом держалась на ногах. Бледная как мел, она тяжело опиралась на мальчика.

Зиссель не могла позволить себе заплакать. Выдать себя. Не могла подбежать к Лидии. Ее трясло, но лицо оставалось невозмутимым.

Лидия заметила ее и одним взглядом вобрала в себя все. Прямую осанку дочери. Цветной, богато расшитый платок. Перевязь. Менахема у нее на плече.

На миг их взгляды пересеклись.

В уголке глаза Лидии набухла слеза, поползла по щеке.

Дина подошла к ней и влепила пощечину.

– Никаких слез! Сына моего брата должно кормить с улыбкой на лице и радостью в душе. Из моего племянника вырастет доблестный воин. Поняла?

Казалось, она вот-вот отвесит Лидии вторую пощечину.

Иавин втиснулся между ними:

– Ее… э-э… дочь… недавно умерла.

– Во всякой жизни есть место и горю, и радости, – кивнула Дина. – Как твое имя?

– Лидия, – хрипло и едва слышно ответила Лидия.

– Возьми ребенка у целительницы, Лидия, и покорми его. Когда мы приедем в Сион, тебя вознаградят.

Зиссель подошла к Лидии и отняла Менахема от себя. Он тут же проснулся и снова заплакал.

Лидия взяла его. На миг руки матери и дочери соприкоснулись, их взгляды встретились.

Мама, милая мама!

Зиссель, девочка моя! Спасибо тебе! Спасибо!

Опираясь на подушку, Лидия сидела на циновке в кустах и кормила Менахема. Она низко склонилась над ним, бережно подложив руку ему под голову, как ракушку.

Дина внимательно следила за ней.

Она вспомнила спящую женщину в хижине рядом с домом плетельщика. У нее во дворе лежала коза с козлятами. Дина еще едва не запнулась о них. У той женщины тоже были длинные темные волосы, только у кормилицы они неопрятно торчат из-под тусклого платка. Кроме волос она больше ничего тогда и не видела, ведь женщина лежала к ней спиной. Да и длинные темные волосы – не бог весть какая примета, такие есть у многих.

Почему же ей теперь вспомнилась та женщина в хижине?

Что-то общее было у нее и с этой девчонкой-целительницей, и с ее прислужником… Запах! От всех троих шел один и тот же отталкивающий запах!

Она не сразу узнала его, но вдруг ее осенило.

От них несло козой!

Дети Лидии

Прибыли двое солдат с носильщиками, притащили паланкин с горой подушек и шкур. Брахе помогли забраться внутрь. Она положила свою заплаканную щеку на мягкую подушку и позволила прислужницам себя укрыть.

Лидия встала и подошла к Дине. Менахем, утолив наконец голод, спал у нее на груди. Лидия поклонилась.

Брат Дины подошел к ним и выжидающе посмотрел на женщин.

– Госпожа, желаешь ли ты, чтобы я несла твоего племянника? – спросила Лидия, потупив взор.

Зиссель встала и замахала Иавину, чтоб подошел. Она видела: глаза матери лихорадочно блестят, руки дрожат. Она, должно быть, валится с ног от усталости.

Скажи, что ребенка понесу я. Что кормилица устала после родов и езды верхом. Если она не отдохнет, молоко у нее кончится. Ей нужен хороший уход.

Иавин тут же перевел ее слова.

– Да, конечно, – испугалась Дина.

– Да, конечно, – поспешно согласился ее брат.

От кормилицы зависела жизнь младенца, и, к их огромному облегчению, Менахем наконец успокоился. Не хватало еще, чтобы он опять начал надрываться.

Менахема отдали Зиссель и снова уложили в перевязь.

Лидии принесли сушеного мяса и пару свежих смокв, дали воды умыться. На седло положили одеяло, под спину подоткнули подушку. Теперь она – кормилица младенца из знатной семьи, от нее зависят его жизнь и благополучие.

Тем временем руки Зиссель говорили с Иавином и, пока никто не обращал на них двоих внимания, ее лицо тоже сообщало ему о многом. Зиссель было что рассказать мальчику, и сделать это следовало как можно быстрее.

Ей удалось объяснить главное, прежде чем к ней подошли солдаты – без особой охоты и почтенно опустив глаза, не то что прошлой ночью, когда они сорвали с нее платок и издевались над нею.

Их с Иавином посадили на мула, и мальчик обхватил Зиссель худыми руками, прислонился лбом к ее спине. Будто мог защитить ее от всех злых сил на свете.

Караван тронулся, медленно – из-за носильщиков с паланкином. Занавески были задернуты. Похоже, Браха уснула.

Лидия ехала рядом с детьми, то и дело посматривая на Зиссель с завернутым в перевязь Менахемом и Иавина у нее за спиной.

Все дети с ней! Все трое живы!

Зиссель держала поводья. Она взглянула на мать, ободряюще улыбнулась и кивнула. Иавин торопливо прошептал:

– Они думают, что Зиссель – целительница. Говорят, что она вернула мертвого ребенка Брахи к жизни. А ее короткая рука – отметина богов, знак особой силы. Я прикидываюсь ее слугой и говорю за нее. Они уверены, что Зиссель глухая. Никто не знает, что она все слышит.

Лидия понимающе кивнула.

Потом снова посмотрела на дочь.

Зиссель зарделась и едва заметно пожала плечами: мол, не я это придумала.

Лидия глубоко вздохнула и выпрямила спину.

Они устремили взгляд вдаль. Перед ними простирались отлогие зеленые поля. Тут и там росли пальмы. Из травы поднимался стрекот сотен сверчков. Над головами пикировали ласточки, в полете хватая комаров. В тени перелеска блеяли овцы. Высоко на ветке сидел, болтая ногами, пастушок и глядел им вслед.

Дом в Сионе

Перед ними предстали городские ворота, но вооруженные стражи знали Дину с братом и без задержек пропустили маленький караван в город.

К Лидии вернулся румянец. Уже несколько дней кормила она Менахема, уже несколько дней он, наевшись, засыпал у нее на груди. Он с ней, ее сынок, и Зиссель с Иавином пока тоже ничто не угрожает!

Лидия держалась в седле прямо. Одежду она почистила щеткой, волосы аккуратно убрала под платок, и царапины на ее лице начали заживать. Зиссель с Менахемом и Иавином ехали подле нее и, едва сдерживая волнение, озирались по сторонам. Браха откинула занавеску паланкина и тоже, дивясь, разглядывала город, где ей предстояло провести всю жизнь.

Они ехали по улице шагом. Знатный юноша и его солдаты спешились и вели лошадей в поводу. Тяжелая поступь скакунов эхом отражалась от стен зданий и привлекала внимание. Люди бросали свои занятия и таращились на них. Некоторые что-то кричали. Кто-то приветствовал их. Другие кланялись, опускали глаза или поскорее убирались с дороги. Слепой попрошайка с наполовину изъеденным проказой лицом протянул к ним руку с полуотмершими пальцами. Зиссель ужаснулась. Она впервые видела прокаженного и не знала, что болезнь может так изуродовать человека. Она почувствовала, как Иавин позади тоже похолодел от страха и еще крепче ухватился за нее. Невольно прижав к себе Менахема, Зиссель отпрянула от нищего. Но, не успели они приблизиться к нему, как один из солдат гаркнул, чтобы тот убирался. Прокаженный испуганно съежился и на ощупь отполз назад, едва уклонившись от солдатского пинка.

В переулках по обе стороны велась оживленная торговля. Лавки, лотки, товары, выставленные на циновках прямо вдоль дороги, красиво одетые женщины в сопровождении прислужниц и рабынь с корзинами фруктов и овощей на головах. В просвете между домами, в низине, виднелась узкая лента тропы, по которой тяжело ступали мужчины и вьючные животные, нагруженные камнями.

За просветом последовали переулки, где копались в грязи свиньи, а куры и вороны клевали отбросы. Над домами, хлопая крыльями, кружила стая голубей. В воздухе висела вонь. Небо сияло лазурью. Солнце пылало жаром.

Откуда-то выскочила паршивая собака и попыталась вцепиться Дине в ногу. Мул взревел и отпрыгнул в сторону. Дина, разражаясь проклятиями, пнула псину, и та, поскуливая, пустилась в бегство. Солдаты лишь ухмыльнулись: им в их высоких кожаных сандалиях бояться было нечего.

Встречались тут и приезжие из дальних стран. С розовой кожей и соломенными волосами, с коричневой кожей и кудрями, чернокожие на длинных тонких ногах. Солдаты. Бородатые мужчины в тюрбанах. Женщины в крашеной и расшитой одежде. Некоторые с непокрытой головой и с косами, мудрено, подобно гнездам, уложенными на голове.

– Те мужи, вон там, они из моих краев, – прошептал Иавин.

Зиссель обернулась, но, заметив, что те тоже глазеют на них с Иавином, тут же потупилась и надвинула платок пониже, на глаза.

Они проехали мимо ослепительного дворца царя Соломона и вспомнили, что Каменотес бывал в царских садах и изучал там редких животных.

Ехали они молча. Слишком много всего было вокруг. Слишком много нового, пугающего и ошеломительного.

Когда дорога пошла в гору, толпа поредела. Здесь росли пальмы, оливковые деревья, дикие яблони, бурно цвели розовые и белые олеандры. Легкий ветерок освежал их лица.

Они переглянулись. Долго ли еще?

Вскоре караван остановился у дома с колоннами. Брат Дины любезно помог Дине спешиться. Затем подал руку Брахе и заботливо повел ее в дом.

Дина подозвала нескольких слуг в таких же туниках, как и у прислужниц, что сопровождали ее в пути. Слуги склонились в ожидании. Дина кивнула в сторону Лидии и Зиссель.

– Отведите этим двоим скромную комнату с ложем и ванной и приготовьте все, что может понадобиться моему племяннику. Эта женщина – кормилица хозяйского сына. Девчонка – целительница, будет заботиться о здоровье ребенка. Мальчишка – ее слуга. Он может спать с прислугой. Кормите их вдоволь!

Слуги бросились к Лидии и Зиссель, помогли им спешиться и повели внутрь.

Иавин остался один.

Зиссель обернулась. Поймала его взгляд и прочитала его жесты.

Обо мне не беспокойся, – показал он.

Она кивнула, но, едва не споткнувшись, тут же устремила взгляд вперед. Нельзя упасть с Менахемом на руках. Нужно хорошенько смотреть под ноги. Все замечать. Держаться настороже.

Им с Лидией отвели комнату с большой кроватью, масляными лампами на стенах и столиком, на котором стояли кувшин с водой, две плошки и блюдо с гранатами. Им принесли по табуретке и дали тарелку с большой пшеничной лепешкой и овечьим сыром. Потом в комнату внесли деревянную колыбель для Менахема с изображениями птиц и пальм, мягкий пуховый матрас и одеяльце.

Был тут и деревянный чан, достаточно большой, чтобы сидеть в нем, поджав ноги. Трое прислужниц наполнили его водой, нагретой до нужной температуры на крыше под солнцем. В воду они добавили благовонных масел и цветочных лепестков. Приготовили полотенца, простые чистые туники и платки.

Лидия с Зиссель ждали, опустив головы. Сквозь ресницы они поглядывали на хлопочущих прислужниц и не знали, как себя вести. Полагается ли им сесть или поблагодарить девушек? Или здесь так не принято? Растерявшись, они не сделали ни того ни другого, и вскоре их оставили одних.

Здесь, в толстых каменных стенах, царили прохлада и полумрак. Звуки были приглушены. В большом доме жило много людей, но Зиссель с Лидией не видели больше никого, и тихий дворик, на который выходило их окно, тоже был пуст. Посреди двора под открытым небом высились над крышами пальмы, рядом рос олеандр с ярко-розовыми цветами. Кто-то наполнил водой лохань из цельного камня и поставил ее на каменную же изгородь. Вокруг, весело чирикая, тут же собрались на купание птицы. Летели брызги, капли блестели на солнце. Из комнаты на двор выбежал геккон, прилепился к стене на солнышке и застыл там, моргая.

Зиссель с Лидией постепенно выходили из оцепенения.

Лидия положила Менахема в колыбель. Зиссель налила в плошки воды. Они пили, смотрели на птиц и напряженно вслушивались. Не близятся ли чьи-нибудь шаги? Не идет ли кто, чтобы выволочь их отсюда? Обвинить? Избить? Посадить под замок?

Но никто не шел, и они попробовали лепешку, поели сыру и лишь к наступлению сумерек, когда их так никто и не потревожил, решились по очереди залезть в чан. Зиссель помыла Лидию, а Лидия – Зиссель. Обе вспоминали родные заводи у источников, холодную воду, шуршащий тростник, тополя, белых цапель и высокое небо над головой. Не подозревая, что думают об одном и том же, они не проронили о своих мыслях ни слова. Потом вытерлись и рассмотрели приготовленную им одежду. Лидии полагалась простая беленая туника, какие носили прислужницы, но завязывающаяся на груди для кормления. Такая же туника, только поуже и с вышитой вокруг выреза виноградной лозой, предназначалась Зиссель. Рядом лежали два кожаных пояса. Один попроще и пошире. Второй – для Зиссель – с серебряной пряжкой с цветочным узором. Они надели туники. Одежда сидела на них непривычно и странно пахла.

Одевшись, они изумленно уставились друг на друга. Они больше не походили на себя. Они выглядели как женщины из Сиона. Они угодили в мир тайн, лжи, заговоров и обмана.

Зиссель нежно поцеловала расцарапанные щеки матери. Лидия притянула ее к себе, и только тогда, в материнских объятиях, вдали от прямой опасности, Зиссель почувствовала, как сильно она устала. В голове кружился водоворот мыслей. Все вокруг утверждают, что Менахем – сын Брахи. Дина с Брахой боятся впасть царскую немилость. Чтобы укрепить союз между двумя семьями из разных племен, нужен был ребенок. И ребенок появился, так что Дину и ее спутников не в чем упрекнуть. Они хорошо позаботились о молодой матери. Кто осмелится с этим поспорить?

Дина принесла клятву и не остановится ни перед чем. Тот, кто выдаст ее тайну, поплатится жизнью.

Зиссель надо было подумать. Решить, что делать дальше. Но она устала. Слишком устала.

На двор спустилась ночная тьма. Птицы молчали. Менахем все еще спал. Лидия с Зиссель легли на кровать.

Где-то в доме звучал женский голос.

Пахло мясом, тушившимся в пряном вине.

Они уснули, по привычке прижавшись друг к другу.

Прислужницы, вошедшие в комнату, чтобы забрать полотенца, дивились: целительница и кормилица, вроде бы не состоявшие в родстве, лежали обнявшись, будто уже давно знали друг друга.

В чужих владениях

Первые часы первого дня Зиссель и Лидия в страхе просидели на краю кровати, ожидая, что в любую минуту кто-то придет и заберет Менахема. Дина с младшим братом или с Брахой. Муж Брахи. Кто-то из родственников. Кто-то из слуг.

Но пришла только робкая девчушка – ровесница Зиссель, принесла свежей воды, хлеба и оливок и забрала запачканные пеленки Менахема. Она взяла и их старую одежду, которую они сложили аккуратной стопкой, и хотела было ее унести.

Зиссель вскочила, остановила ее и быстро вытащила из кармана платья флейту. Потом кивком отпустила прислужницу. Та, казалось, была рада, что Зиссель ничего больше от нее не хотела, и, склонив перед молодой целительницей голову, удалилась.

Менахем ел, срыгивал и спал, как и положено здоровому младенцу. Пока Лидия кормила его, он изучал ее своими темными глазами. Ее голос успокаивал его, как никакой другой, ведь Менахем слышал его еще в утробе. Лидия улыбнулась ему, поцеловала, приласкала и передала Зиссель, которая проделала все то же самое.

Когда утро прошло, а никто так и не явился, Лидия решилась положить Менахема в колыбель и села у окна, подле Зиссель. Они безучастно наблюдали за тем, как плещутся в своей лоханке птицы, как медленно ползут по внутренним стенам дворика свет и тени.

На маленькую нишу в стене напротив окна приземлились двое голубей. Они прижались друг к другу грудками и влюбленно заворковали.

Казалось, вокруг только мир да покой. Казалось, здесь им не грозит никакая опасность.

Когда солнце забралось высоко на небо, они опять уснули и проснулись, уже по-настоящему отдохнувшие, после полудня от всхлипов младенца. Робкая девочка принесла чистые пеленки для Менахема, а чуть позже – корзинку с лепешками и пряное блюдо с мясом и овощами.

На этот раз Лидия улыбнулась ей и благодарно кивнула.

Девочка тоже улыбнулась и кивнула в ответ, вежливо, но отстраненно.

Они не осмелились ни о чем ее спросить, и та удалилась без единого слова.

Успокоившись, Лидия с Зиссель принялись за еду – такую вкусную, что они снова невольно разулыбались.

Они опять могли вбирать в себя новое. Прислушивались к звукам дома. Любовались ярко-розовыми цветами олеандра во дворе. Изучали друг друга новым взглядом. Никто их не беспокоил, и они надеялись, что и Иавин тоже в безопасности, где-то со слугами в этом огромном доме.

Когда они насытились, в Зиссель проснулось любопытство. Она осторожно приподняла циновку на входе и выглянула в коридор, по которому их сюда привели. Вдали брезжил свет – вероятно, там было окно или выход во двор, точно Зиссель не помнила. Она не была уверена, с какой стороны их привели сюда в первый день. Другой конец коридора уходил в темный проем. Оттуда, из темноты, донеслись шаги.

Зиссель поспешно опустила циновку и одним прыжком оказалась у столика, словно и не вставала.

Кто-то прошел мимо и удалился. Зиссель бросила на Лидию полный облегчения взгляд.

Заговорили они, только когда сумерки притушили разноцветье дворика и настала ночь. Зиссель объяснила матери, что, по словам Дины, ее брат не хотел жениться на Брахе. И вступил в брак только потому, что повиновался державной воле царя Соломона, который хотел с помощью родственных уз заручиться верностью влиятельного племени.

Зиссель рассказала, что сын Брахи должен жить, чтобы муж не отринул ее и не лишил места главной жены. И чтобы царь не мог обвинить Дину, ее брата и слуг в том, что они плохо ухаживали за Брахой и своей нерадивостью разрушили его замыслы.

Дома, когда они говорили о привычных вещах, Лидия всегда понимала Зиссель. Эта история была запутанной, но Лидия кивала и, казалось, вникала в объяснения дочери.

И Зиссель рассказывала дальше: как короткая рука спасла ее от солдат и навела их на мысль, что она, Зиссель, – целительница, родственница богини-змеи. Как она зашипела по-змеиному. Как жена плетельщика нашептала Дине, что в соседнем доме тоже родился младенец.

Здоровый, упитанный, сильный.

Ни Лидия, ни Зиссель никак не могли понять, почему соседка так поступила. Могли только догадываться. Может быть, Дина подкупила ее, пообещав разыскать в Сионе ее сыновей? Верно, в этом все дело.

Наутро их разбудил какой-то шум. Торопливые шаги, крики и – где-то на улице – лошадиное ржание.

В комнату сломя голову вбежала робкая девочка с пеленками для Менахема. Лидия схватила ее за руку.

– Что происходит?

– Господин вернулся, отец твоего молочного сына, муж госпожи Брахи, – выпалила она и, прежде чем они успели ее поблагодарить, умчалась с грязными пеленками.

Они напряженно прислушивались, пытаясь понять, что происходит в доме. Заслышав шаги, в страхе переглянулись. Лидия вынула Менахема из колыбели и прижала к себе. Зиссель спрятала левую руку в складку новой туники и села у окна, чтобы никто не заподозрил никакой близости между ней и кормилицей. Ведь они чужие люди. Все, что их объединяет, – это общая комната и совместная забота о благополучии сына этого знатного семейства. Больше ничего.

Через мгновение Дина резко откинула циновку и зашла в комнату в сопровождении двух прислужниц, каждая из которых несла по корзине, полной каких-то вещей. Узнав в одной из них ту пожилую женщину, что ударила ее и грозила ей ножом в доме плетельщика, Зиссель невольно сжалась.

Лидия поднялась и неловко поклонилась Дине. Та сегодня была одета роскошно, волосы уложены в сложную прическу.

Зиссель с трудом сдержалась, чтобы не последовать примеру матери. Нельзя забывать: она ведь целительница. Поэтому девочка только присела в легком поклоне и постаралась принять мудрый и невозмутимый вид.

Похоже, она поступила правильно. Дина обратилась к ней, словно не замечая Лидии:

– Вернулся муж Брахи, мой старший брат и хозяин этого дома. Нужно показать ему сына, – громко произнесла она, склонившись поближе к Зиссель и нажимая на каждое слово. – Царь тоже желает его видеть. Нас ждут во дворце.

Она махнула рукой. Прислужницы подошли к Лидии и забрали у нее Менахема, даже не удостоив ее взглядом. Для них Лидия была всего лишь кормилицей: пусть радуется, что ей дали удобную комнату, вкусную еду и чистую одежду.

Старшая прислужница принялась распеленывать Менахема. Две другие вышли и вернулись с миской, полной воды. Из корзинки они достали пузырек с маслом и добавили пару капель в воду. Менахема помыли, хотя Лидия уже успела это сделать. Малыш легонько кряхтел и морщил лобик. Губы его дрожали, но он не заплакал. Его вытерли, обернули в чистое и натянули богато расшитый кафтан и башмачки из мягкой козлиной кожи. Напоследок Дина надела на него золотую цепочку с амулетом, в котором поблескивали маленькие самоцветы.

Лидия наблюдала за происходящим с беспокойством и изумлением. Нося Менахема под сердцем, она представляла себе, каким будет ее ребенок. Мечтала, что сын унаследует от Каменотеса его терпеливый и мягкий нрав. Видела его во сне шестилетним, с пастушьим посохом среди горных коз, с развевающимися на ветру волосами и улыбкой на лице. Ей грезилось, как он плавает в заводи со старшим братом Иавином. Она мечтала о счастье, здоровье, семье. Теперь же Лидия ошарашенно смотрела, как чужая рука взбивает его черные волосики, как его опрыскивают цветочной водой, чтобы представить человеку, который приходится ему родней не больше, чем орел – мыши.

Она сидела и глядела во все глаза, приоткрыв рот.

Она выглядела как простая, недалекая деревенщина.

Ей даже не приходилось притворяться, что она ничего не понимает.

Прислужницы обращались с Менахемом осторожно, но умело. Они тихо переговаривались, умиляясь:

– Какой же он здоровый и сильный!

– Какой у него чудесный румянец!

Одна из них повернулась к Дине и сказала:

– Госпожа! Посмотри, как крепко он хватается за мой палец!

Дина впервые обратилась к Лидии, которая потрясенно опустилась на край кровати:

– У тебя хорошее молоко, кормилица.

Дина с облегчением отметила, что от женщины уже не так разит козой. Ведь вонь, чего доброго, могла передаться и ребенку, и ее брат поморщился бы и спросил: «Чем это вы кормите моего сына? Козьим молоком?»

Она деловито добавила:

– И выглядишь ты намного лучше. Чистая, опрятная, и царапины заживают. Хорошо ли тебя кормят?

– Да, госпожа.

Чтобы скрыть исказившую черты ненависть к женщине, укравшей ее ребенка, Лидия склонила перед ней голову.

Глаза царя

Когда прислужницы принялись складывать все обратно в корзины, Дина вдруг замерла в нерешительности.

– Когда ты в последний раз кормила младенца? – спросила она у Лидии.

Менахем поел как раз перед приходом прислужниц, но, не желая отпускать его от себя, Лидия без колебаний ответила:

– Между полуночью и рассветом, госпожа.

– Мы, конечно, не можем представить его отцу и царю в плохом расположении духа! – Дина раздосадовано мотнула головой. – Вы пойдете с нами, на всякий случай. – Она кивнула старшей прислужнице. – Приведи их во дворец, когда будут готовы. И поспешите!

Она взяла Менахема на руки и посмотрела на него. Малыш зевнул, широко разинув беззубый ротик.

– Похоже, он скорее хочет спать, чем есть, – заколебалась она.

– Он может внезапно проголодаться, – торопливо подсказала Лидия. – А кричать он умеет как никто другой.

– Да уж. Это я помню. – Дина вздохнула. – Хорошо, не будем рисковать.

Она подошла поближе к Зиссель и медленно и четко произнесла:

– Не забудь, это ты наложила руку на моего племянника и нашла в нем жизнь.

Кормилице эти слова не показались бы подозрительными, но молодой целительнице они тонко намекали на то, какой конец ее ждет, вздумай она выдать тайну.

Казалось, девчонка опять поняла ее и кивнула.

Вдруг, стоя у окна совсем близко к целительнице, Дина впервые заметила, какие у той глаза.

Серо-зеленые и искрящиеся, как драгоценные камни.

Глаза, какие редко встретишь у жителей этой страны. Глаза царя.

Дине понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя после такого открытия.

А Зиссель тем временем выжидающе смотрела на нее. Ей хотелось отвести взгляд, но это было бы так же непочтительно, как если бы она повернулась к Дине спиной. Она ведь глухая и должна читать по губам.

– Мы идем представлять моего племянника его отцу и царю, – наконец произнесла Дина, едва не крича Зиссель в лицо. – И ты идешь с нами.

Зиссель с Лидией мигом заплели волосы, покрыли их платками и надели пояса. Старшая прислужница осталась их ждать и, похоже, решила, что Зиссель требуется помощь. Подвязывая косы девочки, она несколько раз дернула ее за волосы и угрожающе заглянула ей в глаза.

– Ты помнишь? – Она двигала губами почти бесшумно, чтобы Лидия ее не услышала. – Это ты, целительница, ты нашла в ребенке жизнь. Вот как было дело.

Она красноречиво провела рукой у горла и толкнула Зиссель так, что та спиной ударилась о стену. Ошеломленная, Зиссель восстановила равновесие и кивнула. Лидия все видела, но помочь дочери не могла. Она сжала губы и притворилась, что занята приготовлениями и ничего не замечает.

Когда обе были готовы и, дрожа от страха, встали перед прислужницей, та рявкнула:

– А сандалии? Немедленно обуйтесь! Слуги этого дома не могут предстать перед царем босыми!

Она шлепнула Зиссель по руке. Эта строптивая дуреха сама должна была об этом подумать! Молчание Зиссель бесило прислужницу не меньше, чем жену плетельщика, и ее так и подмывало унижать девчонку. Остановить ее было некому: кормилица знает свое место и вмешиваться не станет.

– У нас нет сандалий, – поспешила ответить Лидия, положив руку на грудь. Этот жест предназначался Зиссель. Милая моя девочка. Лидия склонила голову. – Прости, но вины целительницы тут нет.

Старшая прислужница что-то крикнула в коридор. Послышались чьи-то поспешные шаги и – на другом конце – новые крики. Потом все стихло. Зиссель украдкой поглядывала на Лидию. Они идут в царский дворец. Во дворец царя Соломона, того, что удостоил ее мать «царским визитом», когда та еще жила с родителями!

Его самого им, конечно, увидеть не удастся.

Но во дворце они, наверное, побывают.

Когда служанка вышла в коридор, им удалось перекинуться взглядом и жестом.

Царь, – показала Зиссель.

Спрячь глаза, – отозвалась Лидия.

Ее губы дрожали. Это его безучастная жестокость заставила ее покинуть отчий дом, чтобы спасти родителей от позора. Она даже не знает, живы ли они еще! Лидия ненавидела царя за то, что он с ней сделал. И никогда, ни разу ей не приходило в голову, что Зиссель когда-нибудь может оказаться поблизости от него!

Но жизнь ее на этом не закончилась. Если бы не царь, не родилась бы Зиссель. Зиссель, которая, хоть и унаследовала отцовские глаза, но кровь от крови, плоть от плоти была мать. Ее смышленая царская дочь, которая так хорошо ее знает, что не нуждается в словах. Если бы не царь, Лидия никогда бы не оказалась у источников, а разве может тот, кто однажды побывал там, возжелать себе другого дома? Там она встретила Каменотеса, а через много лет и Иавина. А потом – о чудо! – когда Каменотес слишком устал и не мог больше оставаться с ней, он продолжил жить в Менахеме. У Каменотеса было больше причин предаться ненависти, чем у нее, ведь из-за царя умерла родами его дочь от первой жены. Но Каменотес не ожесточился, сохранил свой кроткий и добрый нрав. Он ласково гладил ее по голове и говорил:

– Лидия, рано или поздно все однажды попадают в ловушку и проваливаются в темную яму. Кто-то так и остается валяться в грязи среди ползучих гадов и медленно угасает. А кто-то ищет новую опору. Свет и тепло, щель, дыра, камень, на который можно взобраться. Даже обессилев от боли, голода и жажды, они умудряются выбраться на свет. А вновь поднявшись на ноги, смиряются с тем, что человек, может, и свободен, но не властен над ходом жизни. Так что не желай слишком многого. Грейся на солнце, ешь и пей, люби, плавай в воде, пока тело твое не одряхлеет и дни твои не будут сочтены. Это все, что у нас есть. Мы, смертные, можем кое-что решать в жизни и по мере сил заботиться друг о друге, но судьбы наши – в руках прихотливых богов.

Топот бегущих ног в коридоре.

На пороге возник мальчик в длинной тунике, какие носили слуги этого дома. Его темное лицо блестело от пота. С легким поклоном он протянул прислужнице две пары сандалий.

– Прошу, госпожа, вот сандалии, которые ты просила.

От неожиданности Зиссель невольно всплеснула руками.

Иавин этим воспользовался:

– Целительница говорит, я должен сопровождать ее в царский дворец. Я – ее уши и говорю за нее.

Старшая прислужница растерялась. Как еще и этот мальчишка ввязался в заговор с подменой младенцев? Когда ребенок все орал и орал, он вдруг возник на обочине вместе с тем кудрявым здоровяком и привел кормилицу… да, вот как это вышло. Хоть тут эта никчемная девчонка пригодилась – нашла кормилицу.

Она быстро глянула через плечо, но кормилица склонилась над кроватью и складывала пеленки, не удостаивая мальчишку и взглядом.

На миг прислужнице почудилось неладное. Заговор. Ложь. Секреты. Какая-то тайная связь. Но нет. Что у них может быть общего? У мальчишки речь ломаная – должно быть, его привезли издалека. Ничем другим, кроме слуги, он быть не может. У глухой этой глаза светлые, а у кормилицы темные – простая селянка.

Откуда вообще взялась эта глухая девчонка? И обладает ли она в самом деле особым даром? Неужто ее птичья лапка и вправду отметина богов или, быть может, того единого и всесильного бога, которому поклоняется царь Соломон? Или она просто родилась уродкой, а мягкосердечные родители не смогли ее задушить? С другой стороны, откуда у деревенской девчонки слуга, который понимает ее жесты и умеет говорить руками?

Прислужница раздраженно вздохнула. Распутывать эту загадку было некогда. Она схватила сандалии и с отвращением бросила их Лидии и Зиссель, как слуга бросает заплесневевший хлеб прокаженному.

– Обуйтесь! – А Иавину рявкнула: – Хорошо, пойдешь с нами. Но учти: веди себя прилично, а не то тебя высекут так, что живого места не останется!

Часть IV

Связанные ложью

В притворе дворца их поджидал младший брат Дины, что сопровождал Браху в Сион. Он ободряюще улыбнулся невестке. Браха, с густо насурьмленными глазами, в роскошных одеждах и драгоценностях, держала на руках Менахема и нервно переминалась с ноги на ногу.

Позади нее стояла Дина в не уступающем по красоте убранстве, но с меньшим количеством драгоценностей: сегодня притягивать к себе все взгляды следует молодой матери. Дина ткнула ее в ребра:

– Стой спокойно, дитя! Помни о приличиях!

За их спинами, почтительно склонив головы, топтались прислужницы, присутствовавшие при подмене младенцев. Теперь, с прибытием старшей прислужницы, все они собрались вместе – соучастницы ночного сговора в селении у источников. Все они твердили про себя одну и ту же ложь: да, младенец родился бездыханным, но солдаты встретили на тропе целительницу, та наложила на новорожденного свою короткую руку, нашла в нем жизнь, и он задышал. Так все и случилось. Да, именно так.

Лидию не пустили даже в притвор, кто-то из дворцовых слуг тут же увел ее.

– Пусть ждет поблизости: она может понадобиться, – бросила им вслед Дина.

Старшая прислужница в нерешительности взглянула на Иавина и Зиссель, провожавших Лидию взглядом.

– Может, пусть и она пойдет с кормилицей? – спросила она у хозяйки, кивнув на Зиссель.

Дина заколебалась.

– По двору и так ползут слухи… о здоровье ребенка и о целительнице, что приходится родней богине-змее… – Она тревожно нахмурилась и закусила губу.

– Пусть пойдет с нами, – предложила Браха. – Она мила мне. Напоминает о моей сестренке дома, в горах. Сына держать тяжело. Пусть поможет. Она еще совсем девочка, ничего не слышит и не говорит, так что сплетничать не станет.

Зиссель стояла с непроницаемым видом, изо всех сил стараясь изображать из себя глухую. Не подавать виду, что понимаешь сказанное, было чрезвычайно трудно. Речь о ней, а она вынуждена притворяться, что и знать ничего не знает. А теперь Браха еще и вздумала взять ее с собой! Ей предстоит увидеть отца, а она должна делать вид, что ничего не слышала! Не выказывать никаких чувств!

– Твой дом теперь не в горах. Твой дом здесь! – огрызнулась на невестку Дина. Взмахом руки она подозвала Зиссель. Та подошла, осторожно ступая. Сандалии – новые, неразношенные – натирали ей ноги.

Дина взяла ее за плечи, покрутила перед собой, грубо заправила под платок выбившуюся прядь и подтолкнула к прислужницам.

Иавин, помня свое место, уже стоял среди них, низко склонив голову.

Зиссель встала подле него.

За спинами прислужниц их руки замелькали в скрытом танце. Зиссель, не показывай глаз. Царь не должен их увидеть. Натяни платок пониже. Зиссель вспомнила их разговор в тот вечер, когда Лидия рассказывала историю ее рождения. Потом, в постели, ее терзала тревога. Могущественный царь Соломон произвел на свет дочь с птичьей лапкой, вдобавок немую. Он не захочет, чтобы об этом узнали, чтобы кто-нибудь – кто угодно – стал насмехаться над ним, над царским семенем, взрастившим уродку.

Такие мысли волновали ее тогда, и она поделилась ими с Иавином.

Но теперь, в Сионе, ее одолели сомнения. Здесь ее считают особенной, одаренной, отмеченной богами.

А вдруг отец тоже сочтет ее такой?

В тронный зал вели громадные, обшитые золотом и железом створчатые двери. Под трепетным взглядом Зиссель они отворились, и по обеим сторонам от входа встали царские стражники. Дина снова ткнула Браху в спину.

– Ступай! Как я тебя учила. С достоинством! Прямо! Неси сына с гордостью. Ты теперь мать! Ты родила моему брату сына, и он – живое воплощение союза наших племен, которого так желал государь. Заяви о себе и не вздумай бросить тень на меня и мое положение!

Они вошли в зал. Впереди шествовала Браха, держа Менахема на полувытянутых руках, словно великую драгоценность. За ней следовали Дина с младшим братом.

Зиссель и Иавин, прячась за спинами прислуги, проскользнули мимо солдат и укрылись в тени у стены зала, где замерли, преклонив колени и опустив головы.

Из-под платка Зиссель поглядывала в сторону возвышения, на котором блистал инкрустированный золотом и драгоценными камнями трон. На нем сидел, слегка подавшись вперед, царь Соломон, ее отец, сильный и широкоплечий, с проблесками седины в бороде и цепкими серо-зелеными глазами. На коленях у него лежал какой-то невиданный звереныш, а у трона прохаживалась райская птица, волоча за собой огромный сине-зеленый хвост. У ног царя, в резном деревянном кресле сидел мужчина – должно быть, муж Брахи. Вид у него был мрачный, нос и подбородок неодобрительно устремлены вниз. На младшего брата, с его открытым, доброжелательным лицом, он не походил, да и на Дину тоже. Сидел он, откинувшись назад, словно желал избежать знакомства с ребенком, которого предъявляла навязанная ему жена.

Царь заговорил. Голос его был низким и мелодичным.

– Приветствую тебя, Браха!

Браха преклонила колена – неловко, потому что держала Менахема, – и произнесла слова, которые ее заставила вызубрить стоящая позади на коленях Дина:

– Господин мой царь! Господин мой муж! Вот покорнейший слуга ваш – мой первенец.

Райская птица вдруг испустила крик, такой жуткий, что у Зиссель по всему телу побежали мурашки. Браха тоже перепугалась и чуть не уронила Менахема. Разинув рот, она в страхе уставилась на птицу, чей хвост с шелестом раскрылся и превратился в широченный веер из блестящих разноцветных перьев.

Царь рассмеялся и встал.

– По нраву ли тебе, Браха, мой павлин? А вот этот мой дружок – милый, игривый львенок? Только представь: когда он вырастет, сможет истерзать тебя когтями снизу доверху, клыками содрать с тебя мясо так же легко, как ты отделяешь вареную рыбу от костей.

Царь посадил львенка на трон, подал Дине с братом знак подняться, сошел с возвышения и любезно помог встать сконфуженной Брахе. Затем он склонился над Менахемом, заглянул в его темные глазки и вложил палец в кулачок, которым размахивал малыш. Менахем тут же сжал палец и потянул его в рот.

Царь засмеялся.

– Да подойди же, друг мой, взгляни на сына, – бросил он через плечо мужу Брахи, который не удостоил Менахема и взглядом. – Возрадуйся своему счастью! Твой сын здоров и крепок и уже с любопытством смотрит на мир. Забудь все обиды и поблагодари супругу, которую я для тебя выбрал. Она подарила тебе прекрасного наследника.

Птица, словно в знак согласия, встряхнулась и снова вскрикнула. Однако на мужа Брахи царская речь действия не возымела, и с места он не сдвинулся.

– Солдаты говорили мне, что ребенок долго молчал. Разве может мертворожденный ожить?

Сощурившись, он посмотрел на Браху, потом на брата с Диной.

Младший брат, не ведая дурного, дал честный ответ:

– Это правда, брат мой. Молчание твоего сына встревожило нас. Мы молили богов о милости. Они услышали нас и прислали целительницу, которая нашла жизнь в твоем сыне, моем племяннике, и сделала так, что он, к нашей великой радости, задышал.

Руки Брахи дрожали.

– Целительница… – прошептала она.

Дина обернулась и махнула рукой.

У стены зала старшая прислужница подтолкнула Зиссель. Та поспешно поднялась. Как можно быстрее, но стараясь не переходить на бег, она, не поднимая глаз, приблизилась к Брахе и взяла у нее Менахема. А потом растерялась. Что делать? Отнести его к прислужницам? Но муж Брахи еще не взглянул на него!

В нерешительности она отступила на пару шагов, опустилась на колени, склонив голову, и прижала к себе Менахема.

Взять малыша у Брахи одной рукой ей бы не удалось, а от царского взгляда не уклонялось ничто.

– А! Целительница! Девушка, помеченная богами. Мне рассказывали, она не слышит и не говорит, но шипит как змея и своей короткой рукой может накладывать проклятие.

Голос царя был приязненным, но и таил угрозу. По спине Зиссель пополз холодок: я его не слышу, я ничего не слышу.

Покоробленный легковерностью младшего брата, муж Брахи резко встал.

– Ах да, пресловутая целительница! – пренебрежительно бросил он. – Та, кого боги наделили даром возвращать к жизни мертвых младенцев.

Он подал знак. Из тени вышел прислужник с серебряным блюдом в руках и… выронил его. Блюдо ударилось о каменный пол, по залу оглушительным эхом разнесся звон. Испуганный львенок кубарем полетел с трона, павлин заорал, а блюдо все крутилось и крутилось, пока не остановилось наконец. Еще пару мгновений у присутствующих гудело в ушах.

Зиссель повезло, что на руках у нее был Менахем и она с перепугу лишь крепче сжала его, чтобы не уронить. Иначе всем стало бы ясно, что она слышала, как упало блюдо. Малыш, испугавшись дважды, разревелся, и она переложила его на плечо, чтобы успокоить. Со стороны казалось, что целительница занята только им, а краска на ее щеках объясняется не испугом, а смущением от того, что ребенок заплакал в присутствии царя.

Царь улыбнулся – похоже, знал об уловке с блюдом.

– Что ж, сам видишь. Она и вправду глуха, – сказал он мужу Брахи. – А вот у твоего сына, судя по всему, прекрасный слух. Так что забудь о своем недоверии. Возрадуйся здоровому наследнику. Познакомься с ним и вели свершить обряд наречения и обрезания.

Свобода в неволе

В мужнем доме Брахе нечем было заняться. Она отчаянно скучала по родным и чувствовала себя здесь нежеланной гостьей, глупышкой, ребенком. Муж согласился взглянуть на Менахема лишь по настоянию царя и, слава богам, ни разу не посетил ее опочивальни. Сносить подобные грубость и безразличие было унизительно, но теперь, когда она подарила мужу здорового сына, положению Брахи – как и месту Дины с прислужницами – ничто не угрожало.

Дина заправляла хозяйством. Вдобавок она наставляла Браху – железной рукой, как всадник, муштрующий скакуна. Она была исполнена решимости научить Браху всему, что та обязана уметь как главная жена хозяина дома, и ни на миг не дать ей забыть о страшной тайне, которую они хранили. Проведай царь или муж Брахи об обмане, им обеим и даже знавшим о подмене прислужницам не сносить головы.

Когда Дина была занята хозяйством, Браха с бледным лицом и темными кругами под глазами, словно сирота, бесцельно бродила по коридорам и покоям. Однажды она неожиданно появилась в комнате Зиссель и Лидии. Зиссель притягивала ее. Девочка была младше Брахи года на два, но роста они были почти одинакового. Во дворце Зиссель помогла ей, взяла у нее ребенка, когда ее ужасный муж отказался даже взглянуть на сына. И Зиссель не шпионила за ней, не распускала слухов и не докладывала Дине. Да, она была целительницей, но в то же время и обычной девочкой, столь же чужой здесь, как и она сама, и Браха доверяла ей больше, чем другим женщинам в доме.

Браха села у столика, без спросу взяла один из лежащих на блюде гранатов и, выковыривая из него зернышки, легко, будто в гостях у родственницы, повела беседу с Лидией.

– Целительница спасла моего сына, – сообщила она Лидии. – Он был совсем холодный, не шевелился и не дышал. Тут в хижину, где мы остановились, – на какой-то горе у источников, – вошла целительница и нашла жизнь в моем сыне. И теперь он крепкий, здоровый и сильный, мой муж и царь признали его. Уже готовятся к обряду наречения и обрезания.

Браха говорила так, будто сама во все это верила. Дина заставила ее повторить эту историю бессчетное число раз. Путешествие оказалось кошмаром, ей было так больно, все сердились на нее, беспокоились. Но тут завязалась новая история, история о целительнице, что нашла жизнь в ее ребенке. И был сам ребенок – здоровый, сильный. Да-да, именно так все и случилось, так, как рассказывали Дина с прислужницами. Браха поверила в это и отмахнулась от воспоминания о тайном сговоре в доме плетельщика, будто смахнула капли дождя с садового кресла.

Она смущенно улыбнулась Зиссель и продолжила, обращаясь к Лидии:

– Целительница меня, конечно, не слышит. И не говорит, ну да ты знаешь. Тебе, поди, уже наскучила тишина? Солдаты рассказывают, она умеет шипеть как змея.

Браха покосилась на Зиссель. Ей хотелось увидеть ту самую руку, но целительница прятала ее в складках туники. Зиссель очень не хватало старого платья с большим карманом.

Лидия скрыла свое изумление и почуяла шанс. Шанс найти в неволе союзницу. Пусть союзница из Брахи и слабая, но все же к ней прислушиваются, она может приказывать слугам и влиять на то, кто будет заботиться о Менахеме. Лидия уселась напротив и по-матерински склонилась к девушке.

– Твой ребенок и вправду силен, госпожа Браха. – Лидия старалась говорить запросто, но в то же время почтительно. – Повезло тебе с таким… – Слова застряли у нее в горле. Помолчав, она взяла себя в руки: – …с таким здоровым сыном. Ты еще так молода! Небось нелегко тебе было его выродить.

Лидия тут же попала в цель.

– Вот и матушка моя так говорила! – удивленно воскликнула Браха. – Что я слишком молода. И ведь так оно и есть. Мне было так больно! Думала, умру. Но, видишь ли, наш брак – воля царя… – Последние слова она произнесла шепотом.

Лидия похлопала ее по руке, липкой и кроваво-красной от сока граната.

– Ты вольна приходить сюда, к сыну, когда пожелаешь.

Браха встала и подошла к колыбели. Менахем спал. Она посмотрела на него, склонив голову на плечо. Голос ее зазвучал высоко, тонко:

– На руки мне его лучше не брать. Он довольно тяжел. Во дворце у меня даже руки затряслись. А ну как уроню? Дина осерчает. Она… строгая.

Браха повернулась к Лидии.

– Как твое имя?

– Лидия.

– Откуда у тебя молоко?

– У меня… у меня родилась дочь. Она умерла.

– Ах… – Браха изумленно распахнула глаза и печальным тоном добавила: – Бедняжка….

Браха повернулась к Зиссель. Та ответила на взгляд девушки, надеясь, что ей удастся скрыть снедающее ее недоверие.

– Пойдешь со мной в город? – Браха говорила медленно, отчетливо двигая губами.

Зиссель не поверила своим ушам. Она даже забыла, что им с Лидией полагается притворяться чужими, и покосилась на мать, ища совета. Лидия же, соображая на ходу, заботливо, по-матерински сказала:

– У целительницы есть прислужник, он говорит за нее. Приятный, веселый мальчонка. Он спит с прислугой. Ты наверняка его видала. Возьми и его с собой – так вы с целительницей сможете беседовать. Солнце и свежий воздух пойдут тебе на пользу. Уж прости, госпожа Браха, но ты немного бледна.

Лицо Брахи просветлело:

– Вот и матушка моя так говорит: солнце и свежий воздух пойдут тебе на пользу! Я скучаю по ней, и по сестрам тоже, – всхлипнула она. И тут же с улыбкой протянула руку Зиссель: – Пойдем! В городе столько всего продается, а Дина говорит, мой муж должен отблагодарить меня за такого сына. Я могу купить все, что пожелаю, надо только взять с собой одну из ее прислужниц. Мне нужна ткань на новый платок и, пожалуй, браслет, как думаешь? Что-нибудь, что меня порадует. Пойдем, поищем прислужницу.

Зиссель смотрела на нее ровным взглядом, якобы не разбирая слов. Но то, что Браха зовет ее с собой, и так было ясно. Зиссель завязала на голове расшитый платок, быстро перекинулась взглядом с Лидией, оправила тунику, вложила правую руку в протянутую ладонь Брахи и позволила себя увлечь.

Иавина они нашли в сумрачной части дома, где кипела работа. Мальчик усердно и сосредоточенно наполнял водой небольшие кувшины. Длинная беленая туника домашнего прислужника очень ему шла.

Он поднял глаза от работы, только услышав приветствие Брахи, и от неожиданности едва не опрокинул кувшин.

– Зиссель! – воскликнул он и тут же исправился: – Госпожа Зиссель, как я могу вам служить? – Сдержать улыбку, обращаясь так к Зиссель, он не смог. И погасить веселый блеск в глазах тоже.

Теперь, когда мальчик не выказывал чрезмерного смирения, он показался Брахе нахальным и забавным.

– Ты пойдешь с нами и поможешь нам беседовать друг с другом, – велела она.

Зиссель одновременно заговорила руками. Она идет за покупками. Берет меня с собой. Пойдем, будешь говорить за меня.

– Прошу подождать, я должен спросить разрешения.

Иавин склонил голову и исчез в кухне. Вскоре вернулся и сообщил:

– Меня отпустили.

– Как твое имя? – спросила Браха.

– Иавин, госпожа.

– А ее имя, выходит, Зиссель. – Браха взглянула на девочку и, наклонившись к ней, внятно произнесла: – Пойдем, Зиссель. – Снова выпрямившись, она улыбнулась Иавину: – Пойдем, Иавин! Мы отправляемся в город!

Знакомое лицо

Браха с Иавином уже освоились в большом доме. Зиссель следовала за ними: по небольшой лестнице вниз, в темный коридор, ведущий в большую квадратную комнату с тремя окнами. Затем они пересекли внутренний двор и попали в зал, устланный коврами, на которых лежали подушки и стояли низкие столики. Отворив незаметную поначалу дверь, они вдруг оказались на улице и заморгали от слепящего, палящего солнца. За ними на некотором расстоянии тихо семенила одна из прислужниц Дины. Видно, ей поручили присматривать за Брахой, не путаясь у нее под ногами и не действуя ей на нервы. Браха, казалось, не замечала ее, или притворялась, что не замечает, и Зиссель последовала ее примеру. А уж Иавин и вовсе забыл про прислужницу. Он вертел головой по сторонам, глаза его сияли от предвкушения.

– Ты знаешь, где тут можно купить красивые вещи? – спросила его Браха.

Иавин кивнул:

– Да, нам сюда. Меня уже несколько раз посылали в город.

Он одарил Браху широкой белозубой улыбкой, и та улыбнулась ему в ответ, будто любимому младшему брату.

Зиссель возмущенно сжала губы. Это уж слишком! Браха, между прочим, похитила Менахема! Ну, пусть не Браха, а Дина, но Браха не воспротивилась подмене и подыграла заговорщицам. Задумайся она хоть чуть-чуть, то поняла бы, что где-то осталась мать ребенка, и она рвет на себе волосы от горя. Но думать об этом Брахе, конечно же, не хотелось. Она думает только о себе! И поэтому виновата ничуть не меньше Дины.

У Зиссель голова шла кругом: столько всего было вокруг, такая толкотня и гомон. Она держалась поближе к Иавину и Брахе и с радостью взяла бы Иавина за руку, но делать этого, конечно, было нельзя. Идти за руку с прислужником – да люди не поверили бы своим глазам!

Браха остановилась у лотка с дешевыми украшениями, поясами, побрякушками и безделушками. Чуть поодаль на тростниковой циновке, рядом с целой пирамидой таких же, только туго свернутых, циновок сидел другой торговец. Среди его товаров были и корзины, и верши, и игрушки из плетеной соломы.

У заинтересовавшего Браху лотка толпилось слишком много народу, а запах недавно сплетенных циновок напомнил Зиссель о доме. Она подошла к продавцу циновок, и тот улыбнулся ей. Он был почти лысым, только на затылке еще оставался небольшой венец черных кудрей. Что-то в нем показалось Зиссель знакомым, и она невольно улыбнулась ему в ответ и потянулась к соломенной птичке. Вот бы повесить такую над колыбелькой Менахема!

Она взяла птичку в руку, чтобы рассмотреть поближе, но тут кто-то, пробегая мимо, толкнул ее в спину, и она потеряла равновесие. В поисках опоры левая рука невольно выскользнула из складки туники, но торговец уже подскочил и поймал девочку.

Зиссель вырвалась из его рук и уронила птичку.

– Тс-с! Не бойся. Я только хотел помочь. – Торговец говорил тихо и быстро. – Меня бояться нечего, Зиссель. Ведь это ты? Не узнаешь меня?

Зиссель застыла. Нельзя показывать, что она его понимает! Ведь она глухая! Но она слышала каждое слово. Не сходя с места, она внимательно посмотрела на него. Говорит он так же, как говорят у нее дома, у источников. Те же певучие интонации, да и голос знакомый. И все же она видит его впервые… или нет?

– Это я, Яри. Твой сосед. Ты тогда была еще маленькая, но я узнал твое лицо. И руку, конечно. Тебе тогда было года три-четыре, вот ты меня и не помнишь.

Зиссель пришла в себя. Она едва заметно кивнула в знак того, что понимает его. Потом показала на свои уши и пожала плечами.

– Глухая? – удивленно пробормотал он.

Как странно, ведь раньше она слышала хорошо! Но торговец тут же подыграл ей. Много лет прожив в Сионе, он привык к секретам на каждом шагу, ко лжи и перешептываниям, к разговорам, меняющим направление резче, чем стаи ласточек над крышами.

Никто в Сионе не вступал в беседу просто так, без задней мысли. В этом городе твои слова в любой момент могли обернуться против тебя.

Яри поднял птичку, которую уронила Зиссель, и протянул ей.

– Эту птичку я сделал сам, – сказал он, нарочито тыча пальцем в грудь, чтобы «глухая» поняла его.

Улицы кишели слугами знати и царя. Они ничего не упускают из виду и обо всем докладывают хозяевам. Кроме того, на Зиссель одежда старшей прислужницы, а ведь он знал ее застенчивой деревенской девчушкой с грязными босыми ногами.

Должно быть, в какой-то момент жизнь ее круто изменилась, и, не зная, в какую именно сторону, Яри держал ухо востро.

– У отца научился. Он плетельщик тростника в одном селении у источников, – многозначительно добавил он.

На нем была грубая запыленная туника. Щеки круглые, розовые, руки – широкие и мозолистые от плетения и работы с тугими ивовыми прутьями и тростником. Зиссель заглянула в его карие глаза.

– Я передавал родителям весточку, – прошептал он. – Мой старший брат погиб – царские работы сломили его, а у меня должен был родиться ребенок, пришлось жениться. Вернуться домой я не мог. Я… Мои родители… Живы ли они?

Зиссель едва заметно кивнула.

– Чудесная весть! – радостно воскликнул он и снова перешел на шепот: – Мой младший брат, Берл, сбежал. Не знаешь, вернулся ли он к родителям? Рассказывали они твоей матери, Лидии, что от меня пришла весточка?

Браха подозвала прислужницу Дины, что ждала поодаль.

– Я хочу это и это, – донеслись до Зиссель ее слова.

Девочка воспользовалась случаем и украдкой поманила Иавина. Тот подошел и увидел человека, лицо которого было одновременно знакомым и чужим.

– Э, да ты похож на Берла! – воскликнул он.

– Значит, он жив! Но откуда ты его знаешь? – с радостным изумлением воскликнул Яри.

– Я у плетельщика в подмастерьях, – ответил Иавин. – А Берл… теперь мне вроде как друг. Я живу у Зиссель и Лидии. Во всяком случае, жил…

– Иави-ин! – Браха завертелась, ища его.

Яри вложил соломенную птичку в руку Зиссель.

– Если когда-нибудь вернешься домой, – умоляюще прошептал он, – отдай эту птичку моему отцу. Он поймет, что это моя работа, я сделал ее точно так, как научился у него мальчиком, еще моложе… – Он взглянул на Иавина, который внимательно слушал: – …Еще моложе его. А будешь говорить с родителями, передай, что они могут жить в моем доме. Скажи, что дела у нас с женой идут хорошо. Что у них есть внуки – два мальчика и три девочки. Прошу тебя, Зиссель! Если однажды увидишься с родителями, передай им мои слова.

– Иави-ин!

– Нам пора. – Иавин положил Зиссель руку на плечо и потянул за собой.

Зиссель обернулась, поймала взгляд Яри и кивнула: передам!

Они сидели в тени на каменной ограде и болтали ногами. Браха показывала свои покупки Иавину. Прислужница держалась поодаль в тени куста и задумчиво почесывала голову.

– Теперь я желаю беседовать с Зиссель, а ты говори за меня.

Иавин принял услужливый вид.

– Что ты хочешь ей сказать?

– Скажи, мне жаль, что я не могу сама с ней разговаривать. Скажи, что я хочу быть ей подругой.

Руки Иавина пришли в движение.

У человека на другой стороне улицы нос, что совиный клюв, и зад, как у свиньи.

Зиссель невольно рассмеялась.

– Ей смешно, что я предлагаю ей свою дружбу? – оскорбленно воскликнула Браха.

– Нет, госпожа Браха, конечно, нет, – поспешил извиниться Иавин. – Она смеется от радости, потому что, как и ты, часто одинока.

Успокоившись, Браха с помощью Иавина повела с Зиссель любезную беседу.

Так как Зиссель понимала каждое слово и вовсе не нуждалась в помощи Иавина, он нес всякую чушь. Одна шутка смешнее и нахальнее другой. Зиссель с трудом сдерживала смех. Она была готова влепить шутнику затрещину, но вместо этого легонько толкнула его и смерила строгим взглядом: так, по ее представлению, госпожа призывает к порядку слугу.

Я хочу кое-что попросить у Брахи.

Иавин взглянул на нее с любопытством, но Зиссель ждала, и он перевел ее слова.

– Ты хочешь что-то купить? – благосклонно отозвалась Браха.

Отрез ткани и тесемку – сшить мешочек, который можно носить поверх туники, вместо кармана.

Браха рассмеялась и спрыгнула с ограды.

– Конечно, давай купим! Пусть сама выбирает, Иавин. Я как раз видела красивую ткань! – Она улыбнулась Зиссель и протянула ей руку. – Пойдем!

Нечем дышать

Зиссель показала матери соломенную птичку и рассказала ей про Яри. Лидия с трудом верила своим ушам.

– Он говорит, его брат умер? И он знает про побег Берла и спрашивал, видела ли ты его? И у него есть жена и дети?

Зиссель уверенно закивала.

Лидия внимательно рассмотрела птичку.

– Когда-то плетельщик и вправду мастерил игрушки. Перестал, когда забрали его сыновей.

Опасаясь неодобрения или расспросов Дины, они так и не решились повесить птичку над колыбелью Менахема. Лидия помогла Зиссель сшить мешочек из ткани, купленной Брахой. В верхнюю кайму они продели кожаную тесемку, чтобы мешочек можно было перекинуть через плечо и носить на бедре, слева. Зиссель спрятала в карман флейту, птичку, а потом и руку.

Лидия улыбнулась, и Зиссель улыбнулась в ответ. Теперь, когда она могла держать при себе флейту Иавина и скрывать руку от непрошеных взглядов, Зиссель снова почувствовала себя почти как прежде.

Под покровом сумерек к ним в комнату прокрался Иавин и принес отвратительный подарок – высохшего скорпиона, которого нашел, подметая один из внутренних двориков. Он рассказал, что в его родной деревне жила одна старуха-целительница. Малышом он, вцепившись в руку отца, в страхе смотрел, как та выплясывала вокруг больных, накладывала на них руки, глиной рисовала на их коже узоры, закатывала глаза так, что виднелись лишь белки.

– Попробуй и ты так, Зиссель, – предложил он. – Можешь?

Зиссель принялась корчить рожи, вращать глазами и прикидываться одержимой. Дурачиться перед Лидией и Иавином она не стеснялась. Они впервые позволили себе посмеяться – сдержанно, тихо, но счастливо, – ведь они снова были вместе, все четверо. Они смеялись от мысли, что им удалось обмануть тех, в чьей власти они находятся, но в то же время понимали, насколько важен этот обман. Нельзя позволить, чтобы их разлучили, и этого не произойдет, пока все верят в то, что Зиссель нашла жизнь в сыне Брахи.

Иавин положил высохшего скорпиона на пол и посмотрел на него, скосив голову набок.

– Вымочите его в воде, чтобы не видно было, что он высох, и засуньте в брюхо смокву, – сказал он. – Когда Дина снова заявится, положите его поближе к Менахему. Дождитесь, пока она его заметит, и тогда ты, Зиссель, действуй быстро, чтобы она не успела его хорошенько разглядеть! Притворись, что боги вдруг подали тебе знак. Подскочи к Менахему, оттолкни маму и раздави скорпиона. Выйдет, будто ты снова спасла Менахему жизнь. И не робей. Для них ты – целительница. Помни об этом, Зиссель. Тебе не пристало робеть и держаться в тени. Они должны в тебя верить!

На следующее утро Лидия и Зиссель, подавив отвращение к дохлому и уже неопасному созданию, нехотя последовали совету Иавина.

Чуть позже вместо Дины явилась Браха и, увидав у колыбели Менахема скорпиона, завопила на весь дом. Зиссель оттолкнула тоже заверещавшую Лидию и с показным шумом затоптала и без того дохлое создание.

Со всех сторон сбежались слуги.

– К моему сыну подкрался скорпион! Уберите его! Уберите это чудовище! – всхлипывала Браха, тыча пальцем в темное пятно на полу.

Прибежавший с остальными Иавин смел одной рукой в другую то, что осталось от скорпиона, ухмыльнулся и выбежал в коридор, прежде чем кто-то успел присмотреться получше.

Рассказ о том, как целительница, чтобы спасти доверенного ей младенца, босой ногой растоптала смертельно опасного скорпиона, эхом разнесся по дому и вскоре достиг ушей Дины.

На следующий день Дина со старшей прислужницей пришли узнать о случившемся из первых уст. Менахем как раз поел, но никак не мог срыгнуть. Обычно Зиссель прикладывала его к плечу и легонько похлопывала между лопаток, как ее научила Лидия. Но сейчас она положила его на спину, чтобы ему стало труднее дышать, и он захныкал. Зиссель склонилась над ним в притворном беспокойстве.

Лидия решила подыграть ей и заломила руки.

– Он задыхается! – заохала она.

У Дины от страха кровь хлынула к лицу, и она подалась к ребенку. Зиссель театрально положила левую руку на быстро вздымающуюся грудь Менахема. Закатила глаза, словно вступая в связь с потусторонними силами, потом рывком подняла малыша и быстро опустила. Белки ее глаз сияли, лицо застыло в непроницаемой маске – все, как и учил Иавин.

Менахем громко срыгнул, извергнув из себя целую волну кисло пахнущей рвоты – прямо на подол старшей прислужницы, к тайному злорадству Зиссель.

Дина испуганно вскрикнула, Лидия рассмеялась в платок, а Менахем тут же успокоился и перестал плакать.

Старшая прислужница заскрипела зубами от ярости. Глухая девчонка устроила представление! Заставить младенца срыгнуть – что может быть проще! Эта гадюка выставила их на посмешище! Даже кормилица не смогла сдержать смеха!

У нее чесались руки, чтобы влепить Зиссель пару пощечин, но на этот раз пришлось стерпеть: на Дину преданность Зиссель явно произвела впечатление.

Рядом с Зиссель Браха чувствовала себя в безопасности. Она часто заходила за ней. Они были почти одного роста, и Брахе нравилось примерять на Зиссель свои одежды. А Зиссель, следуя совету матери узнать как можно больше обо всем, что может им пригодиться, позволяла Брахе с собой забавляться. Чем свободней она сможет передвигаться по дому, тем лучше. И чем больше узнает о жизни здесь, тем скорее им удастся найти выход.

В те одинокие часы, когда Зиссель была в покоях у Брахи, а Менахем, чистый и накормленный, спал в колыбели, Лидия садилась у окна, подставляла лицо солнцу и ветру и, уставившись невидящим взором на купающихся птиц, предавалась бесконечной тоске по дому. Она слышала шелест тополей и тростника у источников. Чуяла знакомый запах Беляшки и козлят – хорошо ли о них заботится плетельщик? Она скучала по соседкам, по плеску купающихся в реке детей. По белью, разложенному на кустах и траве. По вершам Каменотеса с бьющейся внутри рыбой. По вырезанным мужем плошкам. По табуреткам у очага.

Что-то надорвалось в ней, когда она поняла, что вместо сына ей подсунули мертвого младенца. Когда соседка, глядя ей прямо в глаза, наотрез отказалась в этом признаться, хотя Лидия молила ее о помощи, сходила с ума от отчаяния.

Лидия всегда умела принимать удары судьбы. Она ушла от родителей, чтобы сберечь их от позора. Произвела на свет царского ребенка. Начала новую жизнь, тяжело работала и никогда не жаловалась.

Но всему наступает предел.

У нее отняли дитя, так вероломно, как только можно вообразить. Если бы не Зиссель, она задохнулась бы в этой лжи. Сошла бы с ума. Покончила бы с жизнью.

Менахем должен вернуться к ней! Он – ее сын!

Да, теперь он разодет в пух и прах, на шее – ценный амулет. Со временем его обучат искусству воевать, у него будут слуги и лошади. Но что с того? Он станет одним из тех, кто сечет изможденного раба? Подчиняясь царской воле, возьмет в жены девочку, которой еще рано рожать детей? Станет жестоким и беспощадным, потому что ему с детства внушали, что он лучше остальных?

Или все-таки вырастет милосердным? Ведь в нем течет кровь Каменотеса.

Лидия сидела у окна, раскачиваясь из стороны в сторону. Ей не хватало воздуха, жажда справедливости душила ее. Она зажмурилась, прижала кулаки к векам и держала их так до тех пор, пока перед глазами не поплыли пятна, красные, как кровь.

Глухая

Что ни день, приходилось царю Соломону разбирать споры, не поддающиеся разрешению.

Подданные в отчаянии бросались к его ногам с мольбами о пощаде или, причитая и заламывая руки, поведывали ему о тайных сговорах, отравлениях, убийствах и прелюбодеяниях.

Как можно рассудить по справедливости, если все вокруг лгут и жульничают? Стоит ли и пытаться? Люди недостойны справедливости. Зачем же ломать комедию? Кто-то сидит на троне и наедает себе бока, прокаженный цепляется за жизнь, хотя его тело пожирает болезнь, другие умирают в родах, от голода, истощения, ударов плетью. Откуда же эта иллюзия, хрупкая и прозрачная, словно стрекозиное крыло, что в жизни есть справедливость?

Порой царь шел в сады и играл там со львенком и обезьянами. Порой заходил в гарем и выбирал себе пару женщин, чтобы развеяться. Бывало, брал с собой кого-нибудь из узкого круга верных друзей и на несколько дней уезжал из Сиона. Свободный, несся он на своем горячем скакуне под лазурным небом и слепящим солнцем.

Он избранник единого, всемогущего бога, и престол достался ему по воле отца, царя Давида. А вовсе не из-за происков матери Вирсавии, которая, как болтали злые языки, приказала убить его сводного брата Адонию, чтобы посадить на трон Соломона, своего любимца.

По ночам, когда его одолевала бессонница, он убаюкивал себя этой утешительной ложью, а днем слышал ее от тех, кто трепетал перед ним.

Царь любил редких, красивых и опасных животных. Он любил гостей из дальних стран и жадно впитывал их традиции и наречия. Он любил вкушать доселе незнакомые ему фрукты и мясо, которого не пробовал раньше, любил простых женщин, не вовлеченных в дворцовые интриги и не слыхавших об умерщвлении Адонии.

Он любил все, что не жаловалось, не молило и не причитало. Он любил все невинное и свежее, необычное и непредсказуемое.

– Приведите ко мне целительницу, – велел он. – Девочку с птичьей лапкой. Ту, глухую.

Зиссель, с золотой цепочкой Брахи на шее, надевала одно из платьев молодой хозяйки. Вдруг в покои ворвалась царская прислужница, схватила Зиссель за руку и, уверенная, что глухой все равно не понять ее объяснений, потянула девочку за собой.

Зиссель в страхе принялась отбиваться. Браха кинулась на помощь, ухватила девочку за платье и закричала прислужнице:

– А ну оставь ее в покое!

– Ее требует к себе царь, – только и молвила та.

– Но на ней мое платье!

Прислужница не удостоила ее ответом.

Зиссель схватила свой мешочек с кучи одежды, что лежала на кровати Брахи. Ее длинные волосы разлетелись: Браха как раз собиралась вплести в них драгоценности. Левой рукой Зиссель попыталась зажать платье у горла, чтобы хоть немного прикрыться.

В коридоре прислужница толкнула ее в руки солдата. Того самого, что схватил ее и сорвал с нее платок той ночью, когда родился Менахем.

Солдат ухмыльнулся и потащил ее за собой.

За спиной Браха кричала:

– Она слишком молода! Не трогайте ее!

Когда царский стражник подтолкнул босую и спотыкающуюся Зиссель к трону, царь Соломон уже забыл, какое развлечение велел доставить себе, чтобы рассеять уныние.

Ах да! Глухая!

Мановением руки он отослал стражника и медленно, спокойно, как хищник, загнавший добычу в угол, уселся на трон. Откуда-то выпрыгнула обезьянка, устроилась у него на плече и принялась искать блох в царских волосах. Польщенный отсутствием у зверюшки подобострастия, он с улыбкой дозволил ей это.

Девочка явно не понимала, что происходит. Она стояла на коленях, склонив голову и опустив глаза, и не видела обезьянку. Быстрыми, нервными движениями обеих рук – здоровой правой и короткой левой – она зашнуровывала на груди платье.

Царь завороженно наблюдал за ней. Редкая птица! Непохожа на других. А как старается выглядеть прилично! Платье явно чужое, на шее – золотая цепочка. Кто мог ей такое подарить? А волосы! Таких длинных он не видел еще ни у одной женщины. Эти волосы заслуживают красивой прически и пера одного из его павлинов.

Поскольку он все смотрел на нее и ничего не спрашивал, девочка продолжала приводить в порядок свою одежду и, закончив, перекинула через плечо что-то вроде небольшого мешка. Перестала она возиться, только когда мешочек повис у нее на бедре, и она засунула туда свою короткую ручку.

Она замерла, не поднимаясь с колен. В тишине зала слышалось лишь воркование голубей, опустившихся на подоконник, но Соломон заставлял ее ждать. Как в детской игре: кто шевельнется первым? Кто первым моргнет? Кто дольше простоит на одной ноге?

Она не шевелилась. Терпеливая!

Он с улыбкой откинулся назад. А что, такая вот глухая дева, оказывается, – приятная компания! Не жалуется, не умоляет, не плачет и ни о чем не просит. Просто сидит и ждет.

Тут обезьянка спрыгнула с его плеча, подскочила к девочке и принялась с воплями дергать ее за волосы.

Девочка испуганно вскочила и отцепила от себя зверюшку. Когда она подняла ее и увидела, что перед ней, на лице ее отразилось такое изумление, что царь расхохотался. Ну конечно! Она думает, это нечто вроде мохнатого младенца!

Он встал, подошел к ней, взял из ее рук обезьянку и отпустил ее. Та подбежала к трону, запрыгнула на него, улеглась спиной на подушку и принялась играть с собственными лапками.

Девочка тут же опять склонила голову, короткая ручка исчезла в мешочке. И, похоже, там лежало что-то еще. Забавно. Любопытно. Ему захотелось узнать, что еще она там прячет, и он протянул ей ладонь.

– Ну же, вставай.

Поначалу великий царь Соломон удивился, что его приказ не исполняется сию же минуту, потом улыбнулся. Ах да! Она же глуха. Она просто его не слышит. Даже царя своего не слышит. Глухота не знает различий – эта мысль пришлась ему по душе.

Он постучал ей по спине и сам себе улыбнулся: все шло не так, как всегда. Он вспомнил еще одну игру, в которую играл в детстве. Тук-тук, кто там? С кем же он в нее играл?

Ах да, с братом Адонией…

Девочка подняла глаза, увидела его протянутую ладонь и послушно вложила в нее правую руку.

Он помог ей подняться. Она совсем молода, понял он, рассматривая ее поближе. Моложе Брахи. Еще вчера была ребенком. Он взял ее за подбородок и заставил посмотреть ему в лицо. И увидел то, чего не ждал.

На миг он перестал дышать. На него смотрели его собственные глаза.

Ясные. Серо-зеленые.

Он отпустил ее подбородок. Когда она поняла, что все еще держит его за руку, то зарделась и отдернула руку, будто обжегшись. Но вдруг передумала, снова взяла его руку в свою и посмотрела на нее.

Он ждал почтительного поцелуя, но ничего подобного не последовало. Это сбило его с толку. На что она смотрит?

Под большим пальцем царя белел шрам от глубокого укуса Лидии.

Девочка с царскими очами пронзила его взглядом, в котором ясно читался укор, и указала на шрам.

– Мама, – бесшумно произнесли ее губы.

Он понял не сразу. Его заворожило открытие, что она может говорить, только по-своему. Лишь спустя несколько мгновений до него дошел смысл сказанного. Лицо Лидии стерлось из его памяти. Как и ее тело, дом, родители, деревня. Но он помнил, как однажды в мазаной хижине на краю пустыни его укусила девчонка.

Глухая резко поднесла короткую ручку к груди.

– Я… – тут же произнес он за нее.

Она обличительным жестом указала на него.

Царь Соломон желал развеяться. Желал чего-нибудь необычного. Захватывающего и непредсказуемого.

В надежде разогнать скуку он приказал привести глухую.

Он и не подозревал, какой нескучной окажется эта встреча.

Язык флейты

Браха поскорее натянула первое, что попалось под руку, – тунику Зиссель – и помчалась к Лидии.

Лидия как раз закончила кормить Менахема. На ее щеках блестели следы бессилия и отчаяния. Она так погрузилась в свои мысли, что даже не сразу поняла, что перед ней не Зиссель, а Браха.

– Царь послал за Зиссель, – тяжело дыша, выпалила Браха. – Я пыталась ей помочь, но ее забрал один из царских солдат!

Лидия вскочила:

– Где… где она сейчас?

Она приложила Менахема к плечу. Он уже засыпал, тяжелая головка замоталась на слабой шее.

– У царя, должно быть. Они забрали ее. А она даже закричать не могла. – Браха опустилась на кровать. Ее затрясло, на глазах выступили слезы. – О, Лидия! Бедная Зиссель!

Лидия набросила на плечи покрывало, прикрывая Менахема. Нужно найти Зиссель. Кто может помочь?

– Разыщи Дину, госпожа Браха. Ради твоего сына она постарается защитить целительницу. А я пока побегу во дворец. Зиссель могла по дороге вырваться и убежать. Возможно, она где-то прячется.

Не то чтобы Лидия в это верила. Что может девочка против солдата? Она сказала это, чтобы не терять надежду.

Не дожидаясь Брахи, она выскользнула в коридор. На одном из внутренних двориков она нашла Иавина – он подметал. Иавин мгновенно все понял. Он бросил метлу, взял Лидию за руку и потянул за собой на улицу.

Царь сидел на троне. Зиссель устроилась у изножья и показала, что лежит у нее в мешочке. Флейта.

Царь вложил ее обратно Зиссель в руку и ободряюще кивнул.

Девочка покачала головой.

Отказа он не принял и подтолкнул руку с флейтой к ее рту. Ему хотелось услышать, как она играет.

Девочка поднесла флейту к губам, но не подула в нее, а задумалась.

А потом подула. Просто извлекла несколько звуков и снова опустила флейту.

Он ждал. Чувствовал, что она не показала ему, как обычно использует инструмент, – для разговора. А именно это он и хотел услышать. Хотел понять.

Он снова кивнул ей и даже улыбнулся. Она поднесла флейту к губам и издала еще несколько звуков. Длинный. Короткий. Низкий. Высокий. Какой-то ритм. Предложение. Вопрос. Звуки отразились эхом от стен и вылетели в окна.

Что она спросила? Что сказала?

Он склонился к ней, чтобы заглянуть ей в глаза, но вдруг замер.

Откуда-то прозвучал ответ!

Кто-то играл на такой же флейте!

Где-то за оградой его сада, где-то в Сионе, кто-то еще говорил на языке его дочери.

Все последние дни Зиссель внушала себе, что она отныне целительница. Что здесь ее короткую руку считают особенной, а не внушающей отвращение. Она видела, как отец играл со львенком, а сегодня у него на плече сидит это мохнатое чудовище и копошится в царской шевелюре. Царь окружил себя невиданными, странными существами, подпускает их близко. А что, если дочь с птичьей лапкой не покажется ему отвратительной? А что, если она пробудит его интерес – одаренная дочь, непохожая на остальных?

Она знала, что Лидия днем и ночью пытается придумать способ бежать. Пока выхода найти не удалось, но мать жила надеждой. «Развлекай Браху, Зиссель, завоюй ее доверие, – говорила она. – Она может нам пригодиться, стать нашей союзницей. К ней прислушиваются, и она распоряжается слугами».

Но какая из Брахи на самом деле союзница? Да она просто испуганная и несчастная девочка! На что такая союзница, когда у тебя есть отец, который одним мановением руки решает судьбы людей?

Более могущественного союзника не найти.

Вот Зиссель и призналась царю, что она его дочь. И теперь сидела у его ног, чувствовала, как он ласково гладит ее по волосам, и дрожала от страха.

Он был приветлив с нею. Даже улыбался. Но нельзя было ни на миг забывать, что он сотворил с Лидией и дочерью Каменотеса и многими другими девушками, которых она не знала. И нельзя было ни на миг забывать, что о нем рассказывала Браха: его брата убили ради того, чтобы на престол взошел Соломон. На его совести больше жизней, чем у них двоих пальцев на руках и ногах.

Иавин был где-то рядом.

Она не ждала, что он отзовется на звуки ее флейты.

Она сыграла простой набор звуков. Так, чтобы царь принял их за предложение или вопрос. Видно, Иавин услышал ее, но ничего не понял. Уловил ли он, что звуки доносятся из дворца?

Она показала царю соломенную птичку. Он взял ее, покрутил в руках, рассматривая, как она сплетена.

Она поняла, почему его считают мудрецом. Он любопытен, пытлив. Жаждет постичь устройство вещей.

Лидия крепко прижимала к себе Менахема. Их могут убить. Ее, Иавина, Зиссель и даже Менахема. Значит, такой им уготован конец. Хоть бы только это случилось быстро! Больше она ни о чем не просит. Пусть это будет не больно, о, всемогущие боги, молю вас, пусть будет не больно!

Рука Иавина дрожала в ее руке.

– Матушка, зачем царю понадобилась Зиссель? – спросил он.

Лидия задумалась.

– Может, у него что-то болит, и он надеется, что Зиссель его исцелит? – сказала она, чтобы его успокоить.

Завидев дворец, она притянула Иавина к себе и, положив ладонь ему на щеку, поцеловала.

– Беги, – прошептала она. – Беги. Дальше я могу сама. Беги из Сиона. Вернись в наш дом, вернись к плетельщику и построй там новую жизнь. Беги, мой мальчик. Спасайся.

Но Иавин молча покачал головой и снова взял ее за руку.

Пожалуй, она его понимала. Он уже однажды потерял всю семью. Второй раз ему этого не вынести.

У ворот их, конечно, остановили.

– Царь выслушивает и разрешает споры своих подданных каждый третий день, – объявил им часовой. – Возвращайтесь завтра.

– У него моя дочь, я нужна ей! – взмолилась Лидия.

Часовой покачал головой.

– Если государь призвал к себе чью-то дочь, ее матери там делать нечего, уж ты мне поверь.

Из тени вышел второй часовой и подошел к ним. От него исходила угроза, и Лидия с Иавином попятились, развернулись и зашагали прочь.

Тут из одного из высоких окон дворца донеслись звуки знакомой флейты, и Лидия с Иавином, не веря своим ушам, остановились. Иавин напряг слух. Лидия задержала дыхание.

– Это Зиссель? Что она говорит? Что?

– Тс-с!

Иавин с недоумением покачал головой.

– Не понимаю. Может, это не Зиссель? Может, кто-то отобрал у нее флейту?

Они подождали, пытаясь представить, где сейчас Зиссель и что с ней происходит.

К ним подошел прокаженный и протянул руку, на которой вместо пальцев торчала только пара обрубков. Лидия отпрянула и поплотнее прикрыла Менахема покрывалом. Часовой, все еще наблюдавший за ними, решительно подошел и нацелил копье в прокаженного:

– Убирайся! Вон из города!

Нищий, спотыкаясь, пустился бежать.

Иавин посмотрел ему вслед и закусил губу. «Лучше уж смерть, чем такая хворь, – подумал он. И еще: – А может, мы совсем скоро умрем. Все мы».

– Лучше держаться от таких подальше, – брезгливо поморщившись, посоветовал часовой Лидии. – Особенно когда на руках младенец.

Он дружелюбно кивнул, и Лидия поклонилась ему.

– Благодарю тебя.

«Но пока-то мы живы», – закончил свою мысль Иавин. Он взял флейту и заиграл.

Где ты, Зиссель? Где ты? Я ищу тебя!

Неслыханное дело

Зиссель услышала его. Она прижала палец к губам. Царь напряг слух.

Флейта заиграла снова. Высокий длинный звук.

Зиссель взяла свою флейту, кивнула отцу и приложила ее ко рту. Я во дворце. Иди сюда.

Ответ пришел быстро. Меня не пускают.

Царь Соломон завороженно слушал. В его присутствии строго запрещалось шептаться и говорить на чужих языках. Царь должен знать и слышать все, что творится под крышей его дворца.

А тут его дочь переговаривается с кем-то за воротами, а он ничего не понимает. Неслыханное дело! Заговор! Мятеж! Или даже цареубийство! Но стражников он звать не стал.

Она ведь совсем еще ребенок и просто показывает ему, что умеет. Она не из тех, кто хочет лишить его жизни и престола, – она, кажется, даже не понимает, что нарушает какие-то правила.

Она обернулась к нему. Он снова увидел эти серо-зеленые глаза и… да, радость у нее на лице. Любовь к тому, кто ей ответил. Девочка отложила флейту и заговорила руками.

– Флейта… – сказал он за нее. – Снаружи… еще кто-то. Да. Впустить?

Ну конечно! Его любопытство разгоралось все сильнее.

Он подал знак, и из тени выступил стражник.

– За воротами ждет человек с флейтой. Впустите его.

Часовой за воротами добродушно посмотрел вслед просителям и медленно зашагал обратно. Женщина с младенцем и ее слуга. Судя по туникам, они принадлежат к дому царского наперсника и его сестры Дины. Ох уж эти отчаявшиеся матери – печальное зрелище! Ее дочь во дворце, у царя. Неужто она и впрямь думает, что сможет вернуть ее, кинувшись к государю в ноги? Похоже на то. Что ж, придется ей вернуться восвояси и подождать. Болтаться у ворот смысла нет.

К нему подошел второй часовой.

– Этот мальчишка – у него есть флейта?

– Да, он только что на ней играл, – удивленно ответил первый.

– Впусти его во дворец.

– Чего?

– Оглох, что ли? Царь приказал его впустить.

– Мальчишку? А женщину с младенцем? Ее тоже?

– Откуда мне знать! Поторопись же! Веди его сюда.

Часовой уже бежал, неловко клацая оружием.

День у царя Соломона выдался на славу. По крайней мере, пока. Откуда-то взялась неведомая ему дочь, она забавляла его и разжигала его любопытство, он услышал новый для себя язык. Язык, который можно использовать на расстоянии и на котором, вероятно, почти никто больше не говорит. Язык, который пригодится на поле битвы, в шпионаже и для быстрой передачи тайных посланий.

Стражник вернулся и поклонился.

– Господин мой царь, человек с флейтой – это молодой слуга.

– Что ж, пусть войдет.

– С твоего позволения, государь: при нем женщина.

– Она тоже говорит на языке флейты?

Стражник растерялся. На языке флейты?

Он попятился, одновременно кланяясь.

– Я спрошу, государь.

Соломон взглянул на Зиссель: она побледнела, когда стражник сообщил, что с мальчиком женщина. Испугалась. Почему? И вдруг его осенило: да она провела его! И не только его – всех. Она слышит! Ну конечно! Ведь она слышит собственную флейту! И ту, что ей отвечает. О, ей удалось убедить в своей глухоте всех, и его тоже! Но кое-что она все-таки упустила. Или просто не пыталась скрыть от него, что слышит? Что же, она не боится его? Доверяет ему, беспричинно, по-детски, как его обезьянка?

Быть может, она и говорить умеет?

Чего же она добивается? Что вообще все это означает?

В зал вошел высокий мальчик в тунике домашнего слуги. За руку он держал женщину – она скрывалась под покрывалом, в которое была укутана с головы до ног, и прижимала к себе младенца. Вошедшие ошеломленно глазели то на Зиссель, запросто сидевшую у царских ног, то на обезьянку, забравшуюся на тронный балдахин и корчившую им рожи.

Зиссель встала на колени, заглянула в лицо царю и указала на себя.

– Я… – произнес он за нее.

Она сделала вид, будто говорит, и показала на мальчика.

Женщина неуклюже преклонила колени и опустила голову. Мальчик, не сводя глаз с Зиссель, последовал ее примеру. Руки девочки ожили.

– Господин мой царь, могу я говорить за Зиссель? – Голос мальчика звучал по-детски, в его речи слышался чужеземный выговор – видно, здешний язык не был ему родным. В глазах его мелькал испуг, но и решимость тоже: он изо всех сил старался не трусить. – Она нема.

– Но не глуха! – молвил царь, многозначительно подняв брови.

Иавин замер и посмотрел на Зиссель. Она кивнула ему. Иавин прокашлялся.

– Да, государь. Зиссель не глуха. Говорит она с помощью жестов, а когда мы друг друга не видим, с помощью флейты.

– Знает ли еще кто-нибудь ваш язык?

– Только наша мать, господин мой царь. Она понимает язык жестов, но не флейты.

– Ваша мать? Ты имеешь в виду женщину, что стоит рядом с тобой?

– Да, государь.

Царь обратился к Зиссель:

– Эта женщина мать тебе и ему?

Зиссель кивнула.

– Открой лицо, женщина, и посмотри на меня. Эта девочка – моя дочь?

Женщина выпрямилась и открыла лицо.

Он не помнил ее, совсем. Женщина как женщина. Ничего особенного, ничего запоминающегося.

Она не стала льстить ему почтительным обращением. Голос ее звенел.

– Ты отец моей дочери.

Обезьянка на балдахине пронзительно завопила и закувыркалась. Ее крики напоминали заливистый смех.

Из притвора донеслись взвинченные голоса. В зал ворвалась Дина, волоча за руку Браху. Ее прислужницы вошли за ней следом и опустились на колени в отдалении.

Дина огляделась и с ужасом увидела, что Зиссель сидит у царских ног. Одновременно она отметила, что один из слуг – толмач целительницы – преклонил колени у трона рядом с сокрытой покрывалом женщиной.

Почуял ли царь обман? Допрашивал ли он Зиссель через мальчишку? Нужно немедленно отослать целительницу! Она нужна им, чтобы люди и дальше верили в то, что она нашла жизнь в мертворожденном сыне Брахи. Девчонка должна и дальше показывать свои фокусы – нельзя, чтобы она попала в царский гарем!

Дина приблизилась к трону и пала ниц.

– Прости целительницу, господин царь мой! Она не ведает своего места. Не знаю, как ей удалось войти сюда, но ее как следует накажут, обещаю тебе. Подобное не повторится.

Осколки правды

– Ни с места! – Царь Соломон ухватил Зиссель за шиворот.

Ну вот, опять началось. Интриги, уловки. Неужто Дина и впрямь не понимает, что он видит ее насквозь? Извиняется за то, что целительница не знает своего места, а ведь наверняка слышала, что он сам ее призвал. Да и как она смеет вот так сюда врываться! Какое ей дело до того, что он забавляется с ребенком?

Он был готов поспорить: Дина не знает, что девочка – его дочь. С другой стороны, она наверняка приметила ее глаза. Но даже если Дина о чем-то догадывается, это еще не повод устраивать такое представление. Нет, есть тут что-то еще… Она хочет увести отсюда девочку, и поскорее. Что же они таят от него? Какой такой секрет может открыть ему дочь? И зачем Дина притащила сюда молодую жену его наперсника? Она-то тут при чем?

Он взглянул на перепуганную дочь в богатом платье, потом на Браху в тунике прислужницы и улыбнулся в бороду. Уж ему ли не знать, как забавляются юные девушки! Да они примеряли платья, эти две, и так и остались в одежде друг друга!

Хорошо. Отлично. Вот и первый ответ на один из множества вопросов.

Как-то брат Адония решил отправиться на поиски приключений и взял с собой шестилетнего Соломона. На краю Сиона братья наткнулись на брошенный дом и вошли в него, сгорая от любопытства. В одной из полуразрушенных комнат они обнаружили голубиное гнездо с яйцами, а на полу – осколки глиняного горшка. Мальчики прогнали голубей, разбили яйца и попытались слепить осколки яичным желтком.

Стояла весна. В высокой траве под ярко-синим небом звонко, словно пытаясь перекричать друг друга, чирикали воробьи. В поисках недостающих осколков братья бродили среди груд камней и ворошили их палками. Из щели выполз скорпион, и они, вопя от страха и отвращения, прибили его. Найдя новый черепок, они разражались радостными криками и тут же пытались приладить его к остальным. Постепенно горшок предстал перед ними полностью.

Царь Соломон навсегда запомнил тот полный свободы день, когда брат Адония преподал ему главный урок всей его жизни:

– Старайся собрать побольше осколков, Соломон. Так ты узнаешь, какой была вещь до того, как ее разбили.

Царь еще не удостоил Дину ответом. Но, не дожидаясь царя, с колен, ко всеобщему удивлению, поднялась кормилица.

Она скинула с себя и с младенца покрывало и осталась стоять в простой одежде прислужницы. В тунике кормилицы, в тунике со шнуровкой на груди.

Черноволосый младенец, которого она держала, был нагим, если не считать пеленок. Но ножки его были обуты в мягкие башмачки из козлиной кожи. Башмачки эти были царю знакомы.

Ребенок Брахи. Выходит, эта женщина вскармливает перворожденного сына его наперсника. Ну, в этом нет ничего необычного. Однако в то же время она мать его собственной дочери. Что ж, и это возможно. Но ведь и этот мальчишка с чужеземным выговором тоже утверждает, что она его мать, а вот это все-таки требует пояснений.

Тут женщина громко воскликнула:

– Государь, прошу тебя, верши свой суд, иначе я, может статься, так и не добьюсь справедливости. Этот младенец – мой сын. Мой и моего почившего мужа. Ночью, сразу после рождения, его подменили мертворожденным сыном Брахи. Государь, молю тебя, позволь мне забрать сына домой и жить в мире с ним и моими детьми.

Царь молчал. Разум его трудился, словно искусные пальцы ткачихи. Вот нить. Вот еще одна. Сплети их, цвет к цвету, и постепенно проявится узор…

Кормилица! И пронзившая сердце стрела не смогла бы ранить Дину сильнее. Ведь по пути в Сион ей подумалось, что кормилица может быть матерью младенца, но под давлением обстоятельств она отмахнулась от этой мысли. Ах, надо было довериться своему чутью! Эти двое – целительница с мальчишкой… они обманули ее! Они привели родную мать ребенка!

Дина вспыхнула от гнева:

– Шлюха! Лгунья! Да как ты смеешь! – Она пихнула Браху. – Расскажи правду! Расскажи царю правду!

Браха разрыдалась.

– Этот ребенок мой, государь! Сперва он лежал тихо и не дышал, это правда, но Зиссель нашла в нем жизнь! Наложила на него свою короткую руку и исцелила, правда, Зиссель? А, Зиссель?

Только сейчас царь отпустил Зиссель. Она поспешно поднялась на ноги и растерянно замерла. Что ей делать: ждать дозволения отойти или кинуться к матери?

Он ее отец.

Он насильник.

Он царь.

Он убийца.

Он мудр и справедлив.

Он жесток и безжалостен.

Он божий избранник, всемогущий, богоподобный, а она – всего лишь его подданная, раба его прихотей.

Обезьянка на балдахине опять запрыгала и заголосила. Царь Соломон протянул руку. Обезьянка ухватилась за шнурок, соскользнула вниз, забралась к нему на плечо и нежно обхватила государя за шею.

Сион полнился слухами. Царь Соломон вершит суд в деле великой важности! Вот так, ни с того ни с сего, посреди бела дня! Дело столь необычное, что царь не желает откладывать его до приемного дня.

Ко дворцу валом хлынул народ. Толпа сплетничала и возбужденно следила за тем, как муж Брахи с младшим братом и несколькими верными солдатами спешат на суд. Из-под ног теснящегося люда, хлопая крыльями и гадя на головы, взлетали голуби. Торговцы торопливо собирали разложенные товары, взваливали их на спину и вливались в поток людей, чтобы узнать, что происходит.

Из ворот вышли шестеро стражников в полном облачении и задули в трубы.

Все взгляды устремились к ним, воцарилась звенящая тишина, в которой слышались лишь хлесткие взмахи голубиных крыльев в небе над головами.

Дворцовые ворота отворились!

Суд открыт для публики!

Слово в защиту

Публика толкалась, пихалась, щипалась, отбивалась, но в конце концов подчинилась напору солдат. Прижимаясь к стенам зала, толпа гудела, словно рой пчел вокруг вломившегося в улей вора, и тянула шеи, чтобы не упустить ни малейших подробностей зрелища.

Сквозь высокое окно в торце зала врывался ослепительный солнечный луч и прямоугольником падал на ковер у трона божьего избранника царя Соломона. Бахрома на изгвазданном обезьянкой балдахине колыхалась на сквозняке.

Лицо царя было непроницаемым. Чело увенчано золотым венцом, инкрустированным сверкающими драгоценными камнями. Сидел он в своей обычной позе – слегка подавшись вперед. Как человек, не желающий ничего упустить.

По бокам от возвышения, на котором стоял трон, выстроились стражники. Впереди все в том же резном кресле сидел, покорный царской воле и весь красный от гнева и унижения, муж Брахи. Его солдаты стояли неподалеку, положив руки на рукоятки мечей. В полной боевой готовности.

Посреди ковра, щурясь от безжалостно слепящего солнца лежал, размахивая ручками, Менахем, беспомощный, как опрокинувшаяся на спину овца в зимней шубе.

По мановению царя Дина с младшим братом, бледные, но сохраняющие самообладание, приблизились к трону и встали в указанном месте. Браху, которая опиралась на руку старшей прислужницы и причитала как полоумная, поставили рядом с Диной. Позади них выстроились прочие прислужницы Дины.

Затем привели кормилицу с мальчиком, одетым в тунику домашнего слуги, и целительницу. Та прятала руку в мешочке, висевшем у нее на бедре. Им отвели место по другую сторону от Менахема.

По толпе пробежала волна изумленного шепота.

Вперед вышел глашатай и громко и отчетливо объяснил существо дела. Две женщины не могут поделить младенца: каждая настаивает, что является его матерью. Утверждается, что имела место подмена: мертворожденного сына одной женщины якобы подменили здоровым ребенком другой, родившимся в ту же ночь.

В толпе раздались возмущенные возгласы.

– Тишина! – повелел глашатай и, когда публика успокоилась, продолжил: – Пусть каждая сторона скажет слово в свою защиту.

Царь молча повернулся к Дине и ее свите.

Младший брат царского наперсника сделал шаг вперед. Бледный, растерянный, он заговорил, запинаясь:

– Господин мой царь! Брат мой! О подмене младенцев мне неведомо. В пути я держался подальше от женщин и их дел. То, что сын Брахи поначалу молчал, – правда, но потом боги послали целительницу, и я решил, что мои молитвы услышаны. Когда спустя небольшое время мне показали младенца, я увидел здорового ребенка и возрадовался. Мои солдаты привели носильщиков с паланкином. Я всего лишь заботился о том, чтобы сделать путешествие как можно более удобным для Брахи и ее… и ребенка.

Муж Брахи взглянул на царя и кивнул. Соломон жестом отпустил юношу. Тот с облегчением поклонился и исчез за спинами солдат.

Пришел черед Дины.

Обращаясь одновременно к царю и к брату, она почтительно начала:

– Господин мой царь, которому мой брат поклялся в вечной службе! Брат мой, которому я служу, которого почитаю и люблю! Клянусь вам именем всемогущего бога царя нашего Соломона, что кормилица лжет! Она родила дочь, которая умерла. Брат мой, она, должно быть, привязалась к твоему сыну, пока кормила его. Подобное случается с кормилицами, чей ребенок умер. Видно, она поверила, что твой ребенок – ее сын.

Брат Дины сверлил ее взглядом, на лице его застыла маска недоверия.

Дина кивнула ему с мягкой, убедительной улыбкой, говорящей: «Брат мой, я ведь сестра твоя. Неужели я стану лгать тебе?» Прислужницы закивали изо всех сил. Госпожа Дина истину говорит! Так все и случилось, и никак иначе.

Царь смотрел на Дину. Она стояла, гордо выпрямив спину. Губы ее едва заметно дрожали. Она сцепила пальцы, но не могла утаить от зоркого царского взгляда дрожь в руках.

Рядом с ней Браха, казалось, была близка к помешательству: тряслась, как комар-долгоножка, под глазами – темные круги.

А ведь это его царская воля довела ее до столь жалкого состояния. Это его вина. Она слишком молода, чтобы рожать. Надо было прислушаться к подозрениям друга. Родители Брахи обманули царских сватов. Поклялись, что их дочери исполнилось восемнадцать зим. Повсюду ложь! Повсюду обман! Люди готовы не задумываясь пожертвовать собственным ребенком, дабы заручиться поддержкой могущественного союзника! А эти кивающие прислужницы! Трясутся от страха и готовы на все, лишь бы спасти собственные шкуры.

Ничем не выдавая своих чувств, царь повернулся к занятной троице по другую сторону от младенца, оперся локтем на колено и подпер рукой подбородок. Кормилице полагалось бы сосредоточиться на нем, на царе, но она то и дело беспокойно косилась на щурившегося от солнца плачущего младенца. Девочка вложила руку – загорелую, грубую, разглядел он во время их разговора, – в темную ладонь мальчика. Лицо мальчика, совсем еще детское, посерело от страха.

– Говори, женщина! Воспользуйся своим правом! – повелел глашатай.

Вновь разволновавшаяся толпа затихла. Женщина вздрогнула и неловко присела в поклоне.

– Государь… – поколебавшись, она поклонилась и царскому другу: – Господин… в ночь, когда твоя сестра Дина и твоя молодая супруга прибыли в наше селение, я с помощью дочери родила ребенка – сына моего почившего мужа. Мой ребенок был здоровым и упитанным и пил мое молоко. Дочь пошла по воду к источнику, а я заснула с сыном под боком. Пока ее не было, кто-то похитил его и подложил на его место мертвого младенца.

В толпе негодующе загалдели. Люди кричали, вопили, толкались и пихались.

Царь обратился к Зиссель.

– Видела ли ты подмену своими глазами?

Иавин перевел жесты Зиссель:

– Государь, она говорит, все было, как рассказывает мать. Она пошла за водой, и ее схватили солдаты. Заметили ее короткую руку и потащили в дом плетельщика циновок. Там она увидела сына Брахи – он был мертв.

Зиссель продолжила. Иавин заговорил, подбирая верные слова:

– Госпожа Дина и одна из прислужниц взяли ребенка и куда-то ушли. Когда они вернулись, малыш внезапно ожил. Зиссель поначалу ничего не поняла. Ей объявили, что это она нашла в ребенке жизнь и должна теперь ехать с ними. Только в пути она хорошенько рассмотрела младенца и узнала в нем брата. Госпоже Брахе не удавалось его покормить. Нужна была кормилица. Зиссель велела мне привести нашу мать. И рассказала, что госпожа Дина похитила нашего брата. Вот так и вышло, что мы теперь стоим перед тобой, о царь!

Ошеломленная толпа загудела. Целительница разговаривает руками, а мальчишка высказывается за нее! Чудеса!

Дина с пылающим лицом шагнула вперед.

– Она лжет! Все это ложь! Сами видите: она все слышит! Она прикинулась глухой целительницей. Наплела, что у одной женщины родилась дочь, но умерла. Она лжет обо всем подряд – может, затем, чтобы подобраться поближе к царю, кто знает? Глаза у нее, как у царя. Незаконнорожденная дочь, которая ненавидит своего отца, – вот вам и повод! Невинная юная девушка вполне может прятать нож в складках туники. Или в том мешочке, что носит на бедре.

Царь поднял руку, не удостаивая Дину взглядом. Ее прислужницы обступили ее и шепотом попытались успокоить.

– А ты, мальчик, где был той ночью ты?

Иавин испуганно воззрился на царя:

– Государь, я был в горах вместе с сыном моего мастера.

– Что ты там делал?

– Мы прятались. Мой мастер боялся, что нас с его сыном могут забрать на… э-э… ну, работы… отбывать… э-э… повинность… Известно какую…

Царь вздернул брови и почесал бороду.

– Выходит, других очевидцев нет?

– Только Беляшка, государь.

– Беляшка?

– Да, государь. Коза.

Муж Брахи вскочил и выругался. Будь у него под рукой камень, он запустил бы им в Иавина.

В толпе затопали, засмеялись и заулюлюкали. Только когда стражники отвесили тут и там пару тумаков, разбили пару носов и посадили пару шишек, в зале опять воцарилась тишина, а царь стер улыбку с лица.

Соломоново решение

Царь Соломон, мудрейший, справедливейший владыка, восстал с трона.

Толпа затаила дыхание. Царский голос эхом разнесся по залу.

– Две матери – один ребенок! Неразрешимый спор!

Царь помедлил.

– Есть только одно решение!

Он подал знак, и из-за возвышения вышел палач с блестящим топором в руках.

– Разруби младенца надвое!

Толпа пораженно ахнула.

Прислужницы с отвращением вздрогнули.

Браха непонимающе вытаращилась на царя.

Дина победно улыбнулась. Ей ничего не будет! Никто не может доказать обмана. Даже царь не знает, кому верить!

Браха родила здорового ребенка – было так и никак иначе! Вся эта трагедия – дело рук этой смердящей козой шлюхи и ее лживой приблудной дочери! Что еще остается Брахе и ее заботливой, ни в чем не повинной снохе, как покориться воле мудрого царя Соломона?

Дина склонила голову.

– Твоя воля, государь!

Кормилица с криком бросилась к младенцу, схватила его и попыталась сунуть Дине.

– Возьми его! Возьми! Я ошиблась. Я полюбила его, потому что кормила. Все как ты и сказала. Прости меня. Ну, возьми же его, прошу тебя!

По ее искаженному ужасом лицу лились слезы. Когда Дина попятилась от нее, женщина кинулась к Брахе.

– Госпожа Браха! Возьми же его! Возьми малыша на руки. Он ни в чем не виноват. Уж он-то не виноват!

Высокий темнокожий мальчик потрясенно глядел на палача и, не скрываясь, рыдал в голос.

Зиссель просто стояла и смотрела на отца.

На его губах и в глазах играла тень улыбки.

Целый горшок – сумма его осколков.

Вытканный узор – сумма сплетенных нитей.

Едва заметно он кивнул дочери.

Мановением руки царь Соломон остановил палача.

Затем простер руки к публике и звучно заговорил:

– Жители Сиона! Народ царя Давида, отца моего! Многие годы моего царствования судил я ваши споры и всякий раз старался быть справедливым. Настал ваш черед. Говорите от сердца и вершите свой суд! Кто истинная мать этого ребенка?

Толпа – воздетые к небу кулаки, красные лица, сверкающие глаза – заколыхалась, затопала и закричала:

– Кормилица! Кормилица! Ребенок – сын кормилицы!

Зиссель бросилась к Лидии, все еще держащей на руках Менахема, и потянула ее за собой. Толпа прорвалась через цепь стражников и заполонила зал. Муж Брахи подал знак солдатам. Сестра и жена обманули его! Его честь оскорблена самым возмутительным образом и должна быть отмщена! Никому не удастся обмануть его безнаказанно!

Старшая прислужница метнулась, закрыла собой Дину, и копье, предназначенное хозяйке, пронзило ее. Женщина пала на колени и умерла.

Браха взвизгнула и, перепрыгнув через прислужницу, словно спасающаяся от охотников лань, кинулась к младшему брату Дины, который из-за спин солдат протягивал ей руку.

Царь встал так, чтобы его увидел мальчик. Довольно и легкого взмаха рукой: ведь тот знает язык жестов.

Сюда! – поманил царь.

Иавин схватил Зиссель и Лидию.

– Сюда, сюда!

Они бросились бежать, не разбирая дороги и едва не задев улыбающегося царя.

Слуга приподнял занавес за троном, и им открылась тайная дверь. Они ринулись в нее и оказались в темном проходе. Из зала доносились крики и звуки борьбы, но вот дверь закрылась, и все стихло.

На ощупь, спотыкаясь, они пошли по проходу, который, резко повернув, вывел их наружу, в сад, куда из дворца не проникало ни единого звука.

То был восхитительный сад, полный противоречий, как и сам царь. Дурманящий аромат цветов смешивался с резким, кислым запахом звериного помета. Места, полные солнечного тепла и света, перемежались с затененными уголками, откуда веяло сыростью и гниением. Где-то поодаль грозно рычал огромный хищник, вблизи мирно журчал небольшой водопад.

Они заметили его, только когда он шевельнулся. Их пожирал взглядом гигантский – больше человека – варан. Из его пасти то и дело выскальзывал раздвоенный язык.

Лидия вскрикнула. Вокруг тут же заорали и захлопали крыльями яркие птицы, маленькие обезьянки с визгом запрыгали с дерева на дерево.

Они сжались в страхе. Куда теперь?

Нужно скорее выбираться отсюда!

Под навесом из виноградных лоз сидели три женщины в легких покровах. Они обернулись на крик, встали и, смеясь и перешучиваясь, подошли к троице.

Одна взяла Иавина за подбородок.

– Весьма мил, – сказала она. – Хорош собой. Но слишком молод.

Две другие рассмеялись, но, увидев на руках у Лидии Менахема, посерьезнели.

– Как вы сюда попали?

Иавин высвободился и показал на темный проем позади себя.

– Сюда нас послал царь.

– Царь? – Женщины переглянулись и остановили взгляд на Зиссель. – Тогда ты, должно быть, его дочь. Та девочка, что говорит руками. До судилища царь пришел к нам, рассказал о тебе и попросил подождать вас здесь.

Женщины, воркуя по-голубиному, погладили Менахема по щеке, и он одарил их улыбкой. Потом они подвели Зиссель, Лидию и Иавина к небольшой двери в высокой стене.

– Сквозь тростник проложена тропинка, – сказали они. – Она огибает дворцовый сад и выведет вас к городским воротам.

Зиссель, опасаясь обвинений в воровстве, сняла с шеи золотую цепочку и хотела было скинуть дорогое платье Брахи.

Цепочку женщины взяли, но потом покачали головами.

– Оставь платье себе. Привратник должен подумать, что ты знатная госпожа со слугами. Тогда он оставит тебя в покое. Но тебе следует выглядеть постарше, чтобы он поверил, что кормилица состоит у тебя на службе. Погоди, мы заплетем тебе волосы. Знатные дамы не разгуливают по городу с распущенными космами!

Они заплели Зиссель волосы, вытащили заколки из собственных причесок и подкололи ее косы.

Иавин с Лидией озирались по сторонам, опасаясь рычащего хищника.

– Что за зверь так рычит? – спросил Иавин.

– Лев, – ответили женщины.

Руки их были мягкими, искусными и ласковыми.

Зиссель сидела не шевелясь и всматривалась в проем между листьями куста, растущего у стены. Куст был покрыт белыми цветами, источавшими до неприятного резкий аромат. Между цветами сидела большая красно-желтая птица и, склонив голову, рассматривала Зиссель умными глазами.

Зиссель не была уверена, заметили ли птицу Лидия с Иавином, а повернуться к ним не могла: полагалось сидеть смирно.

И вот женщины закончили и с улыбкой отворили перед ними дверь в стене.

– Доброго пути и да благословят вас боги!

Привратника встревожили крики и вопли, доносившиеся, похоже, со стороны дворца. Он беспокойно вглядывался в дорогу, ведущую из сердца города. Там что-то случилось! Неужто кто-то покусился на жизнь одного из придворных? Или – невообразимо, но всякое бывает, – на жизнь государя?

К воротам спешным шагом приблизилась молодая госпожа с кормилицей и прислужником и хотела было пройти мимо. Привратник копьем преградил им путь.

– Что творится в городе?

Кормилица никак не могла перевести дух. Мальчик растерялся. Молодая госпожа испуганно воззрилась на него.

У нее были глаза царя.

Слухи и сплетни добрались и до привратника.

Он заметил мешочек у нее на бедре.

– Отвечай, госпожа, – приказал он.

Она молчала.

Целительница! Ему рассказывали о ней. Что она приходится родней богине-змее. Что прячет руку, которой накладывает проклятие. Что она глуха и нема. И никакая она не госпожа! Она состоит на службе у госпожи Дины и ее старшего брата.

– Ни с места!

Привратник махнул своему напарнику, что стоял поодаль и вслушивался в идущий из города шум, но тот не успел его заметить: кто-то обрушил привратнику на голову камень, и он упал как подкошенный. Ударивший его здоровяк выпустил окровавленный камень из рук.

– Я ждал вас днем и ночью, здесь, у ворот. Пойдемте! Скорее! Сюда! Я знаю дорогу домой. Идите за Берлом.

Неизвестная история

Отец Менахема по прозвищу Каменотес умер еще до его рождения, но мать, Лидия, говорила, что Менахем похож на отца и что тот был хорошим человеком.

Каждый день, отведя коз на пастбище, Менахем бежал в соседний дом, где жила его сестра Зиссель с мужем Иавином, плетельщиком циновок. В мастерской, бок о бок с Иавином работал дядя Берл, а по дому и по двору носились двоюродная сестра Менахема Адина и двоюродные братья Матфей и Биньямин. Большеглазые, длинноногие, своевольные, они охотились и играли в прятки лучше других, потому что умели подавать друг другу знаки издалека, на языке жестов.

У Зиссель была странная короткая рука, которую она порой держала в кармане платья. Но Менахем, как и его двоюродные братья и сестра, отлично знал: только попробуй ослушаться, и эта рука вмиг, точно ястреб, вылетит из кармана и ухватит его за шиворот.

Иавин рассказывал Менахему, что обучился своему ремеслу у отца Берла, который когда-то жил в этом доме. Но тот ушел в град Сион, взяв с собой жену, и поселился там с другим своим сыном и внуками. Дядя Берл остался здесь.

Зиссель нашла Иавина в зарослях ежевики, когда тот был еще совсем мальчиком, а позже они с Иавином и с матерью отправились в Сион. Ради него, Менахема. Его кто-то похитил, и они поехали в город, чтобы выкрасть его обратно. Ну или что-то в этом роде. По крайней мере, так рассказывала ему матушка, Лидия, и благодаря ее рассказу он знал, что любим. Ведь родным пришлось за него сражаться, и даже наимогущественнейший из всех смертных – царь Соломон – принял участие в его судьбе.

– Разрубите ребенка надвое! – приказал царь, и палач уже приготовил свой огромный блестящий топор. Но Лидия схватила его, Менахема, и убежала с ним через тайный ход и сад, полный кричащих птиц, обезьян, львов и нимф. Словно на крыльях, домчалась она до городских ворот, Зиссель и Иавин за ней. А там их уже поджидал дядя Берл и размозжил привратнику голову камнем.

Примерно так все и произошло.

Менахем обожал эту историю. То, что такие приключения пережила Зиссель, он еще мог представить: все-таки сестра была непохожа на других, таинственна и всегда молчала. Труднее было поверить, что в них принимала участие и его седеющая, прихрамывающая матушка. Неужели она когда-то ушла из дому с одним лишь суковатым посохом, чтобы отбиваться от хищников? Или бегала быстрее солдат, да еще с младенцем на руках? Но, похоже, так оно и было, ведь историю эту рассказывал Менахему и своим детям и Иавин.

Самой удивительной из всех историй о его матери была та, в которой она укусила за руку царя, да так сильно, что у того навсегда остался шрам.

Но и это было правдой, потому что всякий раз, когда Иавин об этом рассказывал, Зиссель с серьезным видом кивала и указывала на свои глаза.

Собственными глазами она этот шрам и видела.

Известная история

Царь Соломон жаждал нового, необычного, красивого – ему всего было мало.

Он держал гарем, полный чужеземных красавиц, молившихся разным богам. И он построил храм во славу не только своему – единому – богу, но велел соорудить святилища и для богов своих жен, и сам им поклонялся.

Торговля и связи с другими правителями принесли ему баснословное богатство. И все же он облагал подданных столь несоразмерными податями, что они гибли под нещадным бременем, точно сверчки под солдатским сапогом.

Царь Соломон, который прослыл мудрецом и записывал свои мысли и суждения для потомков, не совладал со своей безграничной жадностью и тем разорил свое царство.

После его смерти оно раскололось на две страны – Израиль на севере и Иудею на юге.

Как это часто бывает, в веках остаются самые прекрасные истории.

Не те, что повествуют о тысячах и тысячах подданных и рабов, простившихся с жизнью по прихоти царя. Не те, что сказывают о народе, погибшем под его ярмом. Всех их пережила история о двух женщинах, которые не могли поделить одного младенца. И о том, как хитроумный царь Соломон сумел выяснить, кто из них – лгунья, а кто – истинная мать, и найти спору решение.

Соломоново решение.

Послесловие

Работая над этой книгой, я путешествовала по Израилю, Палестинским территориям и соседней с ними стране – Иордании. Мне хотелось услышать языки этих стран, увидеть тамошнюю природу, побывать в пустыне, найти источник, погулять по улицам Сиона (Иерусалима). Видеть, как садится солнце и как в небо взмывают голуби. Услышать, как шелестят на ветру пальмы, попробовать спелые смоквы и свежевыжатый гранатовый сок, чтобы воссоздать мир Зиссель во всех его красках и ароматах.

Как царь Соломон на самом деле вершил свой суд, не знает никто. Неизвестно даже, происходило ли это на самом деле. Царь Соломон упоминается в Библии, в Коране (под именем Сулеймана или Сулаймана) и в Торе. Из них мы узнаём, что он был великим мудрецом, имел множество жен и обладал несметными богатствами.

В некоторых сказках и притчах утверждается, что он умел разговаривать с животными. Есть среди них и такие, которые рассказывают, как народ изнывал и голодал под его властью.

Притчу о Соломоновом решении я впервые услышала ребенком, и она произвела на меня большое впечатление. Я представляла себе, как это случилось: две женщины и один младенец, и каждая заявляет, что это она его родила. Какое отчаяние, должно быть, испытывала настоящая мать!

С тех пор я хотела написать об этом книгу. Но главная роль в ней должна была принадлежать не прославленному царю Соломону, а сестре младенца, которая готова на все, чтобы только вернуть похищенного брата.

Сельма Норт

Я хотела найти источники, похожие на те, что описаны в моей книге. Современный Израиль по большей части представляет собой пустыню. За три тысячи лет ландшафт и климат могут существенно измениться.

И все же мне удалось найти один источник (водопад Давида) и заодно увидеть кучу веселых ребятишек, которые приехали туда всем классом поплескаться в прозрачной воде.

В одном музее в городе Аммане (Иордания) я нашла пример того, как в глубокой древности на примитивных станках плели циновки. Большинство плетельщиков помимо циновок изготавливали корзины и другие предметы домашнего обихода, а иногда и игрушки.

Примечания

1

Топчак – простейший конный привод: запряженная лошадь (или мул), шагая, приводит в движение механизм.

Content

Сельма Норт
Царская дочь

Неизвестная история

Известная история

Часть I

До рождения Зиссель

Как Зиссель в отцы достался старик

Как Зиссель нашла Иавина

Как Иавин стал братом Зиссель

Соседское горе

Зиссель и Иавин

Судьба Иавина

То, для чего нет слов

История Зиссель

Часть II

Совет Каменотеса

Прощание с Каменотесом

Явление чужеземцев

Утешитель

Невыносимое горе

Предательство

Сын Брахи

Часть III

Как Зиссель исчезла

Ах ты, брехунья проклятая!

Пастушья флейта

Игра Зиссель

Кормилица с Низкого берега

Дети Лидии

Дом в Сионе

В чужих владениях

Глаза царя

Часть IV

Связанные ложью

Свобода в неволе

Знакомое лицо

Нечем дышать

Глухая

Язык флейты

Неслыханное дело

Осколки правды

Слово в защиту

Соломоново решение

Неизвестная история

Известная история

Послесловие

Примечания