Вероника Мургия

Аулия

Посвящается Умберто дель Ольмо

© Verónica Murguía, 2021

© Горбова Е. В., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2022

Аулия

…а из известных миру целебных вод лучшими, как говорят, являются воды источника Джиневеры. Шести капель этой воды, нанесенных на грудь, достаточно, чтобы возрадовался пребывающий в великой тоске. И всего лишь две капли – по одной в каждый глаз – способны даровать страждущему от бессонницы полный волшебных и счастливых видений сон.

Хассан Бадреддин. Путеводитель по городам чудес

– Нет, нет, рано еще… – пробормотала на своей лежанке девочка, разбуженная утренними звуками: родители уже встали и разводили в очаге огонь. И, не в силах разлепить веки, с головой забралась под одеяло. Но и там настиг ее суровый голос отца.

– Аулия, пора. Вставай!

В доме пахло хлебом и мятным чаем. Единственным источником света служил красный огонь, озарявший лицо Лейлы, матери Аулии.

Девочка потерла виски. Ей снилось что-то хорошее. Хотелось закрыть глаза и тут же вернуться в сновидение, где она чувствовала себя совершенно счастливой – хотя потом, проснувшись, не могла припомнить отчего. Сонная и угрюмая, она завернулась в одеяло и села. Мать подошла к ней с горячим чаем. Аулия приняла из ее рук простую глиняную чашку и, держа в ладонях, отпила глоток. Потом встала налить еще, потом еще раз – ведь, прежде чем что-то съесть или заговорить, надо выпить три чашки. Она подогрела на жаровне одну пшеничную лепешку, а другую положила в котомку. Нехотя прожевала и проглотила пресный хлеб и, припадая на одну ногу и опираясь на посох, вышла за порог. От предрассветного холодка кожа сразу покрылась мурашками. Девочка опустилась на колени, развернувшись на киблу – к востоку, а потом медленными движениями, будто умываясь, обтерла руки и голову, как принято в пустыне у правоверных. Прижалась лбом к холодному, как лед, песку и принялась молиться.

Затем встала и, плотнее запахнув халат, направилась в загон для скота – доить коз. Похлопала скотинку по теплым бокам, чтобы та помочилась, и обмыла руки под остро пахнущей горячей струей. И уже чистыми пальцами взялась за козьи соски, твердые со сна.

– Рассвет еще не скоро, – прошептала она, глянув на белые точки звезд меж тонких веточек тамариска.

Молоко стекало в лоханку, пена ползла через край. Девочка наполнила бурдюк, вошла в хижину, молча отдала бурдюк матери и погнала из загона свое маленькое стадо. Петухи еще спали.

Аулия хромала. Левая ее нога была короче правой, заканчиваясь неподвижной, словно чужой ее телу ступней. Годилась эта крохотная, почти младенческая ступня мало на что: умела чуть-чуть шевелить пальцами и могла позволить слегка на себя опереться. А вот руки у нее, наоборот, были большие – «мужские», как говорила Лейла: крепкие, загрубевшие от посоха; это были руки, ловко умеющие стричь овец, прясть пряжу, бить в барабан.

На свет девочка появилась в результате затяжных и мучительных родов, вышла ногами вперед. Повитуха, глядя в лицо роженицы, думала: «Ну, эта-то непременно помрет…»

Лейла мучилась уже больше двадцати часов, и все без толку. Губы тонкой ниткой обвели зубы, бледные щеки провалились, волосы взмокли от пота, а взгляд вылезающих из орбит глаз стекленел и косил куда-то вбок. Тяжело дыша, она изредка спрашивала:

– Он уже виден? Ради Аллаха, я умираю! – пока совсем не потеряла способность говорить и в груди ее не остались одни только глухие хрипы.

Повитуха смазала себе жиром руки – до самого локтя, чтобы хорошо скользили. А потом влезла обеими руками во чрево роженицы, схватила младенца за тоненькие лодыжки и изо всех сил дернула. В темной хижине, наполненной дымом и ядреным запахом пота и крови, раздался жуткий крик Лейлы. Она вопила, она орала, даром что слыла молчальницей, да и перед родами ее щедро опоили снотворным соком мака и дали пожевать кусочек банджа – опиума.

Женщины, что толклись возле роженицы и натирали ее живот растительным маслом, почувствовали, что внутри живота, прямо под их ладонями, что-то оборвалось – и на свет божий, покинув истерзанное тело матери, наконец-то выскользнул младенец вместе с потоком крови.

Измотанная повитуха приняла девочку: та оказалась совсем крошкой – куда меньше по размеру, чем все новорожденные, которых ей доводилось принимать. На малюсеньком личике, покрытом кровью и слизью, сверкали два огромных глаза, внимательно изучавшие повивальную бабку. При своем появлении на свет Аулия не плакала.

Лейла истекала кровью еще несколько часов. Получив вознаграждение – две козьи шкуры, обычную в нищей деревне плату, – повитуха сухо и коротко сообщила испуганному папаше, что жена его никогда больше не сможет иметь детей.

Даже на пороге смерти, терпя невыносимые страдания, мать не позволила унести младенца в дюны. А когда ей достало сил вымолвить слово, она попросила не воды и не еды, а показать ей дочку. К ней поднесли крохотный сверток, и Лейла, ни слова не говоря, обняла младенца. Крохотная младенческая ручка ухватилась за прядь материнских волос. Лейла прижала дочку к груди, и обе они мирно уснули и проспали вместе всю ночь и весь следующий день. Люди в деревне верили, что отказать в последнем желании умирающему – значит накликать на себя беду, поэтому родственники решили просто дождаться, когда обе они умрут. Муж Лейлы Юша, сын Нуна, забросил все свои дела: и коз, и пшеничное поле, ведь жена истекала кровью. И Юша, любя жену, не отходил от нее.

Девочка родилась такой слабенькой, что тельце ее с большим трудом удерживало чай пополам с козьим молоком, которым ее пытались кормить.

Однако, ко всеобщему удивлению, обе они – и мать, и дочь – выжили.

Лейла оправлялась от родов восемь месяцев. Когда же она смогла вернуться к домашним обязанностям и начала ухаживать за ребенком – увидела наконец то, что всем остальным давно уже было ясно: у ее девочки – увечная ножка. И еще ребенок был слишком маленьким: эдакий тихий кутенок, никогда не плачет – ни дать ни взять крохотная пустынная мышка. Женщины, ходившие за Лейлой, уверяли, что, когда им случалось подойти к больной ночью, девочка, не сводя с них глаз, следила за каждым движением. «Она вроде как видит в темноте», – шушукались они между собой.

Старики, муж Лейлы да и кое-кто из женщин спрашивали:

– Гей! На что нам эта хромоножка?

Лейла только пожимала плечами и спокойно отвечала:

– На что-нибудь да сгодится…

Малютка стала счастьем Лейлы. После родов, в те редкие минуты, когда она приходила в сознание и, разглядывая крохотное личико, видела в нем собственные уменьшенные черты, ее захлестывала неведомая прежде радость – даже в страданиях, даже в жару и в поту.

Лейла всегда была женщиной немногословной. Юшу она приняла с той же молчаливой решимостью, с какой приняла бы и судьбу старой девы. Она была уже немолода – почти тридцати лет, – когда обнаружила, что беременна. Ее счастье было скрыто от чужих глаз, будто внутри скорлупы, как и все другие жизненные проявления этой женщины: один только Юша умел разглядеть радость в степенной улыбке жены, трудившейся за ткацким станком.

Прослыв молчальницей даже среди тех, кто и сам считал разговоры пустой тратой времени, она вдруг стала замечать, что напряженно вслушивается в дочкино воркование и без устали повторяет ей названия всего, что есть вокруг, чтобы девочка училась говорить.

Косточки в тельце Аулии были легкими, как у птички. И хотя ей исполнилось уже восемь месяцев, росточком она была с новорожденного. Мать винила в этом себя: «Она такая маленькая оттого, что у меня нет для нее молока, для бедной моей малютки», – ворочались в ее голове тяжелые мысли. Ни на мгновенье не отпускала она от себя ребенка. Заворачивала крошку в платок, привязывая этот сверток себе на спину, или брала ее на колени и прижимала к себе рукой. Девочка, вцепившись в материну рубаху одной ручонкой и засунув большой палец другой ручки в рот, смотрела на нее широко распахнутыми глазами.

– Маленькая ты моя, ангелочек мой… – шептала Лейла, накрывая ладонью хрупкую головку, покрытую легким черным пушком. Сквозь младенческую кожу просвечивали голубые венки. Аулия улыбалась матери, вынимала палец изо рта и склоняла головку на материнскую грудь.

– Аулия, скажи «вода»… – просила Лейла. Малютка, стараясь произнести слово и глядя маме прямо в глаза, шевелила губками, меж которыми виднелись первые, едва прорезавшиеся, зубки. Так продолжалось очень долго, пока в один прекрасный день кроха не огорошила свою маму – тоненьким голоском, четко выговаривая каждый слог, она сказала:

– Мама, я хочу пить.

Лейла, испуганная и счастливая, дала ей воды.

Говорить девочка начала, когда ей не исполнилось и годика; и вот уже возле хижины ее родителей собирались женщины, желающие послушать, как медленно и четко произносит малышка священные слова суры Фатиха.

– Единственный и великий одарил ее немалым разумом, – говорила Лейла собравшимся женщинам. – Смотрите, с каким благочестием она молится! – И женщины кивали в изумлении и тревоге.

Оставшись с дочкой наедине, Лейла бродила по хижине, показывала и называла ей разные вещи, рассказывала, для чего они нужны. Аулия тонким голоском повторяла за ней слова и широко распахивала глаза, удивляясь тому, что в бурдюке хранится вода, что в жаровне живет огонь и что мед такой сладкий. И Лейле казалось, будто она и сама впервые видит и называет по именам все эти вещи.

Когда же девочка начала ползать, ее родители с грустью заметили, что увечную ножку она волочит за собой и та оставляет в пыли длинный след.

Пытаясь встать на ножки, она неизменно падала, но никогда не плакала – ни единой жалобы никто от нее не слышал. Учить ее ходить оказалось делом нескорым и нелегким. Юша срезал с фигового дерева ветку, чтобы девочка могла на нее опираться. Пока другие дети играли, Аулия, покачиваясь и пыхтя от натуги, ковыляла к своей цели – распахнутым материнским рукам. Годами жители деревни наблюдали, как Лейла, направляясь к колодцу за водой или в поле, несет дочку на себе, а у ткацкого станка всегда берет ее на колени. Однако же наступил день, когда Аулия наконец, опираясь на посох, пошла самостоятельно.

Однажды утром, закончив молоть пшеницу, девочка спросила:

– Мама, можно мне пойти к детям?

Лейла, немало удивившись, подняла голову. Смахнула пот со лба, увидела горящее надеждой личико дочери, ее неуверенную улыбку. И, сглотнув внезапно вставший в горле комок, ответила:

– Иди, конечно же, иди, Аулия.

С печалью на лице, бессильно уронив руки, она смотрела, как под белым полуденным солнцем дочка идет прочь от их дома.

Дети играли возле деревенского колодца, забавляясь с козочкой. На шею ей они привязали веревку с бубенчиками. Бубенчики звенели – козочка от страха бегала кругами, все быстрей и быстрей, вздымая клубы пыли. Аулия подошла ближе, и козочка устремилась к ней, вытягивая длинную морду к руке девочки.

– Не трогай ее, хромоножка. Иди отсюда, – услышала она.

Аулия отпрянула, испугавшись угрожающего тона мальчика. Тарик, высоченный сын Самета, подошел к ней, уперев руки в боки. Аулия услышала за спиной смешок. Он тоже его уловил. И, расхрабрившись, швырнул горсть дорожной пыли в лицо Аулии.

– Убирайся! И больше никогда не приходи.

И они побежали догонять козочку, удиравшую от них с жалобным блеянием.

Лейла нашла дочку на берегу речки: та захлебывалась от слез. Худенькие плечики тряслись от рыданий.

– Они… они не хотят со мной играть, мама, – еле смогла выговорить девочка, – не хотят меня, потому что я хожу не так, как они…

Лейлу охватил огонь ненависти. Взяв дочку на руки, она понесла ее домой. С этого дня мать и дочь стали неразлучны. Не в силах Лейлы было заставить деревню принять ее дочь, поэтому ей самой пришлось стать для нее товарищем по играм. Мать до глубины души трогали усердие, с которым девочка молилась, и точность, с которой она старалась выполнять поручения, – а ведь ей приходилось совершать героические усилия даже для того, чтобы просто ходить.

С самого рождения ребенка разговоры Лейлы с другими женщинами перемежались умолчаниями и скрытыми угрозами. Об этом никогда не говорилось прямо, но разного рода намеков, недомолвок, обид и страхов хватало: вся деревня перебивается кое-как, чтобы только выжить, а тут еще хромоножка – дурной знак, и виной всему слабость Юши и молчаливое упрямство Лейлы.

Изгнанная из деревенского общества из-за дочкиной хромоты, Лейла полностью посвятила себя ребенку. Детские речи наполняли жизнь матери радостью, хотя кое-что в них ее пугало: Аулия с малолетства сообщала Лейле, когда пойдет дождь и каким он будет, сильным или слабым, – и не прибегала при этом ни к каким известным ритуалам.

Но в деревне уже был заклинатель дождя – Али бен-Диреме.

От отца, который, в свою очередь, получил их от своего отца, человек этот унаследовал все обряды целого искусства: ритуальные танцы, омовения, пение. Вот только Али бен-Диреме плоховато умел заклинать дождь.

Во времена джахилии, то есть первобытного беззакония, заклинатель дождя в пустыне был человеком уважаемым и востребованным. После бури света, ознаменовавшей послание архангела, слово Пророка стало огнем, испепеляющим бессмысленные обряды и жертвоприношения. И почти весь Магриб сменил ритуальные танцы на молитвы. Но в этом затерянном среди песков пустыни селении Книга и моления спокойно уживались с древними предрассудками бедуинов, такими как заклинание дождя.

Али бен-Диреме был предан своему делу и ревностно исполнял все обряды, но ему еще ни разу не удалось вызвать на землю ни единой дождинки. А вот Аулии достаточно было налить несколько капель воды себе в ладошку и пристально посмотреть на небо. После чего она с неколебимой уверенностью объявляла, сколько месяцев осталось до дождя и долго ли он будет идти.

Одним взглядом она могла определить, сколько жидкости содержится в травинке, в кожаном бурдюке или в закрытом кувшине. И каждый раз отец с ужасом взирал на нее, выставляя вперед правый кулак с двумя распрямленными пальцами, указательным и мизинцем, – чтобы отпугнуть демонов, а мать бросалась теребить мочки ее ушей, изгоняя оттуда голоса, нашептавшие дочке известия о воде. Малютка пугалась и начинала плакать, хоть и недолго, потому что вскоре возвращалась к своим играм: к глиняной козочке, стеклянным бусинам и песенкам – как и любой другой ребенок.

Лейла решила никому об этом не рассказывать и строго-настрого запретила Аулии беседовать о дожде с чужими людьми. Она, конечно, и мысли не допускала, что в девочку вселилось зло, – нет: для Лейлы дочкины таланты, как и хромота, были особенностями ее ребенка.

Но она боялась усилить неприятие и отторжение, и без того явственные: деревенские не хотели считать хромоножку своей, такой же, как они сами; а еще их пугало, что дочка Юши и Лейлы разговаривает совсем как взрослая.

Взять в жены другую женщину отец малышки не мог, потому что в деревне жили потомки туарегов – или, по-другому, имошагов, – владевших пустыней, а у мужчин-туарегов заведено было брать в жены одну женщину на всю жизнь. Они уже давно забыли, как это – странствовать от оазиса к оазису и как находить дорогу в песках, и утратили навык владения кинжалом и копьем. Литхам – темно-синяя, почти черная накидка, которая веками скрывала лица бедуинов от чужих глаз, превратилась в грязную тряпицу, защищавшую от безжалостного солнца головы их потомков, пока те усердно поливали свои скудные посевы. Но, в точности как и их предки, они оставались одноженцами. Так что хромой девочке суждено было навсегда остаться единственным ребенком Юши.

Аулии исполнилось уже тринадцать, и она превратилась в худенькую девчушку с огромными глазами и без всякого намека на девичью грудь и бедра. Волнистые черные волосы спускались ей до пояса. Загорелая кожа обтягивала мускулистые плечи. При ходьбе она покачивалась, но голову на длинной шее всегда держала высоко. «Тощая, как мальчишка», – с усмешкой шептались деревенские кумушки у нее за спиной, когда она шла вдоль улицы со своими козами.

Юша много месяцев вел переговоры с соседями, надеясь выдать дочку замуж за какого-нибудь деревенского пастуха. Но, несмотря на все его усилия, ни одна семья интереса к его дочке не проявила. Удивляться не приходилось: как уже было сказано в день рождения дочери и повторялось все эти годы – кому нужна хромоножка?

Юша злился, но вынужден был смириться. И твердил, что даже если б они могли дать за дочкой хорошее приданое, все равно не удалось бы выдать ее замуж. И это было чистой правдой. Аулия молча выслушивала его гневные тирады – с поникшей головой, зарыв пальцы правой ноги в пыль.

Все это она и так знала; отец говорил то, что она сама постоянно себе повторяла.

– Никогда мне не выйти замуж, – с горечью шептала она про себя. Деревенские парни делали вид, что ее просто не существует, с ней никогда никто не заговаривал. Напрасно мать часами вплетала ей в косы красивые алые бусины – парни не обращали на нее ни малейшего внимания, и ничто не могло это изменить: ни то, что девушка прекрасно играла на дарбуке – женском ручном барабане, ни что она всегда была умыта, а ладони ее выкрашены хной.

И, разумеется, Аулия никогда не участвовала в общих танцах – фрахас, когда парни и девушки танцуют до изнеможения, пока не свалятся с ног. Ей оставалось только следить со стороны за их слаженными движениями, молча слушать их смех и до крови кусать себе губы.

Деревня

Чтобы выжить, любой обитатель пустыни – будь то туарег или абориген – должен развить в себе поразительную способность ориентироваться в пространстве. Ему приходится все примечать, сравнивать между собой тысячи различных «знаков» – след жука-навозника, рисунок на гребне дюны, – чтобы они поведали, где находится он сам, а где – другие, где пролился дождь и где можно раздобыть следующий обед, зацвело ли такое-то растение и созрели ли плоды…

Из Записок Брюса Чатвина

Деревня звалась Ачеджар, то есть «деревья». Селение из двух десятков хижин, основанное горсткой кочевников, – когда заболел и умер их последний верблюд, а сами они безуспешно пытались сориентироваться на бескрайних просторах пустыни. Оазис был маленький, жалкий: всего лишь расщелина, по которой медленно текла вади, узенькая мутная речушка, а кроме нее – колодец, пальмы, финиковые пальмы, кустики морской спаржи и молочая да посевы пшеницы. Вокруг же стеной вставали красноватые скалы, настолько прожженные солнцем, что травы пустыни – дринн, ачеб, ртам – вырастали на них белесыми, почти белыми. Скалы служили деревне защитой от песчаных бурь.

Ачеджар был удален от всего. Основатели его когда-то сбились с пути, заплутали на бескрайних просторах белого песка, в который по колено, словно в болотную топь, погружались и животные, и люди.

С самого высокого утеса во все стороны глазу открывались только волнистые дюны, по которым лишь изредка скользнет легкая тень облачка. Безжизненный пейзаж, где обитают демоны с огненными ногами, способные испепелить человека одним своим взглядом. Нет здесь ни лис, ни львов, ни антилоп; только пауки цвета песка, редкие ящерицы да ядовитые змеи.

Раз в год прилетал кашмир, тот упорный ветер, что беззвучно проникал в деревню, исподтишка надувая в хижины песок. Люди просыпались поутру с покрытыми пылью губами, окаменевшими веками и громко стучащими от страха сердцами. Кашмир мог стереть с лица земли целое селение – оно, подобно потерпевшему крушение кораблю, оказывалось на дне песчаного моря. Ни один пастух не осмеливался выйти за пределы окружающих деревню гор, не рисковал углубиться в пустыню – туда, где нет ни дорог, ни знаков.

Коран в деревне был – ветхая книга с некоторыми отсутствующими страницами. Читать никто не умел. Люди знали только Фатиху, первую суру, потому как ни одному верующему читать ее нужды нет: она так же прочно отпечатана в памяти, как и любовь к пальмам и страх перед бурями. Крик петуха, полуденный зной, цикады и загорающиеся звезды – вот что служило им отметками времени, а не призыв к молитве муэдзина.

А чтобы никто не заплутал на обжигающих просторах пустыни, использовались амулеты. И жили эти люди так, словно никого, кроме них, в целом мире не было.

Выгнав коз из загона, Аулия присоединилась к веренице других пастухов. Она пасла коз возле ближних утесов. Травы там было мало, но и коз у Аулии было немного. Остальные пастухи – почти одни ребятишки – уходили со своими стадами дальше, туда, где росла аргания – «железное дерево» с острыми шипами и плодами, похожими на сливу, только горькую. Плоды эти с удовольствием поедала скотина. Четырнадцатилетней Аулии было невыносимо скучно. Удивляясь тому, сколько дней подряд ни у кого, кроме мамы, не находилось для нее ни единого доброго слова, вспоминала детство: несмотря на все страдания, оно не было пустым. У нее была подруга, Хамдонна.

Хамдонна сама подошла к ней однажды, когда Аулия с матерью сидела за прялкой. Они разговорились. Лейла, проникшись к девочке благодарностью, осыпáла ее гостинцами: Хамдонне доставались то финики, то пшеничная лепешка, то бурдюк меда для родителей. С тех пор девочки пасли коз вместе. В те дни Аулия уходила дальше от дома, опираясь на круглое смуглое плечо подруги. Они играли в разные игры с шариками козьего помета. Этим играм девочек научили матери, чтобы легче было коротать время, и, когда кто-то из них проигрывал, Хамдонна, смешливая и пухленькая, хохотала так, что Аулия всякий раз вздрагивала. Но теперь, когда обе подруги вошли в брачный возраст, Хамдонна оставалась дома, с матерью, готовила на кухне и сидела за ткацким станком.

Аулия встречала подругу на обратном пути, когда Хамдонна вставала после кайлулаха, послеобеденного сна. Ее поступь изменилась, теперь она ходила покачивая бедрами: идет с ведром к колодцу, а на спине болтается коса с вплетенными стеклянными бусинами. Обычно Хамдонна махала Аулии рукой, а потом разворачивалась и уходила. Глаза подведены черным, на щиколотке медный браслет. Скоро она выйдет замуж. Хромоножку охватывала зависть: все выходят замуж, кроме нее. Никто не хочет такую невестку, никто не придет ее сватать. Единственное, что у нее есть, это козы. Навсегда.

Иногда она вздрагивала от камушка, брошенного в ее сторону со злобой, явно превосходившей меткость, и начиналась все та же старая песенка:

– Гей! Аулия-хромоножка, стол на трех ножках, морда сверчка…

Она закусывала губу и, с полными слез глазами, тоже начинала швырять камни, но ни ее отпор, ни даже оскорбления не могли вынудить их отступиться. Лишь когда из ее глаз брызгали слезы, мальчишки наконец уходили, и она оставалась одна. И только ветер издали доносил до нее чужой смех, свист тростниковой дудки и лай собак.

А она шла дальше прихрамывая, похлопывая по костлявым спинам послушно трусивших за ней коз, искала пятнышко тени, где можно переждать дневное пекло и укрыть от жгучих лучей бурдюк с водой.

Под неумолчное жужжание мух Аулия погружалась в дрему с открытыми глазами: нальет в ладошку воды из бурдюка, и в этой крохотной лужице ей видится то, о чем доводилось слышать только от стариков – а может, все это и сказки: оазисы, верблюды, фонтаны. Вода. Аулия грезила о воде; так проходило утро. И молилась, и присматривала за козами. Жара выпаривала из нее силы, сухой запах песка обжигал ноздри. Девушка отгоняла мух, норовивших сесть на губы, переводила невидящий взгляд на коз.

Когда солнце уже клонилось к закату, пастухи гнали коз к реке – на водопой. Мальчишки шли по тропе, а встретив смоковницу, сверху донизу облепленную цикадами, принимались ее трясти – до тех пор, пока перепуганные насекомые не начинали ронять капли сладковатых выделений, осыпавшихся мелким дождиком.

Козы пили воду, а дети в это время купались. Мутная вода речушки даже в глубоких местах едва доходила им до пояса, но и этого хватало, чтобы забыть о палящих лучах солнца, избавиться от усталости и жажды. И самое главное – чтобы поиграть.

Аулия, хоть уже и не ребенок и к тому же хромоножка, в воде чувствовала себя счастливой. В этот час жара была такая, что в воздухе, волнами плывущем над раскаленным песком, рождались сверкающие миражи.

Где-то далеко от них пустыню пересекали длинные караваны, ведомые мужчинами с обожженной солнцем кожей и твердыми, как дерево, руками и ногами. Эти проводники знали звезды и «двести тайных дорог» и всегда брали с собой в путь ровно столько солдат, сколько с ними мешков золота, а еще прихватывали сказителя разных историй и врачевателя, обученного в Исфахане, в Академии Ибн Сины.

Одни направлялись к Тагазе, громадной соляной горе, что высится среди дюн, как мираж; другие – к медным рудникам; были и такие, кто шел к селениям на южной границе пустыни, чтобы там захватить в плен красивых черных людей. Таинственные глиняные башни высились среди равнины, именуемой Хадрамаут, с двух сторон от которой лежали море и Руб-эль-Хали, пустой угол, – еще одно море, обжигающее море камней.

Чтобы вернуться туда, откуда вышли, всем путникам требовалось не меньше года.

Нанятые в городах или портах солдаты охраняли верблюдов, груженных золотом, клинками из Индии, янтарем из Киева. Неукротимые туареги, поклонявшиеся метеорам, совершали набеги на торговые караваны: кривые, как клыки леопардов, сабли, горящие жадностью синие лица.

Как-то вечером юные пастухи, игравшие на вершине горы, заметили приближавшегося всадника. Вначале они подумали, что это джинн – вселяющий ужас дух песчаных смерчей, который способен внезапно вставать над дюнами и может даже убить одним взглядом красных своих глаз. Перепуганные дети побежали прятаться. Но, когда всадник приблизился, они поняли, что это всего лишь лишившийся чувств человек на спине какого-то животного с длинными ногами и величаво посаженной головой: первый конь, которого они видели в своей жизни.

Животное, несмотря на близость смерти, было преисполнено изящества, черная матовая его шкура была вся в пене и в поту; с губ капала кровь. Конь едва переступал ногами, а у самого подножия горы рухнул на песок. Кто-то из детей закричал, другие закрыли глаза руками и заплакали. Самые маленькие побежали к родителям.

Пришли взрослые, не слишком-то доверявшие рассказам малышей, и увидели всадника, придавленного трупом лошади. Всадник оказался молодым человеком с землистого цвета лицом и орлиным носом. Кожа его была покрыта волдырями, широко открытые глаза залеплены мухами. Тюрбан, размотавшись, висел на шее. Лоб украшала изящная татуировка, а каждое запястье – по десять золотых колец. На нем был бурнус из тонкого сукна, но с обгорелыми краями. Пальцы намертво вцепились в уздечку, так что отцепить их стоило немалых трудов. Язык почернел, распух и был похож на язык птицы. Сквозь дыру на плече его туники видна была открытая рана. А те, кто поднял его и понес, несколько дней кряду не могли отмыть от себя его темную, тяжело пахнущую кровь.

– Что ж, – изрек Али бен-Диреме, – стало быть, пустыня послала нам гостя. Во имя Аллаха: если он должен вкусить нашей соли, да будет так.

Хромоножка видела, как его пронесли мимо, занесли в хижину. Видела она и как схоронили его коня, а также зарыли поглубже его разорванную и зловонную тунику. Туника была прекрасна: несмотря на вонь, дыры и прожженные пятна, этот предмет одежды, судя по всему, был где-то за тридевять земель расшит руками, привычными к золоту и серебру.

Потом раненого омыли колодезной водой, он же лишь стонал, не приходя в себя.

Лейлу терзала тревога за дочь. С того дня, как в деревне появился чужестранец, девушка почти ничего не ела и настаивала на том, что по вечерам будет за ним ухаживать. Теперь ее дарбука тихо пылилась в углу.

Вместо того чтобы петь вместе с матерью песни, лепить из теста и выпекать над очагом фигурки животных для украшения пирогов, Аулия проводила все вечера подле раненого. Мыла пол в хижине, отгоняла от него мух и, засыпая от голоса Али бен-Диреме, неустанно читавшего все известные ему молитвы и заклинания для исцеления страждущих, прилежно выбирала блох из рваного одеяла, которым укрыли раненого.

Но не было на свете ни талисмана, ни обряда, какие могли бы его излечить, и Али бен-Диреме отступился. Пятна крови раненого еще несколько дней не сходили с рук заклинателя, хотя он многократно и старательно отмывал их чаем. Чутье подсказывало Али бен-Диреме, что с этим человеком случилось что-то неведомое, – и ему было страшно. Единственное, что ему удалось, это остановить кровотечение из раны в плече: он заклеил рану лепешкой, слепленной из козьего помета с оливковым маслом. Ежедневно обновлять этот пластырь взялась Аулия. Деревенские, у кого память покрепче, сразу вспомнили, какие ходили слухи после рождения хромоножки, и начали перешептываться:

– Интересно, что привело сюда этого человека? Быть может, это и есть то несчастье, что ждет нас с самого рождения Аулии? И страшное предсказание начинает сбываться…

Заботы о чужаке целиком легли на плечи девушки. Впервые в жизни она не чувствовала себя одинокой: с ней рядом был кто-то еще – кто-то кроме ее матери. И неважно, что это умирающий чужестранец, которому даже неведомо, где он находится.

Хижина, где поселили всадника, больше не пахла опаленной кровью и превратилась в самый чистый дом Ачеджара. Аулия заботливо готовила для него напиток из козьего молока с медом, которым пастухи надеялись исцелить больного. Долгими часами разглядывала она его безжизненное лицо. Иногда он хмурился во сне, и с его пересохших губ слетали хриплые стоны. Тогда она ласково гладила его по щекам и, приблизив свои губы к его уху, тихонько читала молитвы.

Она стала кое-что понимать в его бреду и научилась его успокаивать, когда он шептал какие-то имена, перемежаемые бессвязными речами о гиенах, об адском пламени, о людях, которые не могут проснуться…

Она промокала ему пот и отирала слезы, водила пальцем по линиям татуировки у него на лбу, смазывала ему губы медом и заставляла понемногу пить молоко. Клала голову чужестранца себе на колени, и он улыбался во сне, избавившись на время от непрекращающегося кошмара, а сердце в груди девушки начинало стучать сильнее. И она запускала пальцы в кудрявые волосы больного и приподнимала его лицо к своему, пока горячечное дыхание не достигало ее щек.

Это был первый мужчина в ее жизни, которого она коснулась. И хотя она всего лишь очищала его гнойные раны, пока те не превратились в длинные лиловые шрамы, обтирала его и пыталась заставить проглотить немного молока, ощущение его кожи под пальцами наполняло ее радостью и смятением.

По ночам девушка донимала расспросами свою мать: откуда пришел этот человек, в каких краях люди носят такие роскошные одежды, почему она каждую ночь видит его во сне? Иногда ей снилось, как чужестранец верхом на коне появляется из огненного облака в огненном плаще, и лицо его залито слезами.

– Здесь почти никто не помнит, как зовутся другие племена и где они живут. Да и почему тебе снятся такие сны, мне неведомо, – отвечала Лейла, правой рукой творя знак, отгоняющий злых духов.

А Юша, нахмурив брови, топал ногами и восклицал:

– Молчи, девица! Ухаживай за ним и помалкивай. Хоть бы он исцелился наконец и уехал отсюда…

Аулия изменилась; теперь она говорила о странных вещах, и в душе отца возродилось то самое беспокойство, с каким он принимал ее детские предсказания дождя. Юша замечал блеск в глазах дочери, ее смятение, видел, как дрожали ее руки, когда она говорила о раненом, – и в груди его поднималась волна темной, глубокой ярости.

– Поди сюда, Аулия, я тебе бусины в косы вплету; иди же ко мне, давай помолимся, ну же, – успокаивала ее Лейла.

Но Аулию не интересовали ни бусины, ни молитвы. Желала она только двух вещей: или ухаживать за чужестранцем, или спать. Потому что снились ей отнюдь не только кошмары: порой ей являлся город, полный чудес, – будто огромное селение, по которому шагал чужестранец. В этом селении имелись мечети, где люди молились Единственному, но еще – хотя видеть это было странно и страшно – были другие храмы, где на непонятных языках возносились молитвы неведомым богам.

Были там и высокие, как скалы, дворцы, окружавшие город, и самые разные животные – в шерсти, в перьях и чешуе. Туннели, кишащие черепахами, черные змеи в закрытых корзинах, прекрасные кони, подобные тому скакуну, на котором сидел чужестранец, смуглые, как она сама и ее соплеменники, мужчины и женщины с лицами, закрытыми накидками. Видела она и других – белых, как козье молоко, одетых в железо, с красными крестами на белых плащах, нещадно потевших под безжалостным солнцем. И черных, с золотыми пластинами на курчавых головах; и желтых, с раскосыми глазами, подметавших пыль шумных улиц шелками одежд. Но никто из них ее не замечал: она скользила меж них, будто тело ее – дым.

На базарной площади, словно маленькие башни из прутьев, громоздились клетки с соловьями, щеглами и канарейками. Птицы отчаянно пели и щебетали, протестуя против неволи, их гомон перекрывал гудящее разноголосье. В клетках-алькахасах, накрытых сверху материей, сидели ловчие птицы. Ястребы, соколы и кречеты – живые драгоценности для запястий принцев, крылатые орудия утренней охоты. Они прячут твердые клювы в шелковых подкрыльях и чистят перышки, но им явно не терпится камнем пасть на грудь голубки и обагрить утреннее небо кровавой звездой.

На прилавках торговцев всеми красками сверкали фрукты: арробы[1] хурмы – яблок Персии, андалузских фиг, сладких, как сахар, фиников и круглых, желтых, как солнце, апельсинов. Были там и плошки с рисом и кунжутом, и оливки, и груды фиолетовых, будто восковых баклажанов, и горки шафрана. Торговцы голосят, расхваливая свой товар, тянут к покупателям бронзовые руки с пучками пастернака или плодами граната.

Чужестранец, одетый в пурпур, прогуливался меж прилавками: то попробует медовую кунафу, то выпьет плошку кислого молока. Когда мальчишки тянули его за подол, требуя монетку, он смеялся – в добром здравии, веселый и с лицом еще краше того, которое она, ухаживая, видела перед собой.

Но больше всего в этих снах девушку изумляло обилие воды. Она любовалась садами этого города, отражавшимися в глади прудов – альфагуар, текучей водой источников – алабьяров, глубокими и гулкими колодцами, водохранилищами и азарбами – отводящими каналами и протоками.

Она видела очертания своего нагого тела в воде выложенных изразцами бассейнов, подбирала желтые цветы, плывущие по течению в пенных каналах, ходила по дорожкам, обсаженным апельсиновыми деревьями, и они роняли на нее белые лепестки цветов.

Ее, невидимку, толкали спешившие куда-то матроны, мальчишки-оборванцы, занятые работой аларифы – каменных дел мастера, перепачканные белой пылью; следы ее босых ног сплетались с их следами в вонючей грязи.

Перед молитвой она, как и положено, омывала руки, голову и ноги в каменных фонтанах, выточенных в форме львов, чьи пасти изрыгали длинные прозрачные струи. Вместе с толпой, истово обратившейся к кибле – все как один лицом к Мекке, – Аулия во сне молилась.

Пробудившись утром, девушка ни слова не говорила матери о тех чудных вещах, что ей снились, – это был секрет, объединявший ее с чужестранцем.

Она шла к козам и пасла их весь день, а потом снова наступала пора ходить за раненым и вспоминать, каким она видела его во сне: как он с улыбкой на лице шагал по улицам среди ароматов ладана и мускуса – тех благовоний, что алатары, торговцы ароматами, привозят из далекой и жаркой страны Суматры.

Потом изменились и ее дни, поскольку чужестранец все не выздоравливал.

Хромоножка единственная во всей деревне могла посвятить уходу за ним все свое время.

А коль скоро стадо ее было крошечным, заботу о козах взял на себя другой пастух.

Абу аль-Хакум

Здесь, среди камней, под мерцающими звездами, исчезает даже память; не остается ничего, кроме дыхания и биения твоего сердца.

Пол Боулз. Зеленые головы, синие руки

Звали чужестранца Абу аль-Хакум, и родился он в Самарре, «той, что радует узревшего ее», – пышном, выстроенном по кругу городе, некогда основанном аль-Мотасимом.

Самарра, сестра и соперница Багдада, раскинулась вокруг восьмиугольного дворца Катул. Этот город калифов насчитывал триста шестьдесят башен, расположенных в соответствии с указаниями астролябии. Расчерченный многочисленными каналами, в которые гляделись высокие окна и террасы домов знати, город славился ипподромами и охотничьими угодьями. Но хоть город и создавался для неги и роскоши, правители его не желали прослыть недостаточно набожными: руками тысяч строителей, свезенных со всех концов империи, в самом центре была выстроена грандиозная мечеть аль-Мутаваккиль.

В этом городе, придворном и пышном, и появился на свет аль-Хакум. Он был единственным сыном преуспевающего торговца драгоценными птицами, высоко ценимыми за их яркое оперение и ангельское пение, а потому его детство проходило в одиночестве, среди ароматов сандала и мирры. Окруженный любовью и лаской всех отцовских жен, он проводил дни в пышном дворце с фонтанами, играя с карликовыми газелями. Застенчивый меланхоличный мальчик часами придумывал себе товарищей для игр и прислушивался к доносившемуся из-за ширмы смеху сестренок.

Когда темнело он, укрывшись за москитной сеткой, с нетерпением ожидал еле слышных – невольники его отца носили бабуши из мягчайшего бархата – шагов Асиза. Это был евнух, который приходил к нему рассказывать о кровавых приключениях Аладдина и Али-Бабы.

Потом его отдали в школу при мечети, где учитель Харран, выпускник медресе в Фесе, научил его читать и писать. Там аль-Хакуму предстояло выучить наизусть Коран – с открывавшей его Фатихи до самой последней суры. И там же ему наконец довелось познать неведомую до сих пор радость, рождаемую в душе смехом других мальчиков.

Харран был высокий и стройный смуглый человек с узким лицом и ярко горевшими на нем небольшими глазами. Густая борода с проседью спускалась ему на грудь. Голову венчала маленькая остроконечная шляпа, обернутая тюрбаном, а плечи покрывал просторный черный халат грубой шерсти. Жил он вместе с матерью в квартале ткачей, в скромном домике из кирпича-сырца. Учитель был строг, но справедлив, говорил всегда спокойно. Расхаживая между учениками и обводя их внимательным взглядом, он опускал свою тонкую смуглую руку на голову то одного, то другого мальчика. Дети прозвали его Слоном – за поразительную память и серьезную медлительность.

Уроки начинались ранним утром. Мальчики читали молитву, а потом несчетное количество раз записывали суры, держа таблички на скрещенных ногах. В полдень уроки заканчивались и мальчики убегали играть во двор мечети.

Каждый раз, когда аль-Хакум видел пришедшего за ним раба, его охватывало смятение: мальчика манил город – с его улицами, с густым запахом многолюдной базарной площади. Постепенно он убедил мать не страшиться за него и, в сопровождении приятелей, приступил к изучению родного города: играл на площадях в войну с палкой вместо сабли и с тростниковым щитом, кидал монеты в темные колодцы, такие бездонные, что они не откликались ни звуком, бегал за мулами купцов и, прячась в кустах, подглядывал за рабынями, которые с непокрытыми лицами полоскали в пруду белье. Он уже не томился одиночеством, а превратился в обычного смешливого шалуна, ничем не отличавшегося от других.

Учитель Харран был ненасытным читателем. Ему нравились и размеренные хроники Ибн Хальдуна, и стихи бедуинов, и восточные сказки.

Когда дети выучивали новую суру и у них получалось без ошибок записать ее на табличках, Харран принимался рассказывать им о славе и несчастьях правителей самых разных царств. Именно эти моменты были для аль-Хакума лучшими. Тогда за окном мечети он видел не синее небо, а зеленое знамя Ислама, реющее над войсками, различал вдали поля сражений и сокрушенные стены вражеских городов.

Однажды утром, после долгих упражнений в каллиграфии, Харран раскрыл таинственную книгу в зеленом атласном переплете, которую он всегда носил с собой. Друзья аль-Хакума, да и сам он частенько задавались вопросом: что за книга такая? Уж точно не Коран. Дети знали Коран учителя – толстый фолиант серого цвета. А эта книга была тонкая и довольно потрепанная. Зеленый атлас по краям потемнел, а корешок и вовсе сделался почти черным. Держа книгу в руке, учитель обвел взглядом лица своих учеников и улыбнулся.

– А сейчас я расскажу вам историю самого великого арабского поэта.

И то ли дело было в улыбке, так редко освещавшей суровое лицо Харрана, то ли в особенном тоне его слов, но ученики, все как один, тотчас замерли над своими табличками, подперев головы руками.

Завороженно слушали они голос Харрана, красноречивого как никогда. Учитель рассказывал им о жизни аль-Мутанабби: тот начал писать стихи, когда был еще мальчиком, как и они. Это была история, достойная книги сказок, ибо рано проявившееся поэтическое дарование аль-Мутанабби было сравнимо только с его жаждой приключений. Уроженец славного города Куфа сложил свои первые стихи в шестилетнем возрасте.

Его необычайный талант успел обрести широкую известность, когда, уже в отрочестве, он решил овладеть классическим арабским языком и поселиться в пустыне. Гордая бедность бедуинов, их строгий кодекс чести и мужество, являемое в битве и перед лицом смерти, стали для него открытием. И не было ни одного города, ни единого дворца во всем исламском мире, что смогли бы удержать его в своих стенах: приемный сын пустыни отныне и до конца жизни предпочитал ставить к ночи на раскаленном песке свою хайму, палатку кочевника, нежели почивать на мягком ложе при дворе. Он был бесстрашен и дерзновен: эта дерзость и привела его к гибели, когда один из сильных мира сего, впав в ярость после прочтения обидных для себя стихов, приказал своим людям устроить засаду на караван аль-Мутанабби, направлявшийся в Багдад. Поэт умер с клинком в руке – так же, как жил. Последние его стихи затерялись в дюнах.

Дети слушали с открытым ртом. Харран открыл книгу и начал медленно читать:

…знают меня всадники, ночь и пустыня, привычны мне сабля с копьем и бумага с флейтой.

О враги мои! Ничто нам не нужно, кроме жизней ваших, и нет к вам иного пути, отличного от клинка.

Бегут на берег волны в гребешках пены, словно жеребцы с кротким ржанием погружаются в море.

Волосы на затылке Абу аль-Хакума встали дыбом, глаза наполнились слезами. Он представлял, как он сам, верхом на взмыленном коне, мчит по кромке огромного, непостижимого моря – оно виделось мальчику широкой зеленой рекой, – и морской ветер парусом вздувает его бурнус. А за ним лежит пустыня, вечная и безжизненная пустыня.

Стихотворение аль-Мутанабби заворожило его.

В тот же день он отправился в квартал ткачей – искать жилище учителя. Дом оказался весьма скромным, с одним апельсиновым деревом в саду. Он постучал в дверь, и ему открыла старуха. Ее лицо не было прикрыто ничем, кроме сетки глубоких морщин. Старуха позвала Харрана, и тот, безмерно удивленный, вышел на порог. Без тюрбана и в белой тунике он выглядел моложе. Учитель пригласил мальчика в дом, и аль-Хакум с робостью вошел. До самой ночи говорили они об аль-Мутанабби.

С тех пор совместные беседы после уроков стали для них обычным делом. Они совершали вдвоем долгие прогулки возле мечети аль-Мутаваккиль, и, пока Харран рассказывал о бедуинах, солнце медленно садилось за крытый изразцами купол.

«Мы позабыли, как высоко ценили честь наши предки», – с чувством повторял Харран, а Абу аль-Хакум кивал.

Поначалу идеи учителя его смущали. Он вырос в городской семье торговцев, презиравших бедуинов почти так же сильно, как бедуины презирали торговцев. Он знал, что его отцу удалось скопить немалые богатства, а от него самого ожидалось только одно: что он будет этими богатствами разумно управлять.

Мать бессчетное число раз говорила ему о том, какой он счастливчик: выйти из-под надежной защиты городских стен ему придется исключительно ради паломничества в Мекку, да и то с караваном, который пойдет освященным маршрутом. Удобное и безопасное путешествие.

Но Харран читал стихи, говорил о паломниках солнца, о тех, кто молится в мечетях из песка, и аль-Хакум погружался в мечты.

Он стал ходить на базар, чтобы слушать истории путешественников, возвращавшихся с берегов далеких морей в Самарру, дабы продать здесь свои товары. Слава здешнего базара была столь велика, что к его торговым местам стекались и франки со своими жемчугами, и пираты из Трапезунда, привозившие на продажу белокурых женщин для гаремов богачей или для обмена их на прекрасных, как пантеры, чернокожих. И там же отец его продавал своих птиц. Друзья-приятели подшучивали над аль-Хакумом: он желает узнать пустыню – это он-то, сын богача, который может прожить всю жизнь в городе, наслаждаясь хаммамом[2] и пирами!

Когда мальчику стукнуло пятнадцать, а это случилось спустя месяц после Великого Чтения – сурового экзамена, в ходе которого проверялось знание Корана, – Харран подарил ему книгу аль-Мутанабби «Касиды бедуина». Книга была в точности как и у него самого: из багдадской бумаги и обтянутая зеленым атласом. Абу аль-Хакум закрылся с подаренной книгой у себя в комнате и читал до той самой секунды, пока евнух, громко хлопая в ладоши, не вошел к нему и не сообщил о грандиозном празднестве, которое собираются устроить его родители в честь единственного ребенка мужского пола в семье.

Али Джоша решил представить сына своему цеху.

Праздник знаменовал собой конец отрочества аль-Хакума. Собрались десятки самых разных купцов, и аль-Хакум, в шелковой расшитой золотом тунике, безучастно и вежливо выслушал все их деловые предложения. Под утро, когда удалился последний гость, Али Джоша провозгласил:

– Гей! Аль-Хакум, теперь ты должен начать работать вместе со мной.

– Да, отец, – ответил ему сын, опустив глаза в знак уважения. – Благодарю за праздник.

На следующий день аль-Хакум не пошел на базар, а отправил вместо себя раба, сославшись на «усталость».

И так и пошло: каждое утро в те часы, что раньше посвящались обучению в мечети, он запирался в прохладном сумраке своей комнаты и читал зеленую книгу, с которой никогда не расставался.

Родители терпеливо ждали проявления хоть какого-то интереса со стороны сына. Мать получала знаки сыновней любви и благодарности, но всякий раз, когда заговаривала о работе, аль-Хакум переводил разговор на другое или же благочестиво предлагал помолиться вместе. Тогда Али Джоша призвал его к себе.

Он принял сына в своих покоях, полулежа на целой горе шелковых подушек, с мундштуком наргиле в губах, в окружении облака ароматного дыма. В молчании выпили они по три чашки чаю. За стенами звучали голоса бесчисленных птиц, сплетаясь в узоры не менее замысловатые, чем листва на деревьях, к которым были подвешены птичьи клетки. Клетки из золотых прутьев – для щеглов; из серебряных – для канареек; большие, как корабли, бамбуковые – для голубей. Фонтан в саду служил им огромной поилкой, а вокруг прыгали воробьи и дружно клевали рисовые зерна, которые каждое утро рассыпали для них по мозаичному полу невольники.

Старик внимательно разглядывал умное и печальное лицо своего сына. От жен он знал, что юноша склонен к меланхолии и что ему нравится проводить вечера за чтением. Порой юноша горстями тратил деньги на пиршествах, которые не доставляли ему никакого удовольствия. К отцовскому делу он не выказывал ни малейшего интереса, и Али Джоша опасался, что такая безучастность превратит сына в ни на что не годного человека. Он всегда желал, чтобы сын управлял его состоянием. Но, быть может, аль-Хакум хочет продолжить учиться: выучиться на врача или на астронома?

– Клянусь Аллахом, ради Аллаха и во имя Аллаха – когда мои глаза видят тебя, я горжусь своим родом. Мне говорят, Абу аль-Хакум, что ты – юноша благочестивый. В день Великого Чтения ты показал, что знаешь Коран, и во всей Самарре не было отца, который бы гордился больше, чем я. Однако на базар ты не ходишь, и состояние моих владений тебя не интересует. Я хочу кое о чем тебя спросить, но прежде чем ты ответишь, я вынужден просить тебя отвечать мне искренне, – произнес он громовым голосом.

– Да, отец, – ответил юноша, почтительно опустив глаза долу.

– Гей! Сын мой, почему ты ни разу не просил меня, чтобы я вновь свел тебя с другими купцами? Верно ли, что тебя не интересует торговля? Разве не желаешь ты продолжить семейное дело, торгуя птицами, как до меня это делал мой отец, а до него – его отец? Быть может, ты хочешь учиться?

Уловив доброжелательные нотки в словах отца, аль-Хакум устыдился так, что у него перехватило горло. С глубокой печалью он ответил:

– Не знаю, отец. Верно то, что я не выказал интереса к твоему делу и с самого дня Великого Чтения провожу время в хаммаме и пирах. Но я и не учусь. На базарную площадь я прихожу лишь затем, чтобы развлечься с приятелями и потратить твои деньги. Горе мне! Возможно, я читал слишком много стихов, – произнес в ответ аль-Хакум, чуть не плача.

Али Джоша улыбнулся.

– А у тебя никогда не возникало желания путешествовать? – поинтересовался отец.

От такого вопроса сердце аль-Хакума едва не выскочило из груди. Путешествовать! Исполнить самые заветные свои желания: познать пустыню и море, сбросить с себя эту вялость, повторять слова Фатихи в безмолвии пустыни, чтобы услышать их в точности так, как слышал когда-то Пророк…

Жизнью в Самарре он тяготился. В хаммаме, под журчание воды, в клубах пара и дыма от кифа – гашиша, молодые люди вели нескончаемые разговоры о женщинах, деньгах и лошадях, в которых сам он если и участвовал, то без тени интереса. Никого из них не увлекала поэзия, а страсть аль-Хакума к бедуинам они считали странностью, какая бывает присуща меланхолическим натурам. Однажды вечером, отуманенный гашишем, он, по наущению друзей, встретился с одной девушкой – своевольной Фатимой, дочкой купца, одного из знакомых его отца.

Она показалась ему красавицей, и, вернувшись домой, он, дабы увековечить свое первое свидание, сочинил несколько стихотворных строк, прибегнув к метафорам из читанных им поэтов; он написал, что зубы девушки подобны лепесткам ромашки, а щеки – розам. Однако уже на следующее утро он понял, что его стихи ужасны. И, несмотря на то, что девушка показала ему свое лицо – когда она с заговорщицким видом приоткрыла плотную черную чадру, расшитую золотыми и серебряными нитями, и он успел заметить, что нижняя губа у нее выкрашена в цвет индиго, а по подбородку змеится красная линия идеальной спирали, – от всего вместе он чувствовал лишь смутную досаду. Он еще продолжал с нею встречаться: возможно, для того лишь, чтобы было о чем поговорить с друзьями, всякий раз прибавляя щепотку пикантного вранья к скуке и преснейшим диалогам, заполнявшим их вечерние свидания.

Путешествовать. Покинуть привычные пределы, как когда-то он покинул дом ради города – и обрел детство. Он медленно кивнул и поднял взор. Сквозь слезы, наполнявшие его глаза, он различил лицо отца – улыбающееся, нежное.

– Я-то полагал, что ты возблагодаришь меня, если тебе не придется отправляться в путь, но, возможно, в тебе больше от меня, чем от твоей матери, – заговорил Али Джоша. – Богу известно, что она – лучшая из женщин, и также ему ведомо, как она настрадалась, когда я уезжал из дома в дальнюю дорогу. Теперь она боится за тебя, и ее несказанно радует, что для тебя есть возможность вести дела, не выезжая за пределы Самарры. Сам я уже слишком стар, чтобы вновь пересечь Раскаленный Пояс, чтобы увидеть море. По ту сторону пустыни, там, где начинается море Ларви, раскинулись пляжи со множеством фламинго – высоких птиц с розовым, как женские губы, оперением. Там спариваются все ласточки мира, там щелкают клешнями крабы, и этот шум слышен за несколько миль. Сын мой, если тебе не по душе торговля птицами, быть может, ты захочешь скупать у рыбаков жемчуг? Умереть, не увидев моря, – несчастье.

– А какое оно, море, отец? – нетерпеливо спросил юноша.

– Гей! Я всего лишь торговец – мне не хватит слов описать его. Поищи в своих книгах слова поэта, сын мой. А я лишь могу сказать, что из всех моих путешествий воспоминание о море – самое драгоценное. И когда придет мой последний час, я бы хотел вспоминать о том миге, когда глаза мои узрели его впервые.

– Гей! Мой господин, с твоим благословением и по воле Аллаха этим же летом я отправлюсь в путь. Благодарю, отец. Прошу тебя, дай же мне благословение!

Старик рассмеялся. Желтая канарейка с подрезанными крыльями что-то искала в его бороде. Отец возложил широкую морщинистую руку на черную кудрявую голову юноши, склонившуюся перед ним.

– Иди на базар и поищи башхамара, проводника с амулетами, который знает все звезды на небе и может своим пением защитить караван. Купи коня. Выбирай тщательно, потому что от него будет зависеть твоя жизнь. Пословица говорит, что есть три вещи, способные развеять печаль: увидеть то, чего никто и никогда не видел, услышать то, чего никто и никогда не слышал, и ступить на никем не хоженую землю. Да пребудет с тобой Аллах!

Абу аль-Хакум, чье сердце скакало от счастья, расцеловал руки отца и с поклоном вышел во двор.

На конском базаре, над которым стоял резкий дух верблюжьего навоза, Абу аль-Хакум, объясняясь жестами с двумя монголами, которые торговались на своем родном гортанном наречии, купил прибывшего из татарских степей жеребца черной масти. И дал ему имя Рад, то есть «гром». Когда пришло время, аль-Хакум объездил его сам, сделавшись единственным всадником, которого конь соглашался возить на себе.

Абу аль-Хакум завел привычку передвигаться по городу верхом на Раде. Под журчанье воды он скакал вдоль арыков, каналов охватывающего город зеленого пояса с четырьмя воротами. Как и Багдад, Самарра распахивала свои двери на все четыре стороны света: ворота на Сирию, на Куфу, на Басру и на Хорасан.

Каждый день, завершив утреннее омовение, аль-Хакум отправлялся в конюшню и сам седлал и готовил к выезду своего коня. Тихо разговаривал с ним и угощал горстями засахаренных фиалок, старательно заплетая конскую гриву в косички.

Юноша проводил с конем столько времени, что вскоре животное превратилось в продолжение своего хозяина, невинное и дикое. От праздника до праздника торопил он время, с нетерпением ожидая конца сезона песчаных бурь, когда можно будет выехать из Самарры. И заполнял время ожидания подбором товаров, на которые можно будет обменять жемчуг, а также чтением «Касид» аль-Мутанабби и приключений Синдбада-морехода.

А еще он подолгу беседовал с отцом, открыв для себя, что этот бесстрастный старик, с которым раньше он виделся так редко, страдает оттого, что старость удерживает его дома. Али Джоша любил путешествия всем сердцем: ни многоголосье мирного разношерстного города, где проходила его уютная старость богатого человека, ни наслаждения гарема не могли его развлечь: он томился по лишениям и неожиданным поворотам судьбы. Он тосковал об ушедших радостях и страхах: об улыбчивых негритянках и туземках, что плясали для него в Тимбукту за мешочек соли, об угодивших в его сети разноцветных птицах, о повергающем в трепет рычании львов в ночной пустыне, о том времени, когда он был молод и спал на песке, зажав в правой руке рукоять кинжала, с сердцем, преисполненным счастья и ужаса.

Отец не скупясь участвовал в дорожных приготовлениях сына, воодушевленный радостью, которой сияли глаза аль-Хакума.

В величественном нагромождении торговых палаток можно было найти все: и упругую твердость индийских мечей, и доспехи из Катая, и египетский лен, и хлопок из Хорасана, и ковры из Тверии. Приходилось пробираться между чародеями, наемниками, ворами. Христиане рассчитывали, сколько мешочков золота или соли нужно заплатить Горному Старцу, чтобы избежать столкновения с его хашидами – кровавой армией головорезов, кидающихся в бой с улыбкой на лице, пеной на губах и гимнами во славу смерти.

Те, кто собирался в путешествие, искали проводников – бесстрашных и надежных башхамаров, плату за свои услуги берущих вперед. В пустыне Амея путника на каждом шагу поджидают опасности: кроме хашидов и туарегов есть и демоны, и страждущие призраки, и кровожадные джинны. Христианин по имени Марсель, сидя на корточках возле костра, говорил так: «Воистину кровь стынет в жилах от мысли, что женщины своим колдовством могут спрятать луну в раму зеркала, или же в полнолуние погрузить ее в серебряное ведро вместе с мокрыми звездами, или поджарить на сковороде, словно желтую морскую медузу, а ночь в Фессалии черным-черна, и даже люди, меняющие кожу, могут легко ошибиться; все это поистине внушает ужас, но всего этого я страшусь куда меньше, чем вновь встретиться с ливийскими бальзамировщицами в Пустыне цвета крови…»

И слушатели содрогались от страха и с благодарностью взирали на городские стены. Окружавшая их пустыня была полна опасностей, но уж этой ночью они будут спать среди людей, а не в окружении песков и их тайн.

В свои шестнадцать лет, с жаждой приключений в сердце и с головой, битком набитой всевозможными историями, аль-Хакум присоединился к каравану, который намеревался пройти через Пылающее Сердце в самом центре Амеи и выйти к морю.

Проводником у них стал Абуль-Бека, человек закаленный, с черным от солнца лицом, иссеченным синими шрамами. Он умело владел и клинком, и копьем и брал за работу десять мешочков соли и два – золота. Кроме того, он мог набирать людей по своему усмотрению, ведь каждый караван, который он вел через пустыню, достигал своей цели. Верблюдов два месяца перед выходом отпаивали розовой водой и скармливали им роскошные, как зеленые цветы, артишоки.

Абуль-Бека лично наполнил солью семь кошелей, предназначенных в уплату Горному Старцу.

Оставив за спиной Самарру, в безмолвии пустыни – в первый раз за свою жизнь он не слышал пяти ежедневных призывов муэдзина к молитве – аль-Хакум совершил открытие: небо – бесконечное и синее. Ничто не вставало между караванщиками и необъятным пространством – ни пальма, ни купол, ни минарет: в этом вечном лете были только солнце и песок. Позади остались хаммам с клубами пара и прозрачной свежестью бассейнов, нарядные одежды и женщины, которые теперь вспоминались ему как прекрасные животные с плаксивым нравом и нежным телом, питающиеся исключительно сладкими ореховыми лепешками.

После изнурительного дневного перехода – ведь с рассвета каждый купец должен был, помолившись, проверить упряжь и переметные сумы лошадей и верблюдов, накормить их и напоить, сложить просторную палатку, приготовить еду и отправиться в пески, в путь – Абу аль-Хакум с наступлением темноты принимался мечтать.

Сидя перед входом в свою палатку, разбитую на гладкой стороне дюны, он закрывал глаза и чувствовал, как сердце вступает в незнающее границ пространство и как в этом пространстве его охватывает счастливое ощущение: он человек. И пока душа расцветала, тело его закалялось в трудностях и испытаниях походной жизни.

Пред ними в направлении ветра расстилались дюны: так называемые сифы – изогнутые, как сабли, подарившие им имя; вокруг вставали высокие рыжеватые конусы, образуемые сталкивавшимися ветрами, – гурды. Путники шли через эрг – море песка.

Через два месяца после начала путешествия, в заранее назначенный день, их встретили хашиды. Вынырнули из облака золотистой пыли: десять отроков с застывшей – как на лицах темных статуй – улыбкой. На их лошадях сверкали золотые седла, а в гривах реяли на ветру красные шелковые ленты. Абуль-Бека преломил с ними хлеб и вручил выкуп. Хашиды, все так же улыбаясь, распрощались с купцами. Поговаривали, что с той же улыбкой на устах они вырезают сердца своих врагов, ведь живут эти люди в крепости Рашида ад-Дина ас-Синана, Горного Старца, где, пресыщенных гашишем, их наперебой ублажают женщины, так что им абсолютно все равно, где пребывать – в этом мире или в ином.

Тот день ознаменовался их вступлением в Пылающее Сердце. До мгновения, когда глаза их узрят море, оставалось шестьдесят дней. Там, на берегу, они купят крупный жемчуг и горшочки с икрой кефали, переложенной морской солью, что ценятся в городах на вес золота.

Джинны

Караван остановился в нескольких часах пути от ближайшего оазиса. До наступления темноты оставалось всего ничего, к тому же вокруг простирались базальтовые дюны, сложенные из острых черных камешков, чрезвычайно опасных для верблюдов и коней. Двигаться по таким дюнам можно лишь при свете солнца, так что путники спешились и разбили лагерь. Купцы поужинали и раскурили наргиле. И точно так же, как и в предыдущие вечера, принялись строить планы: как им лучше распорядиться барышами, которые будут получены в конце путешествия, – а потом улеглись спать.

Аль-Хакум спать не пошел, он охранял лагерь. Все воины, проводник Абуль-Бека, да и верблюды спали как убитые, вымотавшись после трудного дневного перехода: люди были вынуждены спешиться и идти несколько часов, стремясь уберечь ноги вьючных животных от порезов.

Несмотря на усталость, спать аль-Хакуму не хотелось, и он вызвался нести стражу первым. Как зачарованный, любовался он узорами звезд, блистающими как никогда в непроглядно-черной ночной мгле пустыни. Обойдя вставший лагерем караван и убедившись, что костер, разведенный в яме, не погас, он растянулся на песке лицом вверх – полюбоваться звездным небом под мерное дыхание спящих верблюдов. Но тут вдруг послышалась мелодичная и довольно громкая трель, словно рулада какой-то птицы, наполнившая собой чистый, как хрусталь, воздух. Никто из его спутников не проснулся. Аль-Хакум попытался их разбудить: пусть и они послушают это пение, пусть порадуются. Но пробудить их ему не удалось: купцы, воины и проводник лежали неподвижно, как безжизненные статуи. Юноша чувствовал, что сам он плывет в каком-то облаке музыки, и это облако властно увлекает его за собой.

Он подошел к Раду, своему коню. Звуки торжествующим гимном стремились ввысь, к самому небу. Рад беспокойно заржал: уши прижаты к голове, грива стоит дыбом. Аль-Хакум с неподвижным взглядом на бесстрастном лице вскочил на коня и изо всех сил ударил пятками по его бокам, прихлопнув рукой по крупу. И всадник галопом умчался из лагеря.

Шло время, а аль-Хакум все скакал и скакал вперед, ведомый пением загадочной ночной птицы. Все, что случится в ту ночь, он будет вспоминать потом как странное смешение часов и минут: каждое колыхание конской гривы на ветру виделось медленным и четким, в малейших деталях, словно плавные движения руки танцовщицы. Но и взмах собственных ресниц казался ему медленным, повторяясь промежутками, в которые луна то появлялась, то вновь скрывалась за тучами. А пейзаж вокруг то изменялся, то вновь оказывался прежним.

Внезапно Рад встал как вкопанный и от ужаса громко заржал.

Аль-Хакум, ничего не понимая, изо всех сил принялся хлестать Рада кожаной плеткой, которая до этого момента, как и всегда, праздно свисала с его пояса, но конь не мог сойти с места. Он начал погружаться в песок, как будто песчаная дюна вдруг превратилась в трясину, – хотя и отчаянно изгибался, пытаясь вытянуть уходящие вниз ноги.

Аль-Хакуму передался страх его коня, и он, содрогнувшись, очнулся наконец от чар. Тяжело дыша, разглядывал он близкие кроваво-алые всполохи: странное красное облако, тяжелое и густое, постепенно обретало контуры. Пред ним выросли три демона, представшие в облике трех мощных великанов, пораженных проказой – их мертвенная кожа была сплошь покрыта струпьями. На их распухших, как у мертвецов, лицах, безносых и безгубых, горящими углями сверкали глаза. Зловоние разлагающейся плоти заполнило собой ночь.

Великаны явились верхом, сидя на хребтах огромных, высотою с лошадь, гиен, и как будто плыли над землей на огненном облаке. Птичьи трели внезапно превратились в хохочущие завывания. Абу аль-Хакум попытался бежать, но не смог пошевелиться.

– Джинны… – услышал он свой собственный шепот. – Да сжалится надо мной Аллах…

Он чувствовал, как в горле у него пульсирует кровь, как скользит по щеке капля ледяного пота. Хотел сдвинуться с места, ударив коня пятками под ребра, но единственное, что ему удалось, – слегка разжать пальцы.

Когда демоны приблизились, рассыпая вокруг огненные фонтаны искр, края бурнуса аль-Хакума воспламенились, а Рад совсем обезумел. Жеребец изо всех сил рванулся вверх, вырвал ноги из песка и с оглушительным ржанием бросился прямо на демонов, давя копытами приплюснутые головы гиен.

Аль-Хакум, собрав все силы, наклонился вперед: он старался не смотреть на демонов. Держась за конскую гриву и прижимаясь лицом к трепещущей коже Рада, он молился. И чувствовал, что он сам и его конь словно с головой погрузились в кипящее озеро. Горячий зловонный пепел покрыл его лицо, вызвав приступ кашля и поток слез. Рот наполнился горькой пылью. Чудовищной силы ветер, в котором звучали чьи-то голоса и мелькали призрачные лица, трепал его волосы и горстями швырял на бурнус горящие искры. Гиены вокруг множились. Их лай, похожий на издевательский смех, сделался оглушительным.

Абу аль-Хакум издал громкий крик: огненная лапища одного из демонов дотянулась до его плеча. Сукно бурнуса, а вместе с ним и кожа треснули и прорвались. Появилось пять длинных ран, и, дымясь, заструилась черная кровь.

Боль сломила его. Аль-Хакум лишился чувств.

Пробуждение

Первым, что он увидел, было худенькое смуглое лицо Аулии. Без чадры.

От явившегося его взгляду обнаженного женского лица аль-Хакум пришел в смятение. И огляделся вокруг – не найдется ли чего-то, что он мог бы предложить ей в качестве покрывала. Но тут же вспомнил: у людей пустыни лица закрывают не женщины, а мужчины.

В ушах у девушки продеты простенькие серьги с подвесками, на шее – нитка бус. Татуировок нет, и неподкрашенное лицо без каких-либо узоров кажется таким голым, уязвимым.

– Где Рад? – прохрипел он.

Девушка улыбнулась. Рот у нее довольно крупный, с пухлыми алыми губками. Когда она улыбалась, то выглядела совсем девочкой.

– Подожди, господин, я схожу за мамой, – ответила она ему на языке тамашек, на том рубленом диалекте бедуинов, который аль-Хакуму был знаком, поскольку на нем изъяснялся Абуль-Бека, их проводник. – На, выпей вот это – будет легче говорить.

Девушка протянула сосуд с желтоватой жидкостью. Аль-Хакум принял его дрожащими руками, пролив половину содержимого на себя. Девушка ласково провела рукой по его волосам. А потом с неожиданной твердостью одной рукой обхватила его голову, а другой принялась поить его густой смесью молока, меда и муки. Мучимый голодом, он с благодарностью пил тягучую жидкость.

Аулия приблизила свое лицо к лицу аль-Хакума и пристально, широко раскрыв глаза, стала его разглядывать. От девушки пахло потом и козами. Они оказались так близко друг к другу, что аль-Хакум прекрасно видел пушок на обожженных солнцем щеках, темные круги у нее под глазами и белый ряд зубов.

– Аль-Саалаам – мир тебе. Вот ты и вернулся, да будет благословен Аллах, мой господин, – проговорила она.

Аль-Хакум с глубоким вздохом вновь откинулся на солому. Девушка накрыла его и подложила ему под голову свернутое валиком одеяло. «Если я умру среди людей, то тело мое не станет пищей змей и скорпионов, а моему призраку не придется вечно бродить по пустыне, моля о чаше воды», – пронеслось у него в голове. Несколько минут он тихо плакал – сил не хватало даже на рыдания, – а девушка между тем совсем запросто, что показалось ему странным, целовала его руки.

– Я скоро вернусь, господин. Не бойся.

Аль-Хакум проследил взглядом за тем, как она уходит от него, прихрамывая, а потом вновь погрузился в черную пучину беспамятства.

Выйдя из хижины, она отправилась за родителями. Когда аль-Хакум снова пришел в себя, она что-то нежно шептала ему на ухо, выкликая его из ночи в день. И вот он увидел себя в окружении пастухов, поглядывающих на него с явным любопытством. Ни у одного из них лицо не было прикрыто, ни у кого не было ни клинков из сверкающей стали, ни копий, ни щегольских тюрбанов. Все до единого люди эти были покрыты пылью и отмечены печатью нищеты.

«Какие же все они старые», – подумалось ему, когда он разглядел их морщинистые лбы и залысины, темные унылые лохмотья на их телах. Но тут же осознал, что это неверно: не все они старые. Просто на этих лицах, угловатых от голода, читается вековечная нищета.

– Где Рад? – повторил он свой вопрос. Говорить было безумно тяжело: голова разламывалась, веки набухли и сами собой закрывались, а пересохший язык едва ворочался во рту.

– Нам неизвестно, что такое «рад», господин, – ответил Самет, старейший из них.

– Рад – это мой конь, он черный…

– Та скотина, на которой ты сидел верхом, умерла, господин. Это и был конь?

Аль-Хакум почувствовал, как на его лбу выступает пот. Рад умер, а эти бедные люди даже не знают, что такое конь. И задался вопросом: правда ли то, что он помнит? Сколько времени он здесь лежит?

– Где я? – спросил он.

– Ты в Ачеджаре, господин, – отвечал Самет. – Ты появился здесь двадцать дней назад, с востока. Вот уже двадцать дней ты только и делаешь, что спишь. Кто ты такой?

– Я Абу аль-Хакум, из города Самарры. Вместе с караваном из пятнадцати верблюдов и тридцати человек я шел к морю, чтобы купить там жемчуг и икру кефали.

– А что такое море? И что такое жемчуг и икра кефали? – спросил пастух по имени Хароун.

– Море… оно там, где кончается пустыня. Море Ларви. На берегу моря есть деревня, и люди из этой деревни продают жемчуг и икру – рыбьи яйца, – ответил аль-Хакум.

– Разве пустыня где-нибудь кончается? – спросил пастух, бледнея. – Где?

– Восточнее Хоггара, – прошептал аль-Хакум.

– А море – это что, какое оно?

– Это пространство воды, столь же огромное, как и пустыня. Жемчуг – дорогой, как золото… Люди, которые живут на берегу моря, достают жемчуг из воды и его продают, – отвечал он таким слабым голосом, что Хароун был вынужден придержать ему голову и приложить свое ухо почти к самым губам чужака, дабы уловить ответ. Услышанное он повторил медленно, с недоверием, а все остальные внимали, раскрыв рты, кроме Али бен-Диреме, взиравшего на больного с прищуром и подозрительностью в углах губ.

Тут все пастухи заговорили одновременно. Возможно ли, что есть такое место, где так много воды? Годится ли эта вода для полива пшеницы? А как туда добраться? Животные, которые живут в море, похожи на коз?

Аль-Хакум снова стал погружаться в темноту. Голоса пастухов звучали все тише, все дальше… он перестал понимать их вопросы. У него болели уши, болело горло. Тут снова возникла девушка и промокнула ему губы пропитанной молоком тряпицей. Шершавым пальцем она провела по татуировке на лбу аль-Хакума, и он закрыл глаза.

При виде девушки, успокаивающей чужака, Али бен-Диреме сделал жест защиты от демонов и, воззрившись на нее остекленевшими от страха глазами, поджал губы с выражением крайней подозрительности на лице. Она выдержала его взгляд, дерзко вздернув подбородок, и задержала руку на голове раненого.

Тогда заговорил Юша, обращаясь к дочери тихим угрожающим тоном:

– Аулия, ступай домой, наноси воды и помоги матери с дойкой.

Девушка медленно покачала головой в знак несогласия. Юша схватил дочь за руку, вонзив толстые обломанные ногти ей в кожу, но под взглядом Аулии ослабил хватку и медленно отпустил ее руку. И шепотом проговорил проклятие – так тихо, что только она одна могла его слышать. Глаза Аулии наполнились слезами. Юша повернулся и пошел вон из хижины, а за ним – Лейла, ломая руки и глядя в пол. Все остальные замолчали и тоже, один за другим, покинули хижину.

Аулия, трепеща и тревожась оттого, что ослушалась отца, расстелила свое одеяло в ногах лежанки, на которую откинулся Аль-Хакум. Она дрожала, как лист на ветру, и с трудом различала в полутьме укрытое покрывалом неподвижное серое тело, напуганная как своей дерзостью, так и теми желаниями, что отзывались в ее теле, звенели в ее крови, зычным колоколом пели в ее ушах.

Услышав, что дыхание аль-Хакума выровнялось, она немного успокоилась.

– Я сделала правильно. Хоть они сейчас, наверное, и думают, что я непослушная дочь. Но разве этот человек не наш гость? И разве не наш священный долг – помочь ему? – сказала себе девушка и, припомнив проклятие отца, содрогнулась.

Больной тихонько застонал. Аулия поднялась пощупать ему лоб. Потом провела рукой по его влажным кудрям, и желание вновь запело в ее ушах. Аль-Хакум вздохнул и улыбнулся во сне; она тоже заулыбалась.

Аулия снова улеглась в ногах его ложа. Буря в душе утихла, и она почувствовала, что глаза у нее слипаются.

Ей приснилось море.

Вода

Ей снилось, что она, Аулия, и аль-Хакум шли рядышком по песку, держась за руки. Она явственно ощущала пожатие его длинных пальцев. Бурнус аль-Хакума развевался на ветру, а под глазами у него уже не было темных кругов. И это был именно он – человек, за которым она ухаживала, а вовсе не бесплотный призрак из сновидений, у него было то же продолговатое лицо, те же черты, заострившиеся от болезни и телесных страданий. В свете солнца Аулия явственно различала черные шрамы на его плече.

Воздух был насыщен влагой, как после дождя, когда на песке расцветают красные цветки наамама. А еще ветер нес запахи и звуки: пахло солью, и звучал сладостный нескончаемый рокот, повторяясь бесконечно.

И вот перед ними возник, сначала блестящей линией на песке, близнец неба – нечто столь же синее и бескрайнее.

Голос моря наполнил их уши.

Аулия и аль-Хакум опустились на колени в пену прибоя и вкусили соли морской волны. А потом пошли вперед, прямо в море, пока вода не поднялась им до пояса. Аль-Хакум обнял ее. Аулию захлестнуло счастье, пронзительно отозвавшееся в ее теле. Она всхлипнула, и соль ее слез смешалась с соленой водой моря. Аль-Хакум обхватил ее лицо ладонями и произнес:

– Гей! Здесь – крайняя точка всех дорог, граница всех земель. Сюда мы должны прийти. Это бескрайнее царство рыб и мореходов, где живут корабли, жемчужины и альбатросы. Посмотри на него. Все реки всего света бегут сюда, к морю, как к отцу. Послушай песнь путника:

Не зовет ли вас море дальнее

рокотом прибоя брильянтовым?

Настанет день, и взоры мои

потеряются в синей дали

хоть на миг один!

Океан рычащий велик!

Иль не слышите вы

с приближением тьмы

из глубин его голоса?

Иль то чудится нам…

Но знает о том лишь Аллах!

Аль-Хакум засмеялся, и Аулия ответила тем же. Она протянула руку, и ей на ладонь запрыгнула разноцветная рыбка; блеснула чешуя. Девушка вздрогнула от неожиданности, ощутив вес мокрого тельца.

Аль-Хакум произнес:

– Отец мой говорил, что речные рыбы – серые, потому что воды рек – пленники земли; и что драгоценные камни – рубины, топазы, сапфиры – это тела морских рыб, которые попали в ловушку, когда из вод возникла земная твердь. Гляди!

В руке Аулии трепетное и гибкое рыбье тельце превратилось в прозрачный камень алого цвета. Она размахнулась и забросила его как можно дальше: стоило камню коснуться морской волны, он вновь обратился рыбкой с красно-золотым хвостом – ни дать ни взять язычок пламени.

Девушка проснулась с мокрыми от пота и слез щеками. Ночь она проспала в хижине, подле больного. Солнце стояло уже высоко, было жарко.

Слышалось только вечное жужжание мух. Чтобы они не садились на аль-Хакума, Аулия обмакнула тряпицу в кувшин с медом и повесила ее над дверью. Вскоре вся тряпица была густо облеплена мухами: мед пришелся им по вкусу.

Двигалась она медленно, ошеломленная увиденным во сне. Все вокруг – хижина, собственное тело, деревня, ее жизнь – казалось ей призрачным. И только спящий юноша обладал весом, он был сущим. Она опустилась возле него на колени, прислушиваясь к его дыханию, вглядываясь в выражение спящего лица, замечая капли пота, стекающие по лбу и исчезающие в черных густых волосах. Ничто из того, что она видела в своей жизни до этой секунды, не казалось ей истинным. Ничто, кроме того, что ей приснилось.

Аль-Хакум беспокойно зашевелился. Аулия молча поднялась и, не отрывая от него взгляда, приготовила напиток, смешав воду с молоком. И снова села рядом, дожидаясь, пока он проснется, чтобы поднести чашку к его губам.

Аль-Хакум открыл глаза и обхватил ее за плечи иссохшими горячими руками.

Аулия от неожиданности вскрикнула и выпустила из рук чашку, напиток пролился на его тунику. Тяжело дыша, приблизил он свое лицо к ее лицу. А потом отпустил ее и, обессиленный болезнью, уронил голову на ложе. Глядя на него без всякого опасения, девушка улыбнулась.

Аль-Хакум, не ответив на ее улыбку, прохрипел:

– Мне снилось море, и там была ты. Очень красивый сон. Ты кто?

– Гей! Я – Аулия, – ответила она, ласково проводя рукой по его лбу. – Я тоже видела этот сон. Тоже видела море. Оно так же велико, как пустыня, только синее и целиком из воды. И я была там с тобой. А еще я видела ту самую деревню, очень большую, откуда ты приехал: твой белый дом с черной дверью, черного мужчину, который ее охраняет, сад, полный цветов, и пальму под окном.

– Как такое возможно? – удивился аль-Хакум. – Наверное, я все еще сплю.

– Нет. Когда спишь, глаза закрыты, – с бесхитростной уверенностью возразила девушка. – Во сне я теперь часто вижу твою большую деревню. Я видела базар. Там все по-другому: пшеничные пироги, облитые медом, а на длинных столах в огромных мисках – желтый, как солнце, рис. Перед молитвой я умывалась водой из фонтанов. Такова ли большая деревня, откуда ты пришел? Или все это ложь – как в тот раз, когда мне приснилось, что мои козы пропали в горах?

– Все так и есть, хотя теперь это кажется сном даже мне. Но не могу взять в толк: как могло случиться, что ты видела все это во сне? Ведь ты родилась здесь, у самого Пылающего Сердца. Я же – это верно – родился в Самарре, городе на дальней границе пустыни. И да, под окном дома моего отца растет пальма. С тех пор как я оказался в пустыне, Божьей земле, все вокруг – или страх, или чудеса… Я устал, Аулия. Мне нужно поспать. Быть может, я поговорю с тобой во сне.

Аль-Хакум протянул девушке руку. Аулия обхватила ее своими руками. Он уснул, и она вышла из хижины – помолиться и омыться в реке.

Едва она коснулась воды, как что-то произошло: в ней пробудилось горячее желание войти в то море, которое она видела во сне. Она попросит чужестранца взять ее с собой при отъезде. Жизнь без него она себе уже не представляет. А тут, в Ачеджаре, ее никто, кроме мамы, не любит. Она не хочет больше здесь оставаться.

Искупавшись, она направилась в родительский дом. Лейла обрадовалась дочери. Аулия попросила мать расчесать её волосы гребнем из слоновой кости и вплести в косы бусины. Причесывая дочку, Лейла рассказала, как ей удалось убедить Юшу, что, вопреки словам Али бен-Диреме, нет ничего дурного в том, что Аулия будет спать в хижине, куда положили чужестранца.

– Я говорю ему: этот чужестранец вкусил нашей соли. Аулия всего лишь следует закону. Приютивший в своем доме бедного странника – обретет в день Страшного суда райские кущи.

Аулия с улыбкой сказала в ответ:

– Я была в море. Во сне. Там столько же воды, сколько здесь песка.

Она пересказала матери свой сон и разговор с чужестранцем.

И уже собиралась сказать ей о своих чувствах к аль-Хакуму, когда Лейла раздраженно ее перебила:

– Ты что, не понимаешь, что аль-Хакум болен? Никакого моря, или как оно там называется, не существует. Если человек очень долго пробыл на солнце без воды, он чего только не увидит. Все это знают. И разве ты не понимаешь, что в целом свете нет такого количества воды? Ты ведь и сама можешь оценить, сколько воды в закрытом бурдюке, и знаешь, когда пойдет дождь, разве нет? Ступай, не морочь мне голову.

Аулия вышла из хижины и отправилась к реке. Там отец доил коз. Ей вдруг захотелось рассказать обо всем и ему, но ее остановил жесткий отцовский взгляд и ставшее давно привычным суровое отчуждение меж отцом и дочерью.

– Никто не желает меня слушать, – сказала она себе. Глаза ее наполнились слезами, но, вспомнив руку аль-Хакума на своей руке, она улыбнулась.

Лучше аль-Хакуму не становилось. Он пришел в себя, но почти не ел. Аулия перенесла свое одеяло и чашку в хижину, где лежал больной. По утрам Юша приносил чай и пшеничные лепешки, и вдвоем с дочерью они подносили его к двери, чтобы он мог помолиться, обратившись к востоку.

Абу аль-Хакум и Аулия утренние часы проводили в беседах о Самарре.

Для аль-Хакума, воспитанного в традициях города, лицо было самой интимной частью женского тела. Лицо Аулии – голое, открытое, даже без ритуальных узоров, какие наносили на свои лица взрослые, то есть замужние женщины Ачеджара, – было первым, что он увидел, когда постепенно отступила сотрясавшая его лихорадка, а кошмарные видения и воспоминания о джинне начали развеиваться.

Эти воспоминания, которые изматывали его даже сильнее телесных мук, рассеивались, стоило ему лишь открыть глаза и встретить преданный взгляд девушки. Слившись для него с дневным светом и голосом муэдзина, она стала другом, дарующим уютное и печальное утешение молитвы. Мало-помалу он научился отыскивать ее и в своих снах, и тогда у него появлялось предчувствие, что сон будет добрым – как будто она приносила в его сумбурные видения свет, что окутывал ее облаком, похожим на нимб встающего над горизонтом солнца.

Юноше открылась красота Аулии: удлиненный нос, удивленное «o», в которое складывались ее губки, когда она ему внимала, печальные глаза, загоравшиеся светом от одного его слова. Быть может, эти отразившиеся в ее глазах отблески его последних, угасающих сил, эта неожиданно обнаруженная им собственная способность осчастливить ее немногими словами, и стали причиной того, что он влюбился.

«Если мне суждено вернуться в Самарру, то я возьму ее с собой. Она станет моей первой женой, и мы вместе будем вспоминать, как она ухаживала за мной, как вернула мне здоровье. В Самарре никто не будет коситься на ее хромоту, и она научится скрывать лицо под чадрой, как свободная женщина», – думал он, хотя с каждым днем чувствовал себя все слабее, уходил все дальше от Самарры и самой жизни.

На лице ее, явственнее, чем на любом из лиц, какие ему довелось в своей жизни видеть, яснее ясного отражались и грусть, и радость.

Девушка узнала о карликовых газелях, о магах из Магриба и их волшебстве, о чудесном ритуале хаммама – омовений в окружении мрамора и фонтанов, о пышных одеяниях и укрощении лошадей. Абу аль-Хакум рассказывал ей про своего отца, про их двор с деревьями и птицами, про своего Рада.

Оба изумлялись: с какой точностью видит все это Аулия в своих снах! Она запомнила даже названия улиц в приснившемся ей городе. Но больше всего времени у них уходило на долгие и волнующие разговоры о море. Аль-Хакум, держа руки Аулии в своих руках, пересказал ей историю Синдбада-морехода – взошедшего на корабль в Басре. Рассказы о его приключениях всегда начинались словами «плыли мы днями и ночами, проходя мимо то одного, то другого острова, заходя то в одно, то в другое море, высаживаясь то на одну, то на другую землю». Абу аль-Хакум рассказывал ей о ките, в брюхе которого Синдбад разжег костер, о легендарной птице Рух, об Острове обезьян, где живет жуткое чудовище, о семи его путешествиях и кораблекрушениях, после которых Синдбад вновь неизменно поднимался на борт корабля, покуда старость не вынудила его вернуться в Багдад.

Девушка в волнении сжимала его руки и восклицала:

– Гей, господин! Ради Аллаха, расскажи мне и другие истории! Я никогда бы не узнала, что есть на свете столько людей и что с ними произошло столько приключений, когда бы не явился ты, чтоб поведать мне об этом!

И аль-Хакум, старательно припоминая все, что он когда-то читал, принимался рассказывать ей об аль-Мутанабби. Аулия же, в свой черед, говорила ему о своей бесконечной любви к воде и о тех бесчисленных наименованиях песка и огня, что есть в языке тамашек.

Аль-Хакум с нежностью глядел на девушку, когда она рассказывала ему о традициях и обычаях родной деревни, о том, как пастухи завели привычку пасти коз вместе с собаками – животными совсем непотребными для обитателей города, – и о практикуемом у них ритуале опыления тощих пальм. Она говорила и говорила, пока он не смежал веки, сраженный усталостью и лихорадкой.

Тогда она уходила в свою хижину, вместе с матерью обедала, купалась, наполняла водой кувшины.

Она стала прихорашиваться: тщательно причесывать волосы, смазывая их кашицей из жира и корицы, которую используют женщины, заплетая косы, и красить хной ладони. Угольком нарисовала на своем лице тот же узор, что был на его лице. А собираясь вернуться, чтобы кормить его, жевала листья мяты.

Абу аль-Хакум отмечал эти небольшие перемены, ее невинные уловки обольщения казались ему трогательными. Он всем сердцем желал подняться наконец с этого жалкого ложа и увезти ее с собой в прекрасную даль, удивить, сделать счастливой. Но в то же время он знал, что с каждым часом в нем остается все меньше жизни. Смерть ждала его, она приближалась. У него не было будущего. Не было будущего и у нее, окруженной презрением своего племени. Она была так похожа на бедуинов из стихов аль-Мутанабби: бедная, храбрая, мудрая. Горечь переполняла сердце аль-Хакума.

А она приходила снова – улыбчивая, заботливая. С великим усилием аль-Хакум пил молоко с медом и делал вид, что это придает ему силы.

Покормив его, Аулия принималась говорить о пустыне: без конца повторяла имена ветров, рассказывала, как на рассвете выгибается скорпион, ловя ртом ту каплю воды, что выпала росой на его панцирь; или играла на дарбуке, пока он не засыпал.

Она же всегда ложилась спать позже него, сперва всласть насмотревшись на лицо уснувшего друга, охваченная невинным желанием лечь рядом с ним, приблизить свои губы к его губам и ощутить его тепло, даже его не коснувшись. Однажды, когда он спал, она осмелилась взять его за руку и застыла, словно зачарованная: ее твердые, в мозолях, пальцы сплелись с его пальцами, длинными и тонкими. Дрожа от волнения, она закрыла глаза и ощутила жар, взбегающий по ее телу от горячей руки аль-Хакума. А потом положила ему на грудь вторую руку и стала считать удары сердца больного, да так и уснула, погрузившись в ничем не замутненное счастье. Когда они проснулись, ее охватил такой жгучий стыд, что никогда больше она этого не делала, но эта ночь стала счастливейшей в ее жизни.

В ее снах они всегда путешествовали вместе, плавая по морям на огромных судах. Высокие зеленоватые волны ударяли в нос корабля, рассыпаясь белой пеной, хлопьями падавшей на палубу. Аулия следила взглядом за стаей улыбчивых дельфинов, сопровождавших корабль, за альбатросом, летавшим над мачтой кругами. Она разговаривала и с матросами, и с капитаном. Те ей отвечали, и их речи совсем не походили на разговоры людей в ее деревне.

Во сне у Синдбада было лицо аль-Хакума. Вместе они изумлялись фонтану, вода которого пахла мускусом, и хрустальным водам Жемчужного моря. Любовались чашей, выточенной из цельного рубина, которую царь Серендиба послал в дар калифу Багдада, Гаруну ар-Рашиду, и совершали молитву на земле, именуемой Долиной Царей, перед могилой Сулеймана бен-Дауда: да снизойдет на них обоих благодать и покой!

Вот так, ночами, совершила Аулия все семь путешествий Синдбада-морехода, в то время как днем, несколько рассеянная, она выполняла свои обычные обязанности. И даже не сердилась, когда другие насмехались над ее хромотой или татуировкой, которую она нарисовала себе на лице. Она проходила мимо насмешников и меж ними с улыбкой и гордостью на лице, повторяя про себя, заклинанием от ярости, слова их с аль-Хакумом бесед.

Безразличие, написанное на лицах людей ее деревни, больше не отзывалось в ее сердце болью. Закрылась давняя рана, нанесенная мальчишками, которые с детства не желали ее замечать. Теперь она сама скользила по ним неизменно безразличным взглядом: и когда они спешили к реке, бегая среди коз и поднимая клубы пыли, и когда они бросались в нее комьями глины, а вокруг звучал громкий хохот. В сравнении с Абу аль-Хакумом все они казались ей грубыми, жестокими и некрасивыми. Иногда, отправляясь с кувшином на речку за водой, она садилась на берегу, опустив ноги в воду, и думала о том, что эта речушка приведет их к морю: ее и его.

Однажды утром, когда аль-Хакум был тих как никогда, Аулия набралась храбрости и, прервав дрожащим голосом затянувшееся молчание, обратилась к нему:

– О, мой господин, когда ты выздоровеешь и отправишься к морю, позволь мне пойти с тобой. Я – хромая, но сильная, и я смогу нести наши котомки с хлебом и солью. Мы пойдем вдоль реки, и, быть может, в пути ты встретишь своих друзей. Пожалуйста, позволь мне сопровождать тебя… – И она обхватила ладонями его руки и приблизила лицо к его лицу, устремив на него пристальный взгляд.

Глаза аль-Хакума наполнились слезами. И он хрипло проговорил в ответ:

– Ты не сможешь пойти со мной. Моя жизнь иссякла в пустыне, как пролитая в песок вода.

Аулия воскликнула:

– Во имя Аллаха, не говори так, господин, прошу тебя, не говори так! Разве ты не видишь, что разбиваешь мое сердце? С тех пор как появился ты у нас в деревне, моя жизнь преобразилась: ты подарил мне счастье. Позволь же мне последовать за тобой, куда бы ты ни направился!

Не сдерживая рыдание, аль-Хакум приподнялся и обнял девушку. Она же, изумленная тем, что это объятие совершилось наяву, а не в сновидениях, всем своим телом ощутила удары его сердца. И обвила его руками, чувствуя пальцами его кожу, его сотрясаемые рыданиями ребра. Потом, как зверек, зарылась лицом в его волосы, глубоко втянула в себя запах аль-Хакума, чтобы он заполнил ее целиком, и закрыла глаза. Ей не хотелось ни двигаться, ни размыкать объятие. Знойным ветром ее опалило желание.

– Ш-ш-ш… Не плачь, мой господин, не плачь, любовь моя, хабиби… – сказала она, пугаясь своей смелости и его прерывающихся сухих рыданий, – скоро ты уже сможешь ходить, сможешь молиться возле реки. Ляг и попей.

Она готова была ухаживать за ним всегда, чтобы дождаться его выздоровления и отправиться в путь с ним вместе. Ведь она уже назвала его любовь моя, а он не отказался ее слушать, обнял еще сильнее. Аулия прижалась щекой к его щеке.

И тогда он прошептал ей на ухо:

– Все реки впадают в море, но в пустыне у них есть тайные русла, подземные. В пустыне тебя, как это случилось со мной, могут преследовать демоны, если ты не знаешь ни путей-дорог, ни созвездий. Ты можешь погибнуть. А я не хочу, чтоб ты погибла. Возьми мои браслеты, Аулия, ведь ты ухаживала за мной, как моя супруга.

Он разомкнул объятия и дрожащими руками принялся снимать браслеты. И протянул ей их одной рукой, второй все еще сжимая ее руку.

Перед глазами Аулии возникли золотые браслеты в подрагивающей руке юноши, зажатые большим и указательным пальцем, и именно в этот миг к ней пришло осознание, что то, чем до тех пор была ее жизнь – прямой, как луч, путь, стремящийся к обыденной смерти, без любви или радости, что могли бы его скривить, – все это вдруг изогнулось в окружность, совершенную, как эти браслеты, что сверкают перед ней в солнечном свете. И центром совершенной окружности стал этот миг. Ее пронзила огромная и нежданная радость, преобразившая ее самоё.

Она поцеловала его полуприкрытые глаза и осушила губами слезы, сбегавшие по осунувшимся щекам. Аль-Хакум позволил ей это сделать – он не двигался.

Тогда он медленно разлепил губы и проговорил голосом, с каждым слогом все более слабеющим, под конец – едва слышным шепотом:

– Это станет твоим приданным. Не отпускай меня, пить я больше не хочу.

Девушку охватило предчувствие: ужасное осознание выдавило из ее груди стон. Глаза ее наполнились слезами, и она взмолилась в душе: «Не сейчас, Господи, только не сейчас, да будет благословенно имя Твое. Не теперь, когда мы с ним наконец встретились. Не забирай его к себе теперь, когда ты дал мне его, сжалься надо мной, яви милость…»

Она тихо заплакала. В глухом отчаянии, изо всех сил прижимала она к себе хрупкое тело аль-Хакума, стремясь влить в него свои силы.

Жизнь аль-Хакума угасала. Он дышал с трудом, губы его посинели.

И она уложила его к себе на колени и держала его голову, пока он не перестал дышать. Эти глаза уже никогда не увидят моря. Девушка целовала остывшие губы, ласково касалась щек, поглаживала шрам на плече, гладила его ступни. Потом легла рядом, обняв умершего, и положила руку ему на грудь, все еще надеясь уловить биение сердца или вздох, хоть все это уже было невозможно. Еще несколько часов она повторяла ему на ухо: «Господин мой, не оставляй меня, не покидай меня, господин…»

Однако круг уже замкнулся.

Когда стало смеркаться, она закрыла ему глаза. В последний раз поцеловала в губы, поцеловала его татуировку на лбу и с любовью накрыла тело халатом, как в ее деревне обычно поступали вдовы. Боль потери наполнила ее до краев ослепительно белой свинцовой яростью. Все ее тело напряглось и затвердело, как посох. Она начала стонать и раскачиваться, заламывая руки.

Прощай, аль-Хакум, прощай, любовь; прощайте сны, подарившие счастье, и невероятное море перед глазами; прощай, мир, что лежит за окружающими деревню скалами.

Теперь у нее осталась лишь Лейла.

Она надела браслеты покойного, подняв их выше локтей. Дрожа всем телом, направилась к реке. Когда она до пояса зашла в воду, плач ее стал еще громче, еще пронзительнее. Он перерос в вопль, который издавало все ее тело, внезапно наполнившись неведомой магической силой и яростью. По щекам катились огромные слезы. Поднявшись на цыпочки, она выгнулась дугой и, опершись о свой посох, принялась, как молитву, повторять имя аль-Хакума. Воды маленькой речушки вспенились вокруг нее.

Холодный ветер нагнал черные тучи на красное закатное небо. Внезапная буря накрыла Ачеджар.

С неба посыпались огромные круглые капли. Неистовый смерч, водяной самум, колотил по листьям пальм и крышам хижин. Козы заблеяли, дети разбежались по домам. Пастухи загнали скот в загоны и теперь толпились у дверей, перекрикиваясь, спрашивая друг у друга, что случилось. Это никак не походило на зимний дождь, что заставляет семена лопнуть и превратиться в ростки пшеницы, что выгоняет из-под земли алые цветы водяных анемонов. Эта буря была похожа на сирокко – восточный ветер, оглушающий того, кто его слышит, приходящий вместе с ливнем из тяжелых круглых капель – стеной воды, льющейся в открытые рты кричащих людей, пропитывающей до последней нитки их одежды, валящей наземь стены хижин из хрупкого тоба, порой превращающей песчаные дюны в топкую грязь.

Стоя посреди реки, девушка ощущала не страх, а лишь бескрайнее горе, ведь перед ее внутренним взором по-прежнему стояло застывшее лицо аль-Хакума. Она не задавалась вопросом, как ей удалось вызвать бурю, как удалось сделать так, чтобы небо заплакало с ней вместе. Она рыдала и стенала, пока ей хватало голоса, а когда его не стало, утихли и раскаты грома. Слезы перестали струиться по ее щекам, стих и дождь. Выбившись из сил, она пошла домой.

Лейла в ужасе металась то туда, то сюда. Как только с неба полилась вода, она побежала в хижину чужестранца – там было темно, стены шатались и разламывались под порывами ветра. Она кинулась к неподвижному телу аль-Хакума, накрытому халатом, и поняла, что тот мертв. И ни следа дочери. С горькой тоской, от которой внутри все скрутило, Лейла подумала: «Те демоны – или кто там, – что занесли его сюда, забрали с собой мою дочку, да еще и бурю на нас наслали. Как же я буду жить без Аулии? Будь проклят тот день, когда в нашей деревне появился этот несчастный!»

Охваченная страхом, она выскочила из хижины, в которой, как ей казалось, кишмя кишели демоны. И побрела по Ачеджару, выкрикивая имя Аулии. В ее представлении дочь, как сухой листок, парила в воздухе, над пустыней, в объятиях джинна. Пастухи, трясясь от страха, следили за ней с порогов своих домов, а муж ее, тихий как камень, шептал за ее спиной молитвы.

Наконец ливень прекратился.

И дочь ее молча появилась на тропинке, мокрая до нитки и с таким взглядом, что все онемели. Лейла обняла ее, ни слова не говоря. Мокрая, как была, Аулия легла на свою лежанку, ничем не укрываясь, окутанная лишь трауром. Она ждала, покуда на деревню не падет черное покрывало. Лишь когда на небе зажглась первая звезда, она уснула.

На следующий день, еще до зари, при свете факелов, пастухи похоронили аль-Хакума на том же месте, где был зарыт Рад, его конь. Они завернули тело в бурнус и положили головой к Мекке. Похоронные ритуалы пастухов представляли собой странное смешение религиозных обрядов с древнейшими суевериями. Его опустили в могилу вместе с амулетом: кошелем, который Аулия расшила скромными бусинами своего ожерелья, прежде – ее единственного украшения. Теперь же на ее смуглой руке блестели золотые браслеты, и люди шептались, замечая их.

Али бен-Диреме исполнил перед могилой ритуальный танец, дабы смерть аль-Хакума не навлекла на их деревню несчастия и беды.

Несколько минут люди молились. Пастухи, занятые восстановлением разрушенных бурей жилищ, в считаные дни позабыли об умершем. Аулия вернулась к своим козам и снова стала купаться в реке. Но песен вместе с матерью она больше не пела.

По ночам, вспомнив аль-Хакума, она просыпалась в слезах: «Горе мне, горе, – думала она. – Лучше бы я умерла вместе с ним. Как мне жить с этой болью, которая не дает мне ни есть, ни спать?» И опускала руки на грудь, где зияла мучительная пустота. Она старалась сдерживать рыдания, кусая одеяло, пока ее не одолевала усталость. Видя, как каждый день дочь просыпается с опухшими от слез глазами, Лейла молча обнимала ее. Аулия не сопротивлялась, но и не раскрывала рта. А потом, тихая, печальная и потерянная, шла пасти коз. По вечерам, вместо того чтобы идти на речку, она садилась возле могилы аль-Хакума и играла на дарбуке до тех пор, пока не заводили свои песни цикады.

Однажды ночью ей приснилось, что аль-Хакум отвел ее к реке и там омыл ей ноги. Сон был таким ободряющим, что Аулия открыла глаза и улыбнулась. Словно околдованная, она тихонько, стараясь не разбудить родителей, поднялась, пошла на речку и на берегу преклонила колени.

– Вади, кто сравнится с тобой, бегущим до самого моря, – прошептала она, склонившись к самой воде. Напилась, умылась перед молитвой, долго молилась. А потом прилегла на берегу, опустив правую руку в реку; вода стала убаюкивать ее.

Не убирая руку из журчащих струй, она долго слушала голоса реки и ветра, перебирающего листья деревьев, – пока не уснула с миром в душе. Спустя несколько часов проснулась и вернулась домой, на свою лежанку.

После этой ночи Аулия каждый вечер ждала, пока уснет вся деревня, а потом шла мимо голубых в лунном свете финиковых пальм к реке – и там засыпала на ложе из прохладной травы, погрузив правую руку в текучую воду и укрывшись одеялом.

Она всегда успевала возвратиться домой до того, как родители просыпались.

И вот настала ночь, когда она увидела иной сон: она плывет по морским волнам, обнимая странную птицу пеликана с огромным зобом и темным маслянистым оперением. Птица ничуть ее не боится. Не раскрывая клюва, одним лишь взглядом, птица дает ей понять, что она, Аулия, – владычица моря и всей морской живности. Внизу, в темной прозрачной глубине, Аулия различает очертания огромных рыб и похожих на цветы морских тварей.

Пеликану принадлежат луга водорослей, которые волнуются под беззвучными подводными ветрами, и цветники кораллов, и пещеры с гротами, и все бездонные глубины, морские твари и жемчуга.

Вдруг девушка слышит страшный грохот и видит, как полноводные реки, синее самого неба, низвергаются в море, вздымая высокие, словно дюны, вспененные волны. Поддавшись порыву, Аулия впивается взглядом в глаза птицы и кричит: «Лети!» Пеликан взлетает и кружит в небе над нею.

Проснулась она в полном смятении. Осмотрелась. Ничего не изменилось вокруг: Ачеджар, речка. Однако сама она стала другой. Она отчетливо, до последней мелочи, помнила свой сон: крохотных блошек среди перьев пеликана, соль морской воды на своих губах, оглушительный грохот рек, низвергающих воды в море.

В то утро, когда сквозь пятна солнечного света и тени Аулия гнала своих коз по дороге на пастбище, она обхватила руками голову самой старой в стаде и самой упрямой козы и, уставившись в ее желтый глаз и дрожа от волнения, тихо сказала: «Стой!» Коза остановилась и опустила голову. Аулия встала на колени и велела ей: «Иди!» Коза побежала вперед и догнала свое маленькое стадо.

Обучение началось.

Языки

В пустыне твой взгляд тянется, как ниточка огня, до губы горизонта.

Алый рассвет тускло разливается кровавым пятном космоса. <…> И тогда тебе нужно развести костер с особой тщательностью, что означает – спокойно, терпеливо, словно ухаживаешь за больным, – и взяться за приготовление завтрака: свежие хрустящие хлебцы и чай, благословенные яства. И пламя твоего взгляда в тот момент возляжет на пищу; и Обращенный тихим голосом произнесет подходящие к случаю молитвы.

Ганем. Дневник путешественника (предположительно, конец VIII века), раздел «Об обычаях Обращенных»

Аулия исследовала границы своих способностей. Отдавала приказания козам. Садилась на них верхом и ездила среди скал, подальше от людских глаз. В ее памяти вставало лицо аль-Хакума, его глаза, его смуглые руки с тонкими длинными пальцами.

Однажды утром, грезя о Самарре, она вдруг заметила возле своей ноги императорского скорпиона – наводящего ужас обитателя песчаных дюн. По рассказам пастухов, этот безжалостный охотник на мышей может быстрее гадюки умертвить свою жертву.

И вот один из этих скорпионов, величиной с ладонь, прямо сейчас приближается к ней, подняв пару клешней. Он был такой крупный, что Аулия могла видеть все выступы и впадины на его песочного цвета теле, и тонкие волоски, и алое пятнышко на спинке. И черные острия на клешнях. Эта тварь уж точно не удостаивает своим вниманием пауков и цикад. Этот охотится на мышей и способен умертвить их менее чем за минуту. Аулия сглотнула слюну и тихо застонала.

Взметнулось жало на конце хвоста скорпиона, готовое впиться, – смертоносное, подобное кривой сабле. Аулия собралась и усилием воли направила белую силу, поселившуюся в ее сердце в день смерти аль-Хакума, в свои ладони. Это потребовало от нее такого напряжения, что лицо покрылось потом, по коже побежали мурашки, а из носа потекла кровь. Ее охватил озноб – и не где-нибудь, а под солнцем пустыни Амея. И вот она вытягивает дрожащую руку и, не касаясь хвоста, поднимает скорпиона за клешни. А потом медленно, хорошо понимая, что если магия не сработает, то она умрет, произносит:

– Гей! Аль-Акраб, скорпион, не убивай меня.

Скорпион опустил хвост. И замер. Аулия положила его себе на колени и стала рассматривать: вот два крошечных глаза в верхней части головы и еще одна пара глаз – по одному на конце каждой челюсти. Скорпион пополз вверх по одежде, остановившись возле левой ключицы. Аулия едва не задохнулась от страха. Капающая из носа кровь, смешиваясь с потом, стекала на ее тунику, но она этого не замечала. Единственное, что она ощущала в тот момент, это вес взбирающегося по ней легкого тела. Лапки у скорпиона были сухие, как соломинки. Понадобилось несколько минут, чтобы она наконец поверила: ее голос подчинил скорпиона.

Тогда она погладила его, обводя горизонт горящим взглядом.

Мир вокруг нее стал совсем другим.

И она принялась рассматривать все вокруг, прислушиваться. Глядит на шершавые стволы деревьев и знает, что под корой струится сок. «Хабба, семечко», – шепчет она зернышку пшеницы на своей ладони и понимает, что пшеничное зернышко спит и ждет своего часа – когда его опустят в лоно земли, а потом придет вода и разбудит его.

Аулия познакомилась с самыми разными тварями, населявшими речушку: стоило ей коснуться насекомых, скользивших по поверхности воды, как они останавливались. Лягушки прыгали прямо в руки. Черепаха, старая как скала, вечерами ползала следом за ней и, не сводя с Аулии вековечных своих глаз, смотрела, как она молится.

Журчание воды заполняло ее сны, населяя их голубыми образами и пятнами серебра – жидкими зеркалами, отражающими блики далекого солнца, красного, как раскаленное железо. Она чувствовала, как какая-то сила движется по ее телу подобно глотку воды, что стекает по горлу, даря прохладу. Такое же ощущение давала ей и магия: как холодок в крови, как благословение, приливающее к рукам, к глазам, к языку, хотя сама она и не смогла бы назвать то, что наполняло ее целиком, сближая с лежащим вокруг миром.

В один особенно жаркий летний день, пожалев мать, обливавшуюся пóтом возле очага, где женщина пекла пшеничные лепешки, Аулия отправилась на речку. Там, на берегу, без капли злости или печали, смиренно попросила она, чтобы пошел дождь.

Дождь пошел. Пастухи, обрадовавшись, пустились в пляс под падавшими с неба каплями.

Скорпион возвращался к ней снова и снова. Аулия нарекла его Басрой – в честь порта, где поднялся на корабль Синдбад-мореход. Она уже привыкла ощущать жесткое тело Басры на своей коже, привыкла поглаживать его лапки с тонкими шипами.

– Басра, мой аль-Акраб, маленькая смерть песков, почему ты стал мне другом? – вопрошала она.

Скорпион выгибал хвост и забирался по руке ей на плечо. Дружба со скорпионом была чем-то, что имело отношение к происходившему внутри нее с момента смерти Абу аль-Хакума, – тайной, вызывавшей на ее лице улыбку, несмотря на горечь потери.

Каждое ее утро полнилось теперь самыми невероятными приключениями. Пастушка Аулия брала скорпиона за клешни и укладывала себе на голову, как драгоценное украшение. И это существо держалось за ее волнистые волосы живым амулетом, знаком ее могущества.

Аулия садилась на самую любимую свою козу и забиралась на самые высокие скалы, куда раньше не решалась подниматься со своим небольшим стадом одна.

Однажды утром Басра не появился. Приунывшая Аулия проводила время, отдавая команды козам, пока их догонялки и прыжки окончательно ей не надоели. И тогда она прилегла, вытянувшись на камне. В синей голубизне искрой мелькнул коршун. Аулия вспомнила сон с морской птицей. С трудом влезла она на уступ и принялась кликать коршуна:

– Лети сюда, птица, лети ко мне, спустись сюда, побудь со мной!

Гордая кровожадная птица покорилась голосу, зовущему с неудержимой силой. Покачиваемый ветром, коршун стал спускаться все ниже и ниже, пока с мрачной грацией не спланировал перед Аулией на камень. Красновато-черные перья его блестели, как и желтые, словно пара солнц, глаза. Бледный клюв с продолговатыми черными пятнами загибался книзу.

«Клюв как кривая сабля», – подумала она. Птица развернула крылья, открыв ее взгляду серое оперение на животе. Крылья коршуна в размахе лишь немногим уступали ее собственному росту.

Аулии никогда прежде не приходилось разглядывать коршуна с близкого расстояния. От дикой красоты птицы, покачивающейся перед ней, и изумления перед собственным могуществом у нее перехватило дыхание. Она трепетала как лист. Прошло немало времени, прежде чем она вновь обрела дар речи. Взяла пшеничную лепешку и дрожащей рукой протянула ее коршуну.

– Иди же сюда, подойди… О, непокорный, вольный коршун, рожденный в скалах, хочешь хлеба?

В ответ коршун заклекотал. Сложил крылья. Снова что-то прокричал и посмотрел ей в глаза. Прошло несколько минут: девушка и хищная птица глядели друг на друга. Лепешка упала на землю.

К Аулии пришло осознание: она не способна понять, что хотел сообщить ей коршун. Это ее смутило. Скорпион Басра и безымянная черепаха, живущая в реке, были тварями молчаливыми. Но как же понять язык тех, кто клекочет, мычит, лает?

Все, что ловит ее слух, – это голоса: и неустанное жужжание мух, и шелест ветра в ветвях фигового дерева, и серебристое журчание реки… Аулия осознала простую вещь: то, что ее понимают животные, есть чудо; но оно останется неполным, если и она сама не научится их понимать.

Ей придется хорошенько подумать и увидеть еще много снов, чтобы справиться с этой задачей: голубые сны на берегу реки всегда давали ей ответы, в них ей являлись знаки и образы. Она несмело подошла к птице и поцеловала величественную голову коршуна. Потом погладила его по спине и сказала:

– Прости меня, прости за то, что заставила тебя спуститься с неба, но не смогла понять твоих речей. Лети.

С оглушительным хлопаньем крыльев коршун взмыл в небо.

Птица давно уже скрылась за горизонтом, а Аулия все сидела, глубоко задумавшись: «Самая малая козочка в моем стаде знает, верно, много такого, что мне неведомо. Совсем нехорошо, что я их не понимаю. Что же мне делать?»

Путь к пониманию живых тварей открылся ей несколько дней спустя, притом в ту редкую минуту, когда она вовсе об этом не думала.

А случилось следующее: Аулия выпила прокисшего молока.

Первым, что она почувствовала, была тошнота. Потом пришли боль, рвота и жар, охвативший все тело и раскаливший выдыхаемый воздух, кроме того, вдруг начался озноб, от которого на руках и затылке волосы у нее встали дыбом. Лейла уложила дочь и заставила ее выпить чаю с солью и медом. Тело все больше горело, кровь чуть ли не вскипала в жилах, пот струился между грудей.

И она провалилась в сон, и в этом сне Басра ползал из угла в угол по родительскому дому. Левая нога у нее пульсировала от боли.

«Это Басра, мой скорпион, он меня ужалил», – стонала ночью во сне Аулия, пока родители мирно спали. И вот в дверях показался Абу аль-Хакум, верхом на своем коне. В голубом свете луны сияли его скулы и кудри. Развязанный тюрбан висел у него на шее. Невидимый ветер раздувал его бурнус, а также гриву Рада, бившего копытом в ничем не нарушаемой тишине. Конь наклонил голову, и в его круглом зрачке Аулия увидела собственное отражение.

Она хотела закричать, но не смогла. Открыла рот, но оттуда не вылетело ни звука. Протянула руки навстречу Абу аль-Хакуму. Призрачный конь и его всадник подошли ближе. Юноша наклонился, взял ее руку и поцеловал холодными губами.

Боль исчезла. Аулия попыталась подняться с лежанки, чтобы пойти вслед за ним, но аль-Хакум поднял в знак прощания руку и проговорил:

– Гей, Аулия, слушай. Забудь известные тебе слова и – слушай.

Она проснулась.

Теперь ее слух улавливал размеренное дыхание спящих родителей, она слышала пение цикад. «Как громко поют цикады, – подумала она. – Будто колокольчики звенят. Много, много колокольчиков».

Возбужденный слух девушки преобразил металлический стрекот цикад в звон цимбал. Прихрамывая, Аулия дошла до двери и выглянула наружу. Ощутила себя легкой, пустой. Каждый ее шаг казался толчком, от которого можно взлететь. Пение заполнило ее тело. Цикады пели:

– Воспоем звезду Теццег Улли[3], ярчайшую звезду, владычицу запада, проводницу Аманар[4]. Будем петь, сестры, ведь вокруг ночь – нас слушают звезды.

Она медленно вышла из хижины. Нашла в кустах одну цикаду, взяла ее в руку. Ощутила тоненькие жесткие лапки почти невесомого насекомого. Потом поднесла его к уху. В ее голове не оставалось ни единого человеческого слова, зато теперь она отлично понимала, о чем поет цикада:

– Теццег Улли, владычица запада. Пой же и ты, дева, которая слышит. Узнай языки всех тварей на свете. Это и есть магия, чародейство. Слушай наши голоса, чародейка, и голоса тех, кто населяет ночь.

Она прошептала в ответ:

– Я не знаю имен звезд. Идем со мной.

С цикадой в руке вернулась она в хижину, на свою лежанку. Той ночью она узнала имена всех звезд, что чередой проходили над деревней по небосводу. Когда она проснулась, цикады уже не было. Не было и лихорадки.

Чародейка – так сказала цикада. Чародейка! Теперь у нее было слово для наполнявшей ее сверкающей силы. Как в сказках Абу аль-Хакума. Теперь она, Аулия, хромоножка, стала чародейкой.

Когда родители проснулись, она, с тайной радостью в сердце, пожелала им доброго утра. Лейла, счастливая от того, что у дочки больше нет жара и на лице ее впервые за долгие недели цветет улыбка, заварила и разлила чай, положив меда в каждую чашку. Аулии показалось, что у чая сегодня другой вкус – более насыщенный, более богатый. Ее язык заметил: вот суть и жизнь мяты – ее сладкий и свежий сок; вот вкус воды, после знакомства с огнем он уже не тот; а вот у меда – привкус трудолюбия пчел. Мир заговорил с ней на множестве языков: через вкус, вес и объем предметов, через их запах. Ей оставалось внимательно слушать.

Аулия выгнала из загона коз. В то утро она огибала скалы, прислушиваясь к тому, что говорят ее козы. Задавала им вопросы на своем языке, а козы отвечали ей на своем. Козы блеяли, и впервые в жизни она могла их понимать. Ловя взгляды их вытянутых прямоугольных зрачков, она узнала, как ветер формировал эти скалы и как в результате получились окружающие Ачеджар стены – гары.

Живущие в речке лягушки вели бесконечные беседы о воде и о рыбах, об оазисах, о сети подземных рек – вен пустыни, пульсирующих под кожей песчаных дюн. Она следовала в скалах за коршуном, пытаясь повторить руками взмахи его крыльев. Сев перед ним на корточки, раз за разом, пока не садился голос, подражала она его крику.

Правой рукой она научилась повторять движения скорпиона: сгибала указательный палец и втыкала в песок ноготь, как Басра вонзал свое жало.

Тело ее превратилось в инструмент познания. Это стало ее ритуалом: наблюдать, изучать жизнь вплоть до полного слияния с животными, которыми она повелевала. Часами занималась Аулия магией: училась приветствовать солнце и молиться ему – раздевшись догола, не обращая внимания на обжигающие кожу жаркие лучи. Училась пить из колодца и разгадывать темные тайны его глубин, училась прослеживать родословную жалкой пшеничной лепешки, отправляемой в рот, училась слушать голоса ветров и понимать, куда они летят.

Она часами сидела перед огнем, разглядывая языки пламени, превращавшие поленья в длинные красные угли, засыпанные золой, и задавалась вопросом, почему звери боятся огня, а людям он служит.

«Кто первым смог пленить молнию?» – думала она.

Ее занимал и этот вопрос, и многое другое, так как она знала: все имеет свое значение и свое тайное имя. И их нужно раскрыть.

Жители деревни терялись в догадках: хромоножка стала еще молчаливее, но грустной не казалась. Ее как будто и вовсе здесь не было: теперь никому не удавалось выдумать шутку, от которой она бы расплакалась.

Многие считали, что от горя она тронулась умом, что именно по этой причине она то беспричинно смеется, то беседует с деревьями и животными.

С момента смерти аль-Хакума дети больше ее не видели. Она уходила задолго до рассвета, а возвращалась в деревню поздно, окруженная неизменно послушными ей козами.

Родители уже давно запретили детям общаться с ней, но находились и такие, кто был готов ослушаться этого запрета. Кое у кого из таких ослушников странная безмятежность, появившаяся в ее лице после смерти чужестранца, вызывала жалость, у прочих же накопились для нее новые оскорбления и очень хотелось их опробовать. Однако она уходила со своими козами далеко и там, среди скал, терялась, делаясь для них недоступной.

Лейла не знала, что и думать: она попыталась поговорить с дочкой об аль-Хакуме. Но та лишь улыбнулась и ласково погладила ее по щеке.

Родители даже не догадывались, что дочь их уходит из дома по ночам, чтобы петь с цикадами, старательно подражая металлическим голосам насекомых, и спать на берегу речки, опустив руку в ее струи.

Она выучила имена звезд. Небо превратилось для нее в целый ковер светлячков, затканный клинками, воинами и драконами, что кружат в бесконечном неспешном танце. Не обученная грамоте Аулия читала великую книгу Вселенной. И делала это сосредоточенно, ничто не могло отвлечь ее от этого занятия.

Коршун назвал ей имена ветров, а также научил ритуалам, помогающим усмирить ветер пустыни – ветер, способный в бешеной ярости содрать мясо с костей, а сами кости размолоть в пыль. Она выучила наизусть заклинание, отвращающее самум и кашмир.

Солью и камешками выкладывала круг чародейка. Встав в самую его середину вместе с коршуном, брала горсть песка и сдувала его с ладони, порождая маленькую песчаную бурю. Потом брала в каждую руку по птичьему перу и произносила следующие слова:

– Не преграждай мне путь, я – как коршун, я – как ястреб, я – Аулия, я знаю твои имена. Я ищу то, что ищешь ты, я найду то, что находишь ты, ветер песков, ты, кашмир, ты, самум – господин песков.

Басра тихо шевелил клешнями, сидя на камне; козы паслись поблизости.

Чародейка двигала руками и бормотала, устанавливая узы меж собой и тем, что ее окружало.

Огонь

Наступил день летнего солнцестояния, а с ним и праздники, называемые «ансара». В эти дни люди зажигали костры, окуривали дымом и обмахивали пучками мяты дороги и дома. Золу собирали и хранили в особой емкости, чтобы потом весь год использовать для лечения страждущих.

На следующий после праздника день, когда Аулия еще не вставала с лежанки, в хижину решительно вошел отец с горшком, полным золы, а за ним – Али бен-Диреме с таким же горшком.

– Лежи спокойно, Аулия, – скомандовал Юша. Али бен-Диреме сунул руку в свой горшок, а потом высыпал горку пышущей жаром золы на левую грудь Аулии. Она вскрикнула от боли. Не обращая внимания на перепуганную Лейлу, которая в тревоге заламывала руки, мужчины насыпали золы в глаза Аулии и принялись втирать, пока обжигающий порошок не проник под крепко сжатые веки и из глаз не полились слезы. После этого они взялись за губы, зола тотчас попала в рот, и Аулия закашлялась. Ее кожа покрылась волдырями ожогов. Наконец они закончили. Вся в золе с головы до пят, Аулия, обливаясь слезами и припадая на левую ногу, метнулась из хижины и к реке – омыться.

Вернувшись, она застала ожесточенный спор родителей.

– В нее вселился дух чужестранца, она – маджнун, одержимая. Ты что, не понимаешь? – кричал отец.

– Она просто тоскует, – отвечала Лейла, вся сжавшись, с заплаканным лицом.

– Да ведь она с самого своего рождения непохожа на других. Хромая… И не только это – вспомни, как она говорила, как смотрела на нас. Есть в ней что-то, что меня пугает. Мало того – она отказалась мне подчиняться. Джинн, демон – вот кто она такая!

Лейле вспомнилось, как в детстве Аулия наливала несколько капель воды себе на ладошку и объявляла, когда пойдет дождь. Страх омрачил ее взор. Она опустила голову.

– Я не желаю, чтобы она и дальше жила вместе с нами. Если не переменится, придется увести ее подальше и оставить в пустыне.

Аулия почувствовала, как обрывается ее сердце, и разрыдалась. Мать с отцом заметили ее на пороге – мокрую, с обожженной кожей и красными, воспаленными от золы глазами. Лейла подошла и взяла ее за руку. Усадила на пол рядом с собой. А потом обняла дочь и укачивала, как в детстве, пока та не уснула. И тогда Лейла снова заплакала.

Чародейка принялась расспрашивать коз, коршуна, лягушек, цикад: почему отец решил, что она – плохая. Ни одно животное не смогло ей ответить. И даже собаки, считавшие, что уж они-то людей понимают, ничем не помогли.

Больше она не улыбалась. Уходила как можно дальше от деревни и проводила утренние часы в обществе коз и скорпиона, в молчании. Вспоминала Абу аль-Хакума, теребила золотые браслеты. Порой плакала.

Хамдонна была заинтригована случившейся с Аулией переменой. Ведь когда-то они вместе играли. Она была привязана к хромоножке. И ей очень хотелось узнать, куда же та ходит пасти коз – одна, подальше от других пастухов. Однажды утром Хамдонна незаметно пошла следом за ней. Она слышала, как Аулия разговаривает с козами, и видела, как те ей повинуются. С удивлением наблюдала она, как Аулия садится верхом на Бахию, самую крупную в стаде козу, и та ее возит. Изумление Хамдонны возросло еще больше. «Может, она и вправду колдунья», – сказала она себе.

Хамдонна незаметно следовала за Аулией всеми ее тайными тропами и в конце концов добралась до скалы, где девушку поджидал Басра. И там она стала свидетельницей ужасной сцены: огромный скорпион взбирается по одежде Аулии, она же ласково его поглаживает и даже сажает себе на лоб. Потом Аулия прилегла в тени вздремнуть. А Хамдонна, зажав рот, побежала назад, торопясь рассказать обо всем своей матери.

Чародейка спала. Она не видела их приближения. У нее не было времени спрятать Басру, укрыть его от гневного отцовского взгляда. Аулия предстала пред отцом со скорпионом в руке, а стоявшие по кругу пастухи глядели на нее выпученными от страха глазами.

– Эй ты, дьявольское отродье… – процедил сквозь зубы ее отец. – Брось эту тварь, или я забью тебя камнями.

Он поднял с земли камень и сделал шаг вперед.

– Нет, пожалуйста, нет! Да пребудет со мной Аллах… – со слезами на глазах выговорила Аулия. И положила скорпиона на землю. Басра начал движение в сторону пастухов. Все попятились, крича от страха. Аулия коснулась рукой спинки скорпиона и сказала, обращаясь к нему:

– Стой, Басра. Не двигайся. Видишь, отец? Он мой, он меня слушается.

И перевела взгляд на тех, кто стоял вокруг нее. Заметила страх на лицах. И заплакала. Отец ее завопил:

– Я ж говорил тебе, женщина! Она одержима духом чужака, этого демона, что сдох тут, среди нас, как собака, но успел вдохнуть в нее проклятие! Наш долг – изгнать ее!

Аулия поднялась. Что-то внутри нее оборвалось, когда она услышала слова, которыми поминает Абу аль-Хакума ее отец. Из глотки ее вырвался дикий звериный крик.

Камнем, зажатым в руке, отец раздавил Басру.

Сердце Аулии рассыпалось в ее груди на мельчайшие осколки. Перед глазами поднялась застлавшая все вокруг красная пелена. Она опустилась на колени, взяла в руки раздавленное тельце скорпиона.

– Прости меня, Басра, прости. Это моя вина!

Отец схватил ее за волосы и одним рывком поднял на ноги.

Аулия почувствовала, как ноги у нее подгибаются. С пересохшим ртом, сквозь кровавую пелену перед глазами она смутно различала искаженное бешенством лицо Юши, а он все выкрикивал и выкрикивал ужасные, кинжалами ранящие ее слова.

Лейла, вся в слезах, без конца повторяла:

– Отпусти же ее, отпусти! Разве это не наша дочь?

– Это – дьявол, а не наша дочь. И чтоб ноги ее больше в нашей деревне не было!

Он отпустил ее. Упав на колени, сжавшись в комок, Аулия смотрела в спины уходящих. Отец громко кричал, мать – рыдала. Али бен-Диреме о чем-то говорил пастухам, а те молча слушали и время от времени оборачивались, глядя на нее с ненавистью. Аулия опустила глаза и взглянула на грудь, удивляясь, что не видит пропитавшей ее тунику крови: как странно, ведь от боли, пронзившей грудь, дышать почти невозможно. Теперь ей еще хуже, чем после смерти аль-Хакума. Тогда мир вокруг нее опустел, лишился для нее смысла. Теперь же он превратился в пылающие руины, горячие угли костра, от малейшего прикосновения к которым разрывается грудь.

Оставшись в одиночестве, с трупиком скорпиона в руках, она ощутила, как тоска и ярость накрывают ее с головой. Задумалась, не вызвать ли ей сирокко, не устроить ли песчаную бурю, чтобы та погребла деревню, погасила ненависть в сердце ее отца и страх в остальных сердцах. Однако тут же явилась мысль о матери, а потом она вспомнила о животных, с которыми вела долгие беседы. Подумала и о речушке: вади пересохнет. Постепенно Аулия успокоилась, слезы ее иссякли. И она пошла туда, где похоронили Абу аль-Хакума, и до темноты молилась на его могиле. К закату решение было принято: она не будет просить прощения, не будет обещать исправиться. Нет, она просто соберет свои вещи и уйдет из деревни.

Если выживет, то, возможно, дойдет до моря.

Когда, по ее прикидкам, в деревне все уже спали, она вернулась домой. И очень удивилась, обнаружив мать на пороге хижины: та сидела и смотрела прямо перед собой странным стеклянным взглядом, без всякого выражения.

– Я ухожу. Помоги мне собраться.

Лейла ничего не ответила. Молча встала, зашла в хижину и, вернувшись с котомкой, протянула ее дочери. Аулия заглянула внутрь. Пшеничные лепешки, финики, сыр, два крепко закупоренных меха с медом и три бурдюка с водой: вся провизия, что была в их доме.

– Спасибо тебе за то, что ты меня любила. За твою доброту я отплачу тебе стократ. Клянусь Аллахом во имя Аллаха!

Потом взяла не проронившую ни слова мать за руку и повела ее по тропинке к реке. Там, все еще держа мать за руку, она позволила магической силе выплеснуться в свое горло и медленно позвала:

– Хамама, Хамама, птичка.

Зашелестела листва смоковницы: с дерева, хлопая крыльями, слетела горлица и опустилась на плечо Аулии. Лейла почувствовала, как дочкины пальцы, ставшие вдруг горячими, сильно сжали ее руку. Она видела, как покрылся капельками пота ее лоб, как проступили бисеринки на верхней губе, как приподнялись волоски на ее руках. Но Лейла не испугалась.

Дочка отпустила руку матери и посохом начертила круг на песке. Сняла с головы платок и привязала его к птичьей лапке. Воткнула в центр круга палочку и обвязала ее другим углом платка.

Потом взяла горлинку в руки, что-то ей тихонько сказала и опустила птицу на землю. Горлинка принялась ходить по кругу, и круги эти все уменьшались и уменьшались, пока птица не оказалась у палочки. Девушка все это время тихо покачивалась из стороны в сторону, запрокинув голову. Горлинка принялась клевать палочку. Аулия развязала ее, коснулась птичьей головки губами – горлинка улетела и исчезла во мраке ночи.

– Видишь, мама? Я вернусь. Это был обряд на возвращение. Гей! А теперь я благословлю тебя.

Аулия поднялась на валун и возложила обе руки на голову матери. Лейле показалось, что дочкины ладони светятся; она ощутила наполнившее ее умиротворение – и смогла наконец заплакать. Женщина плакала от горя – она теряла дочь; но в то же время и от радости, и осознания того, что ничего плохого с душой ее девочки не случилось.

Мать следовала за дочкой по деревне, а Аулия благословляла все, что встречалось ей по пути: пальмы и коз, хижины и собак. Тоненькая фигурка кружилась, подняв над собой посох, сыпавший вокруг искрами, подобно горящей ветке. Чародейка что-то тихонько напевала. Свет, которым была уже наполнена Лейла, начал распространяться по деревне, и вскоре все селение заискрилось, как стекло в лунном свете. Собаки, козы, петухи – все они, обведенные святящимися нимбами, хранили молчание. Цикады, сверкая, как звездочки, умолкли. И никто не проснулся.

Дойдя до реки, Аулия вошла в воду и повернула вниз по течению. Ее мать, подняв сумку выше, вступила в воду вслед за ней. Аулия шла, уставив взгляд в черную линию горизонта.

Деревня уже осталась позади. Лейла никогда в жизни не решалась удаляться от деревни, не осмеливалась заходить за окружающие селение скалы. Когда русло реки сильно сузилось, Аулия обернулась, обняла мать, взяла из ее рук котомку и перекинула себе через плечо.

Она подняла глаза к небу и резко, так что звук эхом отозвался в ночи, кликнула коршуна. Ответа не было, но Аулия с улыбкой ждала, оперев щеку о кулак, сжимающий посох.

И вот – изумленная Лейла услыхала громкое хлопанье крыльев. В нескольких метрах от них приземлился огромный коршун.

– Мама, – сказала Аулия. – Это вольный аль-Хурмак, он – мой проводник.

Мать и дочь крепко обнялись. Лейла всхлипывала. Аулия улыбалась. Твердыми пальцами дочь все гладила и гладила мать по голове, пока Лейла не успокоилась. Они поцеловали друг другу лоб, руки, потом расцеловались в губы.

Когда Лейла вернулась в Ачеджар, было уже светло.

Дорога

Для араба-бедуина ад – небо с пылающим на нем солнцем, а само солнце – не что иное, как старая и злая жена: сильная, костлявая и ненавидящая, она иссушает пастбища и кожу мужчин. Луна же, напротив, видится ему живым и легким на подъем юношей, который хранит покой кочевника, когда тот спит, и служит ему проводником, когда тот пускается в путь ночью. А еще он приносит дождь и утреннюю росу, что падет на каждую травинку. Араб-кочевник имеет несчастье быть мужем солнца. Проведя с супругой ночь, он становится худым и изможденным. Чтобы восстановить силы, ему требуется не меньше месяца.

Из Записок Брюса Чатвина

Небо раскинулось над головой синим, как сердце пламени, колоколом. Лощина, в которой текла речушка, расширялась по мере того, как Аулия все дальше и дальше уходила в пустыню; река тоже растекалась, а вода в ней делалась все мутнее и темнее и теперь уже едва доходила девушке до щиколоток. Живущие по берегам лягушки куда-то пропали.

На горизонте виднелись очертания гор. Аулия знала: они только кажутся небольшими, на самом же деле горы эти – колоссальных размеров. Каменные хребты, окрашенные в синее и лиловое, приводили ее в изумление: они были гораздо выше окружавших Ачеджар скал. Пустыня оказалась невообразимо широкой. Аулии были пока непонятны разбросанные тут и там по пустыне знаки, она еще только училась их подмечать: заросли кустарника, темное пятно акаций, разные цвета дюн. Как будто сама она родилась не в песках. Только теперь, проникнув, подобно караванам и кочевникам, в сердце пустыни, она становилась ее частью.

Счет прошедшим дням Аулия вела, опуская в котомку по камешку: по одному за каждый день, приближавший ее к океану. Она упрямо выискивала признаки этого приближения: ей казалось, что она увидит, сможет разглядеть их в скелете змеи, в засохшем колодце, в панцире жука.

Когда солнце склонялось к закату, к ней прилетал аль-Хурмак, чтобы поужинать в ее компании. Аулия отводила взгляд от огромной птицы, терзающей клювом то маленького пустынного кролика песочного цвета, то змею. Сама она с трудом вскрывала раковины и жевала мясо моллюсков, которых находила между камнями на дне речушки. По вкусу было похоже на сыр, но во рту оставался горький привкус.

После еды она плотнее закутывалась в шерстяной халат и посохом очерчивала вокруг себя и коршуна круг. Потом вставала на колени, большими пальцами рук затыкала себе уши, указательными закрывала глаза, а средними ноздри – отделяла себя от запахов, звуков и света. И начинала дышать через рот, все быстрее и быстрее. Так девушка погружалась в транс, начиная слышать голоса предков-кочевников, и голоса эти диктовали ей особые защитные слова. Кто были эти предки – Аулия не имела ни малейшего понятия. Порой ей не удавалось проследить даже нити своих собственных мыслей и предчувствий. Что-то внутри нее нашептывало важные сведения о пустыне: этот переход пробудил воспоминания, спавшие глубоко в крови кочевников, которая текла и в ее жилах.

Выслушав голоса, она вытягивалась на земле, стараясь устроиться возле больших валунов, окаймлявших берега речушки, и пыталась расслабить мышцы сведенных усталостью икр.

Ночи с течением времени становились все холоднее, и она укладывалась спать между камней, долго хранивших дневное тепло.

Однажды ночью Аулия принялась расспрашивать коршуна:

– Скажи мне, вольная птица, ты видел море?

– Нет, никогда, – ответил ей коршун. – Мне приходилось летать вдоль реки, но я вижу только пески да кустарник. Да неподалеку отсюда есть акация. Под ней спит шакал. А ты точно знаешь, что море существует?

– Да, – отвечала она, улыбаясь и дрожа от холода. – Совершенно точно, потому что я видела его во сне. Разве ты не знаешь, Непокорный, что все реки текут к морю?

– Я ничего не знаю о воде. Мне известно имя тех гор, что виднеются на юге, – их называют Хоггар. И я знаю ветра. Я пил воду из этой реки, а также из нескольких прудов, но в прудах вода часто соленая и протухшая. Я нашел оазис Хауаси – «того, кто не пьет». Туда на водопой приходят звери и мирно, бок о бок, пьют воду: львы с ланями, гиена рядом с кроликом, – однако моря я не видел.

Глубоко задумавшись, Аулия умолкла и принялась растирать свои мозоли песком, чтобы они подсохли. Потом встала, погладила птицу по голове и снова улеглась, глядя в небо.

Много позже, когда ночь уже полностью вступила в свои права, она вдруг спросила:

– А этот Хауаси – он кто? Человек? Или длинноухий лис?

Коршун, проснувшись, распушил перья.

– Не человек. Он белый, с длинными рогами. Из всех, кто ходит по земле, он – единственный, кто пропускает ветер под копытами, как я – под крыльями. Он чует воду, что струится под песком: слушает ее, вынюхивает. Ищет ее там, куда покажет молния.

– Так это коза?

– Козы только и умеют, что карабкаться вверх, – презрительно ответила птица. – Хауаси – любимое дитя пустыни. Люди это знают. А теперь спи. Завтра мне на охоту.

Аулия уснула.

Иногда, сквозь сон, в лунном свете ей виделись силуэты самых фантастических животных: звери ходили вокруг нее и коршуна кругами, их влекло любопытство, а может, и голод. Она их не боялась. Творимая ею магия была как стеклянный колпак, накрывавший ее и коршуна, он укреплял их силы. Слова заклинаний представлялись кирпичиками воздвигаемой ею защитной стены.

И так крепка была ее вера в эту силу, что она не испугалась даже в ту ночь, когда по внешнюю сторону очерченного ею круга растянулась пантера. Тяжело дыша, огромная кошка обвела ее взглядом прищуренных глаз. Аулия почуяла сильнейший запах, исходивший от шкуры хищника: пахло мочой, мускусом и кровью. Подобно теплому ветерку долетало до Аулии зловонное дыхание. Пантера опустила голову на огромные лапы, и взгляды зверя и девушки надолго скрестились. Глаза дикой кошки засветились в ночной тьме.

Коршун под защитой заклинания спокойно спал, сунув голову под крыло.

Аулии вспомнилась пантера, которую она видела в одном из снов, гуляя по улицам Самарры. То был изукрашенный драгоценными камнями несчастный зверь: кипя от злости, пантера глухо рычала, когда к ней кто-то приближался, однако толстая золотая цепь сковывала ее движения. Мальчишки швырялись в нее семечками и скорлупой от фисташек.

– Я – чародейка, – шепотом обратилась Аулия к пантере, которая, раздувая ноздри, принюхивалась к запаху человека, – я вовсе не твоя добыча, и я не охочусь на тебя.

Пантера, выслушав ее, немедленно поднялась. И неспешно, царственно ушла прочь, ни разу не обернувшись.

Миновало еще несколько ночей, и Аулия вновь спросила коршуна: кто же он, этот Хауаси? Не ответив, аль-Хурмак улетел. Вскоре слух девушки уловил более громкий, чем обычно, шелест крыльев, и перед ней, на скале, появились аль-Хурмак и небольшая синяя птичка с высоким черным хохолком. Птичка слетела на указательный палец Аулии. Она почувствовала, как жесткие птичьи лапки обхватили ее палец, увидела длинные перья хохолка, острый клюв. И поняла, что эта птица – удод.

– Так ты – Худ-Худ? – спросила она. – Тот самый, кто привел птиц на гору Эльбрус, к королю птиц Симургу, в гнездо, устроенное на столбах из черного дерева, столетника и сандала?

Птичка подтвердила. Аулия повернулась к коршуну и сказала:

– Али бен-Диреме, сеятель дождя в моей деревне, учил нас, что на удода охотиться запрещено, потому что на его клюве написано слово бисмилах, что значит «имя Бога».

Птичка склонила головку и взглянула на нее глазом алого цвета.

– Аль-Саалаам. Истинная правда. Можешь прочесть имя Бога на моем клюве.

– Я не умею читать. Кроме того, ночью я очень плохо вижу, – отозвалась Аулия.

– Я прилетел, чтобы рассказать тебе о Хауаси, о чародейка, – проговорил Худ-Худ.

Голосок у удода был высокий, но звучал неторопливо, даже торжественно.

Аулия улыбнулась. Птичка расправила крылья и заговорила:

– Он Отшельник, и на лбу его есть отметина – рог Каркадана. Такие, как он, родятся на берегу Аль-Каусара, куда стекают воды Рая. Это единственное место в пустыне, где не бывает бурь. В начале жизни они вкушают воду Аль-Каусара, из источника Сельсебиль, – наичистейшую и наисладчайшую. Именно поэтому Отшельник умеет переносить жажду и может почуять воду на расстоянии нескольких дней пути. Ведь он вскормлен молоком матери и вспоен райскими водами.

Церемонно, словно маленький визирь из сказки, удод вновь сложил крылья и склонил головку набок.

Аулия задала еще один вопрос:

– Где я могу его найти? Он согласится провести меня к морю?

– Не ищи его. Если этому суждено случиться, он сам тебя найдет. Бисмилах!

Маленькие коготки разомкнулись, удод взмыл вверх и быстро исчез в темноте.

Жар солнца

«Если этому суждено случиться, он сам тебя найдет», – сказал ей удод. И когда же это будет? – спрашивала себя Аулия. Ей было странно думать о поисках антилопы, существа быстроногого и ускользающего, когда само море – огромное пространство, отец всех рек – словно пряталось от нее.

Котомка ее уже сильно потеряла в весе, хотя Аулия и продолжала складывать туда камешки, по одному за каждый прошедший день.

Валуны и остроконечные камни, окаймлявшие русло речушки, становились все мельче. Мало-помалу сужалась и река.

Аулия, слушаясь голосов, звучавших у нее внутри, когда она пребывала в трансе, расходовала свои припасы бережливо.

После нескольких дней пути по голой, лишенной даже кустов земле ей встретилась акация. И она направилась прямиком к дереву, влекомая желанием посидеть в тени. В тощей кроне было устроено гнездо. С огромным трудом, ведь сил в ее теле оставалось все меньше, она забралась на дерево и съела все яйца. Скорлупу она спрятала в котомку – на потом и тут же прочла молитву, испрашивая прощения за покражу.

Как бы ей хотелось, чтобы волшебство ее было столь же могущественным, как в сказках об Аладдине, в которых ифрит лампы одним своим словом мог накрыть стол, ломившийся от персиков и пиал с рисом!

Небо, чистое и безоблачное, как бескрайний лист отполированного до блеска металла, давило на нее своей синью.

Ей вспомнился Ачеджар с его хижинами, укрывшимися от тяжести небес за высокими скалами. Она страстно желала дойти до далеких гор, чтобы найти защиту в их отрогах, но голоса сообщали ей, что до гор еще далеко. Голоса предков – погонщиков верблюдов, проводников, женщин, умевших, пока звучит песня, поставить и убрать палатку. Они предупреждали: «Будь осторожна…»

Однажды ночью Аулии приснились танцы, которыми ее деревня встречала весну. Приветствуя самое доброе время года, мужчины били в барабаны, играли на флейтах-замбрах и пели. Юноши и девушки, все вместе, плясали до упаду. Днем же никто не работал, не делалось совсем ничего, за исключением приготовления пищи. Семьи, в которых сыновья к весне обзавелись невестами, играли свадьбы. Аулии снился аромат жаренного на углях мяса с листочками мяты, запах пшеничных лепешек; снился вкус сирбачи – риса с чесноком; снились горящие факелы и поющие голоса. Во сне Лейла ласково гладила ее по волосам, пока они вместе любовались причудливой игрой пламени от костров: красные отблески мелькали на беленых стенах.

Когда она проснулась, из ее груди исторгся стон: небо над пустыней было все так же безбрежно.

В сумке скопилось больше шести десятков камешков. Аулия высыпала их на песок.

Ей стало страшно. В тот же вечер из-под камней к ней вышел скорпион. По сравнению с Басрой он был меньше и краснее. Радуясь его появлению, она протянула руку и сказала:

– Аль-Саалаам. Чего ты хочешь, малыш?

Аулия ожидала, что скорпион остановится, что она привычно возьмет его за клешни и посадит к себе на плечо. И что он, как Басра, станет ей другом и будет с нею по утрам и изредка, пока коршун охотится, – по вечерам. Но скорпион и не подумал остановиться.

Он все шел вперед, выставив перед собой клешни, подняв и выгнув над своей спиной хвост с жалом. Аулия попятилась, и скорпион, подбежав к ее голой ноге, чуть было не ужалил ее.

– Храни меня, Аллах! – вскрикнула она, испугавшись. – Ты хочешь меня убить? Назад!

Скорпион продвинулся еще немного. Аулия не смогла вовремя вспомнить, что в таком случае следует делать, и раздавила его посохом. И долго сидела, смущенная, глядя на мертвое тельце на своей ладони.

А вечером у нее возникли трудности с начертанием защитного круга.

«Как нужно: справа налево или слева направо?» – задумалась она.

Вдруг позабылись слова заклинания, которые должно произносить, когда рисуешь круг. Дрожа всем телом, она начертила его как смогла, но не вспомнила про перья, кусочки кожи и молитву. В голову ее потоком хлынули шелестящие голоса. Они говорили о бурях, и как они сбивались с пути, и как тогда приходилось пить кровь верблюдов. Аулия, упав на колени, опустила голову, зажмурила глаза и заткнула уши.

В ту ночь она спала, опустив руку в воду, как и прежде. Но на этот раз бегущие струи не принесли облегчения. Проснувшись, она увидела, что коршуна возле нее нет. Сейчас он наверняка уже рассекал небо в поисках добычи, стремясь утолить голод и жажду. Настал полдень, солнце обжигало кожу, но Аулию знобило. Началась лихорадка.

Встречавшиеся по краям лощины невысокие камни не давали тени. Она хорошо помнила, как умер аль-Хакум, и сердце ее объял страх.

– Что будет со мной, если мне встретится то, что убило его? – спрашивала она сама себя.

Она поднялась и прошла несколько метров; ее лихорадило. Солнце лишило ее чувств. Когда она пришла в себя, то на секунду решила, что заблудилась. Она встала, пошатнулась и снова упала на землю. Добралась до воды на четвереньках. И проспала там весь день и всю ночь.

Речушка истончилась до ручейка, превратившись в узкий шрам на бескрайней коже пустыни.

Пески

На неведающей тени земле время будто остановилось: темнеет внезапно и так же внезапно холодает. Почти весь день – одно долгое безжалостное утро.

Конусы золотисто-желтого песка следуют один за другим, нет им конца и края.

Отчаявшись, Аулия вызвала дождь, но скудные капли, едва выпав, немедленно испарились, не вызвав к жизни ни одного росточка, ни единой зеленой травинки, которую она могла бы положить себе в рот.

Заметила птиц, однако ее пересохшее горло смогло издать только слабый шелест: птицы не услышали или не поняли.

Пеший путь изматывает так, что сил на заклинания уже нет. С наступлением ночи она, изнуренная, проваливается в глухое, без сновидений, забытье вблизи коршуна. Слова заклинания-оберега позабыты: круг теперь – всего лишь еле видная черта на песке, защитной силы у него нет. Голоса либо хранят молчание, либо оглушают не поддающимся разумению гвалтом, от которого раскалывается голова.

Речушка так сузилась и обмелела, что журчания воды уже нет. Теперь говорит только пустыня – колосс, голос которого оглушает.

«Я – чародейка», – твердит Аулия в полубреду, с трудом разлепляя губы; но слово это, похоже, уже не несет смысла.

– Я не должна бояться, – пробует сказать она, но не может. Язык и губы совершили нужные для этих слов движения, но произнести их получается.

Ей стали сниться кошмары, стало сниться, что она заблудилась. Одежда превратилась в лохмотья. Женщины ее племени окутывали себя тканями с головы до ног не только потому, что отличались крайней стыдливостью, но и чтобы не дать солнцу иссушить тело.

Полуобнаженная, с красной, обожженной солнцем кожей и тусклыми от пота волосами, встав на четвереньки, прямо из ручья пьет она густую мутную воду, с каждым днем все больше напоминая животное. По ночам под халат сквозь дыры проникает холод: губы синеют, зубы выбивают барабанную дробь.

Однажды появилась рысь. Что следует делать в этом случае, вспомнить не получалось; слова заклинания от неизвестного животного мешались в голове с другими словами: уходи, иди отсюда, оставь меня, страшный зверь. Вместо того чтобы соткать магическую сеть – защиту от рыси, дрожащие руки стали совершать действия, призванные отпугнуть зверя. Непроизвольно – она, чародейка, не смогла этому сопротивляться – правая рука крепче сжала посох, как оружие, а левая подняла с земли камень.

Клекот аль-Хурмака постепенно превратился для нее в резкие отрывистые звуки, в ничего не значащий шум. И она уже не помнила, почему эта птица сопровождает ее. С каждым разом ей было все труднее смотреть коршуну в глаза.

«Почему? – спрашивала она себя, с трудом припоминая слоги, из которых состояли нужные слова, и звуки, которые в голове ее постепенно лишались образов и чувств. – Как так получилось, что я теряю свои способности? А были ли они когда-нибудь?»

И никто не мог ей ответить, ни одна живая душа. Слух ловил единственный звук – печальный посвист ветра.

Но она отошла уже слишком далеко от Ачеджара и непрестанно твердила себе, что мир не может быть еще намного больше, что скоро она наконец придет… вот только куда? К тому месту, похожему на необычную реку, которое она однажды видела во сне, – туда, где много воды и можно купаться и, наверное, пить…

Древняя магия суровой земли, лежащей вокруг, давила, сковывала язык, стирала из памяти лица матери и аль-Хакума, обесцвечивая воспоминания: магия разрушений, неустанно творимых солнцем и временем. Мало общего с заклинаниями и снами.

Ставший неповоротливым язык почти потерял способность ощущать вкус скудных припасов. Без отвращения, но и без радости насыщалась она вместе с коршуном его добычей: то плотью зайца-песчаника, то жестким кислым мясом змей, то мелкими грызунами, чьи пролежавшие несколько часов на солнце тушки ссыхались настолько, что разжевать их было почти невозможно.

Ее обманывали миражи: десятки раз она растрачивала силы, бросаясь к несуществующим зеленым оазисам с высокими пальмами или к полноводным рекам и озерам; лишь страх заблудиться в пустыне научил ее не доверять призрачным видениям. При их появлении Аулия просто опускала глаза, крепче сжимала свой посох и, вперив взгляд в ручей, заставляла себя идти вдоль него до захода солнца.

Несмотря на легендарную выносливость ее кочевого народа, она совсем ослабела. Ее тело, верой и правдой служившее ей в Ачеджаре, пока она пасла овец, носила воду из колодца, пекла лепешки и ткала, не справлялось с тяжким трудом пешего путешествия. Пересохшие, потрескавшиеся губы начинали кровоточить, стоило ей открыть рот, чтобы поесть, а кожа покрылась волдырями ожогов, которые превращались в незаживающие язвы. Хромота сделалась сущей пыткой.

В один из тех дней, когда она шаг за шагом двигалась вперед, с трудом переставляя ноги, по ее глазам вдруг больно ударило сияние: начищенным серебром сверкали покрытые белой солью дюны. Это была себья – одно из тех мест в пустыне, рассказы о которых раньше казались Аулии не более чем досужим вымыслом.

Она закрыла глаза. В мозгу возникла картина: дюны под водой… и она поняла, что перед ней – оставленный морем след. Море… этот огромный образ, эта безграничная ширь сине-зеленой воды, радость ее снов, зовущая к себе шумом набегающих волн и шипением пены, – радость, имя которой она тоже уже позабыла.

Мгновенно поняв, что нужно делать, она доверху наполнила солью почти пустую котомку. Соль немедленно разъела язвы на руках. Но эта же соль могла стать и ее спасением: чтобы не умереть от обезвоживания, пастухи лизали соляные «хлеба».

И она ела соль, запивая ее водой до тех пор, пока живот не раздулся и не сделался упругим, как барабан. Ей стало немного лучше, и, сидя на соляной корке и испытывая от этого зуд и жжение, она ясно вспомнила цель своего путешествия.

Ясность сменилось ужасом. Цель недостижима: чтобы это понять, ей достаточно было взглянуть на свои исхудалые слабые ноги и скользкие от пота и гноя из лопнувших волдырей руки.

Аулии показалось, что она видит смерть: та поджидает ее за одной из дюн, что простираются до самого горизонта, и улыбается жутким оскалом голого черепа.

После соли губы и язык еще долго пылали огнем. Речушка постепенно превратилась в череду грязных луж: вода в них не текла, а стояла.

Словно во сне, медленной поступью дряхлой старухи, вступила она в Пылающее Сердце. Собственное ее сердце состарилось, желания в нем угасли.

К концу дня истерзанная солнцем, пьяная от усталости пленница пустыни шла шатаясь, тяжко опираясь на посох. В котомке осталось несколько пересохших фиников, соль и два бурдюка с медом.

Наступило утро, когда речушка совсем исчезла – ушла под скалистый отрог. Аулия, остолбенев от этого открытия, не придумала ничего лучшего, как сесть рядом, опершись спиной о скалу, шепотом повторяя имя реки: «Вади, вади, вади…» Хотя в тот день она шла всего несколько часов, ее одолевал сон. Глаза слипались. Все ее сны оказались всего лишь снами: обманками, нашептанными ее же собственным разумом. Поверив в них, она вторглась в Пылающее Сердце, и теперь ее ждет смерть. Но и это уже неважно – лишь бы спрятаться от солнца, преследующего даже ночами, напоминая о себе зудом обожженной кожи.

Безжалостный свет, алый, как раскаленный металл, проникал и сквозь веки.

Внезапно послышался резкий звук, заставивший ее встрепенуться. Открыв глаза, она обнаружила, что окружена коричневыми змеями, скользящими с места на место, словно реки, и они переговариваются между собой свистящими голосами, похожими на шипение заливаемых водой углей.

Сердце в груди остановилось. Она собрала все свои силы. Задыхаясь, принялась бормотать что-то бессвязное. Змеи не остановились. Она подняла слегка блеснувший посох. Змеи приподнялись и открыли пасти, показывая острые ядовитые зубы и посвистывая. Их черные языки смаковали разлитый в воздухе вкус исходящего от девушки страха.

Аулия встала на трясущиеся ноги. Дрожащей рукой очертила круг. Увы, в пустыне ее магия утратила силу, и этот круг значил не больше, чем детский рисунок. Она попыталась говорить, но голос ее, слабый, как мышиный писк, рассеялся в воздухе.

– Не убивайте меня…

Этих слов хватило там, в ее деревне, затерянной во времени и в пространстве, чтобы ей покорился скорпион. Теперь же это были уже не слова, а бессильное бормотанье, непонятное змеям.

Подняв посох, она изобразила его концом волнистые линии, призванные остановить змей, заставить их подчиниться: эти линии должны были бы сверкать, рассыпая искры магической силы, но походили скорее на свет масляной лампы под ярким полуденным солнцем.

Змеи подползали все ближе и ближе. Аулия уже могла разглядеть нежные чешуйки красного цвета под лишенными век глазами змей, их раздвоенные язычки, молочную белизну зубов.

В это мгновение с неба камнем упал аль-Хурмак, обернувшись ураганом перьев и когтей. И раскидал всех змей, которые тут же свернулись клубками и откатились назад. Четырех он убил; тела их темными завитками остались лежать на песке.

Из обожженных солнцем глаз Аулии, закрывшей лицо руками, упало несколько скудных слезинок. Коршун не сводил с нее пристального взгляда. Девушка опустила глаза: она уже не могла выдерживать взгляд золотых птичьих глаз, как не могла и повторять руками движения его крыльев. Уже минуло несколько недель с тех пор, как она последний раз танцевала с коршуном. Теперь они снова были – девушка и огромная дикая птица, вольная и непокорная. И только.

Что сердцем хищной птицы ощущал аль-Хурмак? Аулия позабыла его язык и уже никогда этого не узнает. Она подползла, накрыла ладонью его клюв. Совсем как человек, птица обвила ее крыльями. Девушка с благодарностью позволила себя обнять. Она уснула измученная, убаюканная дыханием аль-Хурмака и частым биением его сердца, успев лишь позавидовать этому биению жизни.

Перед рассветом Аулия проснулась от холода. Спала, свернувшись улиткой, руки и ноги почти не слушались. Фенеки, маленькие ночные лисички песочного цвета с большими ушами, дрались, вырывая друг у друга тушки дохлых змей. Коршун спал рядом, спрятав голову под крыло.

Повинуясь привычке, она вновь пустилась в путь. Лисицы разбежались, унося свисающих из зубов змей. На песке остались следы их сражения, пятна темной крови и лоскутки чешуйчатой кожи. Аулия двигалась медленно, она окончательно пала духом.

Ей не увидеть больше солнечного света.

«Больше я не могу… Я сгораю… я истончаюсь… – думала она. – Хочу умереть ночью. Солнце лишило меня последних сил. Хочу отдохнуть. Лечь, и уснуть, и увидеть во сне, как мы идем по улицам Самарры с Абу аль-Хакумом, или хотя бы увидеть нас с мамой. И еще чтобы мой отец не ненавидел меня…»

Деревенские старухи говорили, что лунный свет может свести с ума, если не остерегаться. Но она и так уже сумасшедшая. Ведь это и есть безумие: дни, перепутанные со снами, бесконечный песок и ни следа дороги перед глазами. И среди блужданий – свист ветра, унесшего с собой ее голос.

Аль-Хурмак остался позади – она ушла, когда он еще спал. Десятки раз, с тяжелым сердцем, оборачивалась она взглянуть на него, пока силуэт коршуна окончательно не потерялся во мгле.

Это было больно: она полюбила его свирепую грацию, ведь именно он назвал ей имена ветров и научил заклинаниям, которые могли их усмирить, хотя она уже все позабыла. Аль-Хурмак спас ей жизнь. Коршун – дитя солнца, он летает при солнечном свете, только так он видит добычу.

Теперь она знала, что умрет в одиночестве. Быть может, через несколько дней аль-Хурмак узрит с высоты ее распростертое на песке тело.

В котомке – только соль и мед. Единственное, что ей оставалось, – ждать.

Преображения

Образ огня,

вкус соли,

кольца безмолвия

и грозные зарницы рассвета.

Твои талисманы

и их власть,

и все, что ты есть,

и все, чем ты станешь.

Песня неизвестного сказителя из пустыни Амея

Аулия глядела на отсвет луны на волнистом песке. Для ночевки она выбрала дюну – самую высокую, чтобы уснуть, если позволит жажда. Теперь она думала о воде так, как никогда раньше: о той самой воде, которую любила с раннего детства. Жажда драла горло наждаком. Она сплюнула в кулак и принялась рассматривать густую пену.

– Воды, воды… – хрипло молила она ночную тьму. – Всего один глоток, во имя Аллаха…

Одно за другим она перебирала воспоминания, в которых была вода: недопитая чашка чаю… или как она шла от колодца домой, нарочно расплескивая воду из кувшина, чтобы легче было нести. Ее охватило искушение вернуться туда, где ручей ушел под отрог, – выпить хоть несколько глотков мутной жижи. Но новая встреча со змеями страшила больше, чем распухший от жажды язык.

Ночь не творит ослепительных миражей, ночь превращает пустыню в космос, где чередуются металлические отблески и провалы глухой черноты. Где-то вдали Аулии пригрезились иссохшие тощие кустики. Цикады не пели, раздавался лишь визг летучей мыши.

Вдруг на песке у ее ног словно по мановению волшебной палочки появились они: как зеленые ростки после дождя, выскочили маленькие и юркие йербо – тушканчики. Размером не больше мыши, с длинными ушами и чересчур длинными задними лапками. Длинным у них был и хвост с черно-белой кисточкой на конце, точь-в-точь как у каменных львов, виденных ею во сне. Кисточки вместе с хвостами метались из стороны в сторону.

Поджав ноги, Аулия сползла по склону дюны. Еще ближе. Зверьки глядели блестящими бусинками глаз. Как их зовут, она не знала. А руки ее, закоченев от холода, для магических пассов никак не годились.

Обмакнув пальцы в мед, она протянула руку. Шершавыми язычками тушканчики принялись слизывать с пальцев мед, смешанный с ее потом. И тут она изловчилась и схватила самого крупного зверька. Перепугавшись, он стал изворачиваться. На ощупь его тельце походило на меховой шарик.

Зверек царапался и кусался, пытаясь освободиться. Аулия решила заговорить, даже если это и будет в последний раз. Как прежде, когда магия подсказывала ей слова, и слова эти наводили мосты понимания между ней и миром. И она забормотала – медленно, спотыкаясь на каждом слове:

– Аль-Саалаам. Научи меня ты, живой… и не бойся, я сама тебя боюсь…

И умолкла, застыв в полной неподвижности. Тушканчик затих. Вытянулся столбиком, сев на задние лапки на раскрытой ладони юной девы. Негромко пискнул и спрыгнул на землю. И, не сводя с нее глаз-бусинок, выкопал в песке ямку.

Аулия не двигалась. Тушканчик быстро-быстро зарывался в песок и скоро совсем исчез.

Прошло совсем немного времени, и фонтан песка посыпался на ее ноги: в нескольких сантиметрах от ее пальцев показалась голова тушканчика. С грустной, преисполненной горечи улыбкой Аулия спросила:

– Так ты, значит, могильщик?

Тушканчик снова скрылся из виду. Аулия встала на колени и погрузила руки в прохладный песок. Потом выпила последние капли меда и рассыпала по песку остатки соли. Тушканчики соль подъели.

Теперь у нее не осталось совсем ничего: ни воды, ни еды. Только жажда. Она принялась копать и, с гневом в сердце, копала и копала, орудуя посохом, пока не получилась неглубокая могила, в которой она могла вытянуться во весь рост. А потом плакала без слез, зарываясь в холодный песок.

– Меня съело солнце, – рыдала она. – Пылающее Сердце станет мне могилой, и я умру здесь – одна, без мамы, вдали от Ачеджара.

Рыдания отняли последние силы. Их осталось только на надежду: она уснет, и вместе со сном придет смерть. И на последнее желание: пусть погружение в ничто принесет покой.

Тем временем в Ачеджаре Лейла ворочалась в постели, обливаясь потом: ей снилось, что она видит свою дочь, но та лежит неподвижно, как статуя, в песке. Руки и ноги девушки были как веточки, покрытые тонким каменным саваном. И Лейла как будто принялась целовать ее иссохшее лицо, распухшие губы, запавшие щеки и попыталась поднять хрупкое тело, но тщетно – тело весило не меньше высеченной в скале статуи.

Тогда Лейла во тьме стала бродить по безлюдной пустыне; было тяжело, ноги ее по щиколотку уходили в ледяной песок. Она кричала – громко, но беззвучно, как бывает в кошмаре, призывая того чужестранца, которого полюбила ее дочь. Вокруг не было ни звезд, ни луны, ни ветра.

Вдруг откуда ни возьмись появился столб дыма. И в нем – смуглое лицо, руки; на раненом плече масляно блестит черная кровь. Он медленно приблизился, холодной рукой коснулся Лейлы, и они оба опустились на колени возле распростертого на песке недвижного тела девушки. Странно: откуда взялся ветер, трепавший его плащ и развязанный конец тюрбана?

Абу аль-Хакум наклонился. Поцеловал Аулию в губы. Капля темной крови упала на щеку девушки и скатилась по ней слезой.

Громко вскрикнув, Лейла проснулась.

Вскрик разбудил ее мужа, спавшего рядом. Лейла рассказала свой сон, и Юша обнял ее и держал в объятиях до самого рассвета. Потом встал, заварил чай и принялся поить жену: ее сотрясала такая дрожь, что сама она не могла удержать чашку и все время повторяла:

– Гей! Муж мой, чует мое сердце: наша дочь встретилась со смертью! А я-то верила, что еще увижу ее, еще проведу рукой по ее волосам! Я-то надеялась, что она вернется, берегла ее дарбуку, ее чашку!

Юша боялся, что жена сошла с ума. Он не верил ни в то, что их дочери подвластна магия, ни в рассказ Лейлы о той ночи, когда Аулия благословила их всех; хотя не проходило и дня, чтоб он не мучился вопросом, правильно ли он поступил, прогнав дочь.

Он вспоминал ее со страхом: ведь он собственными глазами видел, как повинуется ей скорпион. Винил во всем дух чужестранца и проклинал себя за то, что послушался Али бен-Диреме и выгнал родную дочь из дому… Но что еще он мог сделать?

Кроме всего прочего, он полагал, что Аулия должна была погибнуть уже давно. Вот только если она и вправду колдунья…

Юша, как и Лейла, надеялся, что дочь вернется, как обещала; но это была потаенная надежда, и она его тревожила. Нет, напрасно они ждут, что Аулия может вернуться.

Девушка спала, все глубже погружаясь в смерть. Сквозь сон она ощущала, как скукоживается и истончается ее кожа, подобно пальмовому листу на горячих углях.

Глаза и язык высохли. Плоть, становясь камнем, теряла объемы. Все жидкости испарились. Кровь и слезы образовали тонкие жилки алого и синего цвета, уподобившись ручейкам в глине. Она исчезала: лицо, руки и ноги рассыпались в прах. Зубы, превратившись в пыль, словно над ними уже пронеслись десятки лет, затерялись среди миллионов гранул слюды. Внутренности и кости сплавились с песком. Десять золотых браслетов, прощальный подарок аль-Хакума, которые она носила над локтем, оказались погребены в песке, как тайное сокровище.

Сон не был мучительным, и когда наконец пустыня полностью поглотила ее тело, на нее снизошли мир и покой. Аулия – то, чем она была раньше, – стала песком. Не ведая ни жажды, ни страха, бескрайняя, простиралась она под луной. Ощущала где-то вдали тяжелую поступь стада диких верблюдов; на ней и в ней сновали легкие тела тушканчиков. Она стала частью пустыни.

И тогда она услышала шаги. Даже обратившись в пыль, она узнала его. Он наклонился, зачерпнул горсть. В руке его было девичье сердце, ставшее красным песком.

Абу аль-Хакум заплакал, смочив прах слезами. В густой массе, которую осторожно разминали пальцы аль-Хакума, и была Аулия. Он лепил из этого теста ушки, лапки, глаза. Под его пальцами песок обретал форму маленького тельца, в котором заструились его слезы, ставшие кровью.

И когда Аулия – в толще песка – проснулась, она уже знала, что ей следует бояться фенеков и леденящего взгляда змей. Что дом ее – туннели, что ее пища и питье – горькие корешки, известные только тушканчикам. В полной темноте открыла она глаза и убедилась, что видит не хуже, чем при свете дня. Обнюхала всех остальных, и ее усики задрожали, узнав знакомый мускусный запах своих. Она вылезла из песка и принялась считать звезды, сверкавшие над ее головой. И позабыла, что когда-то у нее были имя и другое тело.

Помогая себе длинным хвостом, она – теперь тушканчик, пустынная мышка – подбежала к остальным и бесстрашно отправилась в высокие, как горы, барханы искать нежные корешки и места, где можно рыть туннели.

Посох остался лежать за ее спиной: всего лишь толстая ветка на песке.

Миновало уже много ночей. Аулия освоила язык тушканчиков, который складывается из выстукивания хвостиками по земле, мышиного писка, сигналов опасности и брачных танцев.

В долине стали встречаться пересохшие русла – уэды; заросли и скелеты деревьев, чьи листья были начисто уничтожены саранчой. Она бежала вместе с тушканчиками, и от свежего ветерка на ее спинке топорщилась шерстка. Вперед вел кисловатый запах растений, раскрывавшихся навстречу утренней росе.

Питалась она солоноватыми ядовитыми корешками, наполненными горьким соком, который избавлял от жажды. Было очень холодно.

Они бежали через каменистые холмы, где в норках на склонах живут даманы, горные кролики. Те позвали тушканчиков к себе наверх, чтобы показать картинки на камнях: фигуры слонов, газелей, крокодилов и бегемотов.

– Что это за звери? – спросили тушканчики у кроликов.

– Много-много лун назад здесь была вода, и здесь жили люди. Эти звери водились по берегам рек. Теперь единственные хозяева холмов – мы. Раньше, до песков, здешние земли были покрыты растительностью. Если верить легендам наших предков, то вначале, еще до растений, здесь была только вода. Но мы им не верим. Это сказки. Мы пьем росу, а после дождя – воду, что остается меж камней.

Ночь уже состарилась, когда тушканчики распрощались с даманами. Звезды, окруженные пыльным нимбом, выцветали на пурпурном небе.

Тушканчик Аулия выкопал себе норку и лег отдыхать. И ему приснилось, что когда-то он был девушкой, которая хотела дойти до моря.

Воспоминания

Сон повторялся не раз. К примеру, в ту ночь, когда после короткого дождика тушканчики увидели караван.

Сначала появились люди – большие, как облака. Они сидели на спинах лошадей и верблюдов, от ржания одних и пыхтения других закладывало уши, как от грома.

Людей было восемь. Они разбили палатки и теперь беседовали, сидя вокруг огня. Другие тушканчики, испуганные, убежали, однако Аулия осталась возле лагеря, жадно принюхиваясь к запаху дыма.

«Кель Тиггельмуст – носящие на лице накидку», – пронеслось в голове смелого тушканчика, и слова эти несказанно его удивили. Взволновавшись, он застучал по земле лапками и затряс хвостом.

Стал прислушиваться и понял: это тамашек, язык человека.

«Верблюд», – говорили они.

«Кинжал, динар, женщина», – говорили они.

«Помолимся», – сказали они и распростерлись на песке, лицом к Мекке.

В тельце пустынной мышки эхом отозвались слова молитвы. Человеческого рта, чтобы их повторить, у нее не было, но слова были знакомы.

Она обследовала палатку. Люди пахли шерстью, потом, мятой. Аулия обнюхала одеяла, лизнула руки спящих – от рук пахло солью и табаком. Не испытывая ни капли страха, она подошла к углям костра и принялась наблюдать, как сначала они сыпали искрами, а потом стали темнеть, превращаясь в золу. Внимательно изучила медный котелок, флейту, молитвенный коврик. Увидела лютню, круглые бусины четок, жаровню. Захотелось до рассвета остаться в палатке, но в сердце постучался инстинкт: когда кто-то застонал во сне, пришлось удирать.

Догоняя остальных, тушканчик бежал несколько часов кряду. Обратно его приняли неохотно: от него пахло дымом.

Тушканчику снился дом – нора людей, и что ему совсем не страшно. В норе был юноша с синей татуировкой на лбу, он брал зверька на руки и кормил его сладчайшими финиками и просом. Ласково почесывал за ушками тонким смуглым пальцем. Тогда Аулия-тушканчик, цепляясь за одежду, забралась к нему на плечо, а он рассмеялся.

Тушканчик, который раньше был Аулией, проснулся от визга летучих мышей. Вылез из своей норки и побежал вместе с остальными. Они дружно выискивали и вырывали из-под песка корешки, любовались царством ночи. На небе зажглись звезды Плеяд – Шет’ н’эхад, две дочери ночи, – предвещая начало сезона холодов. Но Аулия дрожала не от холода: вся шерстка на ней, до кончика хвоста, распушилась от переполнявших ее чувств. Она хотела говорить, но могла только пищать и шевелить усиками.

Сны

Случилось так, что наступившая зима оказалась самой холодной за долгие годы. Сверкал иней, почти все растения замерзли, и еды стало не хватать. Уже три детеныша погибли.

Тушканчики голодали и боялись всего подряд: они уже достигли границ известной им территории, а пойти дальше к востоку не решались. Перед ними встала невероятных размеров горная цепь Ахаггар. Кто знает, какие опасности ждут их там? Они могут заблудиться в той местности, что зовется рэг, или Море Камней, могут умереть там от жажды, а еще, не имея возможности зарыться в песок, погибнуть от солнца.

Сны подбадривали, придавали сил. Аулия просыпалась, удерживая в памяти слова юноши с татуировкой и теплоту его кожи.

Он знал много песен и самых разных историй. Говорил, что нужно пройти через горы, что по ту сторону их ждет нечто очень хорошее. Предупредил, что впереди – сезон бурь. Скоро примчится симун, туча с песком, и все засыплет. Оставаться нельзя, нужно двигаться дальше.

Но племя отказалось ее слушать. В ночь, когда полил дождь, Аулия пила воду, скатывавшуюся по веточкам тамариска… «Разве мы, тушканчики, пьем воду?» – спрашивали зверьки друг друга. Кроме того, она побывала среди людей, возле огня. А когда все просыпались, она говорила такое, что их недоверие только росло.

Как-то ночью они заметили вдалеке змею, стремительную, как смертоносный ветер. Тушканчикам удалось разглядеть золотистую чешую и глаза без век. Это решило все: они не двинутся с этого места, даже если будут умирать с голоду. Нет для песчаной мыши худшей смерти, чем быть заживо проглоченной змеей!

Однажды Аулии приснился сон, в котором тот юноша рассказывал ей историю, которую она должна была передать остальным. Проснувшись, Аулия забарабанила по земле задними лапками, призывая сородичей. И вот что она им поведала.

История тушканчика Сольтаны эль-Агмара

Давным-давно, в эрге, песчаном море, жило-было племя тушканчиков. Это были очень маленькие тушканчики, ведь корешков там совсем немного. Кроме того, они были весьма боязливы, поскольку по соседству с ними жила большая змея. Сольтане эль-Агмару довелось увидеть собственными глазами, как эта змея проглотила двух его детенышей, так что он очень боялся змеи. Однако он устал засыпать, замирая от ужаса при воспоминании о желтых, в кровавых прожилках, глазах гадюки.

И вот однажды Сольтана эль-Агмар вылез из своей норки, когда солнце стояло еще высоко. Поначалу он вообще ничего не видел: его, непривычного к свету, слепили солнечные лучи, но он уселся на задние лапки и принялся терпеливо ждать, пока глаза приспособятся.

Он знал, что змея сейчас спит где-нибудь в камнях, и решил ее разыскать. В воздухе плыл сухой и терпкий змеиный запах. Когда он нашел гадюку, та лежала, свернувшись кольцами, а в центре этого круга было пять яиц, совсем не похожих на птичьи. Сквозь мягкую кожицу яиц – один в один гладкая кожа обвившейся вокруг них змеи – просвечивали маленькие змейки.

Сольтане эль-Агмару тут же пришла в голову мысль: «Когда они вылупятся, змей станет шестеро, и все – голодные. Они переловят нас и съедят, не оставив в живых ни единого тушканчика».

И тогда, исполнившись храбрости, огромной для такого маленького тельца, он перепрыгнул чешуйчатые кольца змеи, схватил одно яйцо и убежал, а потом зарыл его в песок. После чего спрятался в норке, где и проспал до самой ночи.

Змея очень разозлилась. Обнаружив пропажу, она без устали искала яйцо: и между скал, и на песке.

А Сольтана эль-Агмар, обходя под землей свое племя, вырыл длиннющий туннель. И, встретив там, внизу, тушканчика, каждый раз говорил:

– Гей! Не выходи сейчас наверх. Длинная (так тушканчики меж собой называли змею) носится сейчас над нами, ищет своего змееныша. Пусть побегает и устанет, а если проголодается, так пусть ищет нас здесь, внизу, где мы ловчее ее.

Так прошла ночь. Тушканчики опасливо прислушивались к тому, как яростно шуршит над их головами Длинная, оставляя волнистые следы на песке. Тушканчики были голодны, их мучила жажда. Им очень хотелось выбраться на поверхность и побежать на поиски кустов, корнями которых они питались, но они послушались. Тем временем зарытое в песок яйцо остывало. Сольтана эль-Агмар, преодолевая отвращение, стал грызть его с одного конца и вгрызался до тех пор, пока из яйца не засочилась густая кислая жидкость. Маленький змееныш, сидевший внутри яйца, был уже мертв.

На следующий день Сольтана эль-Агмар снова вышел на поверхность. На этот раз отыскать змею оказалось не так просто: та укрылась меж камней. Но ее запах, еще более терпкий и сильный от снедавшей ее злобы, выдал ее. Она, свернувшись кольцами, спала на своих яйцах.

Тушканчик вернулся в норку, поговорить с женой. Он сказал ей:

– Сейчас я уже не смогу подобраться к ней и выкрасть еще одно яйцо. Давай разбудим ее, а потом, когда я побегу от нее, ты унесешь яйцо.

Жене было страшно, она не соглашалась. Она боялась и змеи, и ослепляющего лика солнца.

Той ночью некоторые тушканчики все же вышли из норок, чтобы поесть. И Длинная с удвоенной свирепостью поймала их и проглотила.

На следующий день Сольтана эль-Агмар собрал в подземных туннелях все свое племя. Оказалось, они лишились нескольких молодых самцов и одной самки. Увидев это, тушканчики согласились его выслушать.

Они набрались мужества и вышли на солнечный свет. Полумертвые от страха и почти ничего не видя, они разбежались кто куда. Сольтана эль-Агмар своей маленькой мордочкой потянулся к плоской голове змеи и коснулся ее. Длинная приоткрыла желтый глаз со зловещим зрачком-решеткой.

Тушканчик знал, что если взгляды их встретятся, то для него все будет кончено: жестокий взгляд змеи гипнотизирует жертву. Поэтому он развернулся и с громким писком помчался назад. Змея стрелой бросилась за ним, однако на пути у нее оказались десятки тушканчиков, они ускользали от нее, обегали вокруг и кусали ее за кончик хвоста.

Разъярившись, змея бросалась то туда, то сюда, однако тушканчики успевали зарыться в пыль, а спустя мгновенье головы их показывались уже совсем в другом месте.

Именно тогда на песке появилась тень коршуна. Тушканчики поняли, что теперь имеют дело с двумя врагами сразу, и принялись рыть норки быстрее, чем когда бы то ни было.

Змея осталась одна – вся на виду, к тому же она уже устала. Коршун спикировал с неба, подхватил ее когтями и унес.

Той ночью тушканчики прогрызли зубами дырки во всех остальных змеиных яйцах, и все потомство Длинной погибло, не успев родиться.

Тушканчик Аулия закончил свой рассказ. Все, даже дети, продолжали хранить молчание. А потом раздался писк – заговорили все разом.

– То, что ты нам рассказала, это правда? – спрашивали они Аулию. Она, широко раскрыв глаза, уверила, что да, это правда, постучав хвостиком по земле и вытянувшись вверх столбиком.

Все помнили, что Аулия – тушканчик особый: она крупнее их всех и хромает на одну лапку. Теперь же они уверились: если она пьет воду и не боится людей, значит, она – самая храбрая и, быть может, обладает особенной силой. Может статься, она и права – им следует идти дальше, в горы Ахаггар.

С этого дня вести племя вперед предстояло ей.

В песчаном море

Уже несколько недель тушканчики продвигались по обширной волнистой земле эрга, не потеряв ни одного детеныша.

Опытность и смекалка Аулии с течением времени возрастали; когда по дороге им попался еще один караван, она велела всем дожидаться, пока люди уснут. И песчаные мыши слушали, как бедуины играют на флейте, смотрели, как они сплевывают жевательный табак прямо в морды верблюдов, а те неустанно машут хвостами, отгоняя мух. Прошло несколько часов: люди установили шесты, поддерживающие легкие хаймы – походные палатки, – и встали на молитву, обратившись к Мекке лицом. Верблюды опустились на землю. А потом тушканчики, пользуясь тем, что мужчины разошлись по палаткам, тихонько пробрались к мешкам с фуражом и вдоволь наелись проса.

Аулия обежала все палатки, надеясь разыскать среди спящих того юношу из ее снов, который с ней разговаривал. При свете лампы ей удалось увидеть, что лица и руки у мужчин синие и что ни у одного из них нет татуировки.

Она стащила у людей две пшеничные лепешки, и каждый тушканчик отъел по маленькому кусочку.

Дальше они пятнадцать дней и пятнадцать ночей шли вместе с караваном, досыта набивая животики, но ни кочевники, ни верблюды так ни разу их и не увидели. Песчаные мышки округлились, а люди не заметили никакого ущерба для своих припасов.

Аулия прислушивалась к их разговорам о лежащих по ту сторону гор Ахагарра оазисах, где выращивали пшеницу, где росли финики.

Тушканчики, заметно окрепшие, с набитыми просом животиками и блестящей шерсткой, следовали за своим проводником. Племя разрослось: множество здоровых и сильных деток, не знавших голода пустыни, стучали хвостиками по земле от нетерпения, горя желанием подняться в горы. И они шли вперед, приближаясь к отрогам горной цепи. Неделями поднимались они по пологим склонам, двигаясь по песчаным тропам, ведущим к лесу. А когда тропы остались позади, им пришлось возвести недоверчивые взоры к укрывшим небо высоким густым кронам деревьев, сквозь листву которых струился приглушенный зеленый свет, окутывая все вокруг. Лес был странным для пустынного тушканчика местом. На пути им встречались ручьи, и они пугались темной журчащей воды; только Аулии хватало смелости приблизиться к ручью и смочить кончик хвостика в ледяной воде. По ночам лес полнился угрожающим мяуканьем и рычанием. И даже здесь слышался скользящий шелест извечного врага, который теперь мог упасть каждому из них на голову прямо с ветки: там, свернувшись кольцами, спят змеи. Когти же лесных кошек оказались гораздо острее, чем у пустынной лисицы: тушканчики их чуяли, однако видеть не могли, поскольку те скрывались за бесконечной чередой стволов.

Тушканчики научились зарываться в толстый слой сосновых иголок: совы, что, затаившись в дуплах, ночью таращили свои глазищи, оказались не менее проворными, чем змеи. Так что лес, как и пески, кишмя кишел врагами. Погибло уже полтора десятка тушканчиков, а оставшиеся решили быстрее продвигаться к голым скалам, где, как и в пустыне, хищникам труднее спрятаться.

Они поднимались и поднимались, пока не дошли до скал, крепостной стеной окруживших остроконечные вершины. Позади остались лес и разноцветный толстый ковер под ногами, позади – шишки и ягоды и душный зеленый сумрак. А впереди – суровая и голая дорога в скалах, все выше и выше.

Высота над землей и крутизна скал напугали тушканчиков, но Аулия стала решительно взбираться вверх, к вершине, терявшейся в облаках. Остальные медленно – мешали округлившиеся животы – последовали за ней. Не раз и не два, когда бело-черная кисточка на хвосте Аулии терялась из виду, мышиное племя испускало тревожный писк, прося ее идти медленнее. Аулия останавливалась и ждала. Над ее головкой белыми облачками клубился парок дыхания.

К рассвету все попрятались в складках горы. Питаться пришлось высохшим чесноком и чахлыми травинками, что сумели прорасти сквозь застывшую черную лаву. Тушканчики не жаловались, хотя здесь не было ни песка, ни сосновых иголок, где можно было бы выкопать туннели. Понемногу, завороженные расстилавшимся внизу величественным пейзажем, они избавлялись от страха.

Теперь тушканчики, у которых прежде кружилась голова, стоило им забраться на дюну, стойко терпели голод на вершине горы: они неплохо подготовились к воздержанию благодаря поглощенным ранее верблюжьим припасам, а также неимоверному количеству съеденных ягод, брызжущих красным соком, и грибов, покрывавших стволы деревьев. Немногих корешков, которые им удавалось найти на вершине, хватило, чтобы продолжить путь.

Со всех сторон тушканчиков подстерегали опасности: скатиться вниз по каменному склону, потеряться, погибнуть в когтях хищной птицы. Не раз они замечали птичьи гнезда, огромные и пустые. Тушканчики держались от них подальше, по возможности обходя стороной, однако им все время попадались на глаза свидетельства пребывания здесь ястребов и коршунов: кровавые пятна на скале, резкий запах помета, перья, клочки разных шкурок.

С рассветом они наткнулись на огромного коршуна – тот спал на выступе скалы. Птица открыла глаза, и тушканчики замерли, мгновенно потеряв способность двигаться. Аулия, дрожа, медленно пошла к нему, неудержимо влекомая птичьим взглядом. Тушканчик и коршун долго смотрели в глаза друг другу на краю пропасти, однако в сердце тушканчика был не страх, а нечто напоминающее тоску по прошлому.

«Это он, Непокорный». Сама не понимая как, она угадала его имя.

– Это же я, Непокорный, – пропищала она на языке тушканчиков. Коршун развернул крылья. Замерев, тушканчик готовился стать обедом птицы. Коршун приблизился, легонько коснулся его клювом и улетел.

После этого случая вера тушканчиков в Аулию стала безоглядной.

И хотя они мерзли даже днем, сгрудившись в кучу в какой-нибудь впадинке или пещерке на склоне, а по ночам их маленькие лапки оставляли следы на заиндевевших камнях, племя продолжало свое восхождение. Круглые животики исчезли, глаза и уши стали казаться еще крупнее. Тушканчики не отступали: некоторые мечтали о прекрасных видах, что откроются им с вершины, другие – о земле по ту сторону гор, где им больше не придется бояться ни змей, ни лис. В первые ночные часы они пересказывали друг другу свои грезы.

Над их головами, скрывая от взгляда звезды, висела бескрайняя пелена облаков, поясом белого шелка обвивавшая чресла Ахаггара.

Потом они поднялись еще выше и оказались внутри облаков. Пустынные мышки ощутили себя птицами: они были окружены таким густым туманом, что не могли даже видеть друг друга, и им стало казаться, что стоит приложить чуть больше усилий – и они коснутся бледного лика луны.

И вот они достигли вершины. Она оказалась совершенно голой, покрытой коркой льда. Счастливые, они расселись там, зависнув меж небом и землей, выше облаков. Звезды над их головами висели крупные и яркие как никогда, внизу лежала пустыня – далекая и бескрайняя.

На небе – только добрые предзнаменования, лучше и быть не может. Звезда Гуль мерцала алым, как пламя, светом, а светящийся пояс Аманара устремил свое копье к западу.

Тушканчики придумывали созвездиям имена: Оуарда, или Роза – пятнадцать звезд, выстроившихся в пять сверкающих лепестков; Камела – прекрасный блистающий лик.

Вокруг простирались дюны. Повсюду, на все четыре стороны света; дюны – под облаками и дюны – в сиянии луны; дюны – под их лапками и под небом пустыни. Однако в уходивших к югу отрогах гор виднелось обширное овальное пятно. В ночи оно было черным, но в центре его, отливая в лунном свете, серебрился круг. Вода. Оазис.

Забарабанив задними лапками по инею, Аулия обратила на себя внимание соплеменников и пропищала:

– Слушайте меня, тушканчики! Вон он – обещанный оазис, то место, где мы будем отдыхать, пока не пойдут дожди. То место, где родятся наши дети!

Но завороженные тушканчики даже не шелохнулись. Те из них, кто мечтал об оазисе, пожелали уснуть, чтобы этой же ночью там оказаться. На краю пропасти они уселись в ямки, протаявшие во льду под их теплыми телами. Полюбовались на ожидавший их оазис, закрыли глазки и принялись воображать, что они уже там, а их шубки тем временем начали покрываться льдом, и сами они вскоре засверкали, как льдинки. Они не желали сходить с этого места. Им хотелось спать, уснуть прямо здесь, почти что на небе, где им не угрожают страшные змеи и голодные лисицы. Уснуть и спать.

Каждого из них Аулия окликнула по имени, объясняя, что если они заснут, то превратятся в кусочки безжизненного льда, и принялась хлестать их своим длинным хвостом, пока наконец тушканчики не вышли из странного оцепенения и, почти без сил, не начали спускаться с горы.

Свернувшись клубочками, они покатились вниз по склону, погружаясь в ледяной туман облаков. Ночь обернулась нескончаемо долгим падением. На следующий день они отдыхали и лечили ушибы, укрывшись в выемках и впадинах, оставленных в скале ветрами. Одни лишились хвостиков, другие – ушей. Хвосты и уши просто отвалились, ведь они успели превратиться в лед, пока их хозяева, пленники ледяного очарования, скользили вниз. Мороз их калечил, а они этого даже не замечали.

Тушканчики оглядели друг друга и поразились: кто без ушей, кто с укороченным хвостом. И тогда они будто проснулись. Внизу их ждет песок, так что они твердо решили спускаться вниз: без колебаний и почти без отдыха, следуя за мечтой.

И вот, спустя пять ночей, горный склон остался позади.

Каким же теплым, каким уютным показался им песок после застывшей лавы, снега и льда! Не обращая внимания на буйство разных запахов, они вырыли себе норки и улеглись спать, спали долго, целых два дня, и проснулись только на третий день, в ночь полнолуния.

Выбравшись из норок на поверхность, они застыли в изумлении: всего в нескольких метрах, в пронизанном лунным светом воздухе, они увидели то, что помешала им распознать великая усталость: оазис.

Счастливые, со всех ног бросились они вперед и во все стороны рассыпались под пальмами. Поле пшеницы – оно в их глазах было золотым лесом, щедро увешанным вкусными плодами.

А под землей, раскинувшись так же широко, как кроны, их ожидали сочные корни арганий и акаций. Тушканчики прыгали то туда, то сюда, благословляя Аулию, зарываясь в одном месте, чтобы появиться в другом с радостным писком.

Аулия же, движимая не голодом и не жаждой, а чем-то иным, направилась вглубь этого царства растений. Нос ее различал запахи разных животных, запах воды. Из-под высокой пальмы на нее глядела речушка родного Ачеджара, обернувшаяся родником. Аулия увидела свое отражение: длинные уши, усы. Крошечное тельце под финиковой пальмой. Узнала серебряную песенку журчащей воды. Стукнула хвостом по земле, вопросительно пискнула.

Подняла голову и увидела антилопу. И узнала, кто это – без колебаний, черпая уверенность в собственных снах. Это был Хауаси – тот, кого она искала в другой жизни, когда была девушкой. Еще до того, как она умерла, а потом преобразилась. Однако теперь она не знала, чего хотела от него тогда, и ее охватил страх. Хауаси был огромен. Она же – всего лишь тушканчик.

Он был так бел, что, казалось, освещал траву вокруг себя. На его тонких ногах мягко подрагивали длинные тугие мышцы. Благородную голову венчали высокие, закрученные спиралью рога. И его глаза. Эти глаза. Огромные, черные, словно вода оазиса ночью.

– Хауаси, – хотела прокричать Аулия. Однако она была всего лишь тушканчиком и кричать не умела.

Тушканчик подпрыгнул, и кончик хвоста попал в воду. И тогда она вспомнила свое имя: Аулия, чародейка. Словно прозрели невидящие глаза, внезапно освобожденные от засыпавшего их песка. Один за другим подходили к воде животные, пришедшие утолить жажду в сердце оазиса, к источнику Хауаси: львы, газели, даманы, рыси. Все они со спокойным любопытством оглядывали ее, прежде чем склониться над озерцом.

Аулия бросилась в воду и попыталась добраться до антилопы вплавь. Вода оказалась холодной. Какое же отвращение должен был испытывать тушканчик, погружаясь в текучую мягкость воды! Здесь не было ничего, за что могли бы уцепиться его роющие лапки – привыкшие к песку, творящие лабиринты и туннели.

– Хауаси, – хотела сказать она, – я – женщина. О Хауаси, помоги же мне сказать твое имя.

Вода сомкнулась над телом тушканчика. Воздуха не хватало. Вода расступалась и растворяла ее, не давая опоры. В маленьком тельце тушканчика проснулось сердце чародейки, и его пронзило невыносимой болью.

Со смесью панического страха и радостного изумления Аулия почувствовала, что лапки удлиняются, превращаясь в руки и ноги. Она вытягивала и сжимала пальцы своих сморщенных рук; грудь тушканчика расширялась, чтобы вместить человеческое сердце, чересчур большое для узкой клетки из тоненьких косточек. Шкурка, как будто она сделалась слишком тесна, стала расползаться. Девушка, сжатая до тех пор в комок, распрямлялась, обретая способность ходить на двух ногах – и это внезапное возвращение ее телу длины и объема оказалось столь болезненным, что она едва не лишилась чувств. Удлинилась шея, став опорой для головы: широкий лоб раздвинул тонкий, как яичная скорлупа, череп тушканчика. Словно острие сабли прошлось по ее позвоночнику. Кожа, вновь голая, безволосая, натянулась от воды. Как будто во второй раз осуществлялось ее ужасное рождение: ей вновь предстояло появиться на свет в страшных муках.

«Во имя Аллаха, во имя Аллаха и еще раз во имя Аллаха», – хотела она произнести, но не могла.

Мышиная мордочка преображалась: резаной раной раскрылся рот, потом появились губы. Она вытянула ноги, и кости в суставах с резкой болью изменили свое положение. В глинистое дно по щиколотку погрузились ступни. Подняв голову над водой, она увидела, как усы – тоненькие белые ниточки – колышутся на поверхности. Она потрогала свой позвоночник над ягодицами, зажала между пальцами хвост, тонкий, словно веревочка, – теперь уже превратившийся в какой-то странный отросток, – и одним движением оторвала его. Вскрикнув от боли, узнала свой голос.

Словно желая освободиться от остатков некой маски, потерла руками лицо, сняла со щек и ушей шелковистые шерстинки. К другому берегу приплыла уже девушка, и эта девушка выходила теперь из воды: обнаженная, мокрая. Тонкие ручейки крови струились по коже.

Хромая, приблизилась она к антилопе, не сводившей с нее глаз, и сказала, с трудом произнося слова:

– Я – Аулия, дочь Лейлы и Юши, сына Нуна. Я искала тебя, Хауаси, а нашел меня ты.

Антилопа положила стройную шею на грудь девушки. От Хауаси пахло жасмином. Широкий влажный язык ласково коснулся ее лица.

Аулия, окруженная львами и газелями, расплакалась от счастья. И пошла среди стеблей пшеницы и мяты, доходивших ей до пояса. В тот день впервые за много месяцев она спала ночью.

Вода и ветер

Рассвет явился торжеством света вместе с трелями птиц, гнездившихся на гранатовых и апельсиновых деревьях. Все утро Аулия спала, опустив правую руку в воду.

Газелей было много, но между их телами цвета меда ярко выделялся белоснежный Хауаси.

Прихрамывая, Аулия направилась к газелям. Хауаси ждал ее. С трудом, но ей удалось сесть на него верхом: она смеялась, как девчонка, каждый раз, когда соскальзывала вниз. А когда встала ногами ему на спину, держась за рога, ощутила под голыми ступнями его теплую шерстку – и стояла во весь рост, пока Хауаси галопом скакал между деревьями. Земля дрожала под копытами целого табуна газелей.

Животные попрыгали в воду: выгнутые тугим луком тела сливались в длинную колеблющуюся цепь. В пруду Аулия купалась в круговороте газельих спин и взбитой копытами пены.

Выйдя из воды, она столкнулась со львами. Много говорить она пока что не могла – вряд ли ей удалось бы произнести что-либо длиннее собственного имени, – но, уверенная в умиротворяющей силе волшебных вод, она подошла и запустила обе руки в густую львиную гриву цвета корицы. И поцеловала влажный кончик его носа. Лев заурчал: раздался тот самый громоподобный звук, от которого у охотников дрожат колени. Аулия обняла его и всю вторую половину дня провела, лежа у него под боком и почесывая мускулистое, изборожденное вздутыми венами брюхо спавшего льва.

Прошло несколько недель. Аулия не слишком заботилась о том, чтобы припоминать названия вещей. Во сне ей являлись лица: некой женщины, какого-то юноши с татуировкой на лбу. Кто они, она не помнила, но сны были приятными, и просыпалась она довольной.

Она обедала гранатами и финиками, наблюдала за приходившими на водопой животными. Появлялись и тушканчики, и Аулия кормила их с руки собранными в горсть семенами.

Потом она гуляла по пшеничному полю в сопровождении свиты маленьких грызунов, обнюхивавших ее щиколотки. Пила молоко самок газелей, играла с их детенышами. Растянувшись на траве, без боязни поглаживала скорпионов, забиравшихся ей на грудь. Здесь не было нужды утихомиривать их заклинаниями. В этом оазисе звери теряли страх, забывали о своих ядах и клыках, о клювах и когтях. Аулия подолгу спала среди ветвей деревьев – в компании ленивых львов, просыпавшихся лишь затем, чтобы попить воды и пощипать травки, росшей по берегам.

Но однажды утром небо потемнело. Животные забеспокоились. Воздух наполнился мычанием, блеянием и писком тушканчиков. Птицы же, напротив, умолкли.

Встревожившись, Аулия огляделась и увидела, что позади, высокий и темный, вздымается столб симуна, приближаясь со скоростью, которой позавидует даже антилопа.

Ноги у нее подкосились. Она знала, что в прежние времена смогла бы как-то остановить смерч, не отдаться панике, от которой вздымалась грудь. Обезумевшие животные беспорядочно носились, сбиваясь в стаи; птицы поднялись в воздух – темная живая туча, стремившаяся избежать другой, которая быстро приближалась.

В страхе Аулия упала на колени. С прилипшими к потному лбу волосами, пытаясь обрести нужные воспоминания, она начала произносить первые слова заклинания, способного остановить симун – заставить переносимый им песок упасть вниз и смешаться с песком дюн.

Вместе со словами заклинания в памяти у нее всплыли имена Лейлы и Абу аль-Хакума, а также образ моря.

Времени порадоваться обилию образов, родившихся в голове, у нее не было. От усилий кровь молотком стучала в висках, ужас высушил рот, и говорить было трудно. Неумолимая, как ночь, буря низвергалась прямо на нее.

Оторванные лепестки цветов носились в воздухе: ее окружил алый смерч. Заикаясь, она пыталась произносить:

– Я не встану у тебя на пути, я – как коршун, как… ястреб. Я – Аулия… – Песок набился в рот и залепил глаза. Протирая их, она попыталась крикнуть Хауаси, чтобы тот спасался бегством. Но она и сама не могла расслышать свой голос. Закашлялась, начала отплевываться.

Заклинание утонуло в оглушительном вое. На четвереньках, зажмурив глаза и сжав губы, терпя хлесткие пощечины секущего песком ветра, она доползла до пальмы и обвила ее руками. Однако буря вынудила ее отпустить ствол, отрывая палец за пальцем. Последнее, что она видела, – силуэты пальм: обычно прямые стволы так согнулись под натиском бури, что кроны мели песок. Сразу вслед за этим симун одним мощным порывом, от которого она задохнулась, поднял ее на воздух, как соломенную куклу.

Джинн Аулии

И рыбак до крайности удивился этому чуду. А позже, когда дым из кувшина весь вышел, то он собрался в одном месте, затрепетал и сделался ифритом с головой в облаках и ногами на земле. И голова его была как купол, руки как вилы, ноги как мачты, рот словно пещера и зубы в нем точно валуны, ноздри как умывальные тазы, глаза как факелы, а волосы пыльные и взъерошенные.

«Сказка о рыбаке и ифрите» из Тысячи и одной ночи

Аулия приоткрыла глаза. Луч света, проникший сквозь опухшие веки, вонзился в голову, как удар кинжала, вызвав стон. Кожу, покрытую царапинами и запекшейся кровью, саднило. Она едва могла дышать: воздух выходил из иссохшего горла с глухим присвистом.

Она попыталась вспомнить, что произошло: в памяти возник крутящийся столб симуна, грозное завывание, колючий песок, подобный крошечным осколкам стекла, и все они ранили ее и душили, набивались в рот, не позволяя завершить защитное заклинание.

Плакать она не могла – была слишком слаба. Застонала, вспомнив о пальмах, о величественных стройных пальмах, засыпанных песком вместе с их сокровищем – урожаем фиников, о светлом оке воды, теперь ослепленном, о несомненно погибших животных. Там, в оазисе, было одно прекраснейшее создание – антилопа, чье имя сейчас ей не вспомнить, но рядом с ним даже львы становились мирными… Львы, что подобны одетым в золото царям. А какой взгляд был у них – взгляд круглых, цвета меда и крови, зрачков…

Аулия провалилась в бред и увидела себя на вершине горы вместе с тушканчиками – со своим маленьким мышиным племенем. В краткие минуты просветления она успевала лишь осознать, что лежит не в снегу на горе, а, обнаженная, трясется от озноба под лучами солнца.

«Прав был мой отец, – думала она, – я все делаю не так… Где мой посох? Как я могла прийти сюда без него?.. Аль-Хакум. Мне снился мужчина, чье имя – аль-Хакум… Я покинула мать, чтобы солнце испепелило меня в пустыне…»

Прошел день, прошла ночь. Аулия, почти не шевелясь, бредила, погрузившись в темноту. В кромешную мглу, наполненную образами: лицами ее предков, направлявших ее во время транса, ее собственными руками, чертившими в воздухе заклятия, обликом мужчины, который ее целовал. Потом исчезло все, кроме боли.

«Я была тушканчиком… Мое племя погибло в оазисе, где с меня сошла мышиная шкурка, когда я погрузилась в волшебную воду… Налетел симун и всех забрал».

Когда она смогла разлепить веки, то увидела, что лежит недалеко от скалистых отрогов, отливавших охрой и лиловым. Она подползла к ним и снова уснула. Сквозь дрему пыталась пропеть заклинание-оберег, защиту против симуна: «Я не встану у тебя на пути, я – как коршун, как… ястреб…»

Но что-то выходило не так: «Я – Аулия, хромоножка, Повелительница Песков, хромоножка, хромоножка…»

И хромоножка поползла в тень скалы, обдирая локти и волоча за собой ступню, вывернутую под невообразимым углом, – кровоточащую гирю. Умирать под палящим солнцем ей не хотелось.

Среди скал, почти сливаясь с ними, высилось несколько глиняных строений: руины высоких узких зданий, нисколько не походивших на башню муэдзина в Самарре…

Их стены были покрыты какими-то отверстиями, возможно, окнами. Ни на одном не было крыши, многие были разрушены.

Ей вспомнилось: как-то раз аль-Хакум упоминал Хадрамаут – имя, которое означает «все зеленое погибло», имя древнего и таинственного города в пустыне… Или это ей приснилось?

В извилистых улочках лежали тени, но они не соответствовали строениям, которые их отбрасывали. Свежести она не ощутила. Только холод и страх: кожа покрылась мурашками, тело охватила отчаянная дрожь. А слух не улавливал уже ничего, кроме стука ее собственных зубов.

Она свернулась калачиком возле одной из дверей разваленного города. Понемногу тень, лежавшая на камнях, стала подниматься, словно пар. Ужас пополз по спине снизу вверх; тяжело дыша, Аулия попыталась спрятаться, скрыть свою наготу, но сил хватило лишь на то, чтобы прикрыть грудь израненной рукой и свернуться в клубок.

Сквозь щелки век она попыталась разглядеть, что за меловое облако вырастает над ее головой. Со зловещим свистом пар скручивался спиралью, постепенно густея. Он, казалось, обретал вес и объем.

Вот образовались руки, торс и ноги. Наконец стало видимым рожденное из теней лицо: прекрасное и безжалостное. И смуглое, как у самой Аулии, только на коже ни единой царапины, шрама или морщинки. В раскосых глазах под безукоризненными изгибами бровей золотились янтарного цвета зрачки. Маленькое серебряное колечко блестело в левой ноздре. Раскрылись пухлые губы, обнажились зубы – белые, как молоко, квадратные и ровные, но с длинными, чуть загнутыми внутрь клыками, – и джинн рассмеялся. Его хохот вырвался вспышкой голубого огня, который, потрепетав в воздухе, превратился в столб серого дыма. Тело джинна скрывала простая черная туника.

– Вот ты наконец и пришла, Аулия, сайяда, владычица слов. Иди же ко мне.

Она попыталась заговорить, но закашлялась и уронила голову. Джинн опустился на колени и провел огромным холодным пальцем по ее векам. Аулия почувствовала, что глаза ее раскрываются – притом без боли.

– Я ждал тебя с того самого дня, когда ты родилась, – загрохотал голос джинна. – Теперь ты в том возрасте, когда выходят замуж. Я стану твоим супругом. Неужто ты думала, маленькая колдунья, что тебя возьмет какой-нибудь пастушок, мыслей в голове у которого не больше, чем у козы? Для твоего народа ты всегда будешь плоха. Ты маджнун, одержимая. Потому ты и пришла ко мне.

Аулия попыталась возразить. Но из ее потрескавшихся губ вырвался только хриплый стон. Ей хотелось бежать, не дать вставшей рядом с ней на колени огромной фигуре к себе прикоснуться. Из-за наготы она чувствовала себя еще более уязвимой. Это же те самые джинны, которые преследовали Абу аль-Хакума и ранили его…

– Я тебя не обижу, малышка. Гляди-ка!

Джинн обхватил руками сломанную лодыжку Аулии. Одним рывком – раздался ужасный хруст, от которого ее чуть не вырвало, – он поставил кости на место. Она закричала. Джинн ласково погладил ее ступню, посиневшую и испещренную порезами, такую маленькую в его чудовищной ручище. А потом поцеловал ее: боль и отеки исчезли.

И вот он приблизил свое улыбающееся лицо к лицу девушки. Клыки у него были длинные, но улыбка – ослепительная.

Когда один из локонов демона коснулся ее щеки, Аулии подумалось: как странно, что волосы существа таких колоссальных размеров – мягче, чем подшерсток молоденьких коз. Дыхание его пахло дымом.

Он поднял ее на руки. Аулия, почти теряя сознание, положила голову на грудь джинну.

И не услышала никакого биения. Сердца у него не было. Да и откуда ему взяться? Ведь он – порождение волшебства. Кроме всего прочего, он вовсе не был так ужасен, как те джинны, что преследовали аль-Хакума. Тех она видела в своих снах: тела их были изъедены проказой, а руки походили на лапы с когтями, и они смертельно ранили аль-Хакума, едва коснувшись его… Этот же джинн, напротив, красив. И в тех местах, где он к ней прикасался, стихала боль. Или же она просто спит и видит сон: нет ни миндалевидных глаз золотистого цвета, ни прямого носа с изящными ноздрями, на самом деле лицо его наводит ужас… Уже неважно.

Джинн поднялся, прижимая Аулию к груди, и, подпрыгнув, взмыл в воздух. Девушка, почти лишившись чувств, ощутила, что ее как будто снова несет симун. Она повернула голову и прямо под собой увидела руины Хадрамаута, с каждой секундой все удалявшиеся. Внизу мелькали призраки его обитателей, городской базар, бесплотные серые животные. Полный упадок сил и головокружение не позволили ей вымолвить ни слова.

– Нет, не это я тебе предлагаю, моя суженая, тебе не придется править мертвым городом, – промолвил джинн и ласково провел рукой по ее обожженным щекам.

Как во сне, летели они сквозь ветра. Аулия видела остатки затерянных в песках караванов, видела сверкающее под солнцем золото, кривые, словно месяц, кинжалы, разбросанные вокруг мертвецов, шелка, трепещущие на ветру знаменами несуществующих армий, иссохшие, как мумии, трупы верблюдов.

– Вот такая судьба ждала и тебя, но я предлагаю тебе совсем другое – царствовать над духами ночи и владеть всяким живущим ныне зверем. Хочешь стадо белых верблюдов?

Аулия подумала: «Это всего лишь кошмар. Поэтому я не могу отвечать. Все это ничего не значит». Она улыбнулась, и кровь тонкой струйкой побежала из треснувших пересохших губ.

Джинн подхватил алую каплю кончиком мизинца, а потом слизнул языком.

Они пролетали над Ачеджаром, и он показался Аулии еще более жалким и печальным, чем остатки караванов или мертвый каменный город. Хижины с высоты казались сухими ласточкиными гнездами, воздух струился над нагретыми скалами, и ей почудилось, что сквозь гул ветров до нее доносится блеянье козы.

Аулии казалось, что она может разглядеть своего отца: он трудится на засеянном пшеницей поле. Отец, который ее никогда не любил. Который бил ее и никогда не обнимал, как обнимает сейчас джинн. А если бы Юша посмотрел наверх и увидел ее парящей в воздухе, как птица? Он, наверное, испугался бы и заплакал… или, кто знает, может, она сейчас выглядит как облачко – или же вообще невидима?

«Для моего отца я всегда была невидимой, – думала Аулия, дрожа от ярости. – Он даже не дал мне спокойно оплакать смерть аль-Хакума. В этой жалкой деревне любила меня только мама».

Джинн, который умел слышать мысли, струйкой дыма прошептал ей в ухо:

– Если ты пожелаешь однажды видеть свою мать, я принесу ее тебе, в шелках, в серебре и со свитой пантер. А тот, кто над тобой насмехался, убоится тебя.

Аулия представила Али бен-Диреме, простертого у ее ног, и тихонько засмеялась. «Будет другой сон, и в нем я исполню свое обещание и воздам маме за ее доброту», – подумала она.

– Приди ко мне, живи в моем доме – и ты ни в чем не будешь нуждаться, – заявил джинн.

«Хочу пить. Я умираю от жажды, я не смогу прийти никуда», – подумала Аулия.

Быстрый и горячий, как симун, ветер донес их до дворца, что вырос посреди пустыря, как мираж. Измученные глаза Аулии чего только не видели: и оазис, и караваны, и Хадрамаут; она летела по воздуху в объятиях существа, о котором говорили когда-то только у костра – и исключительно шепотом. И все же блеск широчайшей, отливавшей золотом крыши размером с целый Ачеджар и бронзовые ворота в шесть лиг высотой ее поразили. Дверной щеколдой служила длинная мраморная доска. Вокруг дворца рос лес из деревьев с темной листвой. Она увидела в воде бассейна саму себя: маленькую, словно сделанную из пальмовых листьев фигурку, которую обнимает колоссальных размеров джинн.

Был там и сад черных роз, источавших сильнейший аромат.

– Видишь, что я тебе предлагаю? Я вылечу твою ногу, и ты будешь танцевать. Выучишь танцы ночи, будешь повелевать духами моей свиты. Стань моей женой, Аулия. Разве ты не хочешь перестать хромать?

– Да. Все что угодно… но дай мне попить, или я умру, – еле слышно прошептала Аулия и уснула в объятиях демона.

Агатовый дворец

Проснулась Аулия в очень странной комнате. Одна-единственная лампа – капля красноватого света в лужице масла – едва освещала высокий потолок и стол, сгущая тьму вокруг.

«Ужас», – подумала она, но ничего не почувствовала. И зевнула.

Аулия была укрыта черной шкурой с мягкой, в завитках шерстью. Рядом лежала черного дерева трость с серебряным наконечником. Она попыталась снова уснуть и увидеть другой сон, но больше не спалось.

«Я попала в кошмар, – подумалось ей. – Или это мираж. Или я уже умерла».

Но теплая укрывавшая ее шкура была настоящей. Аулия погрузила пальцы в мех и накрылась с головой. Шкура пахла козой. Она откинула шкуру и, широко открыв глаза, стала озираться.

Черный мраморный пол, стены – из полированной стали. На столе стоял покрытый эмалью кувшин и свинцовый умывальный тазик, до краев наполненный жидкостью, похожей на чернила. Аулия встала и окунула в тазик палец. Потом поднесла палец к губам. Это была вода. Вода. Она склонилась, опустила лицо к черной воде и пила, и пила, пока не поперхнулась. Утолив жажду, она намочила руки и волосы этой же водой, теплой и солоноватой. Потом нерешительно осмотрела тазик и кувшин – тяжелые, новые и красивые – их красота настораживала еще больше, чем их новизна. Аулия снова поставила их на стол.

Потом, опершись на трость, спустила ноги на холодный пол.

– Где я? – прошептала она. Во рту остался сладковатый вкус, в руках и ногах – истома и тяжесть, словно во сне. Но кожа в ссадинах и синяках – это помогло вспомнить случившееся. Она провела языком по зубам: один оказался сломан. Боль в зубе окончательно ее разбудила.

Аулия накинула на себя шкуру и вышла из комнаты. Единственное, что она увидела, – длинный коридор, погруженный в темноту. Ни жаровен с жаркими углями, ни факелов.

Наконечник позвякивал по полу. Она могла бы, как в зеркало, глядеться в полированные до блеска стены, но, боясь испугаться своего отражения, старалась не смотреть.

Дошла до огромного зала. Потолок его терялся где-то в вышине: взгляду открывалась только часть поддерживающих его колонн. В центре зала стоял стол, выточенный, похоже, из цельного куска дерева. Поверхность стола была чистой, без пыли.

Аулия была голодна. Снова хотелось пить. И хотя на ногах она пробыла всего несколько минут, ее охватила невероятная, до изнеможения, усталость. Сообразно с бредовой логикой происходящего она была уверена, что здесь ее накормят. Поэтому она прилегла на стол и уснула.

Разбудило ее прикосновение к правой руке, свисающей со стола, чего-то влажного. Очнувшись, она услышала громкое дыхание. Отдернула руку. Это было очень странное пробуждение, но облик лизнувшего ее зверя с блестящими глазами и длинным языком показался Аулии еще более странным, и она недоверчиво уставилась на тщедушного шакала с торчащими ребрами; едва она приподнялась, шакал бросился прочь, стуча когтями по мраморному полу.

«Где я?» – вновь задумалась Аулия. Встревоженная, она плотнее закуталась в козью шкуру, села на корточки и принялась ждать.

И вот перед ней появилась женщина примерно такого же, как и она сама, роста, с наполовину закрытым, по городскому обычаю, лицом. Ее черные-пречерные глаза, подведенные сурьмой, сверкали под бровями. С плеч ее струился алый плащ из шелковистой материи, а желтая накидка, скрывавшая волосы и нижнюю половину лица, была расшита золотыми нитями.

Она протянула жилистую руку с изукрашенным драгоценными камнями серебряным кубком, наполненным до краев. Аулия отпила горячую сладкую жидкость: пахло корицей и кардамоном. Вино обожгло язык, боль в сломанном зубе сразу же утихла. Она допила кубок, и жажда пропала. Страх наконец разжал свои когти и отпустил ее сердце.

Женщина налила еще, достав из складок своей одежды кувшинчик. Аулия снова выпила: это согрело ее и наполнило сердце доверием. Она засмеялась, теплая жидкость брызнула на подбородок.

Женщина заключила ее в объятия, и Аулия позволила благоухающей миррой незнакомке себя приласкать. В зале появились и другие женщины – юные девушки, ровесницы Аулии, облаченные в простые серые туники. Полилась песня, ее отголоски взлетели высоко под своды зала. Девушки хлопали в ладоши и громко восклицали.

Одна из них приблизилась к Аулии и забрала у нее трость. Опираясь на руку старшей женщины, которая еще и еще раз наполняла ей кубок, по широким коридорам Аулия дошла до ванной комнаты, где вокруг бассейна, до краев наполненного горячей водой, высились стройные колонны. Над поверхностью воды поднимались облака ароматного пара. Аулия, у которой все уже плыло перед глазами, позволила себя раздеть.

Ее погрузили в горячую воду и стали смывать покрывавшие ее соль и пот. Заботливо смазывали раны разными притираниями – как только Аулия начинала стонать, рабыни склонялись над ней и принимались шептать ласковые слова, – накладывали мягкие пластыри на распухшие места, а потом умастили маслом волосы и заплели косы. Боли исчезли. Временами ей казалось, что тело ее, мягкое, расслабленное, растворяется в маслянистой воде, в которую ее погрузили.

Больную щиколотку обвязали шелковым шнурком с подвесками из маленьких птичьих черепов. У них были длинные клювы – ей показалось, клювы удода, только этого никак не могло быть. Худ-Худа нельзя ни ловить, ни использовать его кости как украшения.

Она осушила еще один кубок. Девушки наложили ей на веки сурьму. Накрасили кисточкой губы и нарисовали румянец на щеках; одна из девушек, улыбаясь, натерла ей ступни хной. Аулия, вытянувшись на лежанке, покорно позволила все это с собой проделать. Прикосновения женских рук к своему телу она ощущала как расслабляющие ласки; она снова погрузилась в сон.

Ее разбудили, чтобы облачить в длинную черную юбку и шелковую темно-синюю тунику.

Увидев свое отражение, Аулия себя не узнала. Косы на ее голове уложены в корону и заколоты длинными костяными шпильками; черные губы выделяются на смуглом лице, накрашенные киноварью красные ногти – на руках, сжимающих черную трость. Губы сложились в улыбку. Она выглядела как королева в трауре.

Дни и ночи проходили, ничем не различаясь, ведь окон было мало и свет во дворец почти не проникал. Аулия жила в потемках, каждую ночь спала в другой комнате, и у ног ее всегда устраивался шакал.

Проголодавшись, она лишь подавала знак, и женщины спешили принести ей блюда, до краев наполненные мясом и рисом с гвоздикой. Подносили и вино в высоких амфорах из стекла, которых Аулия касалась с благоговейным изумлением: никогда еще не приходилось ей видеть ничего подобного этому материалу: прозрачному, гладкому – даже галька в реке не была такой гладкой – и легкому, как солома.

Аулия с жадностью поглощала золотистые, с хрустящей корочкой, куски козлятины – это она-то, пробовавшая мясо не чаще раза в год, – вместе с пахнущим шафраном рисом и миндалем. Шакал устраивался подле нее и ждал, пока ему не перепадут объедки, которые она кончиками пальцев подносила к его пасти.

Раны ее полностью зажили.

Она бродила по галереям и залам, порой в сопровождении молчаливой женщины с закрытым лицом, которая общалась с ней знаками и смеялась. Жестами та объяснила, что ей воспрещается открывать двери, помеченные вытянутым знаком красного цвета. Аулию это не взволновало: огромный дворец был настоящим лабиринтом без конца и края, и в каждой его комнате можно было обнаружить что-то чудесное. А когда ей хотелось компании, достаточно было произнести свое имя, чтобы тут же явился целый рой улыбчивых девушек с полными подносами засахаренных миндальных орешков.

Она нашла сундуки, битком набитые драгоценностями: брала горстями изумруды, жемчужины, рубины и сыпала себе на голову. Строила золотые башни из пылившихся горами на коврах монет самых разных народов. Она понятия не имела об их стоимости: ее невежество позволяло ей видеть в них только красоту.

Почти в каждом зале лежали альмадраки – расшитые подушки для сидения, – на них-то вместе с рабынями она и проводила целые вечера. Часами занимались они детскими играми: вместе заплетали и расплетали косы, гребнями из слоновой кости расчесывали друг дружке волосы или пересчитывали жемчужины в ожерельях, украшавших шеи. Вместе обходили залы и наряжались в атласные туники, расшитые драгоценными камнями, сложенные то там, то здесь аккуратными стопками.

Аулии казалось, что ей открылись радости дружбы. Рабыни радостно ей улыбались, обменивались с ней заговорщицкими взглядами, каких ей не довелось ловить на себе в Ачеджаре, и она чувствовала себя счастливой. Хотя девушки лишь выказывали ей уважение и вели себя в соответствии с требованиями своего тайного протокола, Аулия отвечала им сердечной привязанностью, принимая их приветливость за проявления любви, которой ей так не хватало с раннего детства. Их языка она не знала, они же, как ей казалось, понимали ее, хотя Аулия ни разу не слышала от них ни единого слова на тамашеке. Однако каждой из них она дала по имени, и девушки научились на них откликаться.

Не умея читать, она могла лишь любоваться каллиграфией, сплошным ковром покрывавшей зал с порфировыми вазами, мечами, шлемами и седлами для верховой езды. Копья и стрелы в том зале были сложены по углам, словно дрова для очага. Аулия проявила к ним любопытство, однако женщина на расспросы не ответила, и Аулия позабыла о них, выпив в очередной раз предложенного ей вина.

Она постепенно привыкала к этой странной жизни, наслаждаясь едой и играми, как маленькая девочка. Поскольку воду она всегда любила, то с нетерпением ожидала вечера, когда ее вели в хаммам, стены которого были покрыты мозаикой из лазурита и бирюзы. Вода кристальными струями лилась из фонтанов, в точности такая, какую она видела во сне – прозрачная, как воздух. Погрузившись в нее и расслабившись, Аулия слушала журчанье струй, смех и возню девушек, брызгавшихся в бассейне. В жаровне, над которой они грели полотенца, пылали душистые дрова. А еще там были пузырьки зеленого стекла с золотыми пробками, доверху наполненные сандаловым маслом и миррой: даже блеск Самарры из сновидений Аулии не мог сравниться с роскошью этого хаммама, где ее неизменно ждали вода и ласка. После хаммама ее провожали в спальню – каждую ночь в новую, – где неизменно появлялся шакал и устраивался возле ее ног. Когда же наступало утро, приходили женщины – с вином и сластями.

Порой она различала звуки плача и приглушенные крики, но как только она начинала тревожиться, прибегали женщины и подносили ей кубок. Они пели под аккомпанемент ритмичного тамтама и множества барабанов – дарбук и атабалов – или же учили ее разным танцам ночи, исполняемым с кинжалом в одной руке и плеткой из конского волоса в другой.

Когда в первый раз ей вложили в руки кинжал, Аулия испугалась, проведя кончиком пальца по острию. Это была очень красивая и смертельно опасная вещь – кованный в Багдаде клинок сверкал, как зеркало, – которую девушки с криком подбрасывали в воздух, поворачивались на носочках и ловили за рукоятку, не дав клинку коснуться пола.

Аулия, полностью восстановившая силы благодаря праздности и обильной пище, откидывала трость и подражала танцовщицам. Подбрасывала кинжал и кружилась. Ей, привычной к хромоте, не составляло труда сохранять равновесие на одной здоровой ноге. От напряжения ее бросало в пот, но выучилась она быстро: острие кинжала – неплохой учитель. Ей вкладывали в руку плетку, и Аулия со свистом рассекала ею воздух. Перепуганный шакал пускался наутек, а девушка хохотала до упаду.

Явления

Аулия почти позабыла джинна, как и всю свою прошлую жизнь. Порой он являлся ей во сне, вместе с симуном и мертвым городом. После таких снов она просыпалась в ужасе, с отзвуками завывающей бури в ушах, и вслушивалась – но улавливала лишь дыхание спящего шакала. И тогда, сидя на меховых покровах постели, она начинала громко хлопать в ладоши, пока к ней не приходили женщины с вином, сонные и недовольные.

Аулия пила бокал за бокалом до тех пор, пока, опьянев, снова не погружалась в сон. В глубокий сон без сновидений.

Однажды вечером, когда она ужинала в окружении рабынь, рассеянно глядя на отражение одной из колонн в мозаичном полу, тень колонны с легким жужжанием стала подниматься. И перед ней явился джинн. Женщины тотчас разбежались, громко крича и закрывая лица рукавами.

Аулия осталась с ним один на один, с блестящими от жира руками и губами. Перепугавшись, она опустила взгляд.

– Гей, Аулия, не бойся! Разве не помнишь, что именно я спас тебя от смерти – там, в Хадрамауте? – вопросил джинн. От мощи его голоса зазвенели пиалы с чаем.

– Аль-Саалаам. Я думала – мне это приснилось… – пробормотала Аулия, не отрывая глаз от огромных ног демона.

– Скажи мне, Аулия, дочь Юши и Лейлы: всего ли тебе хватает здесь, в моем доме? Зажили ли твои раны?

– Мне всего хватает. Можно мне попить? Пить хочется, – сказала ему в ответ Аулия. Но она ощущала не жажду, а скорее страх – ей требовалось вино.

Джинн расхохотался. В его ручище появился кубок – прекраснее всех предыдущих.

– Ну так пей.

Аулия одним глотком осушила кубок. Джинн соединил подушечки большого и указательного пальца, и кубок вновь наполнился сам собой. Она выпила еще, а потом еще, голова у нее пошла кругом. Расхрабрившись, она взглянула на демона и спросила:

– Что ты такое или кто ты – явившийся из тени?

Джинн перестал улыбаться и ответил:

– Я – Сахр эль-Дженни, тот, кто восстал против Сулеймана, сына Дауда. Четыреста лет я прожил в бутылке, на дне моря. Меня освободил некий рыбак, и я выжил – волей Аллаха. Мне понадобилось сто лет, чтобы построить то, что ты видишь. Я – Господин Агатового дворца.

Услыхав слова джинна о море, Аулия задрожала. Неведомо отчего по ее щеке скатилась слеза.

– Гей, Сахр эль-Дженни, – попросила она джинна, – расскажи мне о… как ты его назвал? О море…

Сахр эль-Дженни приподнял ее подбородок и заговорил:

– Слушай меня внимательно, Аулия. Ты должна забыть все, что с тобой случилось, все слова, которые ты знала. Выучи язык ночи. Давай выпьем.

Джинн присел на корточки и сделал ей знак: Аулия прилегла возле него на диван, слушая дыхание исполина – порывы ветра, сильного, как ураган. Вскоре ее охватил страх, и она зажала уши руками. Сквозь ладони она расслышала смех джинна; и тогда она снова выпила.

А спустя пару часов Сахр эль-Дженни одним движением руки вызвал появление дюжины маленьких змеек с красными глазками. Сначала они были сплетены между собой, и Аулия решила, что это такая золотистая корзина, но едва она к ней прикоснулась, корзина рассыпалась на бледные ленты, которые струились по ее ступням и обвивались вокруг щиколоток. Потом они поползли по ногам вверх, потом еще выше и, наконец, защекотали ей шею холодными, как лед, языками.

В тот вечер Аулия танцевала для джинна, и стена зала покрывалась письменами. Она все танцевала и танцевала, кинжал все взлетал и падал сверкающей искрой. Пальцы Аулии ловко обхватывали золотую рукоять. Ее юбки взметались при поворотах, длинная коса расплелась, и волосы покрывалом падали на лицо. Вся потная, задыхаясь, упала она на колени.

Джинн взял ее за руку – обхватил огромной ручищей, холодной, как рука статуи, ее влажную от пота ручку – и поцеловал в губы. Клыки джинна поранили уголки ее рта, но боли она не почувствовала. Аулия вгляделась в его золотистые глаза с синеватыми белками и улыбнулась. Сахр эль-Дженни заговорил:

– Гей! В ночь нашей свадьбы будешь для меня танцевать. А потом, когда к тебе вернется твой дар, мы облетим всю пустыню, и все, что тебе приглянется, станет твоим. Мне нужен твой дар – хочу завладеть сердцами людей.

Аулия молча кивнула и приблизила свое лицо к его. И в это мгновенье, словно мираж, демон исчез.

Сбитая с толку, она хлопнула в ладоши, тут же перед ней явились женщины и повели ее отдыхать. Еще несколько дней она ощущала прикосновение пальцев демона к своей щеке. Касалась отметин, оставленных клыками Сахра эль-Дженни в уголках ее рта, и улыбалась. Глядела на свое отражение в стальных стенах, отполированных до зеркального блеска, когда танцевала – ночные танцы были сложнее и пламеннее, чем позабытые ею пляски ее народа, – и впервые в жизни находила себя красивой.

Сахр эль-Дженни являлся довольно часто. Аулия танцевала для него, а он показывал ей разные чудесные вещи, которые исчезали, стоило ему на них подуть. Она привыкла к нему и теперь уже перестала затыкать уши при его появлении. Вино помогало: каждый раз, когда джинн чувствовал, что Аулия его боится, он наполнял ее бокал.

Однажды вечером Сахр эль-Дженни привел ее в комнату, единственным предметом мебели в которой был стол, а на нем – доска в клетку. На ее краях в два ряда были выстроены выточенные из алебастра и базальта фигуры. Сахр эль-Дженни рассказал ей о происхождении этой игры и объяснил правила. Аулия, посерьезнев, внимательно его выслушала.

Проиграв десятки партий, она начала вникать в эту игру. Благодаря шахматам ей приоткрылись секретные пружины войны, явленные на доске. Шахматы ее и привлекали, и тревожили: они пробудили в ней запрятанную где-то глубоко способность к выстраиванию стратегии, уравновешенность и рассудочность. Это было для нее удивительно и ново, потому что только теперь она поняла, как можно управлять чувствами. В одну из ночей их шахматная партия продлилась до самого рассвета. Аулия, разгоряченная вином, ввела в свою игру хорошо скрываемую и размеренную ярость. Играла долгими часами, почти не двигаясь, подперев рукою подбородок, полузакрыв глаза. Спящий возле ее ног шакал тихонько рычал и шевелил лапами, преследуя во сне добычу.

Джинн являлся, двигал фигуру и снова растворялся в воздухе. Быть может, потому, что джинны не привыкли подолгу сидеть напротив человека, а может, ему просто хотелось дать девушке возможность спокойно, не отвлекаясь обдумать ход. Когда сероватый свет нового дня осветил шахматную доску, тень королевы Аулии накрыла поверженного короля Сахра эль-Дженни. Джинн засмеялся, голубой огонь его смеха озарил потолок комнаты. Он ласково провел по ее щеке и сказал:

– Гей, Аулия, ты показала мне копья и стрелы твоего сердца. Из тебя получится хорошая супруга: готовься к свадьбе.

Приготовления начались. Рабыни суетились подле нее с момента ее пробуждения, подносили одежды и драгоценности. Аулия выбрала серебряную диадему с изумрудами и украшенную жемчугом сетку для волос.

Танцев стало еще больше, чем раньше. Теперь в центре была Аулия, а остальные по очереди то танцевали с ней вместе, то били в тамбурины. Перед ней открыли сундук, доверху заполненный мешочками с солью, свечами красного воска и табличками, покрытыми некими письменами. Знаками и жестами объяснили ей, что она должна научиться всем этим пользоваться.

Напрасно ждала Аулия, что джинн явится и скажет ей, что означают эти надписи, – Сахр эль-Дженни не появлялся. Женщина с закрытым лицом достала ей огромную книгу с множеством иллюстраций, ее напугавших. Аулию захлестнула тревога, она снова попросила вина. Ложась спать, накрыла книгу льняным покрывалом – чтобы не видеть ее, положить между собой и книгой некую преграду – и улеглась в постель с ощущением, что ее лихорадит.

Ей приснилось, что она говорит с Абу аль-Хакумом – в той хижине, где он умер, в далеком Ачеджаре. Он, с его смуглыми, горячими от жара руками, с печальным взглядом, был так непохож на джинна. И еще во сне к Аулии пришло понимание: она лишилась чего-то, что она очень любила, только не может припомнить – чего именно.

Во сне она прилежно искала то, что потеряла, повсюду: в соломе, под одеялами, в посуде – когда большая тень внезапно накрыла собой все.

Аулия проснулась от крика, вся мокрая от пота. По лицу текли слезы. А она уже так давно не плакала, так долго не чувствовала смятения в груди.

С пересохшим ртом она поднялась и отправилась бродить по дворцу, волоча за собой воспоминание об этом сне и ожидая рассвета, чтобы утренний свет проявил очертания всего, что ее окружало.

С того часа она двигалась подобно лунатику, ведь сновидения наваливались на нее когда угодно: и когда она бодрствовала, и когда ела, и когда купалась в хаммаме, и во время прогулки. В такие секунды она застывала – иногда с открытым ртом и куском лепешки в руке. То перед ее глазами снова умирал аль-Хакум, то ее, словно щепку, уносил симун, и как бы ни тормошили ее рабыни, пытаясь разбудить, она не просыпалась, пока воспоминание не рассеивалось само по себе.

Сны печалили ее, однако сила волшебного вина была такова, что она не могла понять: ее ли это собственные воспоминания или то, что ей пригрезилось, на самом деле случилось с кем-то другим. С девушкой, любившей когда-то этого юношу, или с другой, что шла по пустыне в сопровождении птицы.

Спустя несколько дней она услышала жуткий и уже знакомый звук: к ней снова явился джинн. Аулия расплакалась. Она била себя в грудь, стеная перед сгущавшейся тенью. Когда Сахр эль-Дженни предстал перед ней, Аулия, вместо того чтобы встретить его ласковым приветствием, отшатнулась.

Демон, будто не замечая, что девушка от него отстраняется, хотел поцеловать ее, но она застонала от страха, закрыла лицо руками и попыталась спрятаться за висящий на стене ковер. Прекрасные брови Сахра эль-Дженни взлетели вверх, выражая нетерпение. Он наклонился и коснулся ее лба указательным пальцем.

Аулия обнаружила, что не может шевельнуться, и в груди у нее все сжалось от боли.

Тогда он поцеловал ее, и на этот раз она почувствовала, как острые клыки пронзают кожу. Боль из груди расползалась по всему ее телу.

Джинн улыбнулся, в его руке появилась чаша. И он поднес чашу к ее губам.

– Что с тобой? Выпей, Аулия, и улыбнись.

И, закрыв глаза, девушка пила не отрываясь, чашу за чашей, пока под воздействием вина у нее не задрожали ноги. Потом она улыбнулась – не хотела, чтобы джинн узнал о ее снах.

– Осталось пять дней до свадьбы. Помни, что тебе придется для меня танцевать.

Она заплакала. Демон, словно не видя ее слез, расхохотался и исчез в сполохах света и глухих раскатах грома.

Аулия выпила слишком много. Она крикнула рабыням, чтобы те ушли, и, пошатываясь, поплелась по коридорам. В первый раз ей вспомнилась пустыня: она успела соскучиться по солнечному свету.

«Быть может, в запретных комнатах есть двери, что ведут в сад, – подумала она. – Хочу выйти отсюда. Мне холодно».

Она толкнула тяжелую дверь, помеченную красным знаком запрета. Дверь была деревянная, украшенная резьбой с изображением битвы. Сахр эль-Дженни был изображен во весь свой исполинский рост, и нога его попирала поверженных врагов.

Первое, что ожидало ее за порогом, был зловонный горячий воздух, запах пота и крови. Потом она разглядела что-то темное на камнях темницы: тело человека, скрючившегося на земле. Ужаснувшись, Аулия, упала на колени. На сером лице мертвеца застыла гримаса боли. А на посиневшей коже спины виднелись следы от ударов плеткой.

Аулия залилась слезами. Вспомнила, сколько раз она часами кружилась с плеткой в руке, счастливая, что уже так ловко ею щелкает.

– Да пребудет со мной Аллах… Это то, чему я научилась? Орудовать плеткой, причиняя боль? – вопрошала она себя, задыхаясь от рыданий. – Не хочу!

Она попыталась закрыть мертвецу глаза, но не смогла. Тогда она оторвала рукав от своей туники и обмотала им лицо покойного.

Женщина с закрытым лицом там ее и нашла: девушка раскачивалась из стороны в сторону. С опухшим лицом и рукой, лежащей на окоченевшей руке трупа, она продолжала плакать.

Рабыня обхватила ее за плечи, встряхнула, а потом попыталась поставить на ноги. Аулия вывернулась из ее рук и изо всех сил закричала:

– Гей, женщина, трижды ради Аллаха! Что это такое? Кто этот человек? Говори, я тебе приказываю!

Рабыня не ответила. Она повернулась и быстро ушла, закрыв за собой дверь.

Потом много часов подряд Аулия слушала плач и крики. Испуганная, она задавалась вопросом, почему ее заперли с мертвецом, почему не идут за ней и не несут ей кубок?

– Меня обманули… Кто там плачет и кричит? Что со мной сделают?

У нее стучали зубы, а голос был едва слышен – тонкий, дрожащий от страха.

Она сорвала с щиколотки шелковый шнурок и в полутьме, кажется, разглядела наконец черепа удода… священной птицы, на которую нельзя охотиться.

Охваченная паникой, Аулия принялась стучать в закрытую дверь тростью, громко крича:

– Во имя Пророка! Откройте! Отпустите меня! Я не выйду замуж за дьявола. Шайтан, враг, ты обманул меня! Сахр эль-Дженни, будь же ты проклят!

Она стучала и стучала в дверь с силой, рожденной ужасом и яростью. Серебряный наконечник трости выбивал щепки из твердого эбенового дерева.

Женщина с закрытым лицом вернулась и распахнула дверь, держа в руке чашу. С угрожающим видом она протянула ее девушке. Аулия в ярости вырвала чашу из ее рук и перевернула. Вино лужей растеклось по полу. Потом она схватила женщину за плечи и изо всех сил встряхнула ее, пытаясь получить ответы на свои вопросы.

Женщина молча стала вырываться, в этой борьбе Аулия сорвала накидку с ее лица. Рабыня открыла рот, и из губ ее раздалось долгое гоготанье. Она толкнула девушку в грудь – та упала на пол. Тут женщина достала из складок одежды маленький кинжал, и его блестящее острие сверкнуло в воздухе. Аулия узнала клинок: то был кинжал, используемый в их танцах.

Женщина нависла над Аулией, в победной гримасе ощерив испещренные пятнами бесцветные зубы. И занесла кинжал.

Аулия угрожающе подняла свою трость. Ее ослепила скопившаяся в ней за всю ее жизнь злость: эта женщина обманула ее, и она за это поплатится. Аулия не боится ее кинжала… Раньше стоило лишь махнуть рукой, и эта лицемерка бежала к ней с чашей вина, накрывала обед, заботливая, раболепная… С дрожью отвращения вспомнилось ей, что эта женщина имела обыкновение гладить ее по щекам.

Руки Аулии дрожали от ярости.

– Иди сюда, предательница. Чему ты улыбаешься? Смеешься надо мной? Так подойди ближе! – выкрикнула она.

И сделала шаг вперед, выставив трость перед собой. В это мгновенье тюремная камера вдруг наполнилась дымом и запахом серы. Аулия закашлялась, в глазах вскипели горячие слезы. Отирая веки рукавом, она почувствовала, что ее дернули за волосы, одним рывком оторвав от земли, и что она задыхается. Смех Сахра эль-Дженни загрохотал в ее ушах.

Рабыня тихонько засмеялась и села. Положила кинжал на пол рядом с собой и спокойно откинулась, словно ожидая начала представления. Аулия увидела улыбку на ее лице и поняла, что никто ей не поможет. И выпустила трость из рук.

– Почему ты ослушалась меня, несчастная? – прокричал демон, и стены дворца содрогнулись. Эхо повторило: «Несчастная… несчастная…»

Джинн одной рукой приподнял девушку, так что шея Аулии оказалась возле его рта. Огромными от ужаса глазами смотрела она на улыбающееся лицо Сахра эль-Дженни, который вопрошал ее, воздев брови:

– Чего ты испугалась, невестушка? Решила пренебречь гостеприимством моего дома? Куда ты собралась?

Аулия вытянула руки; как только они коснулись джинна, ее кожа вздулась волдырями, словно пальцы попали в кипящую воду. Она закричала и отшатнулась, задергав ногами.

Сахр эль-Дженни по-собачьи оскалил белоснежные клыки. И прорычал:

– Гей, Аулия! Сейчас я изопью твоей крови, и ты станешь моей. Твоя душа – тоже.

Рабыня хохотала.

Аулия закрыла глаза и зашептала:

– Аллах, спаси мою душу, сжалься надо мной…

Раздался негромкий шум, словно ветер зашелестел в листве фигового дерева. Сквозь сомкнутые веки Аулия различила свет. Открыв глаза, она увидела объятую пламенем фигуру, озарившую желтоватыми всполохами черное лицо джинна.

Это был Абу аль-Хакум, окруженный облаком алого пламени, в развевающемся плаще, с кровью на плече, струящейся из его раны. Лицо его было ей знакомо: она его любила. В глазах аль-Хакума зажегся огонек узнавания: он догадался, кто угрожает Аулии, и протянул к ним руку.

– Абу аль-Хакум, хабиби! – закричала Аулия. – Ты ли это или твой призрак, что пришел за мной в час моей смерти?

Рабыня бросилась на пол, зажав уши и стеная. Джинн повернул к нему лицо, ставшее мордой гиены, и провыл:

– Тебе не хватило той первой встречи со мной?

– Именем Аллаха, ради Аллаха и во имя Аллаха приказываю тебе, Сахр эль-Дженни, отпусти ее! Именем Пророка приказываю тебе подчиниться! – выкрикнул в ответ призрак.

Джинн выпустил девушку. Она бросилась к призраку, чтобы его обнять, но руки ее не встретили ничего, кроме горячего воздуха. Опустившись на колени, она простонала:

– Возьми меня с собой, Абу аль-Хакум!

Сахр эль-Дженни рос, пока голова его не коснулась потолка. Ногти на его руках удлинились, утолщились и начали загибаться, пока не превратились в когти – страшнее и безжалостнее львиных. Он попытался вонзить их в тело Абу аль-Хакума, но встретил только дым.

Аулия вскрикнула:

– Ах, я так и знала, вот в чем причина моей боли, хабиби: ты умер! О, возьми и меня с собой!

Она рыдала, протягивала к призраку руки. Джинн, обратив горящий бешенством взгляд на девичью фигурку на полу, проклял ее:

– Глупая колдунья! Пройди Сират, если сможешь, пожив в моем доме, или ползи к морю на брюхе, как ящерица! Ты утонешь, нечестивая, – но утонешь ты в песке симуна!

Призрак Абу аль-Хакума стал расти, увеличившись до размера демона. Плащ его развевался, становился все больше и больше, плескался, как парус. Он протянул руку и смуглыми тонкими пальцами, которые так хорошо помнила Аулия, накрыл его черную слюнявую физиономию. Джинн задрожал и зашатался. На глазах испуганной Аулии и рабыни, не прекращавшей жалобно стенать, джинн превратился в пса с кровавыми глазами. Абу аль-Хакум схватил его за уши и ткнул мордой в камни темницы.

Тогда Сахр эль-Дженни обратился скорпионом. Призрак прихлопнул его сандалией, но из тела скорпиона возникла мантикора – монстр, похожий на льва, но с налитым кровью человеческим лицом, и этот монстр брызгал от бешенства пеной, сгорая в руках Абу аль-Хакума.

В воздухе пахло серой, из рычащей пасти демона исходило зловоние мертвечины. Мантикора почернела, будто опаленная молнией. Из горящей и расползающейся клочьями шкуры показалась длинная обагренная кровью сабля, вращавшаяся в воздухе. Аль-Хакум схватил ее обеими руками. Острое лезвие нанесло ему одну рану, потом вторую, и из ран вместо крови посыпались искры. Обернувшись к Аулии, аль-Хакум крикнул:

– Беги, у меня нет больше сил сдерживать его! Молись за меня!

Абу аль-Хакум накрыл саблю развевающимся подолом своей туники. Его тело стало огнем, огонь согнул сталь и воспламенил ее, словно деревянную палку. Демон и призрак стали костром.

В это мгновение земля начала дрожать и колебаться. Агатовый дворец оседал со звуком, похожим на колоссальной силы вздох. Потолок разошелся трещиной, и Аулия узрела над собой белое солнце пустыни. Взглянув в последний раз на огненный столб, в котором, как в объятии, слились Абу аль-Хакум и Сахр эль-Дженни, она на четвереньках поползла прочь. Лес черных деревьев сморщивался и опадал темной пылью. Воздух ходил волнами, дюны двигались. Позади нее со страшным грохотом, который будто обрушивался с неба, Агатовый дворец, как камень в жидкую грязь, погружался в песок.

В этом сотрясающемся и распадающемся мире пред изумленной Аулией явилась почти позабытая фигура – Бахия, ее коза, самая старая и самая любимая в стаде. Коза приближалась. Аулия не дыша уже поднималась на ноги, когда вдруг увидела позади козы фигуру Лейлы: та шла ей навстречу, приветственно махая рукой.

– Мама! – крикнула она. И побежала к Лейле на дрожащих ногах, прихрамывая, как всегда.

Бахия встала у нее на пути. Аулия оттолкнула ее, но животное снова встало между ней и ее матерью. Аулия воскликнула:

– Прочь с дороги, коза!

Бахия отбежала и бросилась на приближавшуюся Лейлу.

– Нет! – крикнула Аулия. И вот тут она увидела волшебную антилопу: Хауаси стоял на кучке окровавленных лохмотьев. И поняла, что Лейла – всего лишь мираж, Сахр эль-Дженни в последний раз показывает ей свою ужасную силу.

– Гей, садись же на меня, Аулия, – негромко проблеял Хауаси на своем нежном языке. – То была не твоя мать. Я пришел за тобой. Пойдем отсюда. Это место проклято.

Путь на Сират

Хауаси с всадницей на спине скакал часами, не останавливаясь. Порой Аулия, прикрыв лицо рукавом, склоняла голову к его шее – было тяжело выносить столько света. Ей было холодно, по телу бежали мурашки, но иногда волнами накатывал жар, и лоб покрывался потом.

Воспоминания о случившемся были столь ужасны, что сознание ее мутилось. Сердце чуть не выпрыгивало из груди: кровь молоточками стучала в ушах и вздувала вены на висках. Дважды, боясь упасть, просила она антилопу остановиться, но Хауаси, на спине которого она сидела, ее то ли не слышал, то ли не хотел слышать. Почти полностью лишившаяся чувств девушка так крепко вцепилась в рога антилопы, что их спирали оставили на ее ладонях саднящие отметины.

В безмолвии пустыни слышалось только привычное поскрипывание песка под копытами Хауаси и ее собственное прерывистое дыхание. Ее стала мучить жажда. Час шел за часом, и нехватка жидкости обращалась уже знакомой ей нестерпимой пыткой. Она услышала свои собственные слова, проговоренные сухим языком:

– Мне нужно попить.

Слова эти наполнили ее тоской. Сколько раз произносила она эту фразу в Агатовом дворце, ожидая бокала вина, от которого не отказалась бы и сейчас? Ей хотелось воды, но терзала ее и другая жажда.

Вино давало чувство сытости и умеряло тяжесть на сердце, но теперь она знала: оно одновременно лишало воли и едва не превратило ее в смиренную супругу джинна.

Хауаси, не замедляя шага, глубоко вздохнул. И, резко мотнув головой, показал ей на далекий – до того мгновенья неразличимый для Аулии – силуэт одиноко стоящего дерева.

Это был тамариск в окружении кустиков, выросших на песке. Когда они оказались в скудной узорчатой тени, отбрасываемой тонкими веточками, антилопа остановилась.

Ничто в облике животного не говорило о том, что оно долгие часы неслось под солнцем галопом. Шкура не в поту, дыхание не сбилось.

Аулия с трудом спешилась и сделала несколько шагов. Ноги затекли, ягодицы болели. Голова кружилась от жажды, страха и солнца, и она упала на колени. А когда попыталась подняться, то вспомнила, что трость черного дерева с серебряным наконечником провалилась сквозь землю вместе с Агатовым дворцом. Воспоминания накатывали волнами. Аулия противостояла их натиску, обняв ствол дерева и закрыв глаза.

Один за другим вставали перед ней образы, которые она или позабыла, или считала снами: путь через пустыню, ее магические способности, ее безумие. Превращение в тушканчика (на этом она с удовольствием на пару минут задержалась, до мельчайших деталей припоминая и как далеко она прыгала, и горькую свежесть сочных корешков, и невероятный вид пустыни с вершины Ахаггара), оазис, свою встречу с Хауаси.

Открыв глаза, она увидела белую антилопу. Хауаси подошел, будто его позвали, и встал рядом. Аулия спросила:

– Гей, Хауаси, что стало после бури?

– Много зверей погибло, – ответил он. – Оазис исчез.

Аулия заплакала. Антилопа слизывала языком слезы с ее щек, а она рыдала: оплакивала животных, жалела о том, что позволила себя целовать Сахру эль-Дженни. Жизнь ее в Агатовом дворце была подобна болезни, и теперь следы этой болезни давали о себе знать. Она рыдала, забыв о жажде, лежа на песке с широко раскрытыми глазами, но ничего не видя.

Хауаси встал и вонзил рога в песок. Аулия встревожилась, но сердце ее радостно забилось, когда она увидела искрящуюся воду, которая фонтаном вырвалась из-под земли и оросила голову Хауаси. Вода пела:

– Еще не время тебе умирать. Мужайся.

Антилопа напилась и принялась прыгать над родником. Вода смочила шкуру животного, и от его кожи стал подниматься легкий парок с ароматом жасмина.

– Пей, чародейка, – сказал Хауаси.

Аулия засмеялась, и этот смех удивил ее самоё ничуть не меньше, чем бившая вверх струя чистейшей воды, подобная сверкающей колонне.

И она стала пить. Вода была такая же, как вода оазиса: свежая и вкусная. Аулия пила и пила, даже после того, как уже утолила жажду, пила, омывая себя изнутри чудодейственной водой Хауаси. Смыла сурьму с лица и хну с ладоней. Вымыла волосы, пропахшие серой, смыла с тела притирания и ароматы, которыми ее умащали рабыни. Сняв одежду, поняла, что никогда в жизни не была такой сильной. Оглядела свои руки и ноги и порадовалась, что так много ела, пока жила во дворце джинна.

Потом выстирала в роднике свою тунику черного шелка, шепотом читая очистительные молитвы.

Молилась она долго, несколько часов, а когда стемнело, уснула. Проснулась же посреди ночи, как и раньше, еще в Ачеджаре, когда, стремясь обрести мир в душе, спала на берегу речушки, опустив в воду руку. Теперь ее баюкала чудесная вода, добытая из-под земли Хауаси. Погрузив пальцы во влажный песок, она улыбнулась. Во сне она увидела то, чего недоставало в ее воспоминаниях.

Ей не терпелось отправиться в путь. Она кликнула Хауаси, и тот прибежал и встал возле нее.

– Я готова, Хауаси, – сказала Аулия.

– Попей еще немного. Тебе нужно очиститься. К тому же ты не сможешь ни пить, ни есть, пока мы скачем к Сирату – Истинному Пути.

Аулия послушалась. Попила, и вода придала ей сил и мужества.

– Что это – Сират? – спросила она.

– Это такой мост, по которому нам предстоит пройти, он тоньше волоса и острее сабли. Под ним – пропасть и кладбище. Там обитают, не обретя успокоения, души тех, кто пройти не смог. С этой минуты твои способности сгодятся только на то, чтобы наблюдать. Сбудется то, что тебе уготовано. И мне неведомо, что именно, – произнес Хауаси.

– Пропасть? А не лучше будет обойти пропасть стороной?

– Это невозможно, чародейка, не можешь ты, пожив в Агатовом дворце, пройти к морю по другой дороге – не через Сират.

Хауаси подошел к ней так близко, что в глубине огромного глаза в обрамлении длинных ресниц она увидела маленькую-маленькую Аулию. Дыхание антилопы пахло свежей травой.

– Какой бы путь мы ни избрали, любой приведет нас к нему, – выдохнула антилопа. Аулия побледнела. И через секунду сказала:

– Гей! Ты для меня как Бурак, сияющий крылатый конь, который вез Мухаммеда. Слушаю и повинуюсь.

Она надела на себя шелковую тунику без одного рукава, в которой и вышла из Агатового дворца. Выстиранная в роднике, ткань пахла цветами, как и Хауаси. Удивляясь собственным силам, Аулия отломила самую толстую и длинную ветку от тамариска – ветка станет посохом, – и, шепча молитву, села на спину антилопы.

Рассвет был совсем близок, когда Хауаси остановился передохнуть. Небо, подобно огромному черному ветру, развернуло над ними шатер. Оба проспали до вечера, а потом снова пустились в путь.

В этот раз они преодолели еще большее расстояние, чем накануне. Появлялись ночные животные и следовали за ними: дрофы, львы, лисы, змеи. Когда Аулия заметила тушканчиков, у нее екнуло сердце.

– Куда бежишь, Хауаси? Кого несешь на своем хребте? – спрашивали их писком, хриплым тявканьем или свистящим шелестом.

– Я – слуга чародейки. Она сидит у меня на плечах, потому что она – чистая сердцем девственница, а на лбу у меня – знак Каркадана, единорога.

– Чистая сердцем девственница? – переспросила Аулия в полной тишине. Ее охватило печальное сомнение… Быть может, те дни или недели в Агатовом дворце были испытанием…

Нет. Она-то знала, что поддалась искушению; что она была счастлива тем вечером с Сахром эль-Дженни. Какое наслаждение доставили ей золотистые змейки с красными глазками: их легкие холодные тела на ее шее, сухая ласка, с которой они скользили по ее спине и рукам… А потом джинн поцеловал ее, и она еще несколько дней со странной гордостью касалась пальцами оставленных им меток в уголках рта. Это бесполезно отрицать. Джинн казался ей желанным, прекрасным. Она содрогнулась.

«Но ведь все было предписано, – мелькнула мысль. – И кончилось тем, что я восстала». Быть может, то, что раньше она считала сердцем чистым, было сердцем невежественным. Возможно, чистота состоит в способности побороть искушение. Этого она не ведала; однако кто знает отчего, но в сердце ее было теперь больше веры, чем страха. С тех пор как она покинула Ачеджар, прошло уже немало времени. Теперь она знает, что такое мужество. Аулия прижала к груди ветку тамариска и сглотнула слюну.

Только теперь поняла чародейка смысл присказки о Хауаси: что у него ветер под копытом, как у птицы под крылом. Ветер трепал ее волосы и стирал воздушными пальцами и те ужасы, что она пережила в Агатовом дворце, и боль потери – когда она видела, как аль-Хакум исчезает, сливаясь в едином пламени с Сахром эль-Дженни. Хауаси пролетал над песками, не оставляя следов. Аулии полет этот казался еще более головокружительным, чем другой ее полет – из Хадрамаута в Агатовый дворец, на руках у джинна. Она чувствовала, что тело ее стало дуновением; что стоит ей открыть рот, как ледяная влага ночи даст ей напиться.

– Гей, Аулия! Смотри, над нами – Эль-Наср-эль-Таир, созвездие Летящего Орла. Взгляни на три звезды, что образуют его клюв. Ветер нам благоприятствует. Помолимся, ибо очень скоро мы узреем Сират, – сказал Хауаси.

Они пролетели под Клювом Орла. Скорость была столь велика, что дюны будто перекатывались под ними – как морские волны в ее снах.

На горизонте показался Сират. Крутой серебряный лук, касавшийся звезд, узкий, как речушка, орошавшая пшеничные поля Ачеджара. Под мостом клубилась темная масса, походившая на песчаную бурю: сумрачные колышущиеся тени.

Они пронеслись мимо пустых колодцев, из которых глухо доносились чьи-то стенания. Аулия не хотела слушать. Голос антилопы наполнял ее уши молитвами. Ближний к ним конец моста, его основа, уходил в озеро ртути. А другой конец терялся в высотах ночи.

Чем ближе они оказывались к мосту, тем сильнее пахла жасмином шкура Хауаси. Мост сверкал, и этот трепетный свет освещал пустыню. Аулия видела, как на дюнах расселись животные, чтобы следить за происходящим: дикие верблюды, львы, лисы – все белые в этом свете.

Хауаси летел. Ослепленная девушка спрятала лицо в холке антилопы. Под копытами сверкал расплавленный металл. Одной рукой она еще крепче вцепилась в антилопью шею, другой сжимала самодельный посох.

Хауаси прыгнул вверх: когда его ноги коснулись моста, словно ударил колокол. Под копытами антилопы клубились, стремясь добраться до всадницы, черные стенающие завитки с сотнями лиц, умоляющих рук, изгибающихся тел. Призраки рыдали. Аулия закрыла глаза. Она боялась, что такова и ее участь, но в то же время отваживалась думать, что это не так: все же что-то ждет ее впереди.

Антилопа галопом неслась по узкой дорожке: края моста щетинились стальными иглами.

Небо озарилось. Чародейка – зачарованная – подняла взгляд. Белый огонь звезд разливался по небу на расстоянии вытянутой руки. Острие Орлиного Клюва сияло между рогами антилопы ледяным костром.

Она не думала, а лишь непрестанно молилась. Копыта Хауаси звучали камнепадом.

Аулия воскликнула:

– Гей! Мы поднимаемся на небо! Да будет благословен тот день, когда ты нашел меня, Хауаси, любимый сын пустыни, да будет благословен тот день, когда Аллах позволил мне встретить тебя!

Истинный Путь был исполнен тайн. Когда звезды стали бледнеть, а небо окрашиваться пурпуром, они начали спускаться – быстрые, словно песок, соскальзывающий с вершины дюны. Аулия, с веткой тамариска под мышкой, вся в поту, сжимала ногами бока антилопы и в изумлении озиралась вокруг.

Слезы омывали ее лицо, а над головой вращалось небо; луна и солнце, неотличимые друг от друга в сиреневой дымке. Позади остались Ачеджар и пустыня, джинн и страх. За концом моста Аулия различала бескрайнее пространство белого песка. И, точно как в том сне, который изменил ее жизнь, воздух был пропитан влагой, а на горизонте виднелась сверкающая синяя кромка.

Хауаси подпрыгнул, потом приземлился и с радостным ржаньем погрузился до самого брюха в песок. Над синей кромкой горизонта показался красный диск солнца. И Аулия узнала голос, который так давно, в Ачеджаре, она в первый раз услышала во сне: голос моря, наполнивший ее уши и сердце.

Аулия сняла темный шелк, покрывавший ее тело, и воткнула в песок посох. Ее сон двигался прямо к ней. Невероятного зеленого цвета вода вздымалась, заворачивалась и с жидким шипением рассыпалась в белое покрывало пены, ища ее.

Обнаженная, встала она на колени и погрузила руки в прозрачность. Соленое море погасило ее жажду. Она омыла глаза и губы. Заплакала, и снова – ведь точно так же было в ее снах – слезы ее смешались с солью морской воды.

Она обернулась – Хауаси исчез. Вместо него ее глаза узрели Абу аль-Хакума, и он, улыбаясь, благословлял ее, протягивая к ней руку.

– Я пришла, Абу аль-Хакум. Помолись за меня! – прокричала она.

Его образ растаял, словно мираж. Аулия, хромая, дошла до того места, где он стоял, и увидела следы сандалий на песке – белом и мелком, непохожем на песок пустыни. Она хотела пойти, опираясь на свой посох, но вдруг оказалось, что ветвь тамариска как будто проросла в песок корнями. И прямо на ее глазах, широко раскрытых от изумления, ветвь ожила, зазеленела и покрылась белыми бутонами.

Аулия развернулась и пошла к воде с сердцем, исполненным волшебного умиротворения, двинулась навстречу своей смерти или того, что там ее ожидало.

Когда волны поднялись ей до шеи, она читала молитву. Серебристые рыбешки прыгали ей прямо в руки.

Ей вспомнилось проклятие джинна. А что, если последствия ее общения с демоном проявляются прямо сейчас, принимая форму темного заклятия? И именно сейчас она превращается в ужасного монстра?

Но вода ласкала ее, вода ее принимала. И с верой в то, что это и есть та самая судьба, что ждала ее с того далекого дня, когда она оставила свою деревню, Аулия сделала несколько шагов вперед.

Ей было все равно, умрет ли она, утонув. Она дошла до моря.

Дно ушло из-под ног. Вода сомкнулась над ее головой и принялась качать ее тело. Легкие разрывались. Она открыла рот, чтобы закричать, чтобы в последний раз произнести имя Абу аль-Хакума. Вода, которую она проглотила, заполнила ей грудь. Словно свежий и соленый воздух.

Когда она поняла, что происходит, то засмеялась. И смех этот поднялся на поверхность пузырьками.

Эпилог

…И рассказывают здесь, в городе Джиневере, плеск родников которого слышен издалека и разносится эхом по пустыне, что этот город чудодейственных вод когда-то был не чем иным, как жалкой деревней по имени Ачеджар.

Пилигримам, прибывающим сюда длинными караванами в поисках исцеления от недугов, трудно в это поверить, потому что вода в его источниках изобильна, а зеленые султаны королевских пальм, величественных и многочисленных, возносятся к небесам. Сюда прибывают те, кто страдает от открытых язв, и целебная вода их излечивает, и язвы бесследно исчезают. Сюда приходят слепые, глухие, немые, и здешняя вода возвращает им зрение, слух и речь. Погружение в нее исцеляет безумных и паралитиков. Приезжают и те, кому не дает спать холера: один стакан воды возвращает им мир и спокойствие.

Со всех концов пустыни стекаются сюда родственники безнадежно больных и наполняют стеклянные и бронзовые сосуды, наполняют мехи и бурдюки, наполняют большие и малые кувшины, чтобы увезти с собой воду Джиневеры. Приезжают и благотворители, исполненные сострадания, и доставляют воду Джиневеры в лепрозории.

Всех их встречают потомки пастухов: это им принадлежат источники, резервуары, водочерпалки. Это они – гордые строители бассейнов и каналов, гончары, что производят из голубой глины прекраснейшие бутыли, владельцы здорового и плодовитого скота, пасущегося возле родников. И они щедры, ведь им известно, что вода в Джиневере никогда не иссякнет, что она вечно будет бить из-под земли, что она всегда будет стоять у них на столе или во дворах, мощенных плиткой.

Мы слышали правду, мы слышали ее из уст женщин, каждый вечер ведущих о ней рассказ возле ароматного очага, в котором горит сандаловое дерево, мы слышали ее в песнях: Долгие годы Аулия прожила в море.

В океане познала она историю мира: в начале времен жизни на Земле не было. Под бесконечным небом простирались каменистые равнины, а горные вершины поднимались к самым звездам: было голо и пусто.

Тысячелетиями единственным в мире звуком был рокот океана. Волны накатывали и отступали, омывая усыпанные камнями пляжи, пока пена не разбила камни и не превратила их в песок; волны бились о скалы и терпеливо создавали очертания континентов. Но это было втуне: союз воды морей и земли был бесплоден. Напрасно просачивалась вода в жесткие складки скал: не появлялось ничего зеленого, ни красного, ни желтого, один лишь буро-серый цвет бесчисленной гальки. Ни следа, ни единого лепестка, ни одного гнезда на этой земле – с каждым веком все более холодной, все более суровой.

Увидев ее застывшей, небо разверзлось, как кулак, разжимающий пальцы, и пошел дождь, и шел он несколько дней подряд. Водяной смерч пропитал пресной водой первородную пыль, и жизнь стала медленно пробуждаться. Когда павшая на землю вода испарялась, над землей поднимались клубы пара, в которых уже можно было различить формы того, чего раньше не было: возникали сероватые деревья, грибы, цветы, птицы, лошади, львы, люди.

Также Аулия узнала языки рыб, и ее голос превратился в пение сирены, устоять перед которым невозможно. В нем эхом отзывалась воздушная радость дельфинов, сладость китов, легендарная мудрость бегемотов, черная застенчивость осьминогов и смертоносное проворство акул.

Легенда гласит, что, став обитательницей моря, Аулия вкусила воды Олеаза – волшебной улитки, источавшей струю пресной воды. Словно масляный ручей, эта струя протекала по дну подводного царства; и в тот день, когда Аулия утолила жажду этой водой, ей вновь захотелось жить на земле.

Прячась в волнах, она присутствовала при ловле кефали, когда дельфины помогают рыбакам: люди ударяют по волнам длинными косами из переплетенных пальмовых листьев – зовут дельфинов на подмогу. Дельфины приплывают, блестя гладкой, словно стекло, кожей, и окружают косяк рыбы, загоняя его в сети, к гарпунам, в руки людей. Аулия же, скрываясь за зеленоватым плечом морской волны, наблюдала за рыбной ловлей. Потом она смотрела на то, как люди ели, как разжигали костры; и запах дыма напомнил ей о вкусе хлеба.

Она окликнула одного рыбака – того, кто плел сети для всей деревни, рожденного со странным шрамом на плече. Запела прямо из моря, и голос ее полетел над волнами, и она сказала: «Иди ко мне».

Говорят, что в нем узнала она Абу аль-Хакума, таинственного всадника, который умер в ее деревне; и что с этого мгновения она пожелала его не отпускать.

Он откликнулся на ее зов. Пошел в море под испуганный шепот товарищей. Обвил ее руками, а остальные смотрели на них, стоявших бок о бок, в окружении дельфинов. Обнявшись, они узнали друг друга. Кристаллы соли в волосах девушки сверкали, словно корона из алмазов, соль на ее губах пахла свежей рыбой. А у него был взгляд аль-Хакума и длинные шрамы, которых она не забыла. Аулия подозвала к себе акулу и положила руку на ее остроконечное рыло. Мосаб-плетельщик коснулся пальцами ее плавника, и акула замерла в неподвижности. Тогда он взял Аулию за руку и повел в свою хижину.

В ту ночь бессонница, словно жужжание, гнала рыбаков из постели. Их мучила мысль, что в деревне появился призрак. Они содрогались и заламывали руки, шепча, что утопленница околдовала юного Мосаба. Или это вовсе не утопленница, а морская ведьма, сменившая с помощью черной магии рыбий хвост на пару человеческих ног, – та самая, что одним своим присутствием отпугивает рыбу.

На рассвете она позвала их, и рыбаки собрались. Она взяла в руки пук сухих саргассовых водорослей и, как делают люди, развела огонь. Стояла и вдыхала дым, в то время как рыбаки с опаской поглядывали на нее. И тогда она запела.

Рыбаки приняли ее. От нее они научились никогда не терять своих лодок, а она благословила их сети. Девушка учила их – и они познали законы моря; обучила их заклинаниям на удачную рыбалку, и больше они не страшились бури, потому что благодаря ей узнали песнопения, усмиряющие ярость океана, а также имена всех видов непогоды.

Никогда еще не было в рыбацкой деревне невесты красивее, чем женщина, вышедшая из моря. Еду здесь теперь подавали в посуде, доставленной целой армией черепах с мест далеких кораблекрушений. Бедные столы рыбаков оказались завалены сокровищами: среди кораллов и жемчужин переливались ракушки галиотиса, блестел перламутр.

Рыбаки утверждали, что хромота Аулии была не хромота, а покачивание – память о долгих годах, проведенных в море.

Ее приданым стала самая маленькая из волшебных улиток: Олеаз – та, из завитков которой струилась пресная вода, смешиваясь с соленой морской, и из вод которой хлебнула она воспоминание о своих обещаниях. Олеаз находился под властью Феридуна, огромной змеи, освещающей пропасти, той самой, что похожа на спящую молнию, ведь чешуйки на ее коже – из чистого серебра.

И Аулия, решив выполнить данное матери обещание, вернулась. В сопровождении своего мужа и нескольких рыбаков она вновь пересекла пустыню. Улитка оставляла за ними водяной след, преобразивший бледные дюны. От морского берега и до самого Ачеджара зацвели аргании и финиковые пальмы, образовав зеленую дорогу от самого побережья; покрылись цветами оливковые деревья, и оливки усыпали пески зелено-желтыми каплями; расцвел тамариск, и ветви его вытянулись над пустыней длинными кружевными тенями.

Одна лишь Лейла узнала в этой красавице с неимоверной длины косами ту девочку, которая покинула Ачеджар десять лет назад. И Аулия бросила свою улитку на дно скромного деревенского колодца.

Вскоре вода поднялась и стала переливаться: колодец превратился в неистощимый источник. Умирающие, испив из этого источника, больше не страшились смерти или излечивались.

Стада умножились. Пшеница вызревала без единого черного пятнышка: накопившие сил пастухи выстроили этот город из черного и красного камня, добытого в окружающих Ачеджар скалах.

И теперь это – город, выросший вокруг неистощимого колодца. Его жители ходят по берегам каналов, в которых пенится чудесная вода, и прохлаждаются в изумрудной тени пальм. И городские фонтаны громкими серебряными голосами призывают к себе тех, кто их ищет.

По вечерам колдуны и маги собираются вокруг бассейнов и прорицают будущее, читая знаки на их жидких страницах.

А дети за одну монетку споют вам об Аулии – сирене, вернувшейся к ним из моря, чтобы деревня стала городом: тем городом, который она назвала Джиневерой, что на языке моря означает «Возвращение».

Хассан Бадреддин. Путеводитель по городам чудес

Словарь

Азарб (араб.) – оросительная канава, отводящий воду канал.

Алабьяр (араб.) – колодец.

Алариф – каменщик.

Алатар – торговец ароматами.

Аль-Каусар (от араб. «изобилие») – райский источник.

Алькахас – клетка для охотничьих соколов.

Альмадрак – подушка для сидения.

Аль-Саалаам (от араб. «Мир») – формула приветствия.

Альфагуара – источник проточной воды.

Аргания (лат. Argania sideroxylon) – колючее дерево с плотными кожистыми листьями. Его плодами, напоминающими горькие сливы, питается скот.

Атабал – арабский барабан.

Базар – рынок.

Бандж (араб.) – опиум.

Башхамар – проводник караванов.

Бисмилах – арабское выражение со значением «во имя Бога».

Бурак (араб. «Сияющий») – тот, кто вез на себе Мухаммеда во время его ночного переселения (из Мекки в Иерусалим); низкорослый конь с крыльями.

Вади (араб.) – река.

Гара – холм с плоской вершиной, образуемой в результате воздействия ветра.

Гей (араб. «О!») – восклицание и приветствие.

Гурд – дюна в форме холма.

Даманы – горные кролики. Эти грызуны с маленькими ушками называются горными кроликами, поскольку их резцы подобны кроличьим. Обитают в африканских пустынях.

Дарбука – женский ручной барабан небольшого размера.

Джинны – дикие духи, известные также под именем ифритов. Некоторые из них помогают человеку, однако могут причинять и вред. Встречаются также среди руин – это так называемые гулы, могут быть и обитателями морей – тогда это иблисы.

Дринн, ачеб и ртам – травянистые растения пустыни. Отличаются чрезвычайной выносливостью, довольствуются малым количеством влаги.

Замбра – вид флейты.

Имошаг – см. туарег.

Ифрит – демон, первородный дух. См. джинн.

Кайлулах (араб.) – сиеста.

Каркадан – единорог Ближнего Востока.

Кибла – точка горизонта, к которой должен обратиться верующий, становясь на молитву.

Киф (лат. Cannabis indica, или марихуана) – его использование на Ближнем Востоке эквивалентно употреблению алкоголя на Западе.

Кунафа – сладость в виде пирога из вермишели и орехов, сваренных в меду.

Маджнун (араб. «безумный») – так называют человека, в которого вселился злой дух, дьявол.

Медресе – высшее учебное заведение у мусульман.

Наргиле – восточный курительный прибор, состоящий из мундштука, длинной гибкой трубки и флакона с ароматизированной водой.

Орикс аравийский – антилопа, называемая хауаси, что по-арабски значит «тот, кто не пьет». В поисках воды может преодолеть сотни километров.

Рэг (араб.) – «море камней».

Сайяда (араб.) – «госпожа».

Себья – равнина, покрытая солью.

Сельсебиль – источник пресной воды в раю.

Симун (от араб. samum) – жаркий сухой ветер, сопровождаемый песчаными бурями, который встречается в Сахаре, Египте, Аравии и Месопотамии.

Сират (араб. «Истинный Путь») – мост, выгнутый дугой над адской пропастью. Пройти по этому мосту могут только праведники, потому что он тонок, как волос, и остер, как сабля.

Сирбача – рис с чесноком.

Сирокко (от араб. shoruq, «пришедший с востока») – зарождается над Сахарой как сухой ветер, однако становится влажным и горячим после прохождения над Средиземным морем.

Сиф – дюна изогнутой формы, напоминающая арабскую саблю.

Сурьма – косметическое средство черного цвета, используемое для подводки глаз.

Тоб – разновидность глины, из которой в пустыне строят дома.

Туарег (араб. «пропащая душа») – кочевой народ, относится к берберам. Самоназвание – имошаг: «тот, кто свободен».

Тушканчик (исп. хербо, от араб. йербо) – пустынная мышь, которая не нуждается в воде. Необходимую жидкость животное получает из корней, его основной пищи. Имеет непропорционально длинные задние лапки. Латинское наименование: Jauculus orientalis.

Удод – насекомоядная птица с хохолком на голове. Последователи суфизма полагают, что именно эта птица служила проводником царю Соломону. Традиция уверяет, что на ее клюве можно прочесть: «Бисмилах!» Птица считается священной.

Уэд – пересохшее русло реки.

Фенек – обитающая в песках ночная лисица. Отличается очень крупными ушами и большими глазами.

Фрахас – народные танцы, исполняемые одновременно мужчинами и женщинами.

Хабба – семечко, зернышко.

Хабиби (араб.) – «любовь моя».

Хадрамаут (араб. «зелень мертва») – пустынное плоскогорье, расположенное между Аравийским морем и Руб-аль-Хали, пустым углом; самая суровая часть Сахары. В Хадрамауте расположены руины городов, выстроенных из глины.

Хайма – легкая палатка, используемая в пустыне кочевниками и торговцами.

Хауаси – см. Орикс аравийский.

Хашиды («ассасины», от араб. хашиси, «тот, кто ест гашиш») – в XII веке на обширной территории они занимались сбором налогов. Их предводитель, Рашид ад-Дин ас-Синан, получил от христиан прозвище Горный Старец.

Хоггар – расположенное в районе Тропика Рака плато с самыми высокими горными пиками Сахары.

Шайтан – дьявол.

Эрг (араб.) – в пустыне – песчаное море.

Об авторе

Веро́ника Мурги́я родилась в Мехико в 1960 году. Изучала историю в Национальном Университете города Мехико, параллельно посещала занятия в Национальной школе изобразительных искусств. Но живопись не стала профессией, и иллюстрация, которой Вероника занималась, постепенно отошла на второй план – с 28 лет Вероника отдала себя писательству.

Она создает сильных и нетипичных женских персонажей: Аулию (Аулия), Luned (The Green Fire), Soledad (She Wolf), ее романы приглашают подумать над собственным представлении о женственности. В 2013 году получила премию Гран Ангулар (Испания) за роман She Wolf («Волчица»), которому посвятила десять лет исследований.

Замужем за мексиканским поэтом Давидом Уэрта (David Huerta).

Примечания

1

Мера веса, равная 11,5 кг. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Хаммам – турецкая баня.

3

Звезда Теццег Улли – Венера.

4

Аманар – арабское название звездного скопления Плеяд.

Content

Вероника Мургия
Аулия

Аулия

Деревня

Абу аль-Хакум

Джинны

Пробуждение

Вода

Языки

Огонь

Дорога

Жар солнца

Пески

Преображения

Воспоминания

Сны

История тушканчика Сольтаны эль-Агмара

В песчаном море

Вода и ветер

Джинн Аулии

Агатовый дворец

Явления

Путь на Сират

Эпилог

Словарь

Об авторе

Примечания