Борис Локшин

Кинотеатр повторного фильма

Перед «Зеркалом». Вместо предисловия

1

Когда я учился в девятом классе, я попал в кино на «Зеркало» Тарковского. Это был не обычный киносеанс. На обычных киносеансах «Зеркало», по-моему, вообще не показывали. Это было что-то вроде кинолектория для умных матшкольников. Умным матшкольникам показывали по два фильма за один сеанс. Обычно сначала показывали советский, который было трудно где-то еще посмотреть, а потом – западный, который было еще труднее посмотреть.

Я никогда не был умным матшкольником, но я дружил с одним умным матшкольником. У этого моего друга в то время было несчастная любовь. И он не то что ходить в кино на странные фильмы, он даже математикой отказывался заниматься. И тогда его родители как-то вписали меня в этот кинолекторий – при условии, чтобы я его уговорил ходить туда вместе со мной и тем самым отвлек немножко от несчастной любви.

«Зеркало» я тогда и посмотрел. И не понял абсолютно ничего. Ну то есть как «ничего»? С первых же кадров, когда загипнотизированный мальчик-заика внятно и четко произносит «я могу говорить», мне показалось, что это меня загипнотизировали. И я понял, что в моей жизни сейчас происходит какое-то очень важное событие. И что я выйду из этого кинотеатра не таким, каким я в него вошел. Немного другим.

Через несколько лет я снова посмотрю этот фильм уже совсем при других обстоятельствах. И увижу его другими, более взрослыми глазами. И подумаю: «Господи, как я изменился!» А потом это повторится еще множество раз. Я буду смотреться в «Зеркало». И узнавать, и не узнавать в нем себя.

2

Я, я, я! Что за дикое слово!

Неужели вон тот – это я?

Так начинается стихотворение Ходасевича «Перед зеркалом». Я очень его люблю и часто про себя повторяю. Особенно страшные последние строчки:

Только есть одиночество – в раме

Говорящего правду стекла.

Мне часто кажется, что я совсем не помню себя прошлого. Ни того себя, каким я был десять лет назад. Ни того, что был пятнадцать лет назад. Ни того, что сорок. Я помню только истории, которые я сам себе про себя рассказываю. Между прошлым и настоящим существует огромный разрыв, и непонятно, как его преодолеть. То, что со мной происходило, те события моей жизни, которые сделали меня мной, я помню по собственным рассказам. Я не могу в них вернуться, не могу их воспроизвести.

А рассказам этим я давно уже не верю. Их герой кажется мне незнакомым, чужим человеком. Чужим – как бы мне ни хотелось протянуть руку тому, кем я был когда-то, увидеть его, понять, вступить с ним в контакт. Для чего? Хотя бы, потому что он – я…

Когда я смотрюсь в зеркало, я вижу перед собой только неотменяемую правду настоящего момента. Я не вижу прошлого. У меня нет связи с предыдущими версиями самого себя. Но когда я в очередной раз пересматриваю «Зеркало» Тарковского, а за свою жизнь я посмотрел его уже и не помню сколько раз, эта связь возвращается. И я вижу себя, который смотрел «Зеркало» много лет назад, и себя, который смотрит его в данный момент.

Этот фильм остается неизменным с тех пор, как Тарковский закончил его монтировать. Поэтому каждый его просмотр – это то же самое событие, которое случилось со мной в пятнадцать лет, когда я посмотрел его в первый раз. И оно может случиться со мной столько раз, сколько я захочу. Я вижу в «Зеркале» себя, каким я был. И каким я стал. Жизнь разматывается непрерывной лентой. Как старая кинопленка.

«Зеркало», «Полеты во сне и наяву», «Конформист», «Земляничная поляна» – я смотрел их, когда моя жизнь только начиналась. А потом, пересматривая их в разные периоды своей жизни, я возвращался в свое прошлое. Это мой собственный, мой личный Кинотеатр повторного фильма. Истории, которые я про него рассказываю, – это, в сущности, моя собственная биография. Это моя жизнь. Это кино про меня.

Кинотеатр повторного фильма

«Сталкер». Зона Желания

СТАЛКЕР. Отсюда не возвращаются…

Полковник Перси Харрисон Фоссетт, знаменитый английский путешественник и исследователь, пропал в джунглях Амазонки в двадцатых годах прошлого века, пытаясь отыскать мифический город Эльдорадо. Полковник был убежден в существовании этого заколдованного места, где жители вместо одежды обсыпают свои нагие тела золотой пылью. Помимо древних конквистадорских рукописей и его собственных археологических находок в джунглях, существование Эльдорадо не раз подтверждали полковнику духи во время спиритических сеансов. Полковника не останавливало даже то, что на одном из сеансов ему было прямо сообщено, что Эльдорадо находится в некоем ином измерении. В своих дневниках полковник зашифровывал Эльдорадо последней буквой алфавита – Z.

Полковник, вероятно, имел в виду, что Z – это место, существование которого маловероятно, не доказано, призрачно. Попасть в Z практически невозможно. Есть люди, которые утверждают, что знают туда дорогу, но им никто не верит. Попавшие в Z почти никогда оттуда не возвращаются. А если и возвращаются, то не тем путем, которым пришли. И не совсем такими, какими туда отправлялись. Вернее, совсем не такими. В Z не действуют законы физики. Или действуют, но другие. Говорят, что Z исполняет желания тех, кому удалось попасть в Z. Но проверить это невозможно, потому что подлинные наши желания никому не известны, в первую очередь нам самим. Зато доподлинно известно, что само Z является объектом желания многих людей. Желания настолько всепоглощающего, что разувериться в существовании Z становится равносильно смерти. Z – последняя буква алфавита. Z – Зона. Зона Желания.

ПИСАТЕЛЬ. И не надейтесь на летающие тарелки. Это было бы слишком интересно.

ДАМА. А как же Бермудский треугольник? Вы же не станете спорить, что…

Было чудо. Проявщики на студии испортили три четверти отснятого фильма. Всем было очевидно, что фильм погиб. Тогда Тарковский заявил, что снимал не одно-, а двухсерийный фильм, и попросил у руководства деньги на вторую серию. И ему их дали! Он взял нового оператора, заставил сценаристов полностью переписать сценарий и изменил место съемки. Новое место, которое он выбрал, было какое-то нехорошее. Район полуразрушенной гидроэлектростанции, а вверх по течению реки химический комбинат. Река несла белые хлопья. Снимали в середине июня. Вдруг пошел снег. И июньский снег, и хлопья на воде – все это есть в фильме.

Когда грохнул Чернобыль, про Зону узнали все. Даже те, кто про Тарковского ничего не слышал. Про фильм рассказывают много разных чудес.

Например, что там дважды в кадре отчетливо виден календарный листок с датой 28 декабря. Тарковский сам не мог объяснить, зачем ему в кадре этот листок. А 28 декабря был последним завершившимся днем его жизни. Он умер 29-го.

Это не совсем правда. Календарные листки действительно есть. В первом случае это два листка: за 27-е и 29-е число. Во втором за 28-е. Но в обоих случаях месяц прочесть невозможно.

Правдой является то, что ни режиссера, ни исполнителей главных ролей давно уже нет в живых. Пятидесятичетырехлетний Тарковский умер от рака бронхов в 1986 году. От той же болезни умер в 1982-м сорокавосьмилетний Солоницын. Кайдановский – в 1995-м. Ему было сорок девять. Относительно долго прожил лишь Гринько. Впрочем, на момент съемок он был гораздо старше всех остальных участников. Гринько умер в 1989-м от лейкоза. Всякое, конечно, бывает, но все-таки жутковатый этот мартиролог что-то тоже о фильме говорит.

Фильм «Сталкер» в первый раз показали на Московском кинофестивале в августе 1979 года, почти ровно за год до начала Московской Олимпиады. Им как бы открывался олимпийский год, который случился накануне и вместо обещанного Хрущевым коммунизма. Вероятно, это даже так кем-то и было задумано: «Сталкер» как часть предолимпийской культурной программы.

Прошло много лет… Смотреть «Сталкер» сейчас – как будто перелистывать альбом со старыми фотографиями. Как будто вспоминать собственную жизнь. Тут важнее оказывается даже не то, что помнишь (кто, где, когда), а то, что совсем забыл. Вот эта трогательная ветхая тряпочка у Кайдановского на шее… Вот это красное пятнышко на глазном белке, лопнувший капилляр. Каким образом удалось воспроизводить его на протяжении всей съемки – загадка. «Сталкер» – вообще фильм не для смотрения, а для рассматривания. Старую фотографию можно рассматривать очень долго. Тут дело даже не в деталях, которые не сразу замечаешь, а в том, что сам процесс рассматривания сродни попытке проникновения внутрь картинки. Эти бесконечно длинные планы, они вовсе не для передачи какой-то великой мысли, а именно чтобы дать рассмотреть.

СТАЛКЕР. Вот мы с вами стоим на пороге…

Кинотеатр «Мир» – он был рядом со старым цирком на Трубной – назывался даже не широкоэкранным, а широкоформатным, что предполагало какой-то ну очень большой экран. Мне кажется, таких кинотеатров в Москве было всего три: «Мир», «Космос» и «Россия». (Иногда думаю: какой державный лозунг пропадает. И никто до сих пор не подобрал!) Высокий многоярусный зал на тысячу зрителей, толпа стреляет лишние билеты на входе. Праздничное ожидание чего-то необыкновенного. Это вообще был год какого-то напряженного и надрывного ожидания. Казалось, что давно заклинившая машина времени со скрипом начинает проворачивать свои заржавевшие колесики. Этот год разрядился афганской войной. Оказалось, что-то, что казалось началом нового времени, было всего лишь началом конца старого.

Но это еще не сейчас. Потом. А сейчас – разочарование с первых же кадров. Какое-то сплошное истерическое манерничание. Ничего не понятно. Почему бьется в эпилептическом припадке эта женщина? Куда они едут? Что за глупые прятки на автомобиле? От кого они прячутся? Как можно проскочить на открытой машине по железнодорожным рельсам мимо вооруженных автоматчиков? Почему они так странно разговаривают? Не друг с другом, не в зал, а как бы сами с собой?

Через много лет все эти жутковатые постиндустриальные пейзажи, все эти дерганые круговые, бессмысленно зигзагообразные перемещения на фоне заброшенных фабричных зданий, внутри пустых ангаров, 180-градусные автомобильные развороты в мутных узких проулках, мимо серых кирпичных стен, через гигантские лужи с ржавой водой – все это станет идеальным фоном для компьютерных стрелялок. Для популярных игр типа S. T. A. L. K. E. R. И оксюморон «виртуальная реальность» будет знать каждый дошкольник.

А пока первые небольшие группки разочарованных зрителей уже тянутся к выходу.

ПРОФЕССОР. Тогда я вообще ничего не понимаю. Какой же смысл сюда ходить?

Тарковский для русской критики представлял слишком особый случай. «И творчество Андрея Тарковского – это непрерывность развития некоего природного, изначального зерна, его потаенное набухание, прорастание, шевеление ищущих корней, прорыв первого ростка, его крепнущий ствол, его листья, его поднимающаяся к небу крона». Так писала Вера Шитова, которую заслуженно уважали за работы о Висконти и Бергмане. И многие делали это похожим образом. Любить Тарковского стало каким-то очень личным, практически интимным делом, о котором и рассказывать-то другим немного неловко.

Не помогает и то, что его фильмы, а «Сталкер» в особенности, сродни по атмосфере спиритическим сеансам, которыми он так увлекался. Причем режиссер все время пытается выступить в роли медиума, передать тебе некое важное, но очень мутное послание из другого мира. И думаешь: господи, ну как может разумный, вменяемый человек серьезно относиться к подобной ерунде. Тем более в ней участвовать. Но в какой-то момент ты обнаруживаешь себя…

Вернее, так… В дрезину, которая едет в Зону, садятся трое. И она трясется на железнодорожных стыках около четырех минут (среднее время перегона между двумя близкими станциями пригородной электрички). А тебе кажется, что гораздо дольше. И все это время ты разглядываешь Сталкера, Профессора, Писателя, как если бы ты украдкой посматривал на своих случайных попутчиков.

А зрители тем временем валом валят из своих кресел на выход. Потом вдруг резко включаются краски. Пассажиры выходят, разминая ноги. Один из них – ты сам. Приехали. И вот все, что было настолько бессмысленным и искусственным в начале фильма, обретает цвет, звук, смысл. Это Зона.

Такого полного включения зрителя во внутреннее пространство фильма не добивался, кроме Тарковского, никто. Ну разве что Кассаветис. Но последний не догадался использовать для этого специальное транспортное средство. Ты, зритель, находишься там, внутри. А в какой-то момент твое присутствие станет видимым уже и для героев. Настолько, что все самое значительное, что им надо будет сказать, они будут говорить непосредственно тебе, через головы друг друга:

ПИСАТЕЛЬ. Здесь все кем-то выдумано. Все это чья-то идиотская выдумка. Неужели вы не чувствуете?.. А вам, конечно, до зарезу нужно знать чья. Да почему? Что толку от ваших знаний?

В принципе, можно даже и проследить, когда зритель обретает собственное экранное воплощение. Цитатой из Апокалипсиса вводится тема Страшного суда. Собственно, Страшный суд – это как раз то, что будет происходить с героями, начиная с этого момента. И тут в кадре в первый раз появляется собака, которая уже не покинет Сталкера до самого конца фильма. Образ собаки, как это часто бывает у Тарковского, нагружен до невозможности. Собака – это традиционный проводник в загробный мир. Собака, возможно, символизирует святого Христофора. Этот святой переносил путников на спине через опасный брод и однажды обнаружил у себя за плечами младенца Христа. На древних иконах его изображали с песьей головой, за что он был прозван псоглавцем. Существует еще масса символических объяснений.

Но ни одно из них не отвечает на простой вопрос: почему никто из персонажей не замечает собаку почти до самого конца фильма? Или просто как бы не обращает на нее внимания? Ведь Сталкер ясно сказал, что «в Зоне никого нет и быть не может». Но возможно, что собака с самого начала была с героями. Просто не попадала в кадр. Возможно, что это и есть персонификация зрителя. Ведь Зона – это, наверное, первое воплощение «виртуального мира» на экране. А в виртуальном мире неизбежно появление «аватара».

СТАЛКЕР. Пусть они поверят!

Два немолодых потертых мужичка в сопровождении трёхнутого проводника отправляются в непонятное, но опасное место. Когда-то там случилась то ли техногенная, то ли еще какая-то катастрофа. Никто толком ничего не знает. С тех пор это место обнесено колючей проволокой и охраняется войсками. Проводник объяснил, что там есть комната, которая якобы исполняет самые сокровенные желания. Почему-то они ему поверили. Настолько, что готовы были подвергнуть свои жизни смертельной опасности. А один из них даже прихватил с собой бомбу, чтобы все эти комнаты взорвать. Проводник объяснил, что Зона пропускает только самых отчаявшихся. Вероятно, они принадлежали к этой категории. Иначе они бы ему не поверили.

Когда герои, чуть не погибнув, прорвались через колючую проволоку, проводник долго водил их кругами. По несколько раз они оказывались в одном и том же месте. В сущности, с ними ничего страшного не происходило. Но было все равно очень страшно. Особенно когда они проходили через туннель, ведущий к комнатам. Такие туннели многократно описаны… Люди, пережившие клиническую смерть, часто описывают такие туннели…

А когда путешественники наконец добрались до цели, выяснилось, что у них нет сокровенных желаний. И веры у них тоже недостаточно. И как только это произошло, началось «расколдование» Зоны, ее разоблачение. Телефон, электричество, снотворное на подоконнике – это не из области чудес, это нечто прямо противоположное. «Нет, это не клиника!» Мы оставляем их там же, где встретили, в убогом привокзальном баре, а сами двигаемся дальше за проводником.

ОНА. Потому что тогда и… счастья бы тоже не было, и не было бы надежды. Вот.

Она присаживается на подоконник, закуривает, ее руки чуть-чуть дрожат. Она смотрит немножко виновато, как будто оправдываясь, и в то же время с вызовом, с готовностью мгновенно дать отпор, если что. Ей неловко, но ей очень хочется объяснить. «Вы знаете, – говорит она мне. – Мама была очень против…»

К середине фильма в зале осталось меньше половины зрителей, но начиная с середины и почти до самого конца почти никто не выходил. А тут все вдруг зашевелились, поднялись и пошли. Потому что поняли: опять обман, никаких комнат, никакой Зоны, никакого чуда не будет, зря прождали почти три часа. Так что Фрейндлих обращалась к спинам уходящих. Нет, все-таки нет. Она говорила с теми, кто остался. И не очень важно, что она говорила. Просто она своей откровенностью создавала из оставшихся некий круг. Как во время спиритического сеанса, когда все берутся за руки. И если среди участников находится хотя бы один скептик, ничего не получится. А собака в это время пила молоко из миски.

Потом было тютчевское стихотворение. Под него зал превратился в одно общее движение – вон. Вот тогда-то этот знаменитый стаканчик задребезжал и поехал. В проходах началась толкучка. Те, кто в это время не смотрел на экран, продолжали идти вперед, налетая на тех, кто увидел и остановился. А стаканчик бодренько полз к краю стола под тяжелым взглядом Мартышки. Согласно рассказам участников съемок, Тарковский самолично тянул стаканчик за привязанную к нему невидимую нитку. Потом поехала банка. Следом за ней бокал. Ну вот же вам чудо! Вы правильно вели себя. Вы хорошие, добрые, честные люди. Неужели вы не верите? Бокал приближается к краю… наклоняется… падает и разбивается. В зале смех, нервный, неуверенный.

Первое стихотворение в этом фильме читает сам Сталкер. Это стихотворение отца режиссера.

Листьев не обожгло,

Веток не обломало…

День промыт, как стекло,

Только этого мало.

Все, что должно было произойти, уже произошло, все, чему следовало состояться, уже состоялось, а я все еще живу. Вот уже сказано последнее слово, жизнь замкнулась в дурную окружность, но вот этот толчок изнутри говорит мне, что я жив. Что это, Господи?

Второе стихотворение звучит в голове у безногой дочки Сталкера непосредственно перед сотворением «чуда».

Но есть сильней очарованья:

Глаза, потупленные ниц

В минуты страстного лобзанья,

И сквозь опущенных ресниц

Угрюмый, тусклый огнь желанья.

И оно отвечает своим последним словом на вопрошание первого: желание. Не то желание, которое хотение, а то желание, которое огонь. Желание, которое и есть жизнь. Желание, такое сильное, что, перемноженное на веру, оно творит чудо. Не верите? Ну вот же, смотрите:

На столе стоит посуда. Мартышка смотрит на нее – и под этим взглядом по столу начинают двигаться… сначала стакан, потом банка… бокал.

Скулит собака. Бокал падает на пол. Девочка ложится щекой на стол. Грохочет мчащийся поезд. Дребезжат стекла. Музыка все громче, наконец слышно, что это ода «К радости». Затемнение. Дребезжание стекол.

Человек долго петлял по лесной дороге и вдруг вышел на поляну, освещенную солнцем. Вокруг него ярко-ярко-зеленая трава, какой не бывает. Она шевелится от ветра, но при этом тихо-тихо… Как будто умерли все звуки. И если так долго постоять-посмотреть, то возникает это странное чувство чьего-то присутствия. Такое явственное, что, кажется, волосы на голове начинают шевелиться вместе с этой травой. Или это они тоже от ветра? Присутствие и ожидание, что сейчас все может случиться. Это чувство сродни счастью, и за него можно все отдать.

«Земляничная поляна». По слову Твоему с миром

В последний раз я смотрел «Земляничную поляну» почти сразу после смерти Бергмана. Я скачал ее из интернета. Фильм оказался дублированным на русский. Перевод как перевод, если бы не одна странная штука. По ходу фильма один из персонажей должен был процитировать такой примерно стишок: «Когда сияет во Вселенной такая дивная краса, каков же Тот, кому подвластны земля, вода и небеса!» Вероятнее всего, в оригинале какой-нибудь классический лютеранский текст, основанный на Псалтыри. Впрочем, я не уверен. Но голос за кадром произнес вот что:

…как некий светильник, в ту черную тьму,

в которой дотоле еще никому

дорогу себе озарять не случалось.

Светильник светил, и тропа расширялась.

Я сначала ушам своим не поверил. Как будто специально к смерти режиссера. Я даже перемотал назад и еще раз послушал. Все точно.

Первая часть стихотворения Бродского – это почти буквальное рифмованное переложение Евангелия от Луки. Но Светильник появляется в последней строфе. Там, где говорится о переходе Симеона через границу его земного существования. И как раз этого в Евангелии нет.

Старец Симеон знал, что не умрет до тех пор, пока своими глазами не увидит Спасителя. Спаситель не приходил. И Симеон все никак не мог умереть. По преданию, старец дожил чуть не до трехсот лет. Наверное, он очень устал от жизни и был бесконечно одинок. Наконец он как-то, по вдохновению, пришел в Храм и увидел Марию с Младенцем на руках. И тогда Симеон сказал: «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром…» Для меня это «с миром» здесь самое важное.

Я не знаю, как уходил Бергман. Но ровно за полвека до собственной смерти он снял фильм о «мире», которого ищет уходящий. Есть такое дурацкое русское слово: «утешительный». Но иногда по-другому и не скажешь. «Земляничная поляна» – это самый тихий, самый простой и самый трогательный из фильмов Бергмана. Он утешает. Что для кино вообще-то странно…

Позже я еще вернусь к причинам, побудившим меня написать эту повесть, этот правдивый, насколько то было в моих силах, отчет о тех снах, мыслях и событиях, которые выпали мне на долю в один памятный день… В субботу, первого июля, на рассвете, мне приснился странный и очень неприятный сон.

Профессору Исаку Боргу снится, что он блуждает по пустому городу. На улицах нет ни единого человека. Профессор замечает, что на уличных часах отсутствуют стрелки. Он достает свои карманные часы, но стрелок нет и там. Он видит, что на углу спиной к нему стоит человек. Он бросается к нему, трогает его за плечо, человек оборачивается – у него нет лица. Человек без лица медленно оседает на землю и растекается в грязную лужицу. В это время мимо проезжает траурный катафалк, запряженный тройкой черных лошадей. Вдруг лошади встают на дыбы, катафалк разваливается на части, и гроб съезжает на землю почти к самым ногам профессора. Рука покойника торчит из-под крышки. Профессор тянется к ней, и вдруг покойник хватает его за руку и начинает тянуть вниз. Крышка открывается: в гробу лежит профессор Борг. Глаза его открыты, он смотрит на своего двойника холодно и насмешливо. Профессор просыпается.

Меня зовут Исак Борг. Я еще жив. Мне семьдесят шесть лет. Я отлично себя чувствую.

Он вспоминает, что сегодня у него важный день. Он должен лететь в другой город, получать почетную академическую премию в ознаменование пятидесятилетия научной деятельности. Но профессор неожиданно решает ехать туда на машине. Он встает, препирается со своей экономкой, завтракает, собирается…

В том городе, куда он едет, живет его тридцативосьмилетний сын. Недавно сына оставила жена. Ее зовут Марианна. Она приехала к профессору и попросилась погостить. Профессор пустил ее к себе в дом и не стал задавать лишних вопросов. И вот теперь невестка хочет, чтобы он взял ее с собой в поездку. Видимо, она собралась помириться с сыном профессора. Они вместе садятся в огромный блестящий черный автомобиль, немножко похожий на гроб. Марианна, невестка, напоминает Снежную королеву. Белая, прекрасная и холодная как лед.

Дальше начинается классическое роуд-муви. Движение из пункта А в пункт Б. В дороге ничего особенного не происходит. Они заезжают в дом, где профессор вырос. В доме никто не живет, окна заколочены. По дороге подхватывают трех автостопщиков – девушку и двух юношей, похожих на бременских музыкантов. В результате небольшой автомобильной аварии знакомятся с мужем и женой, которые злобно ненавидят друг друга. Наносят короткий визит девяностошестилетней матери профессора, злой ведьме. Достигают точки назначения. Профессор получает свою награду. Невестка профессора примиряется с его сыном. Бременские музыканты едут дальше. Все кончается хорошо.

Параллельно движению из исходной точки в конечную профессор совершает другое путешествие. Он погружается назад в собственное прошлое. Воспоминания переходят в фантазии. Фантазии – в сны.

Сны – разновидность безумия, и безумие – разновидность сна. Тогда и жизнь, верно, разновидность сна.

Это второе путешествие занимает примерно половину экранного времени.

Профессор Борг стар. Старикам, как и детям, гораздо легче заглянуть за границы реальности. Потому что самая главная граница еще или уже очень близка. И поэтому среди живых профессор чувствует себя немножко потусторонне – как в сказке. Бременские музыканты – попутчики, Снежная королева – его невестка, злая ведьма – его мать, очарованный принц – его сын. Почти все персонажи его воспоминаний давно мертвы. Но для него они гораздо живее, яснее, ближе. И если присмотреться, земляника на поляне какая-то подозрительно крупная, а дом его детства слишком сливочно-декоративен. Кто на самом деле жив? Кто мертв?

Во сне профессору требуется пройти какой-то экзамен. Один из тех многочисленных экзаменов, которые он сдавал, будучи студентом-медиком.

– Потрудитесь снять анамнез и поставить диагноз этой пациентке.

– Но пациентка мертва.

В то же мгновение женщина встала и принялась хохотать, словно услышала уморительную шутку…

Жив ли еще сам профессор?

– Понимаешь, я словно пытаюсь сказать самому себе то, чего мне не хочется слышать, когда сон проходит.

– Чего же именно?

– Что я уже мертв. Заживо мертв.

…

– Меня зовут Исак Борг. Я еще жив. Мне семьдесят шесть лет.

В отличие от всех остальных персонажей фильма, бытие которых, некоторым образом, призрачно, Исак Борг действительно жив. Как жив, например, Пьер Безухов и жива, я в этом не сомневаюсь, Анна Каренина. Дело в том, что для внимательного зрителя этот фильм обладает замечательным эффектом – эффектом проживания чужого опыта.

В «Земляничной поляне» Бергман как бы переизобрел крупный план в кино. Его крупный план ближе всего к иконописи. Это не совсем лицо – не то, что мы видим в жизни. Мы никогда не способны увидеть чужое лицо так близко, заглядывать в глаза так долго. Мы видим на экране что-то другое, не портрет, так как он живой и движется, но и не живое лицо, потому что это большая и двухмерная двигающаяся картинка. Мы на самом деле можем увидеть все что угодно. То, что нам показывает Бергман, – это как бы поверхность живой души. Ее отпечаток.

У Бергмана есть удивительное качество. Даже самый тихий, самый элегически трогательный из его фильмов начисто лишен сентиментальности. И не то чтобы сентиментальность сама по себе чем-то плоха. Линч как бы в пику Бергману взял его структуру и снял замечательную, насквозь сентиментальную «Простую историю». Но во всякой сентиментальности есть элемент неправды. Это такое возвратное чувство, нечто, что мы как бы ненадолго отдаем взаймы, чтобы немедленно обратить с процентами на себя самого. Сентиментальность тепла, уютна, приятна. Это, может быть, самое человеческое из всех чувств. Но в итоге из сентиментальности нет выхода: она ведет человека обратно к себе самому. Это теплота, осужденная евангелистом.

Бергман никогда не теплый. Он, как жареное китайское мороженое, горячий снаружи, ледяной изнутри. Огонь и холод соединяются у него в какую-то особую пристальность, в сверхсосредоточенность взгляда на Другом. Наверное, Бергман, как всякий нормальный эгоманьяк, должен был быть врожденным солипсистом, человеком, сомневающимся в возможности существования этого Другого и своими фильмами постоянно доказывающим себе такую возможность. Это даже нельзя назвать поисками Бога, это просто поиски живой души. «И образ Младенца с сияньем вокруг пушистого темени светлой тропою душа Симеона несла пред собой, как некий светильник…» Не так важно, кто этот младенец. Важно, что он есть.

У Борхеса есть рассказ про мага, который «вознамерился во сне увидеть человека, увидеть целиком, во всех подробностях, чтобы ввести его затем в реальный мир». Это примерно то, что делает Бергман. Это много кто пытался делать, но у Бергмана получилось. У странного этого действия бывает два мотива: либо бесконечная жажда власти и дьявольская гордыня, либо страшное одиночество. И хотя в своих фильмах Бергман отдает дань первому, основной источник «Земляничной поляны», конечно, второе.

Мой любимый кадр в фильме: старый профессор рядом со своей очень старой матерью. Он вдруг становится похож на мальчика, но остается стариком. И такой он ужасно одинокий. Старик и ребенок – самые одинокие люди на свете. Вот тут он как-то и этот и тот.

Вроде бы то, что происходит, – это некий суд над Исаком Боргом. Причем свидетелями обвинения выступают все остальные персонажи. Да и сам он, возможно, самый серьезный обвинитель на этом суде. Он готов подтвердить любой из пунктов обвинения: он черств, эгоистичен, никого не любит, ни с кем не хочет считаться.

– И каков же приговор?

– Приговор? Не знаю. Полагаю, что обычный, как издавна повелось.

– Обычный?

– Разумеется. Одиночество.

– Одиночество?

– Именно. Одиночество.

– И помилование немыслимо?

– Не допытывайтесь. Я ничего в этих вещах не смыслю.

Но у Исака Борга есть некоторое оправдание. На протяжении всего фильма он пытается как может достучаться до остальных. Его никто не слышит. Вероятно, потому, что приговор уже приведен в исполнение, а возможно, потому что так издавна повелось.

– Знаешь, мне хочется рассказать тебе, какой сон мне приснился сегодня под утро.

– Сны меня как-то не интересуют.

– Что ж, может, ты и права.

Позже я еще вернусь к причинам, побудившим меня написать эту повесть…

Но это неправда. Он к ним так и не вернется. Потому что главное в одиночестве – это неразделенность опыта, невозможность рассказать. Но вот ты проживаешь этот день вместе с ним. Видишь его сны, погружаешься в его воспоминания, думаешь его мыслями, боишься его страхами. Может быть, он уже не совсем один? Может быть, и ты не один?

Последнее, что в тот вечер слышит Исак Борг, перед тем как уснуть, – это слова Марианны, его невестки: «Я люблю тебя, отец». Он засыпает и видит сон. Последнее, что он слышит во сне, – это слова Сары, его первой любви: «Пойдем, я помогу тебе».

В какой-то момент ты остановишься на пустом перекрестке незнакомого города и увидишь, что все часы – без стрелок. И кричи не кричи, тебя все равно никто ни за что не услышит. Но ты кричишь, значит, ты еще жив.

Мне снилось, что я стоял у воды и кричал, и кричал, но теплый летний ветер относил мои слова прочь от залива, и они не достигали назначения. Но меня это не печалило. Напротив, на душе у меня было удивительно легко и радостно.

«Долгие проводы». Глазами эмигранта

У нас в парке под окном в октябре земля бывает усыпана каштанами. Один такой коричневый орешек, блестящий, идеально гладкий, прямо отлакированный, я притащил домой с прогулки. Просто так. Потом, когда начал пересматривать «Долгие проводы», вдруг обнаружил у себя в руке этот каштан. Я еще тогда подумал: «Ну да, осень, Одесса, каштаны. У них там, наверное, осенью тоже на земле валяется много таких каштанов».

Ну, и когда они запели этот свой проклятый «Парус», я как дурак засунул себе в рот каштан и так крепко сжал его передними зубами, что чуть не раскусил пополам. Нет, слезы все равно текли, но так я хотя бы в голос не ревел. Тут вот ведь что поразительно. Я смотрел это кино в семнадцатый раз. Я точно это знаю, потому что специально веду счет. И каждый раз, каждый раз я себе удивляюсь: не было еще случая, ни единого случая, чтобы я удержался, честное слово.

И еще есть у этой картины одно странное свойство. Я пишу тут о «повторном фильме», то есть главное, что меня интересует, это как меняется мое восприятие того или другого фильма после первого просмотра. А это кино я смотрю половину своей жизни, и тот человек, который его увидел в первый раз в душном маленьком зале кинотеатра на площади Маяковского (забыл, как он тогда назывался) весной 1987 года, ко мне нынешнему имеет довольно отдаленное отношение. Эти два человека даже не очень хорошо знакомы друг с другом. И тем не менее мое восприятие «Долгих проводов» со временем вообще не поменялось. Это какая-то незыблемая точка отсчета, какой-то абсолют, который не зависит ни от времени, ни от того, что оно со мной делает.

Фильм Киры Муратовой «Долгие проводы» вышел на экраны в 1971 году. Хотя как вышел – его показали в нескольких кинотеатрах и буквально через неделю после премьеры запретили. Был громкий скандал на Одесской киностудии, какие-то партсобрания, проработки, почти десять лет после этого Муратовой вообще не давали ничего снимать. Фильм положили на полку, и зрители увидели его только через шестнадцать лет.

И никто, решительно никто так и не смог объяснить, что же такое случилось. Почему этот даже по тем временам вполне безобидный, очень камерный фильм, уже прошедший все цензурные барьеры и уже вышедший на экран, был вдруг c таким грохотом запрещен.

У меня есть одно предположение. Это чистая фантазия, но я в нее верю. Думаю, что этот фильм случайно посмотрел какой-то очень крупный партийный чиновник. Может быть, какой-нибудь даже партийный секретарь уровня кандидата в члены Политбюро. Посмотрел и – нет, не разревелся, конечно, но почувствовал какой-то ужасный внутренний дискомфорт, который никак не мог себе объяснить. Этот внутренний дискомфорт вместе с непониманием его причины постепенно перешел в холодную ярость, и чиновник нажал кнопку селекторного телефона.

Вообще-то он был по-своему прав, этот чиновник. «Долгие проводы» действительно фундаментально нарушали аксиому серьезного советского кино, да и советского искусства в целом. Любой фильм советского режиссера, от Герасимова и Пырьева до Тарковского и Германа, предполагал наличие некоторой правильности, правоты, правды. Это могло быть все что угодно – верность линии партии, величие культуры, неотменимость добра, даже намек на религиозное присутствие, – но оно всегда находилось, и зрителю в той или иной форме всегда указывалось на наличие этой высшей инстанции, ее правоты.

А «Долгие проводы», что бы о них ни думали и как бы ни интерпретировали, этих категорий просто не предполагает. Вообще-то весь этот фильм, конечно, о любви, но в нем даже любовь неправа. Только жалость, только сочувствие. Но ни сочувствие, ни жалость главной героине не нужны, и никакой правоты за ними тоже нет.

Я уехал жить в Америку в 1991 году. Думал, что на несколько лет, а оказалось, что навсегда. В 1991-м, после элементарных предметов мебели и быта, первым крупным приобретением всякого русского эмигранта был видеомагнитофон – самый дешевый из всех предметов западной роскоши, недоступной простому советскому инженеру, первый шаг на пути «сбычи мечт». Разумеется, я посмотрел на нем все, про что слышал и не мог посмотреть в СССР. «Последнее танго в Париже», «Забриски-пойнт», «Жестяной барабан», вот это вот все. А потом я пошел в русский магазин и купил там себе видеокассету с «Долгими проводами». И как начал ее смотреть, так, кажется, до сих пор не могу остановиться.

У меня был тогда в Бостоне приятель. Ну что значит приятель, мы вообще-то в жизни друг друга недолюбливали. Мы с ним сошлись исключительно на нашей влюбленности в этот фильм и в его главную героиню. Мы встречались, только чтобы пересмотреть «Долгие проводы» в очередной раз. Мы с ним чуть не за руки держались – на последней сцене. Два здоровых мужика.

А еще мы разговаривали друг с другом репликами из этого фильма.

– Понимаете, я пятнадцать лет сижу на одном месте и даже за одним и тем же столом. Как села, так сижу. (Это я услышал от кого-то еще до того, как посмотрел фильм в первый раз. Почему-то мне эта фраза показалась тогда пределом отчаяния, и сразу захотелось посмотреть все кино целиком. А на самом деле ничего особенного. Все тогда так жили.)

– Значит, Неведомский, да? Нам можно не готовиться? (Оказалось применимо почти к любой ситуации, которая вас разочаровала. Попробуйте сами. Вам понравится!)

– Он же военным был, твой дедушка. (Это почему-то особенно нравилось! До сих пор не понимаю почему.)

– А я кричу: смотрите, смотрите, она такая красная! Смотрите, а то она улетит! Такая красная, таких не бывает! (Если вы увидели что-то такое неожиданно волнующее, так, что даже самому неловко от собственной бурной реакции, или что-то вспомнили.)

– Я из принципа, потому что мы всем отделом занимали. (Это когда хочется на чем-то настоять, но понимаешь, что бесполезно, и очень себя жалко.)

Все эти реплики сами по себе ничего особенного не означали. Что в них было такого? Но они как будто принадлежали какому-то давно уже мертвому языку, за который я почему-то отчаянно цеплялся. В памяти немедленно, автоматически возникали голос, интонация. И сразу меня охватывало какое-то мутное, грустное и одновременно сладкое чувство, как от далекого, погребенного под многими слоями памяти, совсем забытого, но очень-очень нужного воспоминания, которое вдруг в самый правильный момент вышло наружу. В литературе это чувство принято называть ностальгией. Собственно, мне кажется, что моя ностальгия в то время в основном и проявлялась в постоянном пересматривании «Долгих проводов».

Как правило, человек, который по тем или иным причинам вынужден устраиваться в чужой стране, в особенности если он не очень хорошо знает ее язык и плохо понимает культуру, чувствует себя очень незащищенным, как будто с него содрали кожу, защитный слой. Когда к такому человеку кто-то обращается на улице, он испуганно втягивает голову в плечи. На первичную адаптацию уходит, как правило, несколько лет. Такие вот долгие проводы прошлой жизни. «Долгие проводы», которые идеально передают ситуацию крайней уязвимости, чужеродности, непринадлежности, оказались абсолютно правильным фильмом для начинающего иммигранта.

Говорить об этом фильме не-цитатами мне всегда было трудно. Объяснить, что в нем такого великого, я не мог никогда. Из-за того, что я так много раз его видел и что он как бы стал частью меня самого, я всегда удивляюсь, когда с кем-нибудь о нем заговариваю и узнаю, что человек его не смотрел. Хотя в прошлом году «Долгим проводам» исполнилось ровно полвека. (Кто-нибудь эту дату отметил? Не знаю.) В этом трудно себе сознаться, но большинство людей, живущих сейчас на земле, гораздо моложе этого фильма. И они совершенно не обязаны о нем что-то слышать и хоть что-нибудь в нем понимать.

Там совсем простое содержание. Евгения Васильевна, одинокая и неустроенная интеллигентная женщина сорока с лишним лет, пятнадцать лет сидит на одном месте в переводческой конторе какого-то треста в приморском провинциальном городе. Она делит с сыном комнату в коммуналке. Она одна воспитала сына, и ее любовь к нему – единственный смысл ее нелепой, несложившейся жизни. Но сын вырос, ему почти семнадцать, и он мечтает уехать из надоевшего провинциального города, выбраться из-под ее душной опеки, сбежать от ее всепоглощающей любви. В каникулы он съездил в археологическую экспедицию, которой руководил его отец, профессор из Новосибирска. Отец раньше им вроде бы не очень интересовался, а тут вдруг стал уговаривать переехать к нему. У Евгении Васильевны нет никаких шансов. Ей неизбежно придется остаться одной.

Евгения Васильевна совершенно не способна притворяться. Эта ее неспособность представляется то эксцентричностью, то неуместной в ее возрасте кокетливостью, то милой капризностью, то расчетливой манипулятивностью, то просто истеричностью. Но это ни то, ни другое, ни третье, ни двадцать пятое. Она абсолютно равна сама себе во всех своих проявлениях. Просто она чувствует сильнее, чем другие. И любит сильнее, чем другие. По отношению к объекту любви для нее не существует дистанции. И поэтому она абсолютно невыносима. Из-за этого, вероятно, от нее много лет назад сбежал муж, которого она по-прежнему любит. Поэтому от нее сбегает сын. Чтобы его удержать, она ведет себя таким образом, что его отъезд становится неизбежным. Она это сама прекрасно понимает, но ничего не может с собой сделать.

Она вся как на ладони. Она неумная, душная, нелепая, смешная. Она такая очень узнаваемая тетка. Наверное, нет такого зрителя, который не соотнес бы ее с кем-то из своих знакомых. Она была бы типажом, изображением типа, если бы не обладала одной уникальной способностью персонажа: каким-то волшебным образом она прекрасна. И да, Зинаида Шарко великая актриса с невероятным драматическим диапазоном. И от ее голоса просто разрывается сердце. Но это все равно ничего или почти ничего не объясняет.

Почему я каждый раз плáчу? Я так и не смог понять, как Кира Муратова это делает. Хотя я точно знаю, в какой момент это со мной происходит. На сцене выступает мим. Это не очень хороший мим. Что он делает, не совсем понятно. Он как будто пытается проглотить какую-то то ли палку, то ли канат. В это время в проходе зрительного зала появляются Евгения Васильевна с Сашей. Мы видим, как они идут по проходу и одновременно видим лица зрителей. Зрительный зал – это мы. Это отражения наших лиц. Любопытные, скучающие, безучастные. Саша и Евгения Васильевна осторожно, чтобы не помешать зрителям, движутся по проходу. Евгения Васильевна в нелепом черном парике, вероятно, одолженном у какой-нибудь более обеспеченной подруги, в черных, бальных, кружевных перчатках по локоть и в каком-то странном нелепом вечернем платье со слишком широкой молнией вдоль спины. Платье совершенно не соответствует этому советскому провинциальному клубу сталинской ампирной архитектуры.

На экране ближе всех к нам, зрителям (мы, зрители перед экраном, отражаемся в зрителях на экране), сидит пара: девушка в странном картузе и молодой мужчина в галстуке. Их лица не обнаруживают никакого внутреннего движения. Они вполне могли бы быть нарисованы на бумаге. Евгения Васильевна протискивается между рядами, останавливается за спинками кресел сидящей пары и громко, и отчетливо, с ударением на слове «наши» произносит: «Будьте добры, освободите, пожалуйста, наши места! Мы всем отделом занимали!» Девушка в картузе оборачивается к ней с дебильным выражением и сразу отворачивается. Мужчина вообще не реагирует.

Дальше разворачивается скандал. Одни зрители кричат на Евгению Васильевну, чтобы она им не мешала, другие уговаривают ее сесть на другое место. Саша дергает ее за руку, пытаясь оттащить. Ему так стыдно, как только может быть стыдно подростку в центре публичного скандала, устроенного его матерью. Евгения Васильевна, уже готовая разрыдаться, вырывает руку и упрямо повторяет: «Я из принципа! Мы всем отделом занимали!»

Когда мим заканчивает номер, Саше все-таки удается уволочь мать обратно в проход. Он за руку ведет ее к выходу. Мы, зрители, видим их удаляющиеся спины, и в этот момент слышим, как тоненький ангельский девичий голос начинает песню: «Белеет парус одинокий в тумане моря голубом». Это на сцене новый номер. В этот момент Евгения Васильевна оборачивается на сцену, как упрямая непослушная девочка вырывает у Саши руку в черной перчатке, возвращается к вожделенным креслам, останавливается, растерянно и беспомощно смотрит на захватчиков, и – да, вот в этот самый момент, потому что мне уже трудно писать, оттого что у меня, черт возьми, опять глаза на мокром месте, хотя я сейчас не смотрю фильм, а просто его вспоминаю, да, вот в этот самый момент, я уже не один из зрителей, сидящих в зале, а я – Евгения Васильевна, окруженная ухмыляющимися зрителями. Тем более что теперь мы вместе с ней смотрим на сцену.

На сцене гитарист, низкорослый, очкастый, со смешной инженерской бородкой, и девушка с длинными распущенными волосами, белый верх, черный низ, гольфы до коленок, художественная самодеятельность, такие милые, такие провинциальные, такие родные: «Что ищет он в стране далекой? Что кинул он в краю родном?»

Я не знаю, как сейчас, но в нашем детстве стихотворение Лермонтова «Парус» мы учили наизусть чуть ли не в третьем классе. Это очень простое по форме стихотворение, и, как правило, если ты его один раз запомнил, то помнишь уже всю жизнь. Ну, по крайней мере, первую строфу почти каждый знает. Это какой-то совсем подкорочный опыт. Очень простое стихотворение, написанное восемнадцатилетним мальчиком, практически ровесником Саши.

Песня повторяется дважды от начала до конца с интервалом ровно в одну минуту. Ни в одном другом фильме вы такого не увидите. В первый раз, когда Саша уводит Евгению Васильевну из зала. И тогда последняя строчка звучит как отрицание: «А он, мятежный просит бури, / Как будто в бурях есть покой». Действительно, что ищет он в стране далекой, что кинул он в краю родном? И при чем тут Евгения Васильевна, когда это про тебя? Правда, ну какого хрена ты искал? Что ты вообще здесь делаешь? И – нет, это даже не про чужую страну. Это вообще про всех. Куда нас всех занесло?

А потом, ровно через минуту, это песня начинается снова. За эту минуту Саша успевает сказать Евгении Васильевне, что он никуда не уедет. Конечно, он врет. Мы это понимаем, она это понимает, он сам это понимает. Он обязательно уедет. Но он еще добавляет: «Я тебя люблю». И это правда. И это то единственное, что она все это время хотела услышать. И вот она плачет, смеется, срывает с себя дурацкий черный парик, последнюю линию защиты, и та же самая песня заканчивается как утверждение: это нормально, что он просит бури, ну и пусть он просит бури, все равно ведь там, на небесах, откуда луч солнца золотой, и там, под кормой, где струя светлей лазури, всюду – Бог. И он есть любовь.

А все-таки ужасно всех жалко. Ее, себя, всех.

«Идиот». Лучшая экранизация русской классики

Знаете, Афанасий Иванович, это, как говорят, у японцев в этом роде бывает, – говорил Иван Петрович Птицын, – обиженный там будто бы идет к обидчику и говорит ему: «ты меня обидел, за это я пришел распороть в твоих глазах свой живот», и с этими словами действительно распарывает в глазах обидчика свой живот и чувствует, должно быть, чрезвычайное удовлетворение, точно и в самом деле отмстил…

Ф. М. Достоевский. Идиот

Когда много лет рассказываешь всем подряд одну и ту же байку, то со временем сам начинаешь верить в подробности, придуманные когда-то для красного словца.

В самый разгар советской власти показывали в московском кинотеатре «Иллюзион», что в высотке на Котельнической набережной, старый японский фильм «Идиот» режиссера Акиры Куросавы. Действие романа Куросава перенес в послевоенную Японию и героев, соответственно, сделал японцами.

Весь фильм, рассказывал я потом, персонажи сидели на татами друг напротив друга с неподвижными лицами и очень быстро лопотали по-японски: «Тя-тя-тя-тя, тя-тя-тя-тя». А переводчица (фильм шел с синхронным переводом) то ли совсем не понимала по-японски, то ли очень стеснялась своего какого-то просто неправдоподобного еврейского акцента и поэтому переводила все односложно, но полувопросительно: «Да?..». «Нет?..»

К тому времени я уже прочел «Идиота» и мог, пожалуй, разобраться, кто есть кто. Но я далеко не всегда догадывался, что, собственно, происходит на экране. Фильм был длинный, и под конец я очень устал. В финале показали Аглаю. Это было очень молодая японка с оттопыренным ушами. Она сидела очень прямо, смотрела в зал и убедительно говорила: «Тя-тя-тя-тя, тя-тя-тя-тя». А по лицу ее все это время текли слезы. А переводчица все молчала. Но как-то очень напряженно. Было почти слышно, как она там думает у себя в будке. А когда Аглая все-так закончила, переводчица вздохнула и сказала: «Ви думаете, это он идиёт? Это я – идиётка». И на экране загорелись титры на японском языке.

С тех пор прошла почти целая жизнь. И только совсем недавно я удосужился пересмотреть этот фильм и был совершенно ошарашен. Нет, вообще-то большая часть этого скверного анекдота, который я с неизменным успехом рассказывал то за одним, то за другим пьяным застольем, была правдой. Но дело не в этом. Дело в том, что я тогда не понял один из величайших шедевров мирового кино и совершенно точно лучшую экранизацию русской классики из всех, когда-либо созданных. Нет, это не она идиотка, это я идиот!

У этого фильма печальная и даже страшная судьбы. Снятая в 1951 году картина длилась почти шесть часов, то есть по нынешним понятиям могла бы быть мини-сериалом. Но сериалы в то время были никому не нужны, и испуганные продюсеры вырезали из фильма больше полутора часов экранного времени, целый полнометражный фильм. Он пропал навсегда. Вырезанные полтора часа были просто уничтожены, выброшены на помойку. Их не существует. Их никто никогда не увидит. Так и представляешь себе, как какой-то невзрачный человечек в сером костюме вырезает из пленки куски и бросает их на пол.

Из-за этих вырезанных кусков обычному зрителю, не знающему или не помнящему и без того запутанный сюжет романа, разобраться в том, что происходит на экране, стало невозможно. Поэтому неизбежные сюжетные лакуны были заполнены экранными титрами, сухо и довольно бессвязно излагающими то, что произошло вне экрана, а заодно и объясняющими японскому зрителю, что хотел сказать автор своим произведением.

Последнее, впрочем, было совсем не лишним. Мне как-то пришлось беседовать с японкой, изучавшей русскую литературу. Она, немного стесняясь, сказала мне: «У нас в Японии русская классика выходит с огромным количеством примечаний. Нам объясняют, кем был Наполеон и отчего случилось Бородинское сражение. А мне это не нужно. Лучше бы в этих примечаниях объясняли, почему эти русские ведут себя таким вот странным образом». Титры к фильму Куросавы пытаются решить именно эту задачу.

Например, в самой его завязке на экране появляются титры, обескураживающие своей простотой: «Достоевский хотел изобразить по-настоящему хорошего человека. Есть некоторая ирония в том, что он выбрал молодого идиота в качестве своего героя, но в этом мире доброта и идиотизм часто означают одно и то же». Ну, пусть хоть так.

То, что картина вышла в японский прокат и даже там не провалилась, объясняется скорее всего не тем, что публика что-то поняла, а тем, что в роли Таеко Насу – Настасьи Филипповны – снялась самая популярная в Японии кинодива того времени Сетсуко Хара.

Сам Куросава был совершенно убит изуверским отношением к своей работе и за такие крупные проекты больше никогда не брался. По счастью, примерно в то же время, когда кто-то резал пленку «Идиота», его предыдущий фильм «Расёмон», куда менее амбициозный, снятый всего за месяц по крошечной новелле Акутагавы, совершенно неожиданно для всех взял «Золотого льва» на Венецианском фестивале и сделал режиссера мировой звездой и классиком на все времена.

А несчастный «Идиот» так и остался полузабытым шедевром. Несмотря на то, что его высоко ценили многие выдающиеся режиссеры, широкой публике он почти неизвестен. Говорят, Тарковский называл «Идиота» Куросавы одним из своих любимейших фильмов. Впрочем, он и сам мечтал снять «Идиота». Но не сложилось. А жалко. Из Кайдановского мог бы получиться отличный Мышкин.

У этого романа Достоевского есть одна неприятная для экранизаций особенность. Происходящее в нем очень трудно себе вообразить. Еще труднее изобразить, показать. То, что кажется в тексте таким убедительным, переведенное в зрительный образ либо превращается в откровенную карикатуру, либо теряет свою остроту.

Я помню, как подростком я очень восхищался иллюстрациями Ильи Глазунова. Все эти чахоточные лица со впалыми щеками и огромными, как в японских аниме, глазами. Так русская духовность глядела на нас широко распахнутыми глазами манга-тян. Сейчас эти картинки вызывают у меня только недобрый смех.

Дело в том, что герои романа, при всей своей конечной убедительности, не совсем похожи на настоящих людей. В них слишком много от идеи, от духа. Поэтому еще труднее «Идиот» поддается воспроизведению на экране. В классической советской экранизации Пырьева совсем еще молодой Яковлев с подкрашенными черной тушью ввалившимися глазами слишком похож на зомби. Зато щекастый симпатяга Миронов в сериале Бортко, самой подробной и добросовестной на сегодняшний день экранизации романа, – это какой-то идиот нормального человека.

А вот Куросаве удалось сделать идеальную экранизацию. Это просто какая-то платоновская идея экранизации. Его фильм обусловлен романом. Не было бы романа, не было бы и фильма. И в то же время, по моему субъективному мнению, он создал художественное произведение, равновеликое тексту.

Пересмотрев фильм, я бросился перечитывать роман и понял, что, в сущности, все, что не показано в фильме, перестало для меня иметь значение в тексте. Зато экранизированные сцены – а у Куросавы практически нет никакой отсебятины – как бы подсветились фильмом, стали ярче, оглушительнее.

С тех пор как я школьником в первый раз открыл эту книгу со смешным и странным названием и был абсолютно ошеломлен, я перечитывал ее много раз. Ее главные герои стали для меня кем-то вроде старых друзей, к которым привык, которых вроде бы даже и любишь, но которых знаешь так давно и хорошо, что ничего от них больше и не ждешь. Только радуешься иногда, что они в твоей жизни были. И вдруг я увидел их как бы заново, как бы в непривычном ярком свете, как будто в фокусе.

Роман Достоевского начинается с того, что в общем вагоне поезда, идущего из Варшавы в Петербург, знакомятся два странных молодых человека. Один, князь Лев Мышкин, возвращается из Швейцарии после многолетнего лечения в психиатрическом санатории. Другой, Парфен Рогожин, сын недавно умершего богатого петербургского купца, едет в столицу, для того чтобы вступить во владение своим миллионным наследством. Время действия – 70-е годы XIX века. Конец ноября. «Было так сыро и туманно, что насилу рассвело; в десяти шагах, вправо и влево от дороги, трудно было разглядеть хоть что-нибудь из окон вагона», – пишет Достоевский.

В фильме Куросавы поезд подъезжает к Саппоро, столице провинции Хоккайдо на самом севере Японии. Дело происходит в самом начале 50-х годов ХХ века, в декабре. Саппоро – холодный город. Его климат напоминает среднерусский. «Недели без солнца. Все вокруг впадают в депрессию», – жалуется один из персонажей фильма. В пятидесятые годы по улицам все еще ездили запряженные в сани лошади. Еще не оправившийся от войны город выглядел бедно, бесприютно и жалко.

Итак, поезд подходит к Саппоро. За окном валит густой снег (он будет валить на протяжении всей картины), так что и влево, и вправо тоже трудно что-либо разглядеть. Вдруг в вагоне раздается страшный крик. Это кричит во сне лежащий на полу бедно одетый молодой человек очень жалкой и странно кроткой наружности. Другой, не менее странный молодой человек трясет его за плечо, пытаясь разбудить. Тот, второй, одет в короткую кожаную летную куртку на меху. Его красивое, как будто бы нарисованное тушью лицо постоянно искажается гримасой невыносимого страдания, смешанного с яростью.

Первого зовут Камеда, что по-японски означает «черепаха». Не спрашивайте… Он был солдатом на Второй мировой, его осудили за дезертирство и приговорили к смерти. Его повели на казнь вместе с группой других приговоренных, первую тройку расстреляли на его глазах, дальше была его очередь, но тут пришел приказ об отмене приговора. От этого он стал эпилептиком, повредился умом, потом оказался в американском лагере для военнопленных, оттуда попал в психиатрическую лечебницу, а теперь едет в Саппоро к своим богатым родственникам, которые обещали ему приют.

Второго зовут Аяка. Он отпрыск одной из богатейших семей в Саппоро, едет вступать в права на наследство недавно скончавшегося отца. Аяка-Рогожин рассказывает Камеде-Мышкину о своей любви к содержанке местного богача, которую зовут Таэко Насу. Дальше все как в романе.

Эта сюжетная завязка отлично иллюстрирует то, что Куросава делает с текстом Достоевского. Он не просто «срезает углы», что неизбежно в любой экранизации, но занимается как бы двойной-тройной перегонкой слов, из которых составлен роман, превращая их в концентрированный спирт. Князь Мышкин в романе стал случайным свидетелем смертной казни и с тех пор ею буквально одержим. Этому посвящены десятки страниц, хотя природа этой одержимости читателю, незнакомому с биографией автора, не понятна. Достоевский был приговорен к смертной казни и сам прошел через опыт Мышкина. Этот страшный опыт, превративший Камеду в идиота, – личный опыт писателя. Так Куросава максимально приближает главного героя к автору, превращает его почти в альтер эго.

Сюжетную линию как фильма, так и романа можно изобразить в виде двух равнобедренных любовных треугольников, наложенных один на другой. На вершине первого – Настасья Филипповна, по сторонам Мышкин и Рогожин. Такой тройной портрет – крупный план из симметрично расположенных в кадре трех лиц – любимый и наиболее действенный изобразительный прием Куросавы в этом фильме.

В первый раз мы видим Настасью Филипповну на фотографии в застекленной витрине вокзала в Саппоро. Это кадр в кадре, но в стекле витрины отражаются еще и лица рассматривающих фотографию Мышкина и Рогожина. Один слева, другой справа. Они прикованы к этому лицу и приговорены к нему. Их судьба решена. Если долго вглядываться в этот кадр, то начинаешь ощущать его какой-то смутно религиозный и определенно христианский характер. Три молитвенно одухотворенных лица.

Причем двое по сторонам – это отражение в витринном стекле, а лицо в центре – портрет, фотография. Этот портрет немного приподнят и как бы парит над ними. Через их неотрывный взгляд, через остановившиеся зрачки он тянет их за собой вверх. И в этой поднимающей, возносящей силе – невыносимые мука и счастье. Как если бы двое святых молились перед распятием.

В сущности, Настасья Филипповна тут гораздо больше символ, чем персонаж. Она крест, на котором обоим героям предопределено быть распятыми. Орудие страшной пытки и величайший из всех религиозных и мистических символов, известных человечеству.

И в то же время эти трое – только отражения в застекленной витрине. А сама витрина – не более чем игра света и тени на киноэкране.

На вершине второго треугольника – Мышкин, по сторонам – Аглая и Настасья Филипповна. В отличие от первого второй треугольник как бы опрокинут вниз, поставлен на свою вершину. В сцене объяснения Настасьи Филипповны с Аглаей Мышкин стоит на коленях и как бы задвинут в глубину кадра. Обеими руками в вязаных перчатках он закрывает горло. Его поднятые вверх глаза выражают крайний ужас и последнюю беспомощность. Прямо перед ним, над ним – две женщины, нет, две фурии, которые сейчас сожгут, испепелят друг друга взглядом. Но одна из этих женщин возвышается, нависает над другой, давит на нее, и в глазах этой другой уже читаются слабость и страх. У нее нет шансов, она обречена – так же, как обречен тот, стоящий на коленях.

Был такой роман Никоса Казандзакиса – «Последнее искушение Христа». Написанный значительно позже фильма Куросавы, он был впоследствии прославлен экранизацией Скорсезе. В этом романе распятому Христу видится в предсмертной галлюцинации, как он сходит с креста, женится на Марии Магдалине и проживает с ней целую жизнь. Нормальную хорошую жизнь простого плотника с любимой женой, множеством детей и внуков. Но последним предсмертным усилием Он отбрасывает от себя наваждение и гибнет на кресте.

Для Мышкина из фильма Аглая – это Мария Магдалина из романа Казандзакиса. Аглая – это отчаянная попытка бегства в нормальную человеческую жизнь. Наверное, поэтому его роман с Аглаей снят в такой-то легкой, умилительной, почти комедийной голливудской манере и настолько выпадает из всего остального фильма, что кажется, будто Куросава над нами издевается. Впрочем, и у Достоевского их отношения тоже имеют какой-то водевильный характер.

Кино как искусство гораздо ближе к живописи, чем к литературе. Не случайно синоним к слову «фильм» – слово «картина». Куросаву не интересовали интерпретации. Он не спорит с Достоевским. Не вступает с ним в диалог. Он просто перевел текст таким, каким его увидел, на язык кино. И создал потрясающие душу изображения.

«Идиота» Куросавы можно останавливать абсолютно в любом месте, в любой точке. И каждый кадр не просто гениальная картина сама по себе, но и абсолютно узнаваемая иллюстрация к роману. Даром что там изображены японцы. Мне кажется, что если бы какому-нибудь музейному куратору пришло в голову сделать выставку, где просто увеличенные кадры из «Идиота» были бы развешаны на голых стенах достаточно просторной галереи, эта выставка произвела бы сенсацию. В принципе, этим и отличается гениальный фильм от любого другого. Любой набор случайно выбранных из нее кадров будет достоин художественной выставки.

Но дело не только в художественности. Куросава двигается в том же направлении, что и Достоевский, но в чем-то уходит дальше него.

«Ты веришь в Бога?» – спрашивает Рогожин Мышкина в фильме Куросавы. «Да, в общем, нет…» – неуверенно отвечает тот, и кажется, что он даже не совсем понимает вопрос. Тут Куросава расходится с оригинальным текстом. Зачем тогда ему понадобился этот эпизод? У Достоевского Мышкин, наоборот, не понимает, как вообще можно не верить в Бога. И это еще один пример того, как Куросаве удается, не изменяя ни на секунду духу романа, достичь высочайшей концентрации образа.

«Боже мой, Боже мой! Для чего Ты меня оставил?» – восклицает Христос за минуту до собственной смерти, и это самое страшное, что с ним происходит. Если бы Спаситель до самого конца знал, что Отец с ним, его мука не была бы полной. У Куросавы герой идет на крест, заведомо ощущая свою богооставленность. Никакой надежды для него нет. Он обречен на крест.

Известно, что в образе князя Мышкина Достоевский хотел изобразить не просто идеального человека, но живого Христа. Достоевский считал, что не справился с этой задачей, и был не удовлетворен и недоволен своим романом. Пошел ли Куросава дальше Достоевского? Удалось ли ему что-то договорить за него? И вообще, что он знал о Христе и какое отношение имел к христианству?

Трудно сказать. Но вот настоящие последние слова Аглаи в финале фильма, глубоко христианские слова, которых идиот я не понял из-за идиотки переводчицы: «Какой дурой я была! – говорит она. – Настоящей идиоткой! О, если бы мы только могли любить так, как он!»

Открывая Америку

Три мифа о Манхэттене

Пассажиры нью-йоркского метро ежедневно оставляют в вагонах и на станциях сотни вещей. Шарфы, перчатки, зонтики, куча всякой невостребованной ерунды оседает в Бюро находок нью-йоркской подземки. Раз в год Бюро проводит аукцион, на котором за несколько долларов можно купить закрытый ящик в надежде найти среди полуистлевших тряпок золотое обручальное кольцо, дорогие швейцарские часы или еще какую-нибудь потерянную кем-то ценность.

Лет пятьдесят назад один манхэттенский старьевщик пошел на аукцион, купил несколько ящиков с дрянью и в одном из них обнаружил круглую металлическую коробку с отснятой кинопленкой. На коробке было нацарапано: «Тени». Взглянув на кинопленку и убедившись, что порнографии она не содержит, старьевщик вздохнул с сожалением и отложил коробку в сторону. Пару десятков лет коробка провалялась в магазине, потом старьевщик умер и магазин закрылся. Странным образом пленка не была выброшена, а перекочевала во Флориду, на чердак дома одного из детей старьевщика. Там она в целости пролежала еще лет двадцать.

Премьера «Теней» Джона Кассаветиса состоялась в Нью-Йорке в кинотеатре «Париж» в ноябре 1958 года. Собственно, это и было рождением независимого кино. Кассаветис собрал немного больше сорока тысяч долларов и вместе с группой друзей снял ручной камерой один из поворотных фильмов в истории мирового кинематографа. За редким исключением, никто из присутствующих на премьере ничего не понял. К концу фильма в зале осталось очень немного народу. Через год Кассаветис переснял фильм больше чем наполовину. Вторая версия «Теней» с успехом прошла в Венеции и Париже. В Лондоне создателя фильма встречали овациями. «Тени» открыли дорогу целому поколению режиссеров. Кассаветис доказал, что великое кино можно делать вне больших студий и на крошечные деньги.

Прошло совсем немного времени, и картина была надолго забыта и критикой, и публикой. А единственный экземпляр пленки, содержащий первую версию фильма, просто потерялся. Незадолго до своей смерти Кассаветис вспоминал, что, кажется, подарил ее архиву какой-то киношколы, названия которой он не помнил. Биограф Кассаветиса, профессор Бостонского университета Рэй Карни больше двадцати лет разыскивал пленку по различным архивам. Все тщетно. Отчаявшись, он пытался восстановить несуществующее кино по рассказам немногих оставшихся в живых зрителей.

В 2004 году ему позвонила женщина, дочка нью-йоркского старьевщика, и рассказала о коробке со старой пленкой на чердаке ее брата. И да, это оказалась та самая утерянная первая версия. Если бы этой истории не было, ее нужно было бы придумать. Будучи на грани чудесного, она придает легендарному событию зарождения независимого кино в Нью-Йорке какое-то мифологическое измерение.

Название этого фильма, возможно, и отсылает к мифу, к самой кинематографичной из древних аллегорий: платоновскому мифу о пещере. Человек сидит в пещере, как в кинозале, и смотрит на стену пещеры, как будто это киноэкран. За спиной человека горит огонь и проходят люди, но человек видит только их тени на стене. На экране тени, но через них к нам приходит ощущение огня. Огонь – это Манхэттен, настоящий герой фильма.

Манхэттен – один из пяти боро (округов) Нью-Йорка. Но, в сущности, когда мы говорим «Нью-Йорк», то имеем в виду именно Манхэттен. Фильм о Манхэттене – это фильм о Нью-Йорке. Фильм о Бруклине – фильм о Бруклине. Слишком это разные миры. Существует множество списков «лучших» фильмов о Манхэттене, и в этих списках можно встретить десятки названий действительно выдающихся картин. Но для большинства этих фильмов Манхэттен – не более чем место действия, набор декораций, эффектный фон. Фильмов, где подлинным героем является город, не так уж и много. Три из них являются ключевыми. Эти картины создали киномиф города – те самые архетипические образы, которые затем использовались другими режиссерами как «модель для сборки». Вернее, каждый из этих фильмов предложил свой собственный миф.

Последние кадры «Теней», наверное, самые знаменитые. Герой в бессмысленных черных очках и кургузой кожаной курточке стоит, сгорбившись, посредине тротуара. Поздний вечер. Мигают неразличимые рекламные буквы какой-то витрины, освещая героя и канализационный люк за его спиной. Шелестят шины по асфальту. Отчетливо слышно завывание ветра. Герой, очевидно, замерз и не знает, что ему делать дальше.

Он поправляет шарф, прячет руки в карманы, подходит к краю тротуара и на секунду останавливается, облокотившись о парковочный столбик. В этот момент за кадром саксофон начинает свое соло. Герой неуверенными зигзагообразными движениями лавирует между пролетающих мимо и как бы нереальных в вечернем тумане автомобилей, переходит на другую сторону улицы и оказывается в пульсирующем свете очередной витрины. Саксофонное соло как будто вытесняет изображение. Поперек экрана возникает надпись: «Фильм, который вы только что увидели, – импровизация».

Миф «Теней» – Манхэттен битников и джазовых музыкантов – насквозь продуваемый остров в океане. Кажется, что даже в маленьких квартирах и крошечных барах, где происходит большая часть действия, гуляет ветер. И город, и те, кто его населяют, как будто сделаны из воздуха. Поступки не имеют причин. Их последствия несущественны. Героиня отчаянно бежит через Центральный парк, держа за руку человека, с которым только что познакомилась. Через десять минут она лишится невинности в тесной незнакомой студии на Ист-Сайде. Все легко и ничего не важно, кроме голоса саксофона за кадром. Вся жизнь – одна сплошная импровизация. Всё впереди и всё возможно.

Мартин Скорсезе вспоминал: «Кассаветис отбросил старый кинословарь. Это пришло и от нью-йоркских актеров, и от уличных звуков, и от тех новых возможностей, которые дало режиссерам легкое съемочное оборудование. Когда я впервые увидел „Тени“ <…> мы поняли, что хватит сидеть и болтать о том, как надо делать кино. Пора его делать…»

Через пятнадцать лет после «Теней» Скорсезе снял собственный фильм, главным героем которого стал город: «Злые улицы». Это тоже было независимое от Голливуда кино, снятое на крошечные деньги. «Злые улицы» – это в некотором роде ответ на «Тени». Но Нью-Йорк Скорсезе – совершенно другой город. Скорсезе разрабатывал миф номер два: этнический, гангстерский миф. Тут Манхэттен – не маленький остров, а нечто вроде архипелага. Это множество островов, населенных враждебными друг другу племенами.

Сейчас район Манхэттена Маленькая Италия сжался до нескольких блоков по обе стороны Малберри-стрит. Здесь расположились пара десятков итальянских ресторанов и две католические церкви. Настоящие итальянцы тут больше не живут. Но сорок лет назад Маленькая Италия была островом внутри острова – изолированным этническим анклавом. Две девочки, которых Джонни Бой притаскивает в подвал к Тони из Гринвич-Виллидж, выглядят туристками из далекой страны. Однако Виллидж находится от Маленькой Италии в десяти минутах неторопливой ходьбы.

Фильм начинается с закадрового голоса: «Ты искупаешь свои грехи не в церкви, а на улицах…» Это голос Скорсезе – создателя фильма. Для героя – это голос самого Создателя. Нью-Йорк – город, в котором постоянно присутствует Бог. Это город греха, и он же одновременно – чистилище, место искупления. Любой твой поступок, шаг, взгляд имеет значение для твоего спасения. Все твои вдохи и выдохи сочтены.

Нью-Йорк «Злых улиц» – это антипод Нью-Йорка «Теней». Вместо ветра – отсутствие воздуха. Неестественное красное освещение подвальных пивных и стрип-клубов переходит в свинцово-серый монохромный свет, заливающий каменные колодцы дворов. Пьяная агрессивная толпа на площади. Алкогольно-адреналиновый пот молодых мужчин, запертых злыми улицами. Если легкость – основная тема «Теней», «Злые улицы» – о роковой тяжести. Судьба героев предопределена, как в греческой трагедии. Очень хочется вырваться, но вырваться невозможно. Любая попытка неизбежно должна закончиться трагическим финалом. И герои фильма – не «тени», а скорее деревянные марионетки, которыми манипулирует чья-то невидимая рука.

В одной из ключевых сцен «Теней» герои, случайно оказавшись в Музее современного искусства, в недоумении обходят огромные металлические модернистские скульптуры. Для чего вся эта тяжесть? В «Злых улицах», как и в «Тенях», герои тоже смотрят на статуи. Вернее, наоборот. Одетые в золото и ярко раскрашенные куклы святых из Старого собора Святого Патрика на Малберри-стрит пристально и беспощадно смотрят на героя. Вечность глазами статуи разглядывает человека. И человек ей не нравится.

Города меняются быстро. Когда город перестает соответствовать своим мифам, возникает известная форма ностальгии. Мы часто слышим: Париж уже не тот, Петербург уже не тот… «Тот» всегда отсылает нас к какому-то мифу, к ушедшему под воду «граду Китежу». Как правило, миф – это проекция из прошлого. Тем интереснее ситуация, когда со временем город все больше начинает соответствовать собственному мифу. Манхэттен Кассаветиса и Скорсезе утонул. Географически в том же самом месте теперь расположен «Манхэттен», город Вуди Аллена. И, как это ни странно, чем больше проходит времени, тем больше Манхэттен превращается в «Манхэттен».

В самой романтической сцене «Манхэттена» Мэри и Айзек, герои Вуди Аллена и Дайан Китон, встречают рассвет на берегу Ист-Ривер. Кажется, сегодня никому бы не пришло в голову, что в 1979 году, когда снимался этот фильм, гулять по улицам Манхэттена было небезопасно. Нью-Йорк того времени переживал расцвет преступности. Среди коренных жителей города трудно было встретить человека, которого хоть один раз да не ограбили бы. Район моста Куинсборо и сейчас-то не из самых благополучных, а персонажи Аллена и Китон не производят впечатления безрассудных смельчаков, готовых прогулять там всю ночь.

Впрочем, сейчас такую прогулку можно со спокойным сердцем порекомендовать любому приезжему. За последние двадцать лет Манхэттен превратился в одно из самых безопасных мест на Земле. Но того идеального города, в котором живут Мэри и Айзек, тогда просто не было. Вуди Аллен его себе вообразил. Он создал третий миф о Манхэттене: «Остров Манхэттен», закрытый клуб, единственное на Земле место, в котором живут единственные на Земле люди.

Вуди Аллен и не скрывал того, что делал. Пролог фильма – это процесс изобретения города. «Глава первая, – говорит Айзек за кадром. – Он обожал Нью-Йорк. Он поклонялся ему сверх всякой меры…» И дальше предлагается множество вариантов «первой главы» – вариантов мифа о городе. И под закадровый голос и музыку Гершвина Аллен рассыпает перед зрителем серию «идеальных» картинок, готовых постеров. Вырезай и вешай на стену.

«Тени» и «Злые улицы» рассказывали о Нью-Йорке, игнорируя его географию, – будущему туристу нечем поживиться. Фильмы и снимались в основном в специально построенных декорациях. Кассаветис использовал здание старого нью-йоркского театра. Скорсезе отснял большую часть материала в студийном павильоне в Лос-Анджелесе. Для него уникальную атмосферу составляют не улицы и площади, не парки и музеи. Город равен горожанам.

Вуди Аллен помечал булавками точки на карте. По его «Манхэттену» можно составлять путеводители, водить экскурсии. Пролог длится около трех минут. За это время мы видим Empire Diner (закусочная на Десятой авеню между 22-й и 23-й улицами), паром на Статен-Айленд, египетский Дендурский храм в Метрополитен-музее, Парк-авеню в районе 70-х улиц, Бродвей в районе Даунтауна, знаменитую баскетбольную площадку в Гринвич-Виллидж… Перечисление можно продолжать. Каждый второй кадр фильма отсылает к конкретному адресу.

Три ключевые сцены разворачиваются в трех разных музеях. Мэри и Айзек знакомятся на выставке в Музее Гуггенхайма. Во второй раз они «случайно» встречаются в том же самом скульптурном дворике Музея современного искусства, в котором неожиданно обнаружили себя герои «Теней». И наконец, в планетарии Музея естественной истории у них впервые завязывается что-то вроде романа. Кто эти люди? Кураторы?

Этот фильм слишком напоминает туристский ролик. Такое впечатление, что зрителю продается стерильная «идея Манхэттена». Но надо отдать режиссеру должное – продается она настолько мастерски, что рекламный ролик был принят миром за чистую монету. Более того, прошло совсем немного времени, и Манхэттен стал все больше походить на алленовский фильм. Это было связано с вполне прозаической причиной: развитие финансовой индустрии принесло городу огромные деньги. В результате до небес подскочили цены на жилье. «Этнические гангстеры» перекочевали в соседний Бруклин. Окрепшая от крупных денежных вливаний полиция без труда победила уличную преступность. Город стал чист, стерилен и годен для жизни и воспроизводства вуди-алленовских персонажей. Прошло совсем немного времени, и ими заполнились все кафе и рестораны на Вест-Сайде.

Почему именно ими? Возможно, он так хорошо их придумал, что у интеллигентных горожан просто не было более убедительной модели поведения, которой можно было бы следовать. Его инфантильный и трогательный очкастый интеллигент всегда профессионально успешен, если не знаменит. Он живет в самом прекрасном месте на Земле и в некотором роде является его символом. Ему без всякого труда достаются самые умопомрачительные женщины. Роджер Эберт где-то написал, что его всегда умиляло, что половина его знакомых женщин считают себя уникальными, потому что находят Вуди Аллена сексуально привлекательным. Вот уж действительно, есть чему удивляться! В сущности, Вуди Аллен изобрел «интеллигентный гламур».

Что касается самого режиссера, то «Манхэттен» остался самым успешным и одновременно самым нелюбимым его фильмом. В одном из интервью Вуди Аллен даже поражался, как ему удалось протащить такую фигню на большой экран. Неизвестно, что говорил ему по этому поводу его психоаналитик, но причины этой нелюбви угадываются. «Манхэттен» убил его персонажа. Можно сказать, что энергия образа целиком ушла в проект.

Вуди Аллен строил свою карьеру по чаплинской модели. Его очки и заикание – это чаплинские котелок и тросточка. Узнавание, предсказуемость работают на персонажа только до поры до времени. Непременно должен наступить такой момент, когда он превратится в самопародию. Единственный по-настоящему сильный фильм Вуди Аллена после «Манхэттена» – это «Зелиг»: в сущности, пародия на пародию. Зато в последние десять лет Вуди Аллен навязчиво пытается переизобрести «Манхэттен». Он делает это в Лондоне, Париже, Барселоне… Чего-то этим попыткам не хватает. Может быть, его самого… А может быть, эти древние города гораздо труднее поддаются переизобретению.

На карте Нью-Йорка остров Манхэттен напоминает своими очертаниями кита. Кит – воплощение витальности, жизненной силы. Ощущения человека, впервые оказавшегося на Манхэттене, можно сравнить с тем, что испытывает путешественник, стоящий на борту корабля, когда вдруг из океана выпрыгивает гигантский кит.

Существуют сотни и тысячи интерпретаций Манхэттена. На Манхэттене живет полтора миллиона человек, и у каждого в голове свой Манхэттен. Но для создания нового мифа требуется гений. Потому новые мифы возникают нечасто. За последние тридцать лет их, пожалуй, и не было. Но новый миф обязательно изобретут. Интересно, каким он будет?

«Нэшвилл». Старые песни о главном

Двадцать пятого декабря 2020 года, накануне Рождества, в 6:30 утра в самом центре столицы штата Теннесси, городе Нэшвилл, раздался страшный взрыв. За час до этого у припаркованного на Второй улице напротив здания AT&T трейлера включилась ретрансляционная система. Сначала жители соседних домов были разбужены несколькими громкими автоматными очередями, а потом смоделированный компьютером женский голос объявил: «Все ближайшие здания должны быть немедленно эвакуированы! Если вы слышите это сообщение, немедленно эвакуируйтесь! Не приближайтесь к этой машине!» Дальше шло предупреждение, что в машине бомба, которая скоро взорвется, после чего из динамиков зазвучала песня Петулы Кларк «Даунтаун», весьма популярная в 1964 году: «Когда тебе тревожно, поезжай в даунтаун, тебя успокоит весь этот шум и суета, я знаю, даунтаун, даунтаун, ла-ла-ла».

За час, прошедший между объявлением и взрывом, жителей успели эвакуировать. Поэтому, несмотря на то что три стоящих рядом автомобиля сгорели, множество зданий получили повреждения и одно рухнуло, никто, кроме человека, сидящего в фургоне, серьезно не пострадал. Этот, разумеется, погиб на месте. Им оказался шестидесятитрехлетний житель Нэшвилла Энтони Уорнер, который, по слухам, проводил много времени в соседнем парке в поисках следов инопланетной жизни. За несколько дней до Рождества он сказал соседу: «Нэшвилл и мир меня никогда не забудут!»

Прошел месяц. Уже забыли. Взрыв, в котором сначала по традиции предполагали теракт, а затем, опять-таки по традиции, списали на рехнувшегося одиночку, произошел прямо между президентскими выборами и инаугурацией нового президента. Это был, прямо скажем, довольно тревожный момент в американской истории. Что-то такое стояло в воздухе, все чего-то ждали. И тут этот взрыв. Впрочем, потом события пошли совсем в другую сторону. Оно, наверное, и к лучшему.

А мне, как только я прочитал эту новость, сразу врезалось в голову: Нэшвилл, президентские выборы, теракт, фургончик на колесах, с крыши которого идет громкая трансляция. Те же самые ингредиенты я уже видел в одном фильме, снятом в 1975 году. Он так и назывался – «Нэшвилл», снял его Роберт Олтмен, и это был один из лучших фильмов, которые я видел в своей жизни. То есть технически, как он снят, это было что-то умопомрачительное. Но по какой-то причине, видимо, в первую очередь потому, что все это время фильм про музыку кантри не был для меня особенно актуален, я за четверть века, прошедшие с тех пор, как увидел его в первый раз, так и не удосужился его пересмотреть. Теперь, видимо, настал такой момент.

Из кирпичного гаража медленно выползает белый вагончик с красными полосками. На крыше вагончика четыре больших громкоговорителя. На стене надпись: «Хэл Филлип Уолкер – Партия замены». Из громкоговорителя громко бубнит скучный мужской голос: «Друзья налогоплательщики и дольщики Америки! В первый вторник ноября мы должны будем принять важнейшее решение по поводу нашего руководства». Вагончик выезжает на уродливую улицу американского провинциального города и медленно движется в потоке огромных, как динозавры, автомобилей между убогими трех-четырехэтажными сооружениями с уродливыми вывесками, вдоль тротуаров, лишенных пешеходов. Громкоговорители продолжают бубнить. Такое ощущение, что этот фургон вот-вот взорвется. Но он не взорвется.

Филлип Уолкер, которого мы так никогда и не увидим, кандидат от популистской Партии замены, кинопредвидение Росса Перо и Дональда Трампа, приезжает в Нэшвилл, чтобы принять участие в предвыборном концерте, организованном как часть его избирательной кампании. Нэшвилл – Голливуд кантри-музыки. Здесь находятся основные звукозаписывающие студии. Здесь всегда можно найти главных звезд этого самого американского из музыкальных жанров. Концерт должен состояться в нэшвиллском Парфеноне.

Дело в том, что в Нэшвилле действительно есть здание, которое представляет собой точную реплику афинского Парфенона. Вплоть до каждой колонны. Потому что жители этого прекрасного города мыслят его в некотором роде Афинами Соединенных Штатов Америки. И это многое говорит и о Нэшвилле, и о его жителях, и о Соединенных Штатах Америки.

На дворе 1975 год. Соединенные Штаты Америки, и жители Нэшвилла особенно, готовятся к встрече двухсотлетия страны. И сразу после кадров с фургончиком мы видим, как Хейвен Хэмилтон, некоронованный король кантри-музыки, записывает в студии патриотическую песню. В этой песне перечисляются подвиги, которые совершили американцы за прошедшие двести лет. И все мучения, которым они при этом подвергались. И как они все-таки всегда побеждали. Рефреном к этому рассказу служит оптимистический припев: «Нет, все-таки что-то мы сделали правильно за эти двести лет!» В том смысле, что было тяжело, но какие же мы молодцы!

Вот фильм только еще начинается, а мне уже хочется сделать паузу. Я, как ни странно, помню двухсотлетие США. В Москве тогда проходила выставка, которая так и называлась: «200 лет США». Посетителям выставки выдавали пластиковый пакет с фотографией американского космонавта на Луне и американским флагом. Внутри пакета был цветной проспект со снимком президента Форда на первой странице и маленькая пластинка-сорокапяточка, игравшая американский гимн.

Президент Форд был человеком с очень большими зубами. Музыку американского гимна я, прожив тридцать лет в США, до сих пор не могу распознать. Кстати, прерывая мои неожиданные воспоминания, голос кандидата в президенты Филипа Уолкера, транслируемый с крыши агитационного фургона, сейчас жалуется на то, что никто не знает слов национального гимна и не понимает, про что там вообще. Он предлагает поменять его на что-нибудь, «что люди могли бы понять».

Еще про американскую выставку: туда с утра выстраивалась многокилометровая очередь. Чтобы на выставку попасть, нужно было отстоять на морозе часов шесть или восемь. Мне с моим другом-одноклассником каким-то чудом удалось пристроиться сразу в середину, так что мы мерзли всего четыре часа. Этот пакет я носил потом несколько лет и раз в месяц стирал, пока картинка совсем не стерлась. И у меня, и у моих друзей тогда не было сомнений в том, что что-то американцы, конечно, делали правильно. Например, пластиковые пакеты. Почему я смотрю этот самый американский из всех американских фильмов, а думаю о своем советском прошлом?

Я совсем не разбираюсь в кантри и не знаком с его историей. Я знаю, что это простые ритмичные баллады, главная особенность которых в том, что по-русски называется странным словом «задушевность». В этом слове сразу и внутреннее расположение к слушателю, и искренняя готовность разделить самые сокровенные эмоции, и жалоба человека, у которого буквально нет ничего за душой. И в этой задушевности кантри родственна старой советской эстраде. Короче, это старые песни о главном.

Я помню, как хохотал, когда первый раз смотрел на Хейвена Хэмилтона – короля кантри-музыки. Он одет в какую-то немыслимую белую ковбойскую курточку, белые расклешенные штаны, и все это в блестящих разводах и золотых нашлепках. Он крошечного росточка, у него большие седые бакенбарды, и его лицо почти все время хранит выражение настороженного тушканчика. Но в особо пафосные моменты пения он закидывает головку вверх и глаза его наполняются слезами. Чем-то он напоминает мне Иосифа Кобзона, тоже маленького человечка с глубоким голосом и парадным выражением лица. Только у того нашлепка была на лысине. Я тогда думал, что «что-то мы сделали правильно» – это такая отвязная пародия на американский патриотизм.

А сейчас я вдруг вслушиваюсь в идиотские, но такие искренние слова этой песни – и ох, какой же у него задушевный голос, прямо жалко его, такой он наивный, и мне одновременно хочется и смеяться, и плакать. И я вдруг испытываю гордость за свою страну, про которую можно петь так задушевно и искренне. Господи, как же я всегда ненавидел всю эту псевдопатриотическую дребедень обеих империй, в которых мне довелось прожить по одной из половинок своей жизни! Доктор, что со мной?

Из студии, в которой Хейвен Хэмилтон записывает свою трогательную дребедень, мы на минуту попадаем в другую, где черный хор записывает госпел: «Do you believe in Jesus? Yes I do!» А солирует белая Лили Томлин. Господи, ты видишь, как она солирует? В зале сидит восхищенная заезжая журналистка из Британии – Джеральдина Чаплин, которая шепотом спрашивает своего спутника: «Она, наверное, миссионерка?» Ну, точно молодая иностранка в брежневском СССР в поисках приключений! Все время вспоминаю СССР. Вот мы уже и познакомились с шестью или семью главными героями фильма, а на экране все еще титры!

А всего в этом фильме двадцать четыре главных персонажа. У каждого своя четкая сюжетная линия. Поскольку тут нет главных и второстепенных героев, пересказывать каждый из двадцати четырех сюжетов бесполезно. Действие фильма происходит во время фестиваля кантри-музыки в Нэшвилле. Герои – либо постоянные жители Нэшвилла, либо гости фестиваля. Почти все так или иначе связаны с музыкой. Это и знаменитости, и амбициозные любители, мечтающие об успехе, и просто фанаты и группи. Одни на самой вершине успеха, другие, наоборот, на самом дне. Цели некоторых становятся ясны только в самом конце фильма. Все это замешано на политике и сексе. Можно сказать, что фильм о музыке, политике, сексе и жажде успеха, но ведь это фактически не говорит ничего. А можно сказать, что это самый американский из всех американских фильмов.

На протяжении пяти дней (столько длится фестиваль в Нэшвилле) они сталкиваются друг с другом как шары на сукне бильярдного стола, чтобы разлететься в разные стороны. У каждого из них есть свое представление о лузе, в которую непременно нужно закатиться. Вместо этого они больно стукаются о стенки и друг о друга и отскакивают к центру стола. Но при этом каким-то чудом они все движутся в одном направлении. Среди них есть одна святая, несколько юродивых, и все они немного одержимы.

Чудо этого фильма состоит в том, что ни один персонаж не теряется в этом хаосе и ни один сюжет не пропадает. Фильм захватывает с первой секунды, и следить за происходящим очень легко. Это достигается, во-первых, тем, что каждая роль сыграна, что называется, на разрыв аорты, а во-вторых, совершенно феноменальным умением Олтмена переходить от одной сцены к другой. Собственно, вся плоть этого удивительного фильма состоит из непрерывного перехода – от эпизода к эпизоду, из состояния в состояние. При этом создается впечатление, что фильм снят будто одним непрерывным кадром без монтажа.

И еще в нем больше часа музыки. Поет больше половины персонажей. И большинство песен написаны самими актерами. Но это точно не мюзикл. По жанру этот фильм можно назвать религиозной мистерией. И все эти дурацкие, наивные песни со смешными идиотскими словами очень похожи на молитвы или заклинания. Еще, помимо музыки, в «Нэшвилле» очень много любви.

В начале фильма все герои случайно оказываются в аэропорту в момент встречи великой исполнительницы Барбары Джин (Рони Блэкли). Если Хейвен Хэмилтон – король кантри, то Барбара Джин – королева. Ее встречает целый оркестр, а группа герлскаутов устраивает в ее честь военно-танцевальный номер: девочки-подростки в коротеньких юбочках маршируют с винтовками и отдают честь. Они такие милые и совсем не воинственные, где-то я это уже видел.

«Каждый герой этого фильма влюблен в кого-то из героев. И все влюблены в Барбару Джин», – объяснял Олтмен своим актерам перед началом съемок. Барбара Джин всегда в белом платье, как вечная невеста. Она альфа и омега этой истории. С нее все начинается и ею все заканчивается. Она божество, и она же пасхальная жертва.

Через пять дней Барбара Джин будет петь в нэшвиллском Парфеноне на концерте, на котором все герои фильма снова окажутся вместе. И там произойдет, там случится – ну, не знаю, как даже объяснить. Для меня это одна из самых главных сцен в мировом кино, и вот совершенно точно, если вы хотите узнать про Америку что-то очень важное, что-то такое, что составляло и, я надеюсь, до сих пор составляет (или уже не составляет?) самую суть ее мифа, вам необходимо досмотреть этот фильм до конца.

«Эта картина говорит: вот это Америка, и я ее часть, – писала Полин Кейл сразу после выхода фильма. – „Нэшвилл“ появился в тот самый момент, когда Америка поздравляет себя с тем, что ей удалось избавиться от плохих ребят, которые запудривали людям мозги. Фильм говорит, что не только политики живут по лжи. Мы все способны на большую ложь». Надо же, как актуально.

В финале фильма, когда на сцене Парфенона происходит неизбежная катастрофа, к которой Олтмен ненавязчиво подводил нас все два с половиной часа, Хейвен Хэмилтон кричит в микрофон: «Спокойнее! Это не Даллас! Это Нэшвилл! Они не смогут с нами этого сделать! Пойте!» И он сует микрофон случайно оказавшейся на сцене дурочке в рваных колготках, жалкой и сумасшедшей тетке, сбежавшей от мужа, чтобы попасть на фестиваль и спеть там, если вдруг удастся. И, конечно, потереться рядом с великими.

И тетка начинает петь. И разбегающиеся в панике люди оказываются захвачены этой песней. И перед сценой снова толпа восторженных зрителей. И они подпевают и хлопают. И они уже забыли о том ужасе, свидетелями которого только что стали. Мы видим рождение нового кумира. Это ода американской витальности. Это объяснение в любви к этой жестокой, беспощадной и прекрасной стране.

Вот последнее, что мы слышим: «Мне пофигу. Хлеб подорожал, экономика в кризисе, а мне пофигу. Потому что в моей империи жизнь классная. Говорите, что я не свободен. А мне пофигу». Последние кадры фильма: огромный американский флаг во весь экран. Самая намоленная в этих краях икона. Выше только небо.

«Психо». Убийство макгаффина

Когда-то очень давно у меня был приятель, которого выгнали из сумасшедшего дома за то, что он сумасшедший. А дело было так. Мой приятель работал в американской психиатрической клинике санитаром. И один из его пациентов страдал хроническим растроением личности (растроением не от слова «расстройство», а от цифры три). Этот пациент был одновременно женщиной и двумя мужчинами. Причем мужчины обращались с женщиной совершенно ужасно. Они били ее, унижали и насиловали то вместе, то по очереди. Но и друг с другом у них были очень непростые отношения. Они постоянно ссорились из-за женщины, и дело часто доходило до драки, в которой пациент получал тяжелые телесные повреждения.

Приятель мой был человеком глубоко верующим, православным. Смотреть на эти страдания ему было невыносимо. И наконец он решил, что помощь больному – его христианский долг. Он вынес из церкви немного святой воды и стал ею потихоньку окроплять пациента. За этим занятием его и застали пораженные американские врачи.

У этой истории нет морали, но я часто ее рассказываю, потому что мои слушатели почти всегда смеются. Хотя ничего такого уж смешного в ней тоже нет. По-моему, это очень грустная история. Но вот что интересно: не один, а несколько раз кто-то реагировал на нее так: «Слушай, ну это прямо „Психо“!» Действительно, это история про множественные личности в одном человеке. И в то же время это история с двойным дном.

В этой заметке я пишу об одном из самых известных фильмов в истории мирового кино – «Психо» Альфреда Хичкока. Наверное, ни про один фильм столько не написано, ни один фильм не разбирали так подробно, кадр за кадром, так что я вряд ли смогу рассказать про него что-нибудь новое. В начале этого десятилетия «Психо» исполнилось шестьдесят лет, и в связи с этим его заново пустили в ограниченный прокат во многих странах, включая Россию. Есть что-то очень отрадное в том, что изголодавшаяся по кино послекарантинная публика смогла увидеть эту картину на большом экране, в таинственной темноте настоящего кинозала. Потому что я убежден, что только так и нужно смотреть этот фильм – в настоящем кино, затаив дыхание.

Лично мне увидеть «Психо» в кино так никогда и не удалось. Зато обстоятельства первого просмотра запомнились мне на всю жизнь. Это случилось больше четверти века назад. В Соединенных Штатах очень любят организовывать публичные просмотры классических фильмов в городских парках. Обычно на просторной поляне ставят огромный экран, натаскивают туда раскладных стульев и еще оставляют много места для тех зрителей, которые хотят расстелить на поляне подстилки и совместить впечатление от кино с пикником на свежем воздухе. Так я оказался на «Психо», про который что-то слышал, но толком ничего не знал.

Я лежал на травке, попивал кислое вино из пластикового стаканчика, закусывал крекерами и чувствовал приятное расслабление в сочетании с умеренным интересом к тому, что происходило на экране. Примерно в середине фильма, когда героиня Джанет Ли залезла под душ и включила воду, совершенно неожиданно грянул страшный гром, сверкнула яркая молния, небеса разверзлись, хлынул ливень, все вскочили и побежали прятаться кто куда. Так я тогда и не узнал, что же с ней там под душем приключилось. Но я уже достаточно знал английский язык, чтобы оценить, что слово shower одновременно обозначает душ и сильный дождь. И еще вот эти гром и молния. Как же было это здорово и как соответствовало всему тому, что я должен был увидеть!

Потом уже, наверное, через год, я, как и все нормальные люди, посмотрел фильм на видео от начала до конца и все узнал. Сейчас мне трудно себе представить человека, который не знает, что случилось с героиней в дýше и почему. Но лично я тогда был еще совсем недавно из СССР, где фильм был под фактическим запретом, и это меня оправдывает. Тем не менее, предполагая, что такие люди все-таки есть, я постараюсь воздержаться от спойлеров.

Сам Хичкок боялся спойлеров просто панически. Он купил права на малоизвестный триллер писателя Роберта Блоха за смешные десять тысяч долларов. Но при этом он постарался выкупить и все копии из книжных магазинов, чтобы никто из зрителей не узнал заранее, что произойдет в дýше и почему. Студия «Парамаунт», на которую он работал, отказалась финансировать фильм, и Хичкок заложил собственный дом, чтобы снять картину на свои деньги. И еще он запретил кинотеатрам впускать запоздавших зрителей в зал после начала сеанса. Такого никто раньше не делал, и кинотеатрам это поначалу не понравилось. Но владельцы быстро поняли, что длинные очереди, которые выстраивались перед входом в кинозал, служат фильму отличной рекламой.

Этот черно-белый фильм, снятый дешево, практически в телевизионном формате и с участием тех же актеров, которые работали на Хичкока в его телевизионном шоу, заработал режиссеру больше, чем любая другая из его знаменитых и дорогостоящих студийных картин. И дело тут не в лихо закрученном сюжете и неожиданной разгадке. Наверняка уже через три-четыре дня после премьеры большинство зрителей знали, чем все кончится, почему фильм так называется и кто из героев дал ему название. И тем не менее очереди перед входом в кинозал не становились короче.

Дело в том, что, как и мой приятель, который повел себя в сумасшедшем доме совершенно неадекватно, Хичкок в этом фильме великолепнейшим образом нарушил все возможные правила того, как делается жанровое кино. Ровно посередине «Психо» за несколько минут меняет жанр, главных героев и содержание. Хичкок как будто с невозмутимым видом переобувается в воздухе.

Самая известная сцена в фильме – убийство героини. Но самое неожиданное, что в нем происходит, – это убийство макгаффина. Макгаффин – это не человек и не герой фильма. Макгаффин – термин, очень любимый и пропагандируемый самим Хичкоком. Макгаффин – это предмет, вокруг обладания которым строится сюжет, интрига. Первая половина «Психо» – типичный пример фильма, построенного на макгаффине, которым тут банально становится пачка денег, завернутая в газету.

Но Хичкок в буквальном смысле топит своего макгаффина в болоте ровно посередине фильма. После чего макгаффин перестает существовать как для героев, так и для зрителей. Что интересно, никому его не жалко.

И еще достаточно удивительна предфинальная сцена со все объясняющим врачом-психиатром, после которой следует короткий незабываемый финал. Большинство критиков сочли ее совершенно неуместной, ненужной. Мне же кажется, что в эту дурацкую докторскую лекцию Хичкок вложил замечательную иронию. Но чтобы понять ее, нужно сравнить странный финал «Психо» с финалом еще одного великого хичкоковского фильма «Птицы», который по-своему не менее странен.

Оба этих фильма занимаются исследованием наших тайных страхов и психозов. Есть два противоположных страха: клаустрофобия и агорафобия, боязнь закрытого и боязнь открытого пространства. «Птицы» – агорафобный фильм. Страх приходит из открытого пространства: птицы спускаются с неба и расправляются с нами. От них можно спрятаться только в закрытом, защищенном помещении. И поэтому у «Птиц» открытый финал. Фильм кончается совершенно неожиданно в произвольном месте. Кончается ничем. И зритель еще долго не может поверить: «Как, и это всё?» Вся эта ситуация незавершенности создает сильный дискомфорт. Беспокойство зрителя невольно устремляется в открытое пространство, где все еще не завершено, все может случиться.

А в «Психо» все наоборот. Там все объяснено, слишком объяснено, все точки расставлены, даже лишние, все гвозди забиты, и зритель оказывается в закрытом душе или в душном подвале, в замкнутом пространстве своих страхов, в котором еще все может произойти.

«Нет, не содержание так увлекло зрителей, да и не актерские работы, все это сделало кино, чистое кино», – сказал Хичкок в одном из интервью для книги Франсуа Трюффо о нем. Оно это сделало шестьдесят лет назад. Но и за шестьдесят лет его власть над нами нисколько не ослабла.

«Ребенок Розмари». Карантин в «Дакоте»

Между 72-й и 73-й улицами Манхэттена, в том месте, где эти улицы упираются в Центральный парк с его западной стороны, расположено одно из самых впечатляющих и загадочных зданий Нью-Йорка. Этот квадратный десятиэтажный монстр, похожий на средневековый замок, крепость или городскую ратушу, тяжелый, массивный и вычурный, изукрашенный терракотовыми панелями, готической лепниной и решетками с драконами, называется «Дакота», потому что в 1880 году, когда он был построен, район 70-х улиц был дальней городской окраиной, на которой, примерно как в штате Дакота, никто не жил.

Существует городская легенда о том, что один из первых жителей здания спрятал тридцать тысяч долларов (астрономическая по тем временам сумма!) под половицами спальни своей квартиры на седьмом этаже. Прошло около ста лет, и эту квартиру купили Джон Леннон и Йоко Оно, которые клада не нашли.

Вечером 8 декабря 1980 года супруги возвращались домой после нескольких часов совместной работы в студии звукозаписи. Лимузин высадил их на 72-й улице около южного входа в здание. Вход этот представляет собой очень высокую и глубокую арку, ведущую во внутренний двор. Выход из арки во внутренний двор «Дакоты» обычно перекрыт тонкой металлической решеткой с калиткой, которую открывает привратник. Эта решетка отделяет «Дакоту» от внешнего мира. В момент, когда Джон и Йоко подходили к решетке, поджидавший их в нескольких шагах под аркой Марк Чепмен пять раз выстрелил Леннону в спину.

За пятнадцать лет до этих событий, 4 августа 1965 года, в эту арку вошла другая супружеская пара – Гай и Розмари Вудхаузы. Они собирались снять квартиру 7-Е на седьмом этаже, том самом, где был спрятан клад и куда впоследствии вселятся Джон и Йоко. Привратник их впустил.

Розмари Вудхауз родила ребенка прямо в квартире на седьмом этаже 25 июня 1966 года. Эта дата ровно на полгода отстоит от 25 декабря, от Рождества Христова. Июнь 1966-го – 06.66, «число зверя». Все это важно, поскольку отцом ребенка Розмари был сам дьявол. Апрельская обложка журнала «Тайм» за этот год вопрошала: «Is God Dead?» Тогда же, в апреле, Антон Лавей основал свою Церковь Сатаны и провозгласил 1966-й «Годом Один». А где-то в Калифорнии в это время зарождалась «семья» Чарльза Мэнсона. Такой это был год.

Роман Айры Левина «Ребенок Розмари» был опубликован в 1967 году. В нем все очень точно привязано ко времени. Поскольку Розмари должна была родить 25 июня 1966-го, Левин отсчитал от этой даты ровно девять месяцев и напичкал повествование многочисленными событиями, произошедшими в Нью-Йорке за это время. Отключение электричества в городе, мэрская избирательная кампания Джона Линдси, визит в город папы Павла VI и месса, которую он отслужил на стадионе «Янки» в Бронксе при огромном скоплении народа, – для того времени событие невероятной важности. Все это были для читателей романа совсем недавние новости. Они создавали у него ощущение происходящего «здесь и сейчас». Роман до сих пор отдает некоторой документальностью, что особенно занятно в свете того, что именно в нем происходило.

Вообще-то «Ребенок Розмари» – и роман, и фильм – был про то, как молодая бездетная пара сняла квартиру на седьмом этаже загадочного манхэттенского здания с дурной славой и что из этого вышло. Лаконичнее и точнее всего сюжет романа (и фильма) пересказала Полин Кейл на страницах «Нью-Йоркера»: «Розмари родила младенчика с копытами, потому что ее муж-актер устроил ей случку с Сатаной в обмен на свою роль в бродвейском хите». А лично мне даже больше по душе определение другой писательницы того же журнала и того же времени Пенелопы Джиллиард, которая обозвала эту историю «гинекологической готикой».

В самом деле, в том, что человеческое размножение устроено таким странным образом, что на целых девять месяцев женщина становится чем-то вроде сосуда для вынашивания чужой жизни и что никогда до конца не известно, какая именно жизнь в этом сосуде содержится, есть что-то странное и весьма пугающее. Айра Левин сделал из этого ужаса триллер. Все многочисленные «Чужие» и их вариации идут по его следам. Сам он писал роман во время беременности жены. Впрочем, как он впоследствии утверждал, текст он ей не показывал.

Еще до публикации «Ребенка Розмари» Уильям Касл, успешный режиссер многочисленных голливудских хорроров категории Б, мечтавший снять что-нибудь грандиозное, купил права на его экранизацию. Чтобы добыть на это денег, он заложил собственный дом. То же самое сделал Хичкок, купив права на никому не известный роман «Психо». Кстати, права на «Ребенка Розмари» ему тоже предлагали, но тут он отказался. Как и Хичкок, Касл не зря рискнул деньгами. Они вернулись к нему многократно. Но потом до конца своих дней он жаловался на «проклятие» этого фильма.

Касл хотел снять фильм сам, но партнеры по студии «Парамаунт» уговорили его, что молодой, но уже прославленный несколькими ни на что не похожими европейскими триллерами польский режиссер-эмигрант Роман Полански сделает из этого материала нечто такое, чего раньше не было. Касл после недолгого сопротивления согласился. И не прогадал.

Самым важным решением Полански было то, что он экранизировал роман практически буквально, не выкинув из него почти ни слова. Возможно, «Ребенок Розмари» – самая дословная экранизация в истории кино. В результате режиссеру удалось восхитительно точно передать восхитительно точно рассказанную историю. В этом фильме сюжет работает как часы. Навык такой работы практически утрачен в современном кино. Сейчас создатели фильмов зачастую растрачивают огромную творческую энергию и немыслимые для прежних времен технические возможности на то, чтобы отвлечь зрителя от нескладного мутного сюжета и своей неспособности объяснить поступки героев и связать концы с концами. Как правило, так называемая нелинейность сюжета в современных триллерах представляет собой не более чем уловку наперсточника для отвлечения внимания от того, что шарика ни под одним наперстком нет.

Единственное существенное изменение, которое Полански сделал, – перенесение действия из вымышленного дома «Брэмфорд», названного Левином в честь почитаемого им Брэма Стокера, в реально существующую «Дакоту». В самом начале фильма камера пролетает над Манхэттеном и, долетев до «Дакоты», начинает медленно опускаться вниз, так что мы можем хорошо разглядеть все эти башенки, решетки и скульптуры на крыше. Это взгляд парящего вниз голубя, который, как мы знаем, воплощает в христианстве – ну, мы знаем, что он воплощает, и не будем множить кощунства: хула на Святой Дух – самый страшный из грехов.

Айра Левин говорил, что хотел поставить историю Марии и Иисуса с ног на голову. Отсюда имя Розмари. Не просто Мария, а еще и цветок. В 1966 году чуть ли не каждый утюг в Нью-Йорке транслировал новейший хит ангелоголосых Саймона и Гарфанкела «Ярмарка в Скарборо»: «Петрушка, шалфей, розмарин и тимьян. Когда-то она была моей настоящей любовью». Розмари, простая провинциальная американская девушка из города Омаха в штате Небраска, воспитанная в суровом католичестве, сбежавшая от религиозных родителей и многочисленных братьев и сестер в Нью-Йорк, оставившая религию, вышедшая замуж за актера, но сохранившая привитые ей с раннего детства идеалы и ценности, цветок Среднего Запада, готовый распуститься навстречу будущему семейному и материнскому счастью, – такой ее видел Айра Левин, такой ее увидел и Полански. Поэтому ему хотелось снять в этой роли девушку с простой, здоровой и яркой американской внешностью. Его собственная девушка, Шэрон Тэйт, отлично бы подошла.

Но продюсеры решили иначе. Мии Фэрроу было 22 года, и она пока известна не столько как актриса (ее единственной заметной работой на тот момент была роль в подростковой мыльной опере Peyton Place), сколько как персонаж светской хроники. Сама Миа, как и ее будущая героиня, была воспитана в строгом католичестве. Ее настоящее имя – María de Lourdes (Мария из Лурда), а это будет даже посильнее, чем Розмари. Незадолго до начала съемок она вышла замуж за Фрэнка Синатру; между ними – тридцать лет разницы. Эта худенькая девчушка с ангельской внешностью и немолодой прожженный шоумен с мафиозной репутацией составили довольно странную пару. Об этом тогда много писали и говорили. Было решено, что таблоидная популярность Фэрроу добавит зрительского интереса к картине, а Полански, присмотревшись к ней и оценив какую-то странную тревожащую ауру, которая исходила от всего ее облика, быстро согласился.

Ангел пришел к Марии с благой вестью: «И вот, зачнешь во чреве, и родишь Сына». Мария удивилась: «Как будет это, когда я мужа не знаю?» Ангел заверил ее, что для Бога нет ничего невозможного. «Тогда Мария сказала: се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему. И отошел от Нее Ангел». Новый Завет умалчивает о том, что произошло в следующий момент и что почувствовала Дева.

Мне кажется, что она вполне могла закричать: «Это не сон! Это же на самом деле!» И в ее голосе в равных пропорциях были перемешаны ужас и восторг. И я слышу высокий голосок Мии Фэрроу, такой тоненький, что кажется почти нечеловеческим. Это оргазм Розмари, зачинающей ребенка от дьявола. Евангельская история перевернулась с ног на голову. И это не могло обойтись без последствий.

Самый знаменитый житель «Дакоты» стал одной из жертв этих громких «последствий». Но не первой жертвой. Остальные неприятные события, произошедшие с бывшими участниками съемок, странным образом связаны с детьми, беременностью и материнством.

Беременная жена Полански Шэрон Тэйт была зверски убита членами «семьи» Мэнсона меньше чем через три года после выхода «Ребенка Розмари». Еще через пару лет сам Полански стал героем педофильского скандала, который не утихает до сих пор. У Мии Фэрроу четырнадцать детей – четверо своих и еще десять приемных. Довольно грязная история с женитьбой ее многолетнего партнера Вуди Аллена на одной из ее дочерей, как и последующие обвинения его в домогательствах в отношении другой дочери, не нуждается в пересказе.

Так же, как не нуждается в представлении Ронан Фэрроу. А кто про него не слыхал, может набрать его имя в «Гугле». Формально он сын Фэрроу и Вуди Аллена, но последний в свое отцовство не особенно верит. Сама Миа как-то сказала, что подлинным отцом Ронана является ее первый муж Фрэнк Синатра. С тех пор его внешнее сходство с Синатрой вдруг стало всем бросаться в глаза. Впрочем, законная дочь Синатры Нэнси Синатра (тоже, кстати, выдающаяся эстрадная певица) активно против этого возражает. Да и, честно говоря, на момент его рождения Синатра был уже довольно пожилым человеком. Бог/черт знает, кто настоящий отец Ронана. Но в его делах и внешности мне определенно видится что-то инфернальное.

Кстати, с Синатрой Миа развелась еще во время съемок «Ребенка Розмари». Тот категорически не хотел, чтобы она там снималась. И еще, кстати, родной брат Мии Чарльз Фэрроу до сих пор отбывает двадцатипятилетний срок за педофилию.

Я пересмотрел «Ребенка Розмари» на фоне пандемии, и мне отчего-то показалось, что он удивительно созвучен нашему странному времени. Это фильм про то, как Розмари заперли в «Дакоте» в карантине. Соседи – черные маги, муж – предатель, доктор – колдун. Ей некуда пойти и неоткуда ждать помощи. Единственный человек, который пытается ей помочь, впадает в кому при странных обстоятельствах. Потом он умирает. Причину комы никто не может определить.

Нас всех ждут тяжелые времена.

Я живу недалеко от «Дакоты» и часто прохожу мимо арки, под которой убили Леннона и куда за полтора десятка лет до этого исторического события зашли Гай и Розмари Вудхаузы. Каждый раз я пытаюсь заглянуть через прутья во внутренний дворик, чтобы разглядеть там хоть что-нибудь. Но ни черта мне там не видно.

«Мой ужин с Андре». Возвращение в театр

Я всегда могла жить только в моем искусстве и никогда в собственной жизни…

Из фильма Ингмара Бергмана «Осенняя соната» (реплика главной героини)

О чем это было? Это имеет какое-то отношение к жизни как таковой…

Из фильма Луи Маля «Мой ужин с Андре» (из монолога Андре)

Холодный январский вечер в Нью-Йорке. Одновременно морозно и промозгло. Город уныл и неприветлив. Перед окошечком кассы стоит длинная очередь. Люди сутулятся, ежатся, поворачиваются к ветру спиной. Билеты продают только тем, кто успел заранее их забронировать. Несколько несчастных, не догадавшихся этого сделать, топчутся рядом и растерянно озираются по сторонам. Лишних билетов на сегодняшний вечер явно не предвидится.

Когда кино показывали в кино, его было очень просто проверять на качество. Достаточно подождать тридцать лет со дня выхода фильма, а потом показать его всего один раз в одном-единственном кинотеатре. Особенно холодным январским будним вечером в Нью-Йорке. Большинство пришедших на сеанс окажутся там либо потому, что этот фильм когда-то что-то поменял в их картине мира, либо потому, что они слышали о нем от кого-то, с кем это произошло. Иначе зачем тащиться по морозу. Тем более если фильм доступен онлайн без малейших усилий.

Фильм Луи Маля «Мой ужин с Андре» вышел на экраны в 1981 году. Вернее, это был один экран в одном-единственном кинотеатре в Нью-Йорке, где картину, несмотря на убывающее количество зрителей, упрямо крутили в течение шести недель. Затем, после появления восторженной рецензии Роджера Эберта, судьба фильма круто переменилась.

Сюжет картины полностью исчерпывался ее названием, и сейчас трудно поверить, что было такое время, когда ее могли показывать одновременно по всей стране в девятистах кинозалах. Тем не менее, несмотря на предположение одного из героев фильма, что шестидесятые годы были, возможно, последним всплеском свободы перед тем, как человечество окончательно превратилось в сообщество роботов, тогда, в начале восьмидесятых, время, видимо, все еще было шестидесятническим. Впрочем, оно быстро кончилось.

«Мой ужин с Андре» начинается с поездки в нью-йоркском метро. Волли Шоун, широко известный в узком кругу актер и драматург, едет на встречу со своим старым приятелем Андре Грегори, с которым определенно что-то случилось. В свое время Андре был успешнейшим театральным режиссером. Его «Алиса» объехала полмира, завоевала множество премий. Критики называли ее одним из главных достижений современного авангардного театра. А потом Андре все бросил и отправился путешествовать. По слухам, он проводил время в каких-то экзотических местах вроде Тибета и Сахары. Время от времени он ненадолго появлялся в Нью-Йорке и встречался со старыми друзьями. Те впоследствии говорили, что у Андре, видимо, начались серьезные проблемы с головой. Но большинство знакомых вообще старались его избегать. Волли не был исключением. Несмотря на то что когда-то Волли и Андре были очень близки и Андре даже был первым режиссером, оценившим Волли как драматурга и поставившим его пьесу, приятели не виделись уже три года.

Но на днях Волли попал в неловкую ситуацию. Его театральный агент поздним вечером выгуливал свою собачку и случайно встретил Андре Грегори. Совершенно трезвый, Андре стоял, прислонившись к стене какого-то здания, и плакал навзрыд. Он объяснил агенту, что только что посмотрел бергмановскую «Осеннюю сонату» и был поражен словами героини Ингрид Бергман: «Я всегда могла жить только в моем искусстве и никогда в собственной жизни…» Он также выразил желание вернуться в театр. Заинтригованный агент настоял на том, чтобы Волли встретился со своим старым другом.

И вот Волли, маленький лысеющий человечек с обаятельной живой физиономией и смешными оттопыренными ушами, едет на метро из Верхнего Манхэттена в Нижний. Жутковатое нью-йоркское метро начала восьмидесятых. Мрачная подземка с серыми, сплошь разрисованными ядовитыми граффити вагонами и ощущением опасности. Неприглядные, безлюдные, замусоренные улицы Нижнего города. Больше всего на свете Волли хочется домой.

И как человек, который вынужден делать что-то, чего ему ужасно не хочется, Волли начинает играть сам перед собой некоторую роль. В данном случае это полукомедийная самопародийная роль брюзгливого мизантропа-неудачника. Волли вообще склонен к самопародии. Вся его поездка сопровождается внутренним монологом о тяжелой жизни нью-йоркского драматурга, громкими закадровыми жалобами на бедность и неприкаянность, обращенными к какому-то невидимому зрителю. А ему просто ужасно не хочется на этот ужин с Андре.

То, что Волли Шоун, играющий самого себя, – сын миллионера, легендарного Вильяма Шоуна, многолетнего главного редактора «Нью-Йоркера», придает его жалобному монологу дополнительную комичность. И заключительная фраза гремит гротескным «достоевским» пафосом: «Я прожил в этом городе всю свою жизнь… Когда мне было десять лет, я был богачом, аристократом, разъезжающим на такси, окруженным комфортом и думающим только об искусстве и музыке. А сейчас мне тридцать шесть, и я думаю только о деньгах!» Эта роль будет первой микроролью, сыгранной Шоуном в этом фильме. Последовательная смена ролей Волли Шоуна во многом создает динамичность, заменяющую движение сюжета.

И вот солидная дубовая дверь, ведущая в ресторанчик, слишком яркий свет внутри, девушка-гардеробщица славянской наружности, очень красивая и неправдоподобно живая, совсем не экранная, выдает номерок, чтобы исчезнуть навсегда и все-таки навсегда в памяти задержаться. Такое ощущение, что Волли со своим монологом попадает прямо на театральную сцену.

Вышедший в середине девяностых фильм Луи Маля «Ваня с 42-й улицы» был, на первый взгляд, простой съемкой репетиционного прогона чеховского «Дяди Вани», поставленного Андре Грегори в заброшенном театре на 42-й улице, с Шоуном в главной роли. Его начало как бы рифмуется с началом «Ужина с Андре», снятым на тринадцать лет раньше. Проход по нью-йоркской улице: Маль проводит зрителя по 42-й. Зритель попадает на спектакль вместе с постановщиком и исполнителем, оказывается внутри предрепетиционной тусовки и не замечает, в какой момент, собственно, начинается театр.

Давая своей картине несколько придурковатое, травестийное название, Маль вроде бы декларировал скромность своих намерений: вот вам отчет о том, как ставят Чехова на Манхэттене и что из этого получается. Но Маль, безусловно, хитрил. Вряд ли он стал бы просто так снимать чужой, пусть даже и замечательный спектакль. На самом деле «Ваня…» – это эксперимент по синтезу двух вроде бы родственных и в то же время конкурирующих, взаимно оппозиционных видов искусства.

Много лет назад, когда кино стало массовым зрелищем, существовало серьезное опасение, что театр должен умереть за ненадобностью. Этого не случилось и не могло случиться, потому что у театра есть одно безусловное преимущество перед кино: он не иллюзия. То, что происходит на сцене, – происходит на самом деле, здесь и сейчас. Эффект присутствия, создаваемый театром, никогда не может быть заменен никаким 3D. Зритель видит на сцене настоящих людей. Он находится с ними в одном помещении. Его время совпадает с их временем. Актеры обращаются непосредственно к нему. Контакт, возникающий между зрителями и актерами, для кино просто недоступен.

И в то же время театр – это условность. Хотя бы несколько шагов всегда отделяет публику от сцены. Зрителю невозможно до конца забыть об этой своей отделенности, как невозможно войти внутрь висящей в музее картины. Кино уничтожает сцену и тем самым делает шаг навстречу зрителю, дает ему возможность раствориться в том, что ему показывают. Когда иллюзия кино и условность театра сталкиваются, они как будто взаимно аннигилируются. И в результате появляется безусловное «здесь, сейчас и внутри». Не еще одна постановка Чехова, а «Ваня с 42-й». Шоун и Грегори. Живые люди, делающие спектакль.

«Дядя Ваня» игрался для аудитории, состоящей не более чем из двадцати зрителей. В одном из своих интервью Грегори говорил, что в такой ситуации актер «не может играть. Он должен просто быть». Театральный учитель Грегори, польский режиссер Ежи Гротовский, вообще писал о том, что для театра достаточно всего одного актера и одного зрителя. Кажется, именно такой театр он и считал идеальным. Но в таком случае обычную беседу двух людей за ужином можно превратить в спектакль. Особенно интересна ситуация, когда эти двое – актеры, играющие самих себя. Они же и являются собственной аудиторией. Между зрителями и исполнителями, между искусством и жизнью нет никакого разделения.

Вернемся из девяностых на тринадцать лет назад, когда Маль снимал свой первый фильм с Шоуном и Грегори – «Мой ужин с Андре». Фильм, в котором эти двое просто сидят друг напротив друга и разговаривают. Причем каждый говорит от своего имени, от первого лица. Сценарий картины был написан Шоуном на базе многочисленных бесед, происходивших между ним и Грегори после возвращения последнего на нью-йоркскую театральную сцену после долгого отсутствия неведомо где. Шоун работал над сценарием около двух лет. Еще девять месяцев ушло на совместные репетиции. (Грегори говорил, что вряд ли существует еще один фильм, который бы репетировался так долго.) И только после этого появляется Луи Маль в качестве режиссера будущего фильма.

Картина производит ощущение документальной. Кажется, что она правда снята в обычном нью-йоркском ресторане в реальном времени, без переходов и монтажных склеек. На самом деле фильм снимался в старом заброшенном отеле на Юге, в городе Ричмонде. Ни о какой импровизации не могло быть и речи. В результате многомесячных репетиций Волли и Андре могли механически исполнять свои партии в любой ситуации, с любого места. Единственным советом Маля было говорить быстрее: перед камерой следует говорить быстрее, чем на сцене, иначе возникает ощущение неестественности. На съемки ушло несколько месяцев.

Оказавшись в ресторане, Волли некоторое время дожидается запаздывающего Андре в баре. С деланым испугом и смущением оглядывается вокруг. Можно подумать, что он никогда раньше в подобных местах не бывал. Красивая виолончелистка в вечернем платье энергично водит смычком по струнам виолончели. Снующие мимо официанты похожи в своих черных костюмах на оркестрантов, готовящихся к выступлению. Лощеная публика негромко переговаривается через столики, покрытые крахмальными белыми скатертями. Шум в зале напоминает о предстоящем начале спектакля. И когда наконец появляется Андре и старые друзья обнимаются, закадровый голос Волли объявляет: «Ну вот, теперь я на самом деле в театре!»

Театр и является основной темой фильма. И потому что его персонажи, будучи театральными людьми, постоянно обращаются к этой теме. И потому что театр является древней универсальной метафорой жизни вообще. И потому что то, что мы видим на экране, – это, в сущности, очень высокого качества театр. И сценарий фильма – это скорее театральная пьеса, написанная по классическим театральным канонам (единство времени, места, действия). Ни по каким законам кино этот фильм не мог бы состояться. Ресторанный столик с едой, два героя сидят друг напротив друга. Единственное, что происходит на экране, – это перемена блюд. Единственный персонаж второго ряда – официант, похожий на хтоническое существо, состоящее из одних огромных шевелящихся бровей. Очень театральный персонаж. И совершенно невозможный в кино почти получасовой монолог Андре в начале фильма, прерываемый только удивленно-вежливыми восклицаниями Волли, играющего в этот момент роль доморощенного детектива-психоаналитика.

В коротком предисловии к сценарию фильма Андре Грегори пишет о своем внутреннем Белом Кролике, за которым он «подобно Алисе, не задумываясь, под влиянием момента, последовал в кроличью нору, оставив позади свою карьеру театрального режиссера». Что это был за момент, он объясняет достаточно туманно, но вот свою реальную цель формулирует в конце фильма: «Нам нужно научиться проходить сквозь зеркало, туда, где у тебя чувство бытия общего со всеми, и ты вдруг все понимаешь».

«Сквозь зеркало» – название второй части «Алисы». Первую часть Грегори поставил в начале семидесятых. Альбом Ричарда Аведона, содержащий несколько сот фотографий постановки, давно стал библиографической редкостью. Это единственное документальное свидетельство, подтверждающее многочисленные мифы и истории, окружавшие спектакль. Рассказывали, что актеры совершали на сцене нечто невозможное, преодолевая все известные физические законы, включая гравитацию. Говорили, что на одном из спектаклей присутствовала парализованная женщина в кресле-каталке, которая была настолько поражена и возмущена происходящим, что встала и вышла из зала, громко хлопнув дверью.

«Алиса» становится вершинной точкой карьеры Грегори. Его последующие постановки критика встречает все более сдержанно, а чеховскую «Чайку» вообще принимает в штыки. Одновременно на фоне тяжело переживаемой смерти матери у Грегори начинается серьезный творческий кризис. Когда Ежи Гротовский предлагает ему приехать в Польшу провести театральный семинар, Андре ставит следующее условие: он поедет, если ему предоставят для работы «сорок еврейских женщин, которые не говорят ни по-английски, ни по-французски, которые долго работали в театре, но сейчас хотят его оставить, сами не зная, почему, или молодых женщин, которые любят театр, но никогда не видели такой театр, который бы они могли полюбить, и пусть эти женщины играют на арфе или на трубе, и пусть я буду работать в лесу…»

Этот текст словно вычитан из Льюиса Кэрролла. Создается впечатление, что на самом деле Грегори думал в первую очередь об «Алисе-2». Он и видит цель этой работы в том, чтобы «создать такую ужасную дыру, в которую мы все бы провалились». Он ищет новую кроличью нору. Как Кэрролл в «Алисе», при всей своей кажущейся абсурдности, он вполне логичен. Грегори хочет поставить себя в ситуацию полного отстранения от своих исполнителей («не говорят ни по-английски, ни по-французски»). Он хочет, чтобы исполнители и были публикой. То есть на самом деле его цель – приравнять театр к жизни и при этом остаться в роли постановщика. Поэтому не стоит удивляться тому, что мыслящему схоже с ним Гротовскому без особого труда удается выполнить большинство требований Андре.

То, что Грегори делал в Польше, он объясняет как попытку «найти настоящий импульс, не делать того, что тебе следует или ты обязан делать, или того, чего от тебя ожидают, но пытаться найти то, что ты на самом деле хочешь делать, то, что тебе необходимо делать, или то, что ты должен делать». На самом деле он хочет ставить спектакли. Все его поиски были неизменно связаны с театром либо с театрализацией обыденной жизни. Андре называет свои эксперименты театральными импровизациями, «где тема – ты сам. Ты персонаж, и не за кого спрятаться».

Все это можно сказать и про фильм Луи Маля. «Мой ужин с Андре» – это фильм о театральных импровизациях на тему самих себя. Но в первую очередь это все-таки великолепное кино.

Вот сокращенный перечень событий, произошедших в жизни Андре Грегори после возвращения из Польши.

1. Путешествие в пустыню Сахара, где он хотел поставить «Маленького принца» с буддистским монахом в главной роли.

2. Изготовление флага со свастикой с последующим его сжиганием.

3. Встреча с мифологическим существом (полубыком-получеловеком) во время рождественской мессы.

4. Паломничество в Индию и Тибет.

5. Восхождение на Эверест.

6. Поездка на север Шотландии к современным друидам, беседующим с насекомыми и выращивающим цветную капусту невероятных размеров.

7. Имитация собственной смертной казни и похороны заживо в лонг-айлендском поместье Ричарда Аведона.

8. Множество мелких чудес, юнговских синхронизаций и просто удивительных совпадений.

9. Наконец, возвращение в Нью-Йорк и решение вернуться в театр.

Получасовой монолог Андре определенно вмещает в себя никак не меньше приключений, чем вышедший в том же году суперпопулярный блокбастер об Индиане Джонсе. Более того, он гораздо визуальнее. Можно увидеть и восхититься. А можно увидеть и навсегда запомнить. Но самое поразительное – это когда рассказанное запоминается как увиденное.

Через несколько лет после выхода картины Маля Грегори пробовался на роль Иоанна Крестителя в «Последнем искушении Христа» Скорсезе. «Вы знаете что-нибудь про шаманов?» – спросил Скорсезе у Андре. «Шаман перед вами», – ответил тот. Тогда Скорсезе попросил его изобразить что-нибудь «шаманское». Грегори сказал, что ему нужно остаться одному на сорок пять минут, чтобы впасть в транс. Когда по прошествии указанного времени Скорсезе вернулся, совершенно голый Грегори танцевал шаманский танец, распевая заклинания. Он находился в состоянии глубокого транса и поэтому даже не заметил, как Скорсезе сбегал за ручной камерой, чтобы снять шаманское камлание. Скорсезе впоследствии говорил, что это была самая удивительная кинопроба в его жизни.

То, что делает Грегори перед камерой в «Ужине с Андре», – это тоже своего рода шаманство. Весь его рассказ – морок, бред, заклятия шамана, что не мешает ему быть абсолютно правдивым. Все эти события в самом деле происходили с режиссером Андре Грегори. Другое дело, что они могли произойти с ним и только с ним. Но в его рассказе важно не содержание. Важно, что он умудряется не просто загнать зрителя в транс, но и создать у него что-то вроде визуальной галлюцинации.

Еще более удивительна съемка. С одной стороны, камера как будто дышит вместе с рассказчиком. А с другой, Маль придерживается театральных принципов Бертольда Брехта, первого учителя Грегори, постоянно держа дистанцию между действием и зрителем. Дистанцию, которая дает зрителю известную свободу наблюдать за собственной реакцией немного со стороны.

Маль все время поддерживает ощущение реальности, в которой разворачивается «нереальный» монолог Андре. Всю эту ресторанную суету с переменой блюд, ничего не значащими вопросами официанта, с чудесным, ни с чем не сравнимым звуком пробки, вылетающей из бутылки, зритель видит как бы боковым зрением, слышит как бы другим слухом. Наконец подают горячее. На широкой белой тарелке две маленькие птички, запеченные в золотистой корочке, со смешно торчащими вверх тоненькими лапками. Зрелище почти неприличное. Волли смотрит на них и весь встряхивается, словно желая избавиться от морока. Сейчас два нью-йоркских буржуа будут есть рябчиков.

Эти рябчики служат сигналом, который выводит героев из транса. С этого момента они как будто просыпаются и начинают видеть друг друга. Андре неожиданно признается: то, что он делал все эти годы, не имело смысла. То, что он пережил, было похоже на гигантский фильм длиной в несколько лет, который он сам себе показывал. Сон Алисы про Зазеркалье. Или, что еще хуже, сон Красного Короля про Алису. Он так и не научился жить в собственной жизни.

«Кто я? Почему я здесь? Откуда я пришел? Куда я иду?» Станиславский говорил, что актер должен постоянно задавать себе эти вопросы от имени своего персонажа. Но эти же вопросы невольно задает себе любой человек в момент пробуждения от глубокого сна. Андре хотел сделать такой спектакль, который заставил бы его проснуться. Проснуться, чтобы ответить на эти вопросы. Но вместо спектакля получился фильм, иллюзия. Кинематограф – фабрика грез. Он погружает нас во все более глубокий сон. Для того чтобы пробудиться, нужен театр. Место, где мы сталкиваемся с другими. Для того чтобы отличить реальность от сна, необходимы другие. Необходим контакт.

В одном из интервью Грегори говорил, что у него в фильме четыре голоса (четыре роли): Андре – избалованный барчук, Андре – великий режиссер, Андре – продавец подержанных духовных откровений и искренний, подлинный Андре. Голос настоящего Андре начинает звучать все сильнее и к концу фильма он заглушает все остальные голоса. И то же самое начинает происходить с Волли. Конечно, Волли Шоун из фильма – это не совсем реальный Волли Шоун, а Андре Грегори – не совсем Андре Грегори, оба они персонажи, да по-другому и не могло быть. Но такое впечатление, что во второй половине фильма персонажи начинают играть настоящих Волли и Андре.

В биографии Ежи Гротовского, как и в биографии Андре Грегори, был эпизод ухода из театра. Гротовский объяснял это тем, что люди и так непрерывно исполняют роли, и театр им больше не нужен. А режиссер Грегори соглашается с драматургом и актером Шоуном в том, что «театр может помочь людям вступить с контакт с реальностью». Но реальность – это и есть мы сами. Театр должен помочь нам вступить в контакт друг с другом.

О каком же театре они мечтают? Представим себе, что разыгрывается пьеса, в которой заняты два актера. И пусть эти два актера одновременно являются единственными зрителями спектакля. В нормальной ситуации роль каждого из участников довольно жестко задана и функциональна. Родственник, друг, муж, коллега, любовник. Все эти роли расписаны. Но что, если оба актера вдруг начинают играть самих себя? И что, если как актеры они чувствуют, что у них получается, а как зрители они друг другу верят? Ведь контакт – это, в сущности, просто доверие, помноженное на интерес.

«Я думаю, что момент контакта с другим человеком – это то, чего мы боимся больше всего, – говорит Волли. – Этот момент, когда ты с кем-то лицом к лицу… Странно, что нас это так пугает». Пугает настолько, что мы мгновенно втягиваем внутрь все наши щупальца и выставляем наружу все наши иголки, состоящие из банальностей, общих мест, необязательных слов и хорошего воспитания. Проблема заключается в том, чтобы, оставаясь на сцене, перестать быть исполнителем. Волли Шоун должен стать Волли Шоуном, а Андре Грегори – Андре Грегори. И они должны «увидеть» друг друга. И монолог Андре должен превратиться в диалог.

Два чужих друг другу человека встретились в дурацком пафосном ресторане. Вот они проводят два часа друг напротив друга за столиком, покрытом белой скатертью и уставленном стаканами и тарелками. Съедены закуска, горячее, десерт. Выпита бутылка вина. Абсолютно ничего не изменилось в мире за два часа. Эти два человека по-прежнему остались очень далеко друг от друга – каждый в своей жизни. Возможно, что, разойдясь, они не встретятся еще несколько лет. Им ничего друг от друга не нужно.

Волли и Андре засиделись и даже не сразу заметили, как ресторан опустел и как уставшие официанты начали сдергивать скатерти со столиков, словно прибирая сцену после окончившегося спектакля. Публика покинула зал. Магия театра развеялась. Фильм закончился, и на сцену вышли Грегори и Шоун, постаревшие на тридцать лет.

«Предел контроля». Парадокс импровизатора

– Вот вам тема, – сказал ему Чарский, – поэт сам избирает предметы для своих песен; толпа не имеет права управлять его вдохновением.

Глаза итальянца засверкали, он взял несколько аккордов, гордо поднял голову, и пылкие строфы, выражение мгновенного чувства, стройно излетели из уст его…

А. С. Пушкин. Египетские ночи

Теперь мы видим, как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу.

Апостол Павел. Послание к коринфянам

Парадокс импровизатора

В «Египетских ночах» Пушкина парадокс импровизатора заключается в том, что его вдохновение не просто управляется толпой – его вообще не существует без толпы, без зрителей. В известном смысле импровизатор только выполняет внешнюю команду. Тема должна быть задана. В пределах его контроля.

В «Пределе контроля» Джармуша Импровизатор – это Одиночка (персонаж Исаака де Банколе). А тему предлагает Креол: «La vida no vale nada». Так называется старый мексиканский фильм 1955 года о бродяге, пьянице и цинике, который Джармуш, конечно же, смотрел. А переводится это название как «Жизнь ничего не стоит». И в контрапункт к первой теме вторая: «Если кто-то думает, что он больше других, пусть сходит на кладбище. Там он увидит, что такое этот мир. Это всего лишь пригоршня праха». Интересно, что между всем миром и отдельной жизнью здесь ставится знак равенства. Твоя жизнь – это и есть весь мир. И она (он) ничего не стоит. Так что, в сущности, обе темы – это одно и то же утверждение.

«Используй свои умения и воображение. Все субъективно», – говорит Креол и передает Одиночке ключи и спичечный коробок c зашифрованным сообщением. Первый в цепочке из спичечных коробков. На самом деле он передает ему контроль. И задает изначальное направление движения: «башня, кафе». И промежуточную цель: «скрипка». Дальнейшее – импровизация.

Парадокс контроля

«Пределы контроля» – название эссе Уильяма Берроуза о языке как о тоталитарном контролирующем все и вся инструменте. Согласно Берроузу, для любой формы контроля нужны слова. Этот механизм неотделим от слов. «Я живу с постоянной угрозой одержимости духом, с постоянной необходимостью избежать его, избежать контроля», – пишет Берроуз в одном из своих ранних романов. Далее он объясняет, что для него писательство есть жизненная необходимость, так как это единственный известный ему способ защиты от некой внешней сущности, одержимостью которой Берроуз объяснял все то ужасное, что происходило в его жизни: свою наркотическую зависимость, убийство жены. Слова нужны ему, чтобы перехватить контроль.

Но сами слова должны прийти извне. Импровизатор перед началом сеанса несколько секунд словно прислушивается к одному ему слышному голосу. К Духу. И когда Дух заговорит в нем в полную силу, он становится медиумом, ретранслятором, передатчиком слов. Кто кого в этот момент контролирует?

В одном из своих интервью Джармуш говорил о том, что позаимствовал у Берроуза только название. На самом деле все гораздо сложнее. Он снял фильм об одержимом Импровизаторе. Назвал его так же, как названо эссе Берроуза о параноидальном страхе внешнего контроля, а эпиграфом к фильму поставил первые строчки из «Пьяного корабля» Рембо – этому гимну Хаоса, тому Духу, который носился над водою еще до сотворения мира. Есть пределы контроля художника над Духом и есть границы контроля Духа над художником. На этой границе возникает нечто третье, возникает фильм, который можно смотреть как рефлексию о его собственном возникновении. О внешних импульсах и о попытках художника их приручить. Это такой же фильм о фильме, как «8 1/2» Феллини или «Разбирая Гарри» Аллена.

Вот пример: «Бриллианты – лучшие друзья девушки», – говорит Блондинка, передавая Одиночке спичечный коробок с бриллиантами. Бриллианты вроде бы нужны для продвижения сюжета. Но на самом деле подразумевается название фильма, из которого пришла цитата: «Джентльмены предпочитают блондинок». Таким образом Блондинка объясняет свое появление в фильме. И одновременно определяет следующий сюжетный ход: бриллианты предназначены для девушки из башни. Для особо непонятливых на альбиноске Тильде Суинтон – нелепый белый парик. Получается как бы блондинка в квадрате. Движение сюжета пришло извне, из фильма Хоукса с Мэрилин Монро. Но для его удержания режиссеру требуется постоянная рефлексия.

Импровизация только тогда и получается, когда приходит как бы извне. И в то же время автор постоянно объясняет себе и зрителю, что откуда берется. Пьяный Корабль Рембо дрейфует по воле течения. Он полностью во власти внешней стихии. Но стихотворение Рембо – это слова, расставленные в идеальном порядке. Это торжество контроля. Его предел.

Стекло и зеркало

Классический триллер Джона Бурмана «В упор» прекрасен и абсолютно бессмыслен. Сейчас это сверхэлегантное шестидесятническое кино воспринимается как пустой блестящий фантик от когда-то съеденной конфеты. Конфету, впрочем, ели многие и, видимо, не зря. Фильм этот оказал на Джармуша столь сильное влияние, что в честь него была названа продюсерская компания, специально созданная для съемок «Предела контроля».

Главное, что было взято у Бурмана, – это палитра, визуальный материал. Наложения полупрозрачных, взаимно отражающих плоскостей. Рамки в рамках. Системы обманных зеркал. Невозможность отделить отражение от подлинника. Замутненное, полуотражающее, полупрозрачное стекло как доминирующий мотив.

Приезжая на новое место, Одиночка меняет костюм. Цвет его костюма совпадает с цветовой гаммой, в которой снято каждое из трех мест действия. Мадрид – серебристо-голубой, Севилья – серебристо-песочная, Альмерия – серебристо-серая. Изображение, пропущенное через окрашенный стеклянный фильтр. Во всем присутствует зеркальная амальгама. В промежутках – бесшумно проносящийся галлюцинаторный пейзаж за стеклом евроэкспресса.

«Все меняется в зависимости от цвета стекла, через которое мы смотрим на мир», – говорит Мексиканец. И еще: «Иногда отражение в зеркале гораздо реальнее того, что оно отражает».

«Я понимаю, как все устроено. Но субъективно», – объясняет Одиночка Американцу за секунду до того, как его задушить. Дело происходит в Альмерии, что по-русски означает просто «зеркало». Зеркало – это крайняя объективность. Оно отражает то, что есть. «Они носят зеркала на шеях и играют на скрипках, но с одной струной», – говорит Мексиканец. «Они» – это «объективная реальность», которая по определению одна. Поэтому только одна струна.

Стекло – символ субъективности. Оно никогда не бывает до конца прозрачным. Это – гладкая поверхность, через которую невозможно проникнуть. Как, впрочем, и зеркало.

«Сквозь мутное стекло» – так назывался фильм Бергмана о сходящей с ума девушке, которая разговаривает с Богом через трещину в стене. Она живет на острове, и когда за ней прилетает вертолет скорой помощи, чтобы забрать ее в госпиталь на материк; она понимает, что Бог, с которым она разговаривала, оказался страшным пауком, спустившимся за ней с неба.

Безумие – это когда мы принимаем за конечную реальность то, что видится сквозь мутное стекло. И то, что отражается в зеркалах. Это потеря контроля, которая отдает тебя во власть страшных небесных чудовищ. Или во власть Бога. Который сам есть предел контроля. Где бы ни оказался Одиночка, над ним непременно кружится вертолет.

Художник выбирает материал, фактура которого помогает ему наилучшим образом раскрыть тему: жизнь ничего не стоит. Пока мы живы, мы видим как бы сквозь мутное стекло.

Королевский музей

Одиночка летит в Испанию. Пароль: «Говорите ли вы по-испански?» Ответ – отрицательный. Кстати, один литературный персонаж уверял, что Испания есть у каждого петуха и находится у него под перьями. Впрочем, Джармуш вряд ли читал Гоголя. В Мадриде Одиночка находит башню и кафе. И ничего не происходит. В башне обычная квартира, плеер с классической музыкой, упражнения на концентрацию. В уличном кафе Одиночка сидит над двумя чашками эспрессо. К нему никто не подходит.

На второй день ожидания он в дешевом ресторанчике получает подсказку извне. Перед ним стеклянная тарелка. На тарелке нож и две груши: одна целая и одна разрезанная на четыре части. На несколько секунд камера (взгляд Одиночки) задерживается на тарелке. Темно-матовое стекло. Коричневая поверхность стола. Тугой золотистый грушевый бок. И рядом та же груша, но разъятая, как бы вывернутая наизнанку, превращенная в идеальный геометрический образ груши. Серебристое лезвие, инструмент разъятия, – между ними. Это могло бы, должно было бы быть картиной. Ранний Пикассо? Брак?

И тогда Одиночка идет в мадридский Музей королевы Софии. Ищет зал, в котором развешаны полотна, изображающие музыкальные инструменты. Находит картину Хуана Гриса «Скрипка» и долго на нее смотрит. В его взгляде такая концентрация, как будто он либо пытается переселиться в картину, либо хочет ее оживить. В следующей сцене она материализуется. Одиночка снова сидит в кафе, и медленно, будто из ниоткуда, возникает Человек со скрипкой.

Промежуточная цель достигнута. Это его первая победа над воображаемой реальностью.

Человек со скрипкой называет следующую промежуточную цель: девушка. Одиночка знает, что делать дальше. Он возвращается в музей. Смотрит на «Обнаженную» Роберто Фернандеса Бальбуено. Добротное реалистическое полотно. В квартире его ждет Голая. Кажется, контроль достигнут. Но дальше происходит странная вещь. На следующее утро Одиночка поднимается на крышу своей башни. Вид Мадрида сверху переходит в тот же самый, который запечатлен на картине Антонио Лопеса «Мадрид. Улица Капитана Хайя».

Эта обратная проекция из воображаемой реальности в картину говорит о том, что метод исчерпал себя.

Реальность фильма и реальность живописи слились. В последний раз Одиночка зайдет в музей для того, чтобы посмотреть на картину Антонио Тапиеса «Большой саван». Но тогда он будет знать, что уже побывал в реальности этой картины. Его последняя комната в Альмерии и была этим саваном.

В нем была похоронена Голая. Эта картина служит только подтверждением того, что он там был. Он прошел зеркало насквозь и вышел наружу. И «Большой саван» становится финальным аккордом к основной теме. Жизнь ничего не стоит. Если кто-то думает, что он больше других, пусть сходит на кладбище.

Чужие сны

«Лучшие фильмы, они как сны, про которые вы не уверены, что видели их на самом деле», – говорит Блондинка Одиночке и пересказывает сцену из «Сталкера». Комната заполнена песком, птица летит навстречу зрителю, задевая песок крылом. Сознательно или нет, Блондинка упускает очень важную деталь. Птица в этой сцене как бы пересекает невидимую границу и исчезает. Птица дематериализуется.

В «Пределе контроля» постоянно повторяется обратная ситуация, ровно та, которая показана в другом фильме Тарковского, в «Солярисе», – материализация «гостей». В «Солярисе» «гости» приходят из ниоткуда, из памяти персонажей, из их воображения. Но порождает их нечто внешнее герою – океан, стихия. В момент их появления наступает какое-то еле заметное искажение пространства, замедление времени. Так бывает только во сне. И именно так возникают персонажи фильма. Хрустящий прозрачный плащ на Голой – он оттуда, из «Соляриса». Это ледяная рубашка Хари, выпившей жидкий кислород. Но Скрипка, Голая, Блондинка, Молекула, Мексиканец – они не просто персонажи, они еще и промежуточные цели Одиночки. Для того чтобы импровизация состоялась, он должен сначала вообразить их, а потом сделать живыми. Его задача похожа на задачу Мага из рассказа Борхеса: увидеть во сне человека настолько подробно, чтобы тот ожил.

Но в то же время живой персонаж неизбежно начинает жить сам по себе. «Чем больше она с тобой, тем больше очеловечивается», – говорит Снаут Крису про Хари. А Одиночке необходимо сохранить абсолютный контроль над воображаемой реальностью. Вот как это делается: в начале в кадре появляются некие заготовки, не совсем еще люди, а скорее заготовки, «буратины», модели для сборки. Они состоят из цитат, киноаллюзий и общих мест. Они таковыми и остаются до момента передачи спичечного коробка, до момента расставания с Одиночкой. А дальше происходит то, что можно назвать прощанием с персонажами. Одиночки уже нет, а камера еще наблюдает за ними.

И вот в эти тридцать секунд, кажется, они начинают жить. Джармуш или Одиночка (а уже понятно, что это одно лицо, чего уж тут) словно отпускает их в другую жизнь, за кадр, за пределы контроля.

Он даже дарит Блондинке место в фильме своего учителя Николаса Рэя. В одном из эпизодов мы видим испанскую афишу лучшего фильма Рэя «В укромном месте» («Место для одиночек», пожалуй, более точный перевод названия). На афише Блондинка распахивает свой прозрачный зонтик. А любимой из героинь, Голой, он разрешает краем глаза заглядывать в собственный фильм. И даже, пусть уже после смерти, передать Одиночке последний спичечный коробок.

Сломанные цветы

Выходя из кафе, Одиночка наступает ногой на брошенные на мостовую ярко-красные гвоздики с обломанными стеблями. «Все, чего я добился, – это груда цветов на моей могиле», – хрипел Том Уэйтс в самом сентиментальном джармушевском фильме «Ночь на Земле». Перед тем как положить цветы на могилу, у них ломают стебли. Чтобы не утащили и не перепродали.

Сломанные цветы – это очень сентиментально. От своего первого «взрослого» фильма «Более странно, чем в раю» до «Ночи на Земле» Джармуш постоянно повышал градус сентиментальности. Сентиментальность – самая «объективная», самая общая из всех эмоций, ибо легче всего делится на всех. Видимо, отшатнувшись от этого общего переживания, Джармуш бросается в другую крайность и снимает два очень холодных и умозрительных фильма – «Мертвец» и «Пес-призрак». И неожиданно оказывается в роли нью-эйджевского гуру, кем-то вроде Кастанеды от кинематографа.

И тогда, словно обозлившись, он делает «Сломанные цветы» – эту не слишком удачную и единственную на сегодняшний момент попытку фильма для массового зрителя. Парадокс импровизатора и толпы здесь сыграл против Импровизатора. Толпа отняла у него контроль. Следующим после «Сломанных цветов» в фильмографии Джармуша стал «Предел контроля».

Скорее всего, наступив ногой на сломанные цветы, Одиночка и узнает свою конечную цель. «Они носят зеркала на шеях и играют на скрипках, но с одной струной». «Они» – это «американцы», чей вертолет стрекочет над Одиночкой, где бы он ни оказался. Они – это объективная реальность. «Они» – это все. «Они» – это Билл Мюррей, исполнитель главной роли в «Сломанных цветах». Одиночке нужно убить в себе Билла Мюррея. Разумеется, не артиста Билла Мюррея, а ту «объективную» реальность, что он воплощает.

«Я полагаю, ты думаешь, что, уничтожив меня, ты уничтожишь контроль над какой-то там гребаной искусственной реальностью!» – говорит Американец. Он прав только наполовину. Внешний контроль уничтожается. Внутренний достигает предела.

«Но уже импровизатор чувствовал приближение Бога…»

Спичечные коробки, которые передаются Одиночке, содержат крошечные записочки с закодированным сообщением. Каждый раз, когда он разворачивает очередную записку, камера добросовестно останавливается на комбинации букв и цифр, как если бы они имели для нас какой-то смысл. В сущности, мы так никогда и не узнаем, понимает ли сам Одиночка их содержимое. Вполне возможно, что записки являются не инструкциями, а некоторыми импульсами, побуждающими его к действию. Они – то иррациональное, что не может объяснить постоянно объясняющий сам себя фильм. Они находятся за пределами контроля Творца. Они в пределах компетенции Творца, который и является их подлинным автором.

Ключевая сцена в «Пределе контроля» – сцена репетиции фламенко в севильском кафе. Одиночка видит трехминутную импровизацию на ту самую тему, на которую должен импровизировать он сам. Лучше того, что он видел, сделать все равно нельзя. Это не барьер, который следует взять, а четко заданный ориентир. В первый и в последний раз мышцы его лица расслаблены, а на губах улыбка. Он впервые совсем ненадолго расстался с контролем и не боится этого. После выступления хозяин достает спичечный коробок, неотличимый от тех, в которых Одиночке передают секретные сообщения, прикуривает от него и кладет обратно в карман. Обмен коробками ни к чему, сообщение передано и так.

Последний спичечный коробок, полученный Одиночкой, содержит чистый листок бумаги. Белый, как саван, из которого он вышел, чтобы при помощи воображения перенестись на базу и задушить Американца струной от гитары, на которой была сыграна севильская импровизация. В туалете очередного аэропорта он переоденется в зеленую тренировочную куртку и превратится в человека из толпы, в одного из тысяч африканских мигрантов, которыми полны все большие европейские города. Спичечный коробок вместе с пустой запиской и квитанцией из автоматической кабинки камеры хранения, куда он сдал свою сумку, Одиночка выбросит в мусорный бак. Когда он выйдет на улицу, он услышит шум кружащегося над ним вертолета. В этот момент пленка оборвется.

«Шесть футов под землей». Быть мертвым

«Шесть футов под землей» – это то же самое, что «быть мертвым». Выражение обозначает могилу, расположенную на глубине шести футов (примерно двух метров).

Википедия

– Покойники, – объясняли мне мои собственные мысли, – народ неважный. Их зря называли покойники, они скорее беспокойники. За ними надо следить и следить.

Даниил Хармс. Старуха

Натаниэль. Как жизнь?

Клэр. Как смерть?

Из сериала «Шесть футов под землей» (в российском переводе – «Клиент всегда мертв»)

В одном из самых красивых городов Латинской Америки, в мексиканском Гуанахуато, есть очень странный музей – Музей мумий. Когда-то городская администрация решила расширить местное кладбище, для чего потребовалось уничтожить некоторые заброшенные могилы. И тут оказалось, что благодаря странным свойствам местных почв в сочетании с климатом трупы в кладбищенской земле не гнили, а мумифицировались. Недолго думая, обрадованные горожане сволокли их в специально отведенное для этого здание, какие-то из них приодели, какие-то оставили как есть, в живописных лохмотьях, положили их в стеклянные ящики и открыли музей. Мумии получились совсем не страшными, а в чем-то даже и милыми. Музей этот очень популярен не только среди туристов, но и среди местной публики. Приходят целыми семьями, с разновозрастными детьми. Дети бегают по залам, смеются, тыкают пальцами. Смерть для них является естественной частью жизни, что тут такого…

Смерть страшна прежде всего своей несоизмеримостью с жизнью. А смерть, заключенная в рамки жизни, вовсе не так ужасна. Она может даже представляться любопытным курьезом, над которым отчего бы и не посмеяться. Можно назвать такое умаление смерти обыкновенным самообманом, можно кощунством, а можно своего рода психотерапией, прививкой от всепоглощающего, в любой момент готового наброситься страха, который стоит у каждого из нас за спиной.

Скорее всего, сериал «Клиент всегда мертв» (оригинальное название – Six Feet Under, «Шесть футов под землей») был задуман как сеанс массовой психотерапии по такому вот мексиканскому рецепту. Тем более что и действие его разворачивается в Лос-Анджелесе, практически на мексиканской границе. И хотя все его серии крутятся вокруг производственного процесса обработки покойников, ужас смерти как раз очень успешно выносится за скобки. С демонстрации момента чьей-нибудь смерти начинается каждая серия. Сначала мы знакомимся с персонажем, который должен через несколько минут умереть на наших глазах. Как правило, более или менее нелепо, часто трогательно, обычно смешно и никогда не страшно. Поскольку смерть обычно происходит не от естественных причин (так интереснее), на выходе получается труп в той или иной степени органической поврежденности. Труп демонстрируется зрителю, но каким-то особым ненавязчивым образом – несмотря на произошедшие изменения, внешний вид умершего приятен.

Дальнейшее действие так или иначе развивается параллельно с процессом восстановления трупа и его последующим захоронением. В промежутке между этими двумя процессами поправленный труп предъявляется зрителю в еще более замечательном виде. Впрочем, для детских трупов делается исключение. Их не показывают.

Но интерпретировать эффект от просмотра этого сериала в чисто психотерапевтических терминах было бы совершенно несправедливо. Вероятно, «Клиент всегда мертв» является самым радикальным американским телевизионным проектом нулевых годов. Трудно себе даже представить, каким образом Алану Боллу, продюсеру, руководителю проекта, а также сценаристу и режиссеру ключевых серий, удалось раскрутить руководство HBO на демонстрацию телесериала из жизни похоронных работников. Кстати, неуклюжее название профессии – «похоронный работник» или «похоронщик» – никак не соответствует тому, чем на самом деле занимается семья Фишеров. Но как перевести на русский язык и на русские реалии термин funeral director? Распорядитель похорон? Или, может быть, «постановщик похорон»?

Похоронный ритуал, повсеместно принятый в Соединенных Штатах, может вызвать у несведущего человека некоторый культурный шок. В покойника вкачивают литры физиологической жидкости, накладывают на лицо толстый слой косметики, причесывают, придают лицу приятное выражение и в таком виде на несколько часов выставляют на всеобщее обозрение. В некотором роде большинство американских покойников превращаются в Ленина на час. Странный этот обычай когда-то так поразил Ивлина Во, что он написал замечательную сатирическую повесть из жизни похоронных работников: «Незабвенная». Эта книжка вся построена на эффекте многократно отраженного глумления: живые глумятся над мертвыми, а смерть глумится над живыми. Новый Свет представился писателю в виде разодетого ярко накрашенного трупа, на лице которого похоронные постановщики изобразили улыбку счастливого идиотизма.

Собственно, пилотная серия «Клиента…» как будто продолжает ту же традицию. Неслучайно действие постоянно прерывается выдуманной рекламой различных похоронных товаров – от специально предназначенной для покойников косметики до черных автомобилей-гробовозов. Первая в фильме смерть является в виде некоего заблудившегося автобуса, смачно наезжающего на новенький катафалк Натаниэля Фишера-старшего, владельца похоронного заведения «Фишер и сыновья». Фишер только-только приобрел эту дорогую игрушку, как иные стареющие мужчины покупают себе роскошные спортивные автомобили, – и надо видеть, с каким счастливым выражением лица он закуривает, выезжая на ней на перекресток за полсекунды до встречи со злосчастным автобусом.

Последующие жутковатые, гротескно-смешные и очень американские похороны отца семейства воспринимаются как начало сатирической комедии нравов с элементами макабрического абсурда в духе Бунюэля. Нечто похожее на нашумевшую в начале нулевого десятилетия «Красоту по-американски», сценаристом которой был тот же Алан Болл. Однако заявка эта оказывается ложной, потому что начиная со следующих серий фильм вроде бы превращается в традиционную семейную сагу: пять лет из жизни семейства Фишеров.

За эти пять лет Фишеры – мать, двое старших сыновей и дочь – решают производственные и семейные проблемы, заводят и рвут отношения, сходятся-расходятся со своими сексуальными партнерами, учатся в школе и колледже, сдают экзамены, потребляют наркотики, попадают в опасные положения, впадают в депрессии, выходят из депрессий, разговаривают о политике, рожают и усыновляют детей, болеют, живут и умирают. «Пять лет и вся жизнь» – такое традиционно советское название подошло бы этому сериалу гораздо лучше, чем бессмысленно-залихватское «Клиент всегда мертв», с которым он был выпущен в российский телепрокат.

При этом очень важно, что пять лет экранного времени, пять лет из жизни Фишеров совпадают с реальным зрительским временем. Очередная серия выходила примерно раз в месяц. Этот месяц проживается Фишерами, но проживается он и зрителем. Через какое-то время эти жизни синхронизируются, Фишеры входят в зрительскую жизнь, от них уже никуда не деться, они как бы родственники. Эта синхронность часто оборачивает слабости сериала в его достоинства, делает его жизнеподобным.

Вводные титры каждого нового эпизода заканчиваются картинкой – символическое деревце, вырастающее из могилы. На поверхности – дерево жизни, смерть – там, где корни. И в самом деле, все, что есть в этом фильме интересного, живого, оригинального, вырастает из смерти. Смерть делает его жизнеспособным. Смерть превращает его из обыкновенной «мыльной оперы» в удивительное телевизионное зрелище длиной в пять лет. Смерть – его главный герой.

Сериал буквально перенаселен покойниками. Причем все они довольно-таки живенькие. Они постоянно вмешиваются в происходящее, навязчиво лезут с собственными, довольно идиотскими мнениями, часто просто несут какую-то невообразимую чушь, все время путаются у всех под ногами и неизменно производят впечатление наиболее живых (или жизнеподобных) действующих лиц. Это не штампованные зомби-вампиры из блокбастеров, не плоские экранные человечки, которые являются, как правило, только психофизическими функциями – раздражителями, повышающими содержание адреналина в крови.

Мертвецы из «Клиента…» – живые трехмерные люди. Смерть как бы придает им третье измерение. Оно возникает из того, чего мы про них не знаем. Ведь чтобы кто-то вызвал в нас интерес, мы обязательно должны про него не знать чего-то такого, что нам очень нужно знать. Про мертвецов нам по определению неизвестно самое для нас главное. В этом смысле любой мертвец стоит тысяч самых что ни на есть живых персонажей. Как это – быть мертвым? Как это вообще возможно быть, если ты мертвый? Вдруг он хотя бы намекнет?

Роль ответчика за мертвых берет на себя Алан Болл. Могильную плиту с его именем мы видим перед началом каждого эпизода. Он медиум. Посредник между двумя мирами. Самые оригинальные, самые интересные серии «Клиента…» – это те, которые написаны и/или поставлены Боллом. Можно вообще поспорить, что большинство эпизодов, в постановке которых Болл не принимал непосредственного участия, являются только промежуточными звеньями, существующими для соединения его шедевров между собой. И это при том, что ему принадлежит не более двух-трех эпизодов в каждом сезоне. А лучшие из них – те, в которых он говорит про смерть от лица мертвых.

Главный герой сериала Нейт Фишер, старший сын Натаниэля, в первый раз умирает в начале третьего сезона. Во время операции на мозге по удалению доброкачественной опухоли что-то идет не так. На экране, как и в начале всех предыдущих эпизодов, появляется мраморная могильная плита. На этот раз на ней выгравировано: «Натаниэль Фишер. 1965–2002».

Смерть эта застает зрителя врасплох. Как это главный герой может умереть в самом разгаре сериала? Но сериал тем и отличается от обыкновенного фильма, что его сюжет рождается одновременно с его показом. То есть создатели сериала так же, как и зрители, не знают, что будет дальше. Получается, как в жизни. Каждый миг содержит в себе бесконечное число равных возможностей, это развилка, на которой встречаются десятки, сотни миллионов разных вариантов жизней и, соответственно, смертей. И все они происходят на самом деле. И нет ни единственной жизни, ни единственной смерти.

И вот мы видим умершего секунду назад Нейта, которому смерть дает возможность заглянуть в коридоры этого лабиринта. Вот он присутствует на ритуале прощания с самим собой. Благообразный розовый труп помещен в солидный буржуазный гроб. И светится гладко выбритым перед неудачной операцией розовым черепом. Родные и близкие прощаются с покойным. «Я же просил меня кремировать!» – сердито говорит он брату, с отвращением глядя на труп. Брат не видит и не слышит. А вот он муж женщины А и отец ребенка Х. Нет, это он – муж женщины B, и у них ребенок Y. Да нет, ничей он не муж. Операция превратила его в овощ, и брат заново учит его говорить.

Или нет, пусть все начнется сначала. Пусть его отец не умер и все они вместе сидят за рождественским столом, поедая жаркое, то самое, которое мать безнадежно испортила в первом эпизоде сериала, узнав о смерти Фишера-старшего. А вот он сын совершенно других родителей. У него другая мать, как в детской сказке. И другие брат и сестра. А вот он и сам другой Нейт – удолбавшийся dude с косяком в зубах на чужой рваной кушетке. Нейт все дальше отдаляется от Нейта.

А дальше сериал выбирает одну из развилок. И это не смерть. Пока не смерть. Это другая жизнь. Другая жизнь Нейта будет продолжаться еще три года. Точнее, три сезона. Вплоть до его другой смерти. За это время герои как-то выцветут и станут привычными. А самым занятным останется чужая смерть, которой нас будут исправно угощать в начале каждой серии. И еще покойников добавится. Только все больше будет казаться, что они в основном появляются для комической паузы. И вот, когда все это уже подойдет к своему естественному завершению, Алан Болл устроит массовую казнь своих героев. Наверное, «Клиент всегда мертв» – это единственный в истории телевидения сериал, в конце которого все умерли. То есть вообще все.

Последний эпизод в чем-то является зеркальным отражением самого первого. Если первый пропитан уксусом, то последний сочится патокой. Это единственный из эпизодов, начинающийся не с чьей-то смерти, а с рождения ребенка. И если тема первого – смерть отца семейства, то в последнем дочь навсегда покидает родительский дом. И если первый – жесткая социальная сатира, то последний – нахальная пародия, объектом которой является сам зритель со всеми его ожиданиями.

Эпизод так и называется: «Все ждут…» И нет, кажется, ни одного голливудского слезомоечного приема, который тут не отыгран. Балом правят кровожадные Семейные Ценности и Американская Мечта. Все внутренние конфликты разрешаются. Все действующие лица непрерывно друг друга понимают, а поняв, начинают рыдать, как сумасшедшие. Даже покойники из беспокойников превращаются в каких-то успокойников. Они по-прежнему шастают среди живых, но теперь вместо ядовитых гадостей разражаются напыщенными тирадами в духе воскресных проповедей и книжек по прикладной психотерапии «Помоги себе сам». И снято все это настолько сентиментально-безукоризненно, настолько манипулятивно безупречно, что трудно представить себе зрителя, который не почувствует подозрительную влагу в глазах и щекотку в носу.

И вот когда все любимые герои уже окончательно убиты фальшью, Алан Болл приступает к массовой экзекуции. И тогда название открывает свой второй смысл. «Все ждут…» Я, ты, он, она, они – мы все на железнодорожной станции в ожидании подходящего поезда. Этот поезд непременно заберет нас куда-то, и про эту станцию мы навсегда забудем.

Маленькая рыжая Клэр Фишер садится в машину и ставит в плеер сидишку, которую ее возлюбленный записал ей на дорогу. Она нажимает на газ. И вместе с началом музыки начинается парад смертей. Рут, Дэвид, Кит, Бренда, Фредерико… Они все умрут в разное время и по разным причинам. Потому что мы смотрим сериал. И создатель сериала, как и зритель, теперь знает про героев все. Но он хочет подарить им жизнь. Так что им пора умирать.

Маленькая Клэр с упрямо-беззащитными трогательными глазами, рыжая Клэр, которой Алан Болл подарил целых сто лет жизни, вцепилась в руль и плачет. В плеере автомобиля сентиментальная песенка. Впереди бесконечное шоссе. Позади Лос-Анджелес. В боковом стекле виден покойник Нейт, бегущий за автомобилем Клэр. До свидания, Клэр! Здравствуй, Клэр!

«Простая история». Make America Straight Again!

Есть у нашего времени такая особенность – может быть, это одна из немногих специфически современных характеристик – мы больше не воспринимаем простых историй.

Полин Кейл. Бонни и Клайд («Нью-Йоркер», 1967)

– …Я люблю этот фильм, и сейчас я могу сказать, что «Простая история» – это моя самая экспериментальная картина… и вот есть такая штука, знаете, последовательность… В самом этом слове «последовательность» такая магия, я не шучу, да. В этом слове «последовательность» что-то такое есть, о чем я сейчас все время думаю. И это просто власть всего вообще.

– А вы бы не могли немножко получше объяснить?

– Нет.

Из интервью Дэвида Линча журналу «Эмпайр» (2001)

Предуведомление

Добавлять к любому заголовку «во времена Трампа» сейчас так же модно, как еще несколько лет назад «после 11 сентября». Но все-таки не поспоришь с тем, что в XXI веке с Америкой произошли два исторических события, радикально изменивших ее культурную и всякую прочую оптику: взрыв нью-йоркских башен-близнецов 11 сентября 2001 года и победа Дональда Трампа на президентских выборах 8 ноября 2016 года.

Этот текст – попытка посмотреть на один из самых важных и, кажется, самых недооцененных фильмов Дэвида Линча в свете второго события.

Возвращение «Твин Пикс» на телевизионный экран было почти столь же неожиданным, непредсказуемым, как и избрание Трампа за несколько месяцев до показа сериала. Произошло ли это случайно? Конечно. Но есть ли между этими событиями какая-то связь? Безусловно.

История Стрейта

Среди двенадцати североамериканских штатов, относящихся к Среднему Западу, наибольший интерес в России вызывает штат Айова, поскольку его название рифмуется с наречием, обозначающим перманентное состояние русской души. На эту тему существует известная песня Псоя Короленко. Рельеф штата исключительно плоский. Большую часть его территории занимают кукурузные и соевые поля, в глубине которых прячутся маленькие городишки в одну-две улицы. Зимой здесь холодно и грязно, летом – жарко и пыльно.

Именно в Айове, в городишке Лоренс, чье население по переписи 1990 года составляло почти полторы тысячи человек, проживал скромный пенсионер Элвин Стрейт. Летом 1994 года он узнал, что его восьмидесятилетнего брата Генри сразил инсульт и что жить Генри, по всей вероятности, осталось совсем недолго. За десять лет до этого братья крепко поссорились и с тех самых пор не общались. Элвин решил навестить брата и помириться с ним перед смертью.

Генри жил в соседнем Висконсине, в городке Блю-Ривер (население – около четырехсот человек). По карте это практически прямая линия с запада на восток. Если ехать на машине, дорога занимает около пяти часов. Но у Элвина не было водительских прав. Их у него отобрали из-за плохого зрения. Поэтому он отправился в долгое путешествие, оседлав свою газонокосилку. Эта газонокосилка представляла собой нечто вроде крошечного трактора без тормозов. Она не могла ехать быстрее восьми километров в час.

Элвин присоединил к ней прицеп, в который спрятал крошечную палатку, запас бензина, провизию на дорогу, и отправился в путь. Провизия состояла в основном из дешевых сырых сосисок. Он путешествовал днем, а вечером останавливался на ночлег у обочины, ставил палатку и жарил сосиски на костре.

Через четыре дня пути газонокосилка сломалась, Элвину пришлось потратить двести пятьдесят долларов на починку. Через две недели пути у него кончились деньги, и он застрял на несколько дней в городке Чарльз-Сити в ожидании ежемесячного чека социального обеспечения. В этом городке он дал интервью для местной газеты.

Во второй раз газонокосилка сломалась за три километра от дома его брата. Проезжавший мимо фермер довез Элвина до места. Все путешествие заняло шесть недель. Братья помирились. Сын Генри, племянник Элвина, отвез его на своем пикапе обратно в Лоренс.

История получила огласку. Президент компании Texas Equipment подарил Элвину новую газонокосилку стоимостью пять тысяч долларов (отличная реклама для компании). Элвина звали выступать на телевизионные шоу к Джею Лено и Дэвиду Леттерману, но он отказывался. Ему не нравилась свалившаяся на него известность. Он говорил, что просто поехал навестить брата.

Такая вот простая история. Фамилия Элвина – Straight – переводится с английского как «прямой». Таким образом, straight story, история Стрейта, – это «прямая история», «простая история» (так обычно переводят на русский название фильма). История, которая почти без поворотов и зигзагов ведет нас из точки А в точку Б, из Лоренса в Блю-Ривер. С другой стороны, это история простого человека Элвина Стрейта.

У слова straight есть еще несколько переносных значений. Straight story – история, рассказанная прямо, без обиняков, как есть. Ну и, наконец, это слово – антоним слова gay. Straight man – гетеросексуальный мужчина. То есть – особенно в реалиях девяностых – straight story прочитывается как история «нормального» мужика. Эта «нормальность» Элвина и его мира, очевидно, противостоит «ненормальности» всего остального мира, который пусть себе сходит с ума, но нас это совершенно не должно касаться.

Да, и вот еще есть такое английское выражение: to take straight. Обычно это относится к приему крепких алкогольных напитков. Straight whiskey – это виски безо льда, без воды, вообще без всяких добавок. Когда в 1967 году Полин Кейл писала в «Нью-Йоркере»: «We don’t take our stories straight anymore», она имела в виду, что простая история, без завихрений, без добавления чего-то инородного, без подтекста, для нас больше недоступна. Мы просто перестали верить простым историям.

Есть еще и такое выражение: give me the news straight – «скажите мне прямо», в том смысле, как говорят врачу, который все мямлит, запинается и никак не произнесет вам окончательный убийственный диагноз.

Была бы у Элвина другая фамилия, продюсерам студии Walt Disney Pictures, скорее всего, не пришло бы в голову экранизировать эту сентиментальную, нравоучительную и, да, очень простую историю. Вряд ли за нее взялся бы и Дэвид Линч. Впрочем, о том, каким образом эта экранизация досталась именно ему, история умалчивает. Линч и Дисней – само по себе поразительное сочетание. Так или иначе, Линч этот фильм снял, практически ничего не поменяв в истории Стрейта. Разве что изменил имя его брата (вероятно, из соображений приватности) и переселил из Блю-Ривер в соседний городок Маунт-Сион (что переводится как Гора Сион), превратив тем самым путешествие Стрейта в некое символическое восхождение.

Время и место

Главная улица Лоренса застроена покосившимися двухэтажными домиками лабазного типа. На заднем плане поднимаются силосные башни. По проезжей части весело трусят несколько облезлых собак. Навстречу им степенно движется некий сложный колесный сельскохозяйственный агрегат. Над всем этим висит огромное небо цвета голубой школьной промокашки. Никаких следов человеческого присутствия. Его как-то даже трудно вообразить. Может быть, они где-то спрятались и спят, эти люди. Ну вот как эта уродливо одетая толстушка. Вытащила свой топчан на травку между двумя убогими домишками чуть в стороне от главной улицы и тихо дремлет под летним солнцем. Что еще может делать человек в этом забытом богом и людьми месте?

С этих кадров начинается «Простая история» Линча. Маленький степной городок. Американский Миргород. Не хватает только гигантской лужи на главной площади. Да и самóй главной площади. Если сейчас воспользоваться гугл-картой и посмотреть на город Лоренс в максимальном приближении, на экране возникнет примерно та же самая картина. Таких городков в Америке тысячи и тысячи. Когда-то маленькие городки, эта «сельская Америка», были центрами американской жизни. Из таких городков вышло множество культурных титанов XX века. О них писали книги, картины, снимали кино. Собственно, их-то и считали настоящей Америкой. Но после Второй мировой войны жизнь оттуда стала уходить, и о них стали вспоминать все реже и реже.

Географически сельская Америка никуда не делась, но в сознании культурного американского горожанина там черный провал, заполненный мифами в духе картин Эдварда Хоппера и Эндрю Уайета: почта, одинокий красный амбар на холме, американская готика, «мир Кристины». В непременном дайнере должны подавать пироги с яблоками, вишней и голубикой (невыносимо сладкие). В дородных кружках с толстыми стенками горячая, пахучая, темная жидкость, которую тут называют кофе. В непременном баре несколько достойных стариков в толстых клетчатых рубашках и высоких ковбойских ботинках медленно тянут прямо из бутылок слабоалкогольный напиток, который здесь называют пивом.

Об этих маленьких убогих городках и их жителях никто не вспоминал, пока в 2016 году эти люди не проснулись и дружно не проголосовали за Дональда Трампа. Говорят, что сорок пятым американским президентом Трамп стал благодаря именно их голосам. Возможно, что так оно и было. Во всяком случае, такая версия представляется гораздо более вероятной, чем роковое вмешательство всемогущих российских спецслужб.

В глазах образованного городского американского жителя (а почти все, кто пишет книги, снимает кино или читает лекции с университетских кафедр, принадлежат к этой категории) Трамп является чем-то вроде воплощения абсолютного зла. Несмотря на то что сам Трамп – коренной житель Нью-Йорка, им кажется, что это зло вынырнуло оттуда, из глубины, а вернее, из черной дыры американской глубинки.

Существует несколько объяснений происхождения этого зла. Одно из самых популярных дал в 2008 году Барак Обама, тогда еще кандидат в президенты от Демократической партии. Он сказал о жителях маленьких городков Среднего Запада буквально следующее: «Они озлобляются, они цепляются за ружья, или за религию, или за антипатию к тем, кто на них не похож, или за ненависть к эмигрантам, или к международной торговле. Для них это способ объяснить свое раздражение». Эти горькие презрительные слова чуть не стоили ему номинации, но были вскоре забыты. Обама выиграл Средний Запад и в 2008-м, и в 2012 году.

Такое объяснение можно назвать социологическим. Оно сводится к той простой мысли, что на этих территориях проживают неудачники, люди, которые по причинам своей умственной или физической неполноценности не в состоянии вписаться в сложную современную реальность. Свое раздражение они выражают в агрессивном неприятии существующего положения вещей. В 2016 году, когда стало ясно, что Дональду Трампу удалось оседлать это озлобление, стать его символом, Хиллари Клинтон была более лаконичной, назвав поддержавших его людей basket of deplorables (что-то вроде корзинки с отбросами). Трудно сказать, насколько это открытое презрение к огромной категории своих сограждан стоило ей выборов. Но уж точно оно ей не помогло.

Сейчас в маленьких американских городах разворачивается настоящая катастрофа: безработица, ужасающая бедность, развал семей, чудовищная эпидемия опийной зависимости. В своей предвыборной кампании Трамп не просто сумел убедить жителей американской глубинки в том, что он поможет им в решении их проблем. Он обещал им нечто большее. Для них его лозунг «Make America great again!» («Сделаем Америку снова великой!») не был пустой фразой. Это было обещание выпрямить Америку, вернуть ее в некое идеальное состояние, увести из сложного мира кривых понятий и представлений в мир простых и понятных ценностей. Потому что пути мира искривились. А Добро ходит только прямыми путями. Именно об этом идеальном мире, об утерянном американском рае двадцать лет назад Линч снял «Простую историю».

В путь

Когда герой фильма Элвин Стрейт узнает о болезни брата, он думает целый день, а потом приходит к дочери и говорит, что собирается снова отправиться в дорогу. To hit the road. Это достаточно общеупотребительное выражение таит в себе какой-то романтический потенциал. Что-то из road movies, из битников, из Дженис Джоплин. Оно отсылает нас к тем самым временам, когда Америка была великой и все проблемы решались таким вот замечательным образом: to hit the road. Дороги были прямыми и в конце концов всегда куда-то приводили. Никаких «шоссе в никуда» тогда еще не было. На встревоженный вопрос дочери, как он собирается это сделать, он печально отвечает, что пока не знает. Через некоторое время принимается за починку старой газонокосилки.

Газонокосилка в этой истории принципиально важна. Элвин живет вместе со своей умственно отсталой дочерью в покосившейся лачуге. Тем не менее раз в несколько дней он выезжает на своей древней газонокосилке косить траву. От газона вокруг дома нет никакой хозяйственной пользы. Это чистая декорация. В Средние века газон могли позволить себе очень немногие: он был символом высокого социального статуса. В дальнейшем стал символом социального достатка. В ХХ веке содержание собственного газона стало доступно почти каждому сельскому домовладельцу. Газон превратился в символ независимости, самостоятельности: у меня есть собственный дом, а вокруг него – газон, и я за ним ухаживаю. То есть газонокосилка для Элвина – это не просто один из хозяйственных предметов, по необходимости превращенный в средство передвижения. Элвин не немощный старик, доживающий свой век на нищенскую государственную пенсию. Он независимый домовладелец, регулярно подстригающий собственный газон. Для него это средство поддержания чувства собственного достоинства.

Чувство собственного достоинства по-английски выражается одним коротким словом – dignity. Оно означает и гордость, и благородство, и самоуважение. Все это довольно неопределимые понятия. Они – как порнография: мы распознаем их, когда видим. Достаточно только одного взгляда на Ричарда Фарнсуорта – Элвина Стрейта, чтобы понять, о чем идет речь.

Принято считать, что жители Среднего Запада обладают каким-то особым чувством собственного достоинства, исключительной независимостью, непоколебимой прямотой. Тем более интересно, как Средний Запад превратился в Трампландию, территорию Трампа, человека, который, можно сказать, является живым антонимом достоинства.

И тут слова Хиллари Клинтон о «корзинке с отбросами» оказываются некоторым ключом. На Среднем Западе в последние годы возникла многочисленная категория людей с обостренным чувством собственного достоинства, находящихся в довольно тяжелых обстоятельствах. Эти люди чувствуют себя не просто раздавленными и забытыми, но еще униженными и презираемыми более успешными согражданами из либеральных больших городов. Такое унижение может дать удивительные, а иногда и ужасные результаты.

В последние несколько десятилетий Средний Запад пережил массовую деиндустриализацию. В результате глобализации практически вся местная промышленность переехала в Китай и в страны третьего мира. Большинство здоровых работающих белых мужчин, которые традиционно составляли костяк местного общества, либо остались вообще без работы, либо вынуждены были перейти на унизительный низкооплачиваемый труд в сферу обслуживания. И не то чтобы люди лишились средств к существованию. Все-таки не Великая депрессия – никто не умирал от голода. Но люди лишились самого для них главного – ощущения контроля над собственной жизнью и чувства самоуважения. Мир для них искривился, стал слишком сложным, непонятным, непроницаемым, враждебным. Мир требовал немедленного выпрямления.

Но вернемся к Элвину Стрейту. Никто в Лоренсе не верит, что ему удастся достичь своей цели. Его друзья полагают, что он выжил из ума. «Он никогда не доедет дальше Грота!» – говорит один из них. Грот, как называют его местные жители, – это местная католическая святыня Grotto of the Redemption, Грот Искупления. Он находится примерно в пятидесяти километрах от Лоренса. Это странное сооружение, инспирированное, вероятно, творчеством Гауди, представляет собой девять рукотворных пещер, выложенных цветными камешками. Внутри пещер расположены религиозные статуи. Каждая из пещер посвящена одной сцене из жизни Иисуса.

Грот построил в начале прошлого века местный католический священник немецкого происхождения, отец Пол Матиас Добберштайн. Он это сделал практически в одиночку, с помощью всего двух наемных рабочих. Жители Айовы очень гордятся своим Гротом. Они убеждены, что их Грот знаменит во всем мире, и называют его восьмым чудом света.

Невозможность добраться до Грота в символическом плане означает, что для грешника Элвина не предвидится искупления. Действительно, в нескольких километрах от Грота Искупления его старая газонокосилка ломается. Он возвращается с позором домой в кузове грузовика.

Чего-то не хватает Элвину для искупления. У него есть триста двадцать пять долларов. Это все, что ему удалось накопить за свою семидесятилетнюю жизнь. На все эти деньги он покупает другую газонокосилку. Тоже подержанную, тридцатилетнюю, но гораздо более крепкую на вид. Снова он упрямо отправляется в дорогу. На этот раз ему удается проехать Грот Искупления без происшествий.

В дороге

Вот главное, что нужно знать о путешествии Элвина Стрейта: за шесть недель пути он не встретил ни одного не то что плохого – ни одного неприятного человека. Все неприятности, которые с ним происходили, разрешались с помощью хороших людей. И поэтому его путь всегда оставался абсолютно прямым. Что понятно: Добро не ходит кривыми путями.

Но при этом почти каждая ключевая сцена фильма таит в себе некоторую червоточинку, какую-то твин-пиксовскую трещинку, уступку для зла, через которую оно может или должно просочиться в окружающий мир. Но не в этот раз, не теперь. Сейчас не время. Сейчас Линч снимает простую историю. Каждый раз он как бы легким движением руки отвергает возможность ее искривления. Это почти незаметное движение режиссера и есть главная интрига картины. Но если его не замечать, все выходит очень просто. Человек движется из пункта А в пункт Б. По дороге встречается с разными людьми и преодолевает препятствия. Это движение и есть последовательность. Последовательность – это форма представления времени. И в ней страшная сила. Когда человек достигнет точки Б, время остановится.

Первая важная встреча Элвина – с девочкой-бродяжкой. Она приходит вечером к его костру. Из разговора становится понятно, что девочка сбежала из дому, потому что забеременела и боится реакции родителей. Элвин рассказывает, что у него было четырнадцать детей, из которых семеро выжили. Еще он вспоминает, как показывал детям пучок прутиков и учил их, что каждый прутик легко сломать по отдельности, но невозможно, когда они вместе. И что пучок – это семья. Но мы-то с вами знаем, что еще это фашистский символ. Fascio – пучок прутиков. В нем таится зло, способное искривить нашу историю. Но Линч делает вид, что он об этом не знает. И мы не заметим.

Впечатленная девочка тихо уходит рано утром, когда Элвин еще спит, и оставляет ему на память связку прутиков. В этой сцене Линч как будто осторожно пробует воду ногой. Ведь эта сцена – двойник твин-пиксовских эпизодов, где каждый герой произносит настолько клишированный текст, что каждая реплика вдруг оказывается абсолютно неожиданной. Причем настолько, насколько она точна и как клише. Казалось бы, ты должен начать смеяться с первых же слов.

Но ты не смеешься. Более того, ты вообще не видишь в этой сцене никакой иронии, никакого двойного дна. Каким образом Линчу удается этот фокус? Ответ, в сущности, состоит из двух слов: Ричард Фарнсуорт. Даже если не знать, что происходило с актером в момент съемок, невозможно не почувствовать, что на твоих глазах разворачивается что-то очень важное, что-то гораздо более важное, чем просто изображение на экране, и что никакой иронии здесь не предполагается. Ричард Фарнсуорт снимался в роли Элвина Стрейта, будучи смертельно больным, преодолевая ужасные боли. Он покончил с собой через некоторое время после окончания съемок.

Помимо прочего мы узнаем из этой сцены еще нечто важное. У не вполне нормальной дочки Элвина по имени Рози, которая так умилительно заикается и сколачивает нелепые бесполезные скворечники, а потом красит их в ярко-голубой цвет, у этой трогательной немолодой женщины с абсолютно детской улыбкой и лучистыми, как у отца, глазами когда-то было четверо детей. Не ясно от кого, но это не важно. Важно, что в ее доме случился пожар, один ребенок обгорел, остальных отнял у матери штат.

Единственный раз, когда в фильме упоминается политика. Косвенно, но весомо. От государства ни в коем случае нельзя ждать ничего хорошего. Государство, штат – это единственная сила, способная разломать связанный тобой пучок прутиков, отобрать у тебя детей. И ты не задумываешься о том, что, возможно, эта психически нездоровая женщина действительно не могла одна воспитать и обеспечить четверых детей. Ведь у нее такая чудесная улыбка. И она делает такие трогательные голубые скворечники. И ты не спрашиваешь, где в это время был главный герой, их дед Элвин Стрейт. Почему, например, он позволил штату воспитывать детей, а не забрал их к себе? Что он думал про прутики, когда у его дочери отнимали детей?

Элвин в дороге. Проходит какое-то время. Может быть, несколько дней, может быть, несколько недель. Он встречает женщину, которая только что сбила на шоссе оленя. Мертвый олень лежит посреди дороги. Вокруг голая, продуваемая ветром степь. Женщина в истерике. Она проезжает тут каждый день. Сорок миль в одну сторону, сорок миль обратно. И хотя бы раз в неделю она сбивает оленя. А она любит, любит, любит оленей! Откуда они вообще берутся в этой голой степи?

Женщина уезжает. Элвин подходит к лежащему оленю, трогает его роскошные рога. Проверяет – олень мертв. Элвин сидит у костра и жарит нанизанный на длинную ветку кусок оленины. Беспокойная музыка Бадаламенти. Как будто странно и мелодично приоткрывается и закрывается плохо смазанная дверь в потусторонний мир. Элвин тревожно поднимает голову. Перед ним стоят две оленихи и несколько маленьких оленят: они смотрят, как Элвин поджаривает кусок их родича. Элвин поспешно отводит взгляд.

Когда Элвин снова гордо седлает свою газонокосилку, за его спиной торчат притороченные к прицепу огромные оленьи рога. Еще кажется, что он сам и есть этот олень. Нет, это только кажется. Все нормально. Это просто была забавная сцена. Одна из многих на пути из точки А в точку Б.

А потом мы видим горящий амбар. Этот амбар, кажется, в точности перенесен сюда из «Зеркала» Тарковского, из другой, совсем не простой истории. В этот момент Элвин теряет управление, и его газонокосилка начинает все быстрее катиться вниз с крутого холма по направлению к горящему амбару. У газонокосилок нет тормозов. Пламя горящего амбара отражается в насмерть перепуганных глазах Элвина. Он несчастный, безумный, беспомощный старик, который несется навстречу гибели.

Все обойдется. Горящий амбар не совсем настоящий. Это декорация, которую пожарные используют для тренировки. Привет Тарковскому. Неподалеку от амбара в раскладных креслах сидят жители городка и лениво наблюдают за тренировкой. Газонокосилка Элвина остановится прямо около них.

Это событие знаменует приближение Элвина к Маунт-Сиону – Горе Сион. И в этом месте из фильма выпадают все женские персонажи. На секунду появляется жена человека, давшего Элвину временный приют во дворе своего дома. Но и она здесь только для того, чтобы торжественно сказать своему мужу, какой он хороший, правильный мужик. Он и правда правильный мужик. Достойный, малословный, толковый, верный, независимый, готовый помочь.

Дальше все действующие лица – это простые, хорошие, суровые, правильные белые мужики. Они живут в простом правильном мире простых понятий. Те самые простые белые мужики, живущие в предгорьях Горы Сион, белые мужики со Среднего Запада, о которых теперь говорят, что именно они сделали Трампа президентом.

По пути к Горе Сион Элвина ожидают еще две важные встречи. Первая – с прошлым. Один из жителей городка, где остановился Элвин в ожидании починки своей газонокосилки, – ветеран Второй мировой, который сразу распознал в нем другого ветерана. Два бывших товарища по оружию сидят в темном пустом баре и делятся воспоминаниями. Вернее, каждый рассказывает по одному страшному эпизоду, который случился с ним на войне. Две простые военные истории. Не поддающиеся ни анализу, ни интерпретации. Просто истории, от которых люди плачут и важнее которых ничего на свете так и не придумали.

Вторая встреча – с будущим; она происходит на кладбище, среди могил. А другого будущего у Элвина нет, и он это прекрасно понимает. Последнюю ночь перед встречей с братом Элвин проводит на погосте, и разговор с местным священником становится одновременно и последней исповедью, и последним причастием.

Конец пути

«Твин Пикс» рассказывал, как в идеальный маленький американский городок проникло зло. Оно пришло откуда-то извне, из каких-то трещин в реальности, и завладело городком и его жителями. У этого зла были даже лицо и имя. Зло звали Боб. Могли бы звать Дональдом. Разницы нет. Вообще-то это очень длинная, запутанная, извилистая история, которую, как оказалось, невозможно досказать до конца.

Но если попытаться сделать вид, что никакого Боба на самом деле нет (а никакого Боба-Дональда и правда нет, его придумал режиссер Дэвид Линч), то история, извилистая, как Малхолланд-драйв, может превратиться в прямую. В путешествие из Лоренса, штат Айова, к Горе Сион, штат Висконсин. «Wisconsin is a real party state!» – как говорится в фильме «Простая история».

Хозяин дома, в котором Элвин задержался на несколько дней, предлагал подвезти его до Горы Сион. Он предупреждал, что дальше дорога становится все более холмистой и опасной. Нет никакой гарантии, что газонокосилка снова не потеряет управление. Но Элвин настоял на том, что «хочет проехать всю дорогу самостоятельно». Ему это удалось. Путешествие Элвина Стрейта из Лоренса на Гору Сион заканчивается.

Эту сцену можно пересматривать в сотый раз. И в сотый раз понимать, как она ужасно сентиментальна, манипулятивна и проста. И в сотый раз стыдиться самого себя. И в сотый раз вытирать слезы.

Элвин Стрейт останавливает газонокосилку на бензозаправке в городке Маунт-Сион. Опираясь на две палочки, он заходит в крошечный бар: «Я не пью уже много лет, но сейчас, пожалуй, выпью холодного пива». – «Какого?» – «Как там „Миллер Лайт“? Вкусный?»

Бармен открывает бутылку и ставит перед Элвином. Он слегка запрокидывает голову, закрывает глаза и делает глоток. Самый важный глоток в своей жизни. «Ну и как?» – спрашивает бармен. – «О да! Очень вкусное!» – отвечает Элвин.

И в этот момент ты понимаешь, что если в жизни есть какой-то смысл, то он в этом глотке.

В разговоре со священником Элвин вспоминал, как в детстве они с братом любили смотреть на звезды, и говорил: «Странно, но вот сегодня, когда я смотрю на эти звезды и чувствую, что он так близко… мне кажется, что я опять там, с ним, много лет назад». Дорога была прямой. Она привела его обратно. В детство, к утраченному брату.

Когда Элвин встречает брата, они почти ничего не говорят друг другу. «Ты ехал всю дорогу на этой штуке, просто чтобы увидеть меня?» – «Да, Лайл».

Камера скользит по их лицам и упирается вверх, в звездное небо. Звезды на небе такие крупные, каких точно не бывает в этих широтах. Да и вообще не бывает.

В самом начале фильма Элвин с дочерью смотрят из окна на грозу и молчат. В самом конце фильма Элвин с братом сидят ночью под открытым небом, смотрят на звезды и молчат. Мир устроен очень просто. Гроза за окном, звездное небо над нами. Простая история. Понятная без слов. Простые люди, во всем равные себе. Ничего не надо говорить.

На суд, на суд

«Потерянный рай». Признание Элфорда

Украденная победа

«Признание Элфорда» – очень странное и жутковатое окончание очень странной и жуткой истории – грянуло как гром среди ясного неба.

Джо Берлинджер и Брюс Синофски заканчивали работу над монтажом третьей части «Потерянного рая». Первый фильм трилогии вышел на экраны в 1996 году. Он рассказывал о судебном процессе над тремя подростками из арканзасского города Вест-Мемфис. Подростков обвинили в убийстве трех восьмилетних мальчиков. Главным основанием для обвинения послужило то, что они одевались в черное и увлекались тяжелым роком.

Для обвинителей этого оказалось достаточно, чтобы предположить, что парни являлись членами сатанинского культа и принесли детей в жертву дьяволу. Никаких фактических доказательств причастности подростков к убийству следствие не обнаружило. Тем не менее суд присяжных единогласно приговорил шестнадцатилетнего Джейсона Болдуина и семнадцатилетнего Джесси Мисскелли к пожизненному заключению, а восемнадцатилетнего Дэмиена Эколса к смертной казни. На дворе стоял 1993 год.

«Потерянный рай» смотрелся как прямой репортаж с «процесса над ведьмами». Только дело происходило в наше время. Картина вызвала колоссальный общественный резонанс. Возникло настоящее гражданское движение по пересмотру приговора. К нему подключилось множество знаменитостей. Джонни Депп, Питер Джексон и Натали Мэн из «Дикси Чикс» жертвовали деньги и публично выступали в защиту осужденных. «Вест-мемфисская тройка» быстро вошла в моду. Добровольцы собрали несколько миллионов долларов на дорогих адвокатов и судебных экспертов.

Однако требования нового суда ни к чему не приводили. Прошло пять лет. Дэмиен, Джейсон и Джесси оставались в тюрьме. Дэмиена в любой момент могли казнить. К этому моменту появилось достаточно свидетельств, указывающих на то, что настоящим убийцей является отчим одного из убитых мальчиков – Джон Марк Байерс. Об этом, а также о людях, борющихся за освобождение «вест-мемфисской тройки», был снят второй фильм – «Потерянный рай: Откровения».

Но и с его выходом ничего не изменилось. Берлинджер и Синофски получали премии на различных фестивалях. Активисты продолжали устраивать демонстрации за освобождение осужденных. Адвокаты продирались через тенеты кафкианской судебной системы, чтобы добиться нового суда. Сидящие в тюрьме подростки превратились во взрослых мужчин. Дэмиена все еще не казнили.

В 2008 году удалось провести ДНК-экспертизу останков убитых детей. Никаких следов ДНК обвиняемых, как и ожидалось, не нашли. Зато на шнурке от ботинка, которым был связан один из мальчиков, нашли ДНК другого отчима – Терри Хоббса. Верховный суд штата Арканзас наконец постановил: необходим новый процесс.

Суд был назначен на начало 2012 года. В его преддверии Берлинджер и Синофски начали снимать третью часть «Потерянного рая» – «Чистилище». К тому времени трилогия перестала быть просто документальным кино. Гражданское движение, которое целиком было сформировано фильмом, наконец-то приблизилось к победе. Премьера третьей части состоялась в сентябре 2011 года на фестивале в Торонто. Но в этом варианте фильма отсутствовало самое важное: незадолго до премьеры вестмемфисцы совершенно неожиданно оказались на свободе.

Переговоры между прокуратурой Арканзаса и адвокатами начались в августе и быстро пришли к удивительному финальному разрешению почти восемнадцатилетней истории: «вест-мемфисская тройка» подтверждает свою невиновность, но одновременно признает свою вину, а в обмен на это судья выпускает их на свободу. Такая сделка с судом называется в американской юриспруденции «признанием Элфорда» – о происхождении термина речь впереди. Премьера новой редакции фильма, завершавшаяся чтением «признания Элфорда» и выходом героев на свободу, состоялась на Нью-Йоркском кинофестивале в ноябре 2011 года.

В переполненном зале царило праздничное настроение. Было очевидно, что все эти люди собрались здесь, чтобы ощутить свою причастность к победе добрых сил над злыми и почувствовать себя хорошо. В отличие от первых двух частей третья была снята довольно сухо и без всякой художественной фантазии. Было видно, что Берлинджер и Синофски уже устали от этой темы и снимали фильм, в основном, из чувства гражданского долга. Фильм пересказывал уже известное, информировал о положении вещей на сегодняшний день, снимал подозрения с Марка Байерса и перекладывал их на Терри Хоббса, а потом приходил к неожиданному финалу.

«Я не виновен в убийстве… но я считаю, что в моих интересах признать свою вину. В соответствии с „признанием Элфорда“ признаю себя виновным в убийстве…» – твердым и равнодушным голосом говорит Дэмиен Эскол.

«Я не виновен в убийстве…» – повторяет Джейсон… Он заметно волнуется. Голос дрожит. Щелкают камеры, сверкают вспышки. Джесси Мисскелли читает свое «признание Элфорда» по бумажке. Его совсем не слышно. Он еле шевелит губами. На лице туповатая обреченность, как у коровы на бойне. Через несколько минут судья провозгласит их свободными людьми…

Берлинджер и Синофски

Тридцатилетние документалисты Берлинджер и Синофски оказались в Вест-Мемфисе по заданию телекомпании HBO. Перед началом съемок они знали об убийстве только то, что было известно из прессы. У них не было оснований сомневаться в виновности «вест-мемфисской тройки», тем более что Джесси Мисскелли сам во всем признался. Они собирались рассказать телезрителям о том, как трудные подростки из малообеспеченных проблемных семей оказываются вовлечены в сатанинские секты и к чему это приводит.

Тогда, в 1993 году, тема сатанизма почему-то стала очень актуальна. В прессе ежедневно публиковали истории о различных сектах. В маленьких городках родители боялись выпускать детей на улицу. Уже прошло несколько громких судебных процессов над сатанистами. Вест-Мемфис также кипел и требовал крови.

Семнадцатилетнего Джесси Мисскелли судили отдельно от восемнадцатилетнего Дэмиена Эколса, предполагаемого лидера секты, и шестнадцатилетнего Джейсона Болдуина. Суд над Джесси был намечен на месяц раньше. Газеты были переполнены чудовищными обвинениями и жуткими рассказами о злодеяниях последователей Сатаны.

Берлинджер и Синофски попали в эпицентр массовой истерии и увлеченно бросились снимать. Джесси к тому времени уже отказался от своих слов: он утверждал, что признался под давлением полиции и что просто повторял все то, что говорил ему следователь. Известно, что всегда и везде, будь то Москва тридцатых, Вест-Мемфис девяностых или Минск наших дней, полиция получает такие признания без особого труда.

У следствия не было никаких доказательств. Преступники не оставили на месте преступления никаких следов. Ни одной капли крови. Вообразить, что три безобидных с виду мальчика без преступного прошлого сумели так хладнокровно и профессионально уничтожить все следы, было почти невозможно. Свидетельств того, что в Арканзасе существовала какая-то секта, тоже не было: никаких следов ее деятельности, ни одного известного участника. Следствие фотографировало какие-то дурацкие пятиконечные звезды, нацарапанные на заборах и на стенах заброшенных домов.

Судья Бернет дал разрешение на съемки. Берлинджер и Синофски снимали речи прокурора и адвоката, показания свидетелей. Снимали Джесси, скрючившегося на скамье подсудимых и ни разу во время процесса не поднявшего глаза. Снимали оглашение приговора: присяжные признали Джесси виновным и приговорили его к пожизненному сроку.

Снимали, как Джесси в последний раз выводят из зала суда. Руки, скованные наручниками, плечи приподняты, голова опущена низко-низко. С двух сторон от него высоченные конвоиры. Крошечный, сгорбленный Джесси еле-еле достает им до пояса. Журналисты суют ему в лицо микрофоны. Глумливые голоса: «Джесси, ты это сделал? Ты это сделал, Джесси?» Разъяренные арканзасцы выкрикивают угрозы. Еще немного, и толпа вырвет его у конвоиров. Джесси поспешно запихивают на заднее сиденье машины и увозят навсегда.

Потерянный рай

Вернувшись в Нью-Йорк с отснятым материалом, Берлинджер и Синофски уговорили студийное начальство: в Вест-Мемфисе происходит что-то из ряда вон выходящее – из этого мог бы получиться большой фильм. Через несколько дней съемочная группа снова отправилась в Арканзас. Начинался новый процесс под председательством того же Бернета. На этот раз над восемнадцатилетним Дэмиеном Эсколом и его лучшим другом, шестнадцатилетним Джейсоном Болдуином. Так родилась первая часть фильма «Потерянный рай».

Трудно сказать, откуда взялось это название. Относится ли оно к обвиняемым? К жертвам? К Вест-Мемфису? Берлинджер и Синофски рассказывали историю кровавого, ужасающего в своей бессмысленности преступления, хотели понять, как все было на самом деле, как вообще подобное могло произойти. Классикой этого жанра является великий документальный роман Трумена Капоте «Хладнокровное убийство». Начало этой книги – описание последнего дня жизни семьи канзасского фермера, который вместе с женой и двумя детьми-подростками был хладнокровно убит вооруженными отморозками. Это идеализированное описание некоего «потерянного рая», на место которого пришел ад.

Но никакого «потерянного рая» в фильме Берлинджера и Синофски нет. Вест-Мемфис – довольно-таки адское место и без всякого убийства. В 2000 году на экраны вышла вторая часть «Потерянного рая». Вопреки подзаголовку, в ней не было никаких «откровений». Никакого намека на «чистилище» нет в третьей части трилогии. Вся эта путаница с названиями отражает главную проблему «Потерянного рая»: есть такая реальность, которую профессиональная повествовательная документалистика просто не способна отобразить. Здесь нужны какие-то другие средства.

В сущности, Берлинджер и Синофски рассказали историю про ад. Но ад не поддается рациональному осмыслению. И не умещается в одну историю. Он состоит из переплетения бесконечного количества историй. Режиссеры попытались вытащить из этой паутины троих молодых людей, которые, как они считали, ни в чем не виновны. В итоге «Потерянный рай» решил свою главную задачу. Он спас три жизни. Одну из них – в прямом смысле. Но то, что история Дэмиена, Джейсона и Джесси закончилась на «признании Элфорда», было словно окриком из этого ада. Он никуда не делся. Он все еще рядом. Грозный, непостижимый, неизбежный.

666

Вест-Мемфис, небольшой арканзасский городишко, расположился на берегу Миссисипи. Это самое сердце «библейского пояса». Здесь люди не сомневаются в существовании ангелов и демонов, проводят в церкви почти столько же времени, сколько за телевизором, и считают основным правом человека право на ношение огнестрельного оружия. Больше всего здесь уважаются семейные ценности, но семьи, как правило, неустойчивы. Рожают тут рано, разводятся быстро. Большинство детей здесь не вырастают с собственными отцами.

Это место не слишком привлекательно. Городок находится на пересечении нескольких скоростных автомобильных трасс, через него каждый день проезжают десятки тяжелых грузовиков. Вдоль шоссе расположено множество дешевых мотелей и забегаловок для дальнобойщиков. Сам Вест-Мемфис растекается одинаковыми одноэтажными домиками с аккуратно подстриженными газонами по плоской, как тарелка, местности. С трех сторон он окружен трейлер-парками – поселками, состоящими из снятых с колес передвижных домиков, в которых живут бедняки, реднеки, «белый мусор». Да и сами жители Вест-Мемфиса – это в основном люди, балансирующие на грани бедности. Сегодня у тебя дом с лужайкой, а завтра ты обитатель трейлер-парка по соседству.

В «Потерянном рае» рефреном повторяется один и тот же кадр: уродливые транспортные развязки, облепленные маленькими домиками, снятые с высоты птичьего полета. И стаи кричащих птиц, залетевших в Вест-Мемфис из Хичкока. Звуковая дорожка состоит из композиций «Металлики» – любимой группы героев фильма.

Пятого мая 1993 года в городке произошла трагедия. Пропали три второклассника, три ученика местной школы. В последний раз Стиви, Майка и Криса видели в 6:30 вечера. Они катили на своих велосипедах в сторону леса на холме Робина Гуда, который всегда пользовался дурной славой. Делать там мальчикам в это время было определенно нечего, но никто их не остановил. Родители хватились детей позже вечером, кинулись искать по соседям, найти нигде не могли. Ближе к ночи организовали поисковую команду и отправились в лес. Привлекли полицию.

Мальчиков нашли только на следующий день. Полицейский провалился ногой в неглубокую сточную канаву в лесу, наступил на что-то твердое, а потом на поверхность всплыл труп Майкла Мура. Вскоре нашлись и тела двух его товарищей. Все трое голые, руки и ноги перевязаны шнурками от ботинок. Тела были сильно изуродованы. У одного мальчика фактически отсутствовала половина лица. Другой, по-видимому, был кастрирован. Полиция открыла уголовное дело. По чистой случайности (так утверждают полицейские) оно получило порядковый номер 666.

Убийцу (или убийц) искали месяц. Все это время местные жители боялись выпускать детей на улицу. По городку ползли слухи о страшных сатанистах, приносящих в жертву маленьких детей. Массовая истерия подогревалась местной прессой. Вест-Мемфис бурлил. Полицию обвиняли в беспомощности.

Наконец полицейский инспектор Гитчел, отвечающий за следствие, сообщил, что убийцы пойманы. Слухи о сатанинских культах подтвердились: три местных подростка, увлеченных сатанизмом и черной магией, в ритуальных целях замучили и убили троих ни в чем не повинных детей. Один из них во всем сознался и подробно описал, как происходило убийство.

На пресс-конференции, показанной в «Потерянном рае», инспектор, плотный лысоватый человек с аккуратно подстриженными щеточкой усами, едва сдерживал торжество. Его попросили оценить солидность доказательств по шкале от одного до десяти. «Одиннадцать», – ответил инспектор после небольшой паузы. Его стальные глаза победно светились.

Джесси

Джесси Мисскелли жил в трейлер-парке вместе с недавно освободившимся из тюрьмы отцом и бог знает какой по счету мачехой. Их трейлер находился недалеко от места убийства. От рождения у Джесси наблюдались особенности развития: в семнадцать лет он был ростом ровно полтора метра и обладал коэффициентом умственного развития пятилетнего ребенка – 72 балла. В то же время он был довольно крепким парнем: его главным хобби была американская борьба – рестлинг.

Когда через месяц после убийства полицейская машина подкатила к трейлеру Джесси и сидящий в автомобиле детектив попросил его проехать в участок, чтобы рассказать, что он знает об убийстве на холме Робина Гуда, Джесси очень обрадовался. За несколько дней до этого полиция объявила награду в десять тысяч долларов за помощь в поимке преступников. Почему-то Джесси казалось, что он сумеет сообщить полиции что-то такое, что позволит ему завладеть этой невероятной суммой денег.

К тому времени большинство жителей Вест-Мемфиса были уверены: в городе орудует секта подростков, которые поклоняются сатане. Они ходят в черной одежде, слушают рок-музыку и по ночам собираются на дьявольский шабаш. Там они жгут костры, приносят в жертву и поедают собак и кошек, а также устраивают сексуальные оргии. Именно они принесли в жертву сатане троих невинных детей, выпили их кровь и обезобразили их тела. Лидером секты называли Дэмиена Эколса, странного восемнадцатилетнего парня, который жил один без родителей, нигде не работал, носил на шее череп с костями, выбривал себе половину головы и в любое время года ходил в длинном черном плаще. Полицейские и детективы разделяли общее мнение, однако ничего против Дэмиена им получить не удалось.

Полиция разговаривала с Джесси двенадцать часов. Но на магнитофонной пленке остались только последние сорок минут разговора – признание Джесси в убийстве. Вернее, по его словам, сам он никого не убивал. Убивали Дэмиен Эколс и Джейсон Болдуин. А он только помогал. Немножко.

В третьей части «Потерянного рая» мы снова встречаемся с Джесси. На экране маленький мешковатый толстячок. Ему тридцать пять лет, но на вид никак не меньше пятидесяти. У него суетливая бабья походка вразвалочку. Лысую голову он втягивает в жирные плечи. Взгляд навсегда испуган. Когда смотришь на него, невозможно не подумать, что именно так должны выглядеть «опущенные» в тюрьме. Крупный план его бритого черепа. На черепе вытатуирован циферблат. Часы без стрелок. Джесси смотрит в камеру, часто моргает. «Это я, чтобы показать, что, когда меня забрали, для меня время остановилось», – объясняет он. Ему оставалось сидеть еще полгода. Джесси провел в тюрьме больше половины своей жизни.

Твин Пикс

Пилотная серия «Твин Пикс» вышла на экраны за три года до событий в Вест-Мемфисе. «Потерянный рай» начинался как журналистское расследование, а продолжился как кампания в защиту невинно осужденных. Это очень рационально организованное документальное кино. Но чем дальше заходит расследование, чем больше деталей узнаешь, тем чаще вспоминаешь сюрреалистический линчевский сериал о страшном преступлении в американской глубинке. Хотя оказаться на территории Линча никак не входило в намерения Берлинджера и Синофски. Иногда кажется, что они нарочно исключали из фильма некоторые сюрреалистические подробности, о которых вроде бы необходимо было рассказать.

Вот, например, одна из них. Прошло две недели после убийства. В нескольких сотнях километров от Вест-Мемфиса, в городе Феникс, штат Аризона, случайный прохожий нашел записную книжку, в которую были вложены вырезки газетных статей о тройном убийстве в Вест-Мемфисе, а также карты и рукописные заметки, содержащие подробности того, как произошло преступление. Ну и в дополнение там оказалась копия банковского счета, по которому полиция легко нашла обладателя книжки – местного обойщика мебели. Обойщик подтвердил, что потерял эту книжку несколько дней назад. А потом на голубом глазу сообщил полицейским, что книжка содержит запись его недавнего сна. Ему приснился деревянный амбар, мужчина в фургоне… Он отчетливо слышал, как кто-то сказал: «Мы взяли их ночью. Над рекой светила луна. Первым мы убили Стива. Через пять минут Майка. Крис не хотел смотреть и отвернулся. Он знал, что он следующий». Полиция допросила обойщика и отпустила с миром.

Что это было? Реальность мемфисского убийства сама по себе так страшна и необъяснима, что факты оказываются как бы погруженными в некое облако, состоящее из снов, фантазий и бреда.

Вот еще одна история. О ней в фильме едва упомянуто. В ночь убийства в дешевый круглосуточный ресторан, расположенный всего в нескольких километрах от холма Робина Гуда, зашел чернокожий бродяга. С его разодранной одежды стекала кровь. Не говоря ни слова, бродяга прошел мимо официанта и исчез в кабинке женского туалета. Он не выходил оттуда минут сорок, после чего официант заглянул к нему. Человек сидел на полу. Стены туалета были замазаны кровью и калом. Официант вызвал полицию. Пока она ехала, бродяга поднялся и ушел. Несмотря на то что поиски пропавших детей были в разгаре, полиция не проявила к этому человеку ни малейшего интереса: ресторанчик находился на территории другого участка. На следующее утро, когда трупы мальчиков уже были найдены, полиция снова посетила ресторан. Детективы соскребли со стен образцы крови и… немедленно их потеряли. Больше этого человека никто никогда не видел.

Как у Линча: чем больше фактической информации о том, что случилось, тем меньше понимаешь, что могло случиться на самом деле.

Когда после оглашения приговора Джесси Мисскелли везли в тюрьму, он вдруг вступил в разговор с двумя конвоирами. Взяв с них обещание, что все, что он сейчас расскажет, не будет использовано против него, он подтвердил свое признание, украсив его дополнительными деталями. Он находился в нескольких метрах от Джейсона Болдуина, когда тот кастрировал маленького Криса Байерса. «Кровь залила все вокруг. Мальчик был еще жив». На вопрос полицейских, как им удалось контролировать поведение сразу трех мальчиков, Джесси ответил: «Они как щенки. Когда прикрикнешь на щенка и скажешь ему „сидеть“, он сидит». Может быть, Джесси Мисскелли был не так уж и невиновен?

Но более всего о присутствии Линча в «Потерянном рае» напоминает фигура Джона Марка Байерса, отчима убитого Криса. Марку посвящено в первых двух частях больше времени, чем всем остальным героям, вместе взятым. В первой части он как бы воплощает Вест-Мемфис. Марк Байерс – это американская глубинка, увиденная нью-йоркскими режиссерами. Все ее убожество, вся ненависть, все самые дикие предрассудки, вся накопившаяся социальная агрессия. Во второй части авторы пытаются доказать, что Байерс и есть подлинный убийца. И здесь он становится воплощением абсолютного зла. Чем-то вроде убийцы Боба из «Твин Пикс».

Есть прирожденные актеры. Люди, которые, оказавшись перед камерой, начинают инстинктивно соответствовать ожиданиям тех, кто на них смотрит. Таков был Марк Байерс. Вот он сидит на бортике своего домашнего бассейна. На нем рубашка цвета американского флага. Половина рубашки голубая со звездочками, а половина красная в белую полоску. Он будет надевать ее почти для всех интервью. Он говорит: «Я верю, что на земле есть ангелы и демоны. Я верю, что демоны созданы, чтобы овладевать людьми и вредить им во исполнение сатанинской воли, а ангелы защищают людей и помогают им выполнять Божью волю». И зрителю очевидно, кто здесь демон.

Вот церковная служба в местной баптистской церкви. Пастор предлагает собравшимся на службу прихожанам присоединиться к молитве Марка Байерса. Марк выходит из задних рядов, пожимает пастору руку, забирается на пюпитр и вдруг начинает петь красивым, хорошо поставленным баритоном под сладкий аккомпанемент церковного органа. На несколько минут фильм превращается в мюзикл.

А вот Марк Байерс выходит пострелять. Кругом какая-то степь. Или поле. Высокая сухая трава. Ветер. На земле лежит большая тыква. Она яркая на фоне серого, безрадостного пейзажа. Даже какая-то наглая, неуместная. Тыква – мишень. Мы не знаем, как вел бы себя Байерс, если бы его не снимали. Когда камера включена, он персонаж. Сейчас он откроет огонь.

«Это для тебя Джесси!» Выстрел. «Что, сынок, получил? Больно? А это тебе Дэмиен. Ты – вот этот черный кружочек посередине». Выстрел. Брызги выбитой тыквенной плоти. Рваное сквозное отверстие. «Больно? Эй, Джейсон! Улыбнись, я тебя сейчас поцелую!» Выстрел. «А теперь назад к Джесси. Я его только ранил, а сейчас хочу немножко пустить ему кровь. Как он выпустил кровь из моего малыша». Выстрел. Еще один. «О, как я хотел бы поставить их к стенке! Всех троих! Расстрелять!»

Подозрение в убийстве пало на Марка, когда он неизвестно зачем подарил оператору фильма нож со следами крови на лезвии. Так съемочная группа оказалась внутри экранного действия – гениальный режиссерский ход. Хотя кто тут режиссер? И – да, экспертиза показала, что эта кровь могла принадлежать одному из мальчиков. А могла не принадлежать.

И самое интересное, что в третьей серии Марк выступает одним из борцов за освобождение «вест-мемфисской тройки». За восемнадцать лет он изменил свое мнение и раскаялся. Один из его пламенных монологов в защиту узников зал встретил аплодисментами.

Дэмиен

«Мистер Эколс, присяжные признали вас виновным в смерти Майкла Мура, Кристофера Байерса и Стиви Бренча… отсюда вы будете немедленно перевезены… где в пятый день мая тысяча девятьсот девяносто четвертого года в ваше тело будет введена внутривенная инъекция смертельного количества быстродействующего барбитурата в комбинации с паралитическим агентом вплоть до наступления смерти…»

Эти кадры смотреть невозможно. Дэмиен в черной майке с цветной аппликацией. С нелепой стрижкой. С пухлыми детскими щеками. Рядом с ним его адвокат. За его спиной несколько полицейских. Потом ряды зрителей. Среди них его родители. Родители убитых детей. Очень худая девочка по имени Домини с ярко-рыжими волосами, которую тоже подозревали в участии в секте, но что-то у следствия не срослось. (Уже после ареста Дэмиена девушка выяснила, что беременна от него. Ребенок родился за два месяца до приговора. Его приносили Дэмиену на суд. Отец держал его на руках перед многочисленными камерами.) Все происходит как-то очень по-домашнему. Дэмиен внимательно слушает судью. Судья скучно, без всякой интонации читает его смертный приговор. Какое-то «приглашение на казнь».

Его настоящее имя было Майкл. Но в шестнадцать лет он изменил его на Дэмиен. Он всегда говорил, что взял его в честь бельгийского миссионера отца Дэмиена, которым восхищался. Но одноклассники были уверены, что он присвоил себе имя Антихриста из фильма «Омен». Тогда же Майкл бросил школу. В восемнадцать лет у него не было ни работы, ни дома… Подражая любимым рок-группам, он писал мрачные стихи о насилии и смерти. Брал в городской библиотеке книги по оккультизму. Книга Алистера Кроули, найденная у Дэмиена, фигурировала в суде как одно из главных доказательств его злодейств. Несколько раз он попадал в психушку с тяжелой депрессией. Уверял, что исповедует нью-эйджевскую языческую религию Вика.

Дэмиен утверждал, что в тюрьме его многократно насиловали. Похоже на правду. США – единственная в мире страна, где мужчин насилуют чаще, чем женщин. Практически все эти изнасилования происходят в тюрьмах. Администрация ничего не делала для его защиты. Он писал на волю странные тексты: «Все заплатят за то, что были слишком глупы, чтобы раскрыть глаза. Это конец времен, и я новый Мессия… Скоро люди узнают, что я Христос».

За четыре года, прошедшие между двумя фильмами, с ним случилась какая-то странная трансформация. Во второй части он предстает интеллигентным молодым человеком в белых одеждах с умными, мягко светящимися глазами. У него очень красивая и правильная речь. Хорошо поставленный голос. Спокойные и достойные манеры. Он напоминает типичного гуру нью-эйджа из Калифорнии. К тому времени у него возникает нечто вроде клуба поклонников. Они собираются вместе, и он общается с ними по тюремному телефону. Они записывают каждое его слово.

«Когда я был еще совсем маленьким, – говорил Дэмиен в первой части трилогии, – я знал, что люди обо мне услышат. У меня всегда было такое чувство. Я только не знал, как это случится. Мне сейчас как-то даже хорошо, потому что даже после моей смерти люди будут помнить обо мне всегда… Жители Вест-Мемфиса будут рассказывать своим детям страшные истории. Я буду такой вест-мемфисской страшилкой. Детишки будут заглядывать под свои кроватки: „Там, наверное, Дэмиен!..“»

В последней части Дэмиену тридцать пять лет. Это худой нервный мужчина с очень злым, бледным, неподвижным лицом. Глаза спрятаны за черными очками. Таким он появился и на премьере фильма. На все вопросы отвечал отрывистым, немного лающим голосом. Было видно, что всеобщее внимание успело ему наскучить.

Признание Элфорда

Газовая камера исправно функционировала в Северной Каролине вплоть до семидесятых годов прошлого века. Затем ее заменили на виселицу. Генри Элфорд был арестован в 1963 году по подозрению в убийстве первой степени. Он отрицал свою вину. Но если бы суд присяжных признал его убийцей, Элфорд был бы автоматически приговорен к смерти. Адвокат посоветовал ему пойти на соглашение с судьей. Он признал себя виновным в убийстве второй степени, за что и был приговорен к тридцати годам тюрьмы. Впоследствии Генри многократно пытался оспорить приговор на основании того, что виновным он себя не считал, а его признание было получено под угрозой смерти.

Дело дошло до Верховного суда страны. В 1970-м Верховный суд подтвердил правильность решения, принятого по делу Элфорда. Так возник юридический казус, называемый «признанием Элфорда». Американское право прецедентно. Решение суда становится юридической практикой. Ежегодно тысячи обвиняемых признают свою вину в преступлении, одновременно отрицая, что они его совершали. Такое признание дает им возможность избежать более сурового наказания. Законность подобной сделки с правосудием подтверждается решением Верховного суда по делу Элфорда.

В конце третьей части «Потерянного рая» показана пресс-конференция «вест-мемфисской тройки», состоявшаяся сразу после того, как их выпустили из зала суда в соответствии с «признанием Элфорда». Тогда Джейсон сказал, что поначалу он категорически отказался от этой сделки с правосудием, потому что хотел бороться за полное оправдание. Но все-таки ему пришлось согласиться ради Дэмиена, которого могли убить. А Дэмиен сказал, что, конечно, это не лучший исход, но все-таки они на свободе, и он очень благодарен Джейсону. И они обнялись. И все захлопали.

Вполне можно себе представить, как это происходило. Адвокаты объясняли Дэмиену: «Конечно, через год будет суд. Конечно, мы его, скорее всего, выиграем. Но до суда тебе еще больше года сидеть. Ну и потом, черт его знает. А вдруг все-таки выиграют они. Тогда тебя уже точно убьют. И никакого спасения. А так свобода – прямо сейчас. Конечно, с точки зрения закона вы чадоубийцы. Но ведь в это давно уже никто не верит. Конечно, вы не сможете никого осудить за то, что с вами сделали. И не получите никакой материальной компенсации. Но, с другой стороны, зачем вам она? Вы ведь теперь знаменитости. О вас знает весь мир. Третью часть „Потерянного рая“, скорее всего, номинируют на „Оскара“».

За что-то мы все осуждены на смерть. Мы готовы пойти на сделку с судом: мы давно уже признали свою вину. Только где этот суд?

«Лестница». Суд как спектакль

Суд открылся речью прокурора. Прокурор был печальным человеком в мешковато сидящем костюме. Он начал несколько театрально: «Леди и джентльмены! Это дело о личинах и маске. Оно о вещах, которые не те, чем они кажутся…» Подсудимый – пожилой, коренастый, крепкий на вид мужчина с живыми глазами за толстыми стеклами очков – сидел в первом ряду.

По обе стороны от него разместились его адвокаты. Второй ряд прямо за его спиной занимала семья подсудимого. Младший брат – симпатичный человек интеллигентного вида. Затем два взрослых красавца сына с широкими плечами и голливудскими челюстями. И рядом с ними две худенькие длинноносые девушки, приемные дочери подсудимого.

В следующем ряду чуть в стороне сидела семья жертвы: две ее сестры, крупные крашеные блондинки, и дочь одного возраста с падчерицами подсудимого, чем-то на них похожая. Совсем недавно эти люди считали себя одной семьей. Теперь они злейшие враги. То, что они находились в зале суда так близко друг от друга, придавало действию очень интимный характер. А отсутствие решеток, конвоя и вообще чего-то мало-мальски напоминающего скамью подсудимых, заставляло забыть о том, что шел суд по делу о преднамеренном убийстве.

Все это походило на камерную театральную постановку, если бы не одно существенное отличие: настоящие зрители, для которых разыгрывался спектакль, сидели на сцене. Там возвышалось судейское кресло, которое занимал моложавый, немного плутоватый на вид чернокожий мужчина в мантии, с жиденькой курчавой бородкой. Рядом с ним находилась скамья присяжных. Присяжными были усталые помятые дядьки и тетки средних лет. Состав коллегии присяжных примерно отражал расовую демографию штата Северная Каролина. Восемь черных, четверо белых.

Это для них, для людей, сидящих на сцене, в зале разворачивалось тщательно организованное действие, в котором прокуроры, адвокаты, судебные эксперты, свидетели, подзащитный были только исполнителями. Это они должны были решить, кем является подсудимый на самом деле. Понять, где личина, а где лицо. И где-то в зале были расставлены кинокамеры. Они снимали суд.

Книгам, спектаклям и фильмам, центром которых является судебный процесс, нет числа. В сущности, главным событием христианской цивилизации, ее началом является суд, завершившийся несправедливым приговором. Последователи обвиняемого до сих пор верят, что судом все и закончится.

Завороженность культуры судом объясняется просто: задуманный как механизм для установления справедливости, судебный процесс является наиболее захватывающей формой соревнования. Современный суд, и в особенности суд присяжных, – это состязание между защитой и обвинением, организованное в форме театрального спектакля. Цель суда присяжных состоит в том, чтобы двенадцать случайных людей, «людей с улицы», определили победителя. Выигрывает почти всегда сильнейший.

Но уголовный процесс, в особенности если речь идет о серьезном преступлении, – больше, чем спектакль. И больше, чем соревнование. Это единственное из современных зрелищ, где на карту может быть поставлена человеческая жизнь. Определяя виновность подсудимого, присяжный, как зритель гладиаторского боя, поднимает палец или опускает его.

* * *

После короткого вступления прокурор включил запись звонка подсудимого в службу скорой помощи в ночь на 9 декабря 2001 года. Если верить словам подсудимого, около двух часов ночи он нашел свою жену Кэтлин распластанной на нижних ступеньках черной лестницы их дома. Она плавала в луже крови. Когда приехала скорая помощь, Кэтлин была уже мертва.

Сорокавосьмилетняя Кэтлин Питерсон работала топ-менеджером в крупной телекоммуникационной компании Nortel Networks. Ее муж, пятидесятивосьмилетний Майкл Питерсон, был популярным писателем. Пара проживала в одном из красивейших особняков небольшого университетского города Дюрам в Северной Каролине. Майкл Питерсон рассказал приехавшим вслед за врачами полицейским, что тот вечер они с женой проводили около бассейна за бутылкой вина. Около полуночи жена отправилась спать, а Майкл остался у бассейна допивать вино и докуривать трубку. Он засиделся и вернулся в дом только через два часа.

По всей вероятности, его жена, которая была не вполне трезва, выпила перед сном сильнодействующее снотворное, а затем решила зачем-то спуститься вниз по задней лестнице. По дороге она потеряла равновесие и скатилась вниз, пересчитывая головой ступени…

Поверить в то, что человек, упавший с лестницы, мог потерять такое количество крови, было трудно. В результате посмертной экспертизы на черепе покойной обнаружилось семь глубоких царапин, напоминающих следы от ударов по голове каким-то острым предметом. Через несколько дней Майкл Питерсон был арестован по подозрению в убийстве жены. Майкл провел в тюрьме всего сутки и был отпущен под огромный залог. В качестве своего основного защитника он нанял известного и очень дорогого адвоката Дэвида Рудолфа.

У Рудолфа со студенческих лет был приятель, ставший впоследствии кинопродюсером, Дени Понсе. Тот в сотрудничестве с французским режиссером Жаном-Ксавье де Лестрадом незадолго до этого снял документальный фильм «Убийство воскресным утром» (2001) о судебном процессе над пятнадцатилетним черным подростком, обвиненным в убийстве пожилой женщины. Мальчик был оправдан, а фильм в 2002-м получил «Оскара». Дэвид Рудолф предложил Понсе и Лестраду немедленно начать съемки. Так зародился довольно странный проект, завершившийся выходом мини-сериала «Лестница».

И хотя тот судебный процесс не вызвал особого резонанса, а сейчас и фильм почти забыт, ничего подобного в истории кино не было. Во время всего следствия, а также по ходу суда съемочная группа была частью команды, защищавшей Майкла Питерсона. Процесс снимался изнутри, как бы с точки зрения защиты. Съемочная группа присутствовала на совещаниях адвокатов, снимала беседы защитников с подсудимыми, провела много часов вместе с самим Питерсоном и его родными.

Работа защитников и жизнь подсудимого во время процесса фиксировались в удивительных подробностях. Что при этом не прошло через «защитный» фильтр, а что осталось в фильме, мы, разумеется, не знаем. Однако сама по себе позиция камеры «изнутри» делает зрителя соучастником событий, как бы членом команды. Нечто подобное примерно в то же самое время совершило командование американской оккупационной армии в Ираке, внедрив тележурналистов в состав наступающих боевых частей.

Этот фильм стоит смотреть хотя бы ради того, чтобы понять, что такое современный уголовный процесс стоимостью более миллиона долларов. Группа Дэвида Рудолфа подключает к своей работе не только медицинских экспертов, но и консультантов-психологов и специалистов по сценическому искусству. И все эти удивительные люди становятся персонажами фильма. Но эта картина – не просто хроника крупного уголовного процесса. Это документальное кино, которое умудряется странным образом балансировать между трагикомическим триллером и каким-то макабрическим реалити-шоу.

В «Лестнице» восемь серий. Действие развивается строго хронологически – от смерти Кэтлин Питерсон в ночь на 9 декабря 2001 года и до вынесения судебного решения 10 октября 2003-го. Однако эта линейность обманчива. Фильм оказывается совсем не тем, чем он представляется. Английское слово spectacle можно приблизительно перевести как «зрелище». «Лестница» – это матрешка, состоящая из нескольких вложенных друг в друга спектаклей-зрелищ, каждое из которых подготовлено для разных аудиторий.

Прежде всего это фильм о спектакле, который готовит для присяжных команда Дэвида Рудолфа. Затем это спектакль самого суда. Его участники – и судья, и адвокаты, и присяжные, и зрители. И наконец, это тот удивительный спектакль, которым является сам фильм. Для определения этой картины очень подходит английское слово spectacular – захватывающее зрелище. Да и сама жизнь Майкла Питерсона представляла собой удивительный спектакль. Что бы там ни говорили адвокаты, Майкл Питерсон был, несомненно, не совсем тем, кем он представлялся.

* * *

На американском телевидении очень популярен жанр «правдивая история» (true story). Это документальные истории, которые разыгрывают актеры. Чем-то вроде этого занимается «Театр. doc». Обычно это бывают рассказы о крупных преступлениях. Если начать смотреть «Лестницу», ничего не зная об этом фильме, то сомнения в том, что смотришь такую true story, даже не возникает.

Когда узнаёшь, что на самом деле речь идет о документальном кино, впадаешь в некоторый ступор: такого не может быть. Потому что камера не может постоянно оказываться в правильном месте, в правильный момент, под правильным углом. Потому что действующие лица не могут вести себя так, как будто этой камеры вообще не существует. Потому что эти диалоги слишком натуральны, чтобы не казаться искусственными. И так до самого финала задаешься вопросом: кто перед тобой – актеры или реальные люди?

Сериал состоит из двух примерно равных частей: следствие и подготовка к суду, собственно суд. В процессе подготовки к суду происходят два важных открытия. И оба раза они совершаются как будто на глазах у зрителя.

Сначала один из адвокатов Майкла сообщает ему, что прокуратура обладает неопровержимыми доказательствами того, что Майкл изменял покойной жене с другими… мужчинами. Адвокат смущен. Питерсон изображает недоумение. Происходит довольно забавное объяснение, в результате которого Питерсон признает, что так оно и было.

Сцена смотрится в высшей степени достоверно, пока не понимаешь, что она попросту разыграна. Сразу после смерти Кэтлин полиция изъяла компьютер Майкла. Компьютер содержал сотни и сотни порнографических фотографий исключительно гомосексуального содержания. Кроме того, полиция обнаружила переписку Майкла с мужчиной по вызову. Майкл договаривался о свидании, которое должно было состояться незадолго до трагедии. Информация о бисексуальности Питерсона не могла быть новостью для Рудолфа и его команды. И тем более их объяснение с Питерсоном не могло происходить перед камерой. Да и трудно поверить, что съемочная группа не знала об этом заранее. Перед нами спектакль, постановка.

Бисексуальность Питерсона была сильным оружием в руках прокуратуры. Все свидетели, даже свидетели обвинения, показывали, что со стороны брак между Майклом и Кэтлин выглядел идеальным. Следовательно, у Питерсона не было никаких оснований убивать жену. Но не всякий брак таков, каким он представляется. Прокуратора предположила, что вечером восьмого числа Кэтлин узнала о неверности Майкла, случайно заглянув в его компьютер. Между супругами произошла бурная ссора. Разъяренный Майкл схватил первый попавшийся под руку металлический предмет (возможно, это была кочерга), несколько раз ударил жену по голове и оставил истекать кровью на задней лестнице.

Помимо всего прочего, дело происходило на консервативном Юге, где на подобные вещи смотрят всё еще без особого энтузиазма. Так что прокуроры неоднократно в течение процесса напоминали присяжным, что перед ними сидит отнюдь не примерный семьянин.

В то же время с бисексуальностью Питерсона связаны абсолютно уморительные моменты фильма. «Лестница» местами смотрится как судебная кинокомедия, способная соперничать с «Моим кузеном Винни». В качестве свидетеля на суд был вызван мужчина, с которым Питерсон пытался договориться о платном свидании. И тут на сцену выходит актер, который по всем статьям заслужил «Оскара» за второстепенную роль, даром что он не настоящий актер, а настоящий работник секс-услуг. Уютно-обаятельный. Военной выправки. С короткой стрижкой. Очень кокетливый. И, кажется, довольно сметливый.

«Справедливо ли будет сказать, что большинство мужчин, с которыми вы встречались, были скорее бисексуальны, нежели гомосексуальны?» – интересуется адвокат. «С моей точки зрения, – с готовностью отвечает мужчина, – они были в основном гетеросексуалами с небольшими гомосексуальными тенденциями». – «Кто обычно пользуется вашими услугами?» – «В основном профессионалы. Мои гонорары достаточно высоки… Доктора, адвокаты… один судья…» Пауза… Кокетливый взгляд… Зал взрывается хохотом. Ведущая допрос помощник прокурора, эффектная женщина средних лет с ярко накрашенными тонкими губами и пронзительным взглядом, закрывает лицо и разражается школьно-девчачьим смехом. «Не этот судья!» – подает реплику с председательского места судья Хьюстон. И новый взрыв хохота.

В середине второй серии происходит новое открытие. В деле оказывается замешана еще одна женщина. Она погибла, как и Кэтлин, на ступеньках лестницы собственного дома. Только случилось это почти на двадцать лет раньше и на другом континенте. Зритель узнает об этом вместе с адвокатом Дэвидом Рудолфом из телевизионной трансляции. Что, конечно, чистая ерунда. Тем не менее Рудолф выключит телевизор и, глядя прямо в камеру, скажет, обращаясь то ли к съемочной группе, то ли через их головы к зрителям: «Ну, ребята, теперь ваше кино будет гораздо интереснее!» И это правда.

* * *

Маленький сонный западногерманский городок неподалеку от гигантской американской военной базы. На дворе холодная война. В аккуратных немецких домиках с черепичными крышами живут американские военные со своими семьями. Здесь в начале восьмидесятых годов поселилась семья Питерсонов. Патти преподавала в местной школе для американских детей. Ее муж Майкл, начинающий писатель, ветеран вьетнамской войны, работал над своим первым романом. На этой же улице, буквально напротив, стоял дом капитана Джорджа Рэтлиффа. Его жена Лиз учительствовала вместе с Патти. Патти и Лиз – закадычные подруги. Они одного возраста и удивительно похожи друг на друга – это видно по старым фотографиям. Семьи много времени проводили вместе. У Патти два мальчика. У Лиз две девочки.

Двадцать пятого октября 1983 года американский оккупационный корпус высадился на крошечном карибском острове с романтическим названием Гренада. Капитан Рэтлифф срочно вылетает в зону боевых действий. Война была недолгой и успешной, а сопротивление противника минимальным. Американские войска потеряли всего девятнадцать человек убитыми. Рэтлифф не был одним из них. Он умер по дороге на задание. Заснул в гостиничной постели и не проснулся. Причина смерти не совсем ясна. Кажется, что-то с сердцем.

Когда Лиз осталась вдовой с двумя девочками на руках, ее дружба с Питерсонами еще более окрепла. Майкл стал такой же частью ее жизни, как и Патти. Он помогал ей советами, выполнял в доме мужскую работу, вообще старался компенсировать отсутствие мужчины в доме. Лиз восхищалась Майклом. У них возникли свои, отдельные от Патти, отношения. Но эти отношения никак не мешали ее дружбе с Патти. Женщины проводили вместе почти все свое свободное время.

В маленьких закрытых сообществах, особенно в эмигрантских гетто, сплетни рождаются легко и распространяются быстро. Но никому даже в голову не приходило, что между Майклом и Лиз может быть что-то большее, чем дружба. Жители городка достаточно хорошо знали их обоих. Лиз была не способна на любовную интрижку с мужем лучшей подруги. А Майкл вообще не интересовался другими женщинами. Свободное от работы над книгой время он проводил в гимнастическом зале военной базы.

Судя по всему, Майкл Питерсон был последним человеком, видевшим Лиз живой. Соседи заметили, как поздно вечером он переходил улицу, возвращаясь к себе от Рэтлиффов. А утром няня, приехавшая сидеть с детьми, обнаружила мертвую Лиз. Лиз лежала на нижней ступени винтовой лестницы, ведущей на второй этаж. Няня утверждала, что все вокруг было залито кровью. Кровь была разбрызгана по потолку и по стенам. Труп Лиз плавал в кровавой луже.

Впрочем, показания няни противоречили заключению американских военных следователей и врачей. Те крови просто не заметили. Согласно материалам вскрытия, у Лиз произошло кровоизлияние в мозг в тот момент, когда она спускалась по лестнице. Смерть наступила почти мгновенно. На последнюю ступень скатился уже труп.

История эта была для американских военных довольно неприятной. Долгого и скандального следствия никто не хотел. Лиз быстро похоронили. Никакого расследования толком проводить не стали.

Через несколько дней обнаружилось завещание покойной. В случае своей смерти Лиз хотела, чтобы ее ближайшие друзья Питерсоны взяли на себя заботу о ее девочках. Как и при каких обстоятельствах это завещание было написано, осталось никому не известно. Его подлинность никто не оспаривал, тем более что особого желания забрать к себе трехлетнюю Маргарет и годовалую Марту никто из родственников Лиз не проявил. Так в семье Питерсонов стало четверо детей: два мальчика и две девочки.

Вскоре после смерти Лиз Рэтлифф семья Питерсонов распалась. Майкл уехал в Америку. Его жена осталась в Германии. К тому времени Майкл стал известным писателем. Его роман о завоевании Вьетнама французами в середине XIX века разошелся крупным тиражом. Он получил серьезный аванс в счет будущей книги и поселился в Дюраме с четырьмя детьми.

Здесь, в Дюраме, в начале девяностых у него начался роман с Кэтлин Этвуд, которая жила на соседней улице. Кэтлин была матерью школьной подруги его приемных дочерей. Через некоторое время они с Майклом и детьми поселились под одной крышей. Дети называли Майкла и Кэтлин папой и мамой. Все, кто их знал, хором утверждали, что это была одна из самых счастливых семей, которую можно себе представить. Кэтлин говорила ближайшим подругам, что в Майкле она нашла любовь всей своей жизни.

Когда в первый раз в фильме появляется фотография Лиз Рэтлифф, зрителю становится не по себе. На фотографии изображена женщина, в точности похожая на Кэтлин. У нее почти такая же прическа, то же выражение лица, та же улыбка. Такое впечатление, что эти две женщины, умершие при одинаковых обстоятельствах в луже крови на лестнице собственного дома, – один и тот же человек. Так зритель попадает на территорию Хичкока.

«Этих двух женщин ничего не объединяет, кроме того, что обе умерли на лестнице… и что обе были наши мамы… и что папа любил их обеих…» – говорит в камеру одна из сестер Рэтлифф. Маргарет и Марта часто появляются в кадре. В основном они молчат. Их по-настоящему жалко. Мать и отца они не помнили. А Майкл Питерсон – последний близкий человек, который остался у них после гибели их приемной матери Кэтлин Питерсон.

* * *

Над черной лестницей дома Питерсонов висел большой постер: черный кот на желтом фоне и красные буквы рекламы парижского кабаре Chat Noir. Все пространство стены под постером было залито кровью Кэтлин. Невозможно поверить, что из человека могло вылиться столько крови. По каким-то соображениям адвокатов кровь не смыли со стен даже через два года после гибели Кэтлин. Лестницу в фильме показывают много раз. И всегда на заднем плане этот плакат.

Фотографию лестницы с черным котом демонстрировал прокурор присяжным. «Если бы только эти стены могли говорить! – восклицал он. – Леди и джентльмены! Эти стены говорят с нами! Кэтлин Питерсон говорит с нами через эти стены! Она вопрошает нас о правде и справедливости!» Этот же постер с черным котом когда-то висел над другой лестницей – в доме Лиз Рэтлифф. И точно так же стены были обрызганы кровью. И точно так же черный кот смотрел на покойницу со стены.

После смерти Лиз Рэтлифф ее тело перевезли на родину и похоронили на фамильном участке на кладбище в Техасе. Через двадцать лет судья Хьюстон принял постановление об эксгумации. Камера фиксирует, как Майкл Питерсон заносит в свой дневник: «Мертвые встают из гробов. Лиз везут обратно из могилы». Экскаватор поднимает из земли каменный саркофаг. Из саркофага достают гроб. Гроб грузят в лимузин дюрамского шерифа. И дальше две тысячи километров путешествия гроба из Техаса в Северную Каролину. В машине шерифа сидит еще кто-то с камерой. И еще одна машина едет за ней и снимает ее снаружи. Это уже road movie внутри хоррора.

Говорить, что игровое кино все больше старается походить на телевизионный репортаж, на документальные фильмы, стало уже каким-то общим местом. Но существует еще и обратный процесс: документальное кино постоянно захватывает жанровые территории, ранее к нему вроде бы не относившиеся. Когда смотришь «Лестницу», часто возникает ощущение какого-то многократного отражения. Все, что там происходит, – это зафиксированная камерой реальность. Но эти события как будто разворачиваются в реальности какого-то другого кино. Причем тот, другой фильм – это что-то вроде Тарантино. Это такая производная от десятка других фильмов, где тоже происходили подобные события. Это имитация имитации.

Одной из главных тем судебного процесса над Питерсоном была тема крови. Действительно, если смерть Кэтлин была результатом несчастного случая, откуда столько крови на лестнице? Обвинение показывало на процессе нечто вроде любительского фильма, кадры следственного эксперимента, проведенного одним из следователей. Следователь вдохновенно стучал палкой по губке, пропитанной красной жидкостью, не то чернилами, не то клюквенным соком. Красные брызги разлетались во все стороны, кровавые пятна оставались на белой стене, на одежде следователя.

В ответ защита приводит крупного судебно-медицинского эксперта, китайца с ужасным акцентом. Вместо клюквенного сока китаец пользуется кетчупом. Он набирает полный рот кетчупа и плюется им на белый лист бумаги, чтобы показать, каким образом покойная выкашляла из себя все это море крови. Немножко кетчупа попадает на присяжных. На их лицах ужас.

Другая тема – тема взбесившегося писателя-убийцы. «Мы здесь имеем дело не с обыкновенным человеком. Мы имеем дело с писателем. Некоторые говорят даже, что и с неплохим писателем. С человеком, который умеет выдумывать истории», – говорит помощник прокурора.

Две сестры Кэтлин, приехавшие на судебное заседание, изучают книги Майкла и окончательно убеждаются, что он убийца. «Секс и насилие идут рука об руку… – наперебой цитируют они роман Майкла. – Животное, впервые почувствовавшее вкус крови, всегда будет хотеть еще. Может быть, ты никогда больше и не убьешь, но у тебя в голове навсегда остается знание о том, как это просто – убить, особое ощущение сексуального возбуждения, сопровождающее то, что ты делал… Быть счастливым означает делать только то, что приносит тебе удовольствие: любить, жертвовать, убивать».

* * *

Следствие длилось почти два года. Суд – еще два месяца. Съемки затянулись. И вот процесс подходит к концу. И вместе с ним фильм. Остается последняя речь адвоката и вынесение приговора. С образом адвоката в фильме вышла некоторая промашка. Перед создателями фильма определенно стояла задача показать этакого Перри Мейсона. Вышел обаятельный жулик, подчистую раздевший своего клиента.

Адвокат Дэвид Рудолф начинает речь. Затем титры на экране: «Три часа спустя». Огромное пятно расплывается под мышкой добротно сшитого адвокатского пиджака. Юг, жарко. Рудолф заканчивает речь, заставив присяжных еще раз прослушать запись звонка Питерсона в скорую помощь: «Пожалуйста! Быстрее! Кого-то… Сюда… Немедленно! Она дышит…» Очень крупный и очень долгий план: слезы на глазах Майкла.

Дальше наступает пятидневное ожидание приговора – ровно столько времени присяжные совещаются, пытаясь вынести единогласное решение. Майкл дожидается решения своей судьбы в собственном доме. Со смерти Кэтлин прошло почти два года. «…Я не знаю этого человека, который сидел на суде и выслушивал все эти вещи, все эти невероятные вещи… и все-таки это был я…» – говорит он. Суд уже закончился, но приговор еще не вынесен.

Так странно видеть, как перед самым вынесением приговора Майкл обсуждает с семьей, что будет, если его все-таки осудят. Ведь это, возможно, самый важный в его жизни разговор. Но он происходит перед камерой. Камера смотрит прямо в лица участников этого разговора. Они в этой сцене немножко артисты. Интересно, была ли эта сцена снята с первого раза? Или все-таки были дубли?

Суд по обвинению в убийстве – это спектакль с гарантированным катарсисом. Надо только дождаться оглашения вердикта: «Леди и джентльмены, мы, присяжные…» И на словах «виновен в убийстве первой степени» сначала как будто ничего не происходит. А потом слова идут дальше, а две девочки в кадре, Маргарет и Марта, приемные дочки Питерсона, начинают плакать.

И каждого присяжного по отдельности спрашивают, и каждый говорит «виновен». И рыдания становятся все громче. И лицо Майкла на удивление спокойно. А у Рудолфа глаза на мокром месте. И даже у прокуроров вид немножко растерянный. В их глазах не торжество победы, вовсе нет, в них – ощущение непоправимого, и к черту этот суд, вообще всякий человеческий суд со всей его бессмыслицей. И Маргарет, и Марта все еще умоляюще смотрят на присяжных, потому что этого не может быть, кто-то же сейчас обязательно передумает, и все будет хорошо…

Майкл Питерсон поворачивается спиной к судье и, обращаясь к семье, которая всего за два ряда от него, а уже не дотянешься, не дотронешься, не обнимешь, несколько раз повторяет: «Все нормально. Все нормально». У него за спиной застегивают наручники. И его уводят от них навсегда. И спектакль заканчивается. Все с шумом поднимаются с мест. Обвинители обнимают друг друга. Адвокаты собирают бумажки, стараясь ни на кого не смотреть. В углу кадра мелькает Пэтти, первая жена Майкла Питерсона, пожилая женщина с немного безумным лицом.

В конце 2011 года главный следователь по делу Майкла Питерсона инспектор Дивер был уличен в профессиональной нечестности. В более чем сорока расследованиях, которые он вел, факты оказались подтасованы. И хотя в деле Майкла Питерсона никаких подтасовок обнаружено не было, судья Хьюстон, судивший на этом процессе, объявил приговор недействительным и постановил, что Питерсон заслуживает нового суда.

Семидесятилетний Питерсон, проведший почти десять лет среди убийц, был выпущен из тюрьмы. Его лицо несколько раз промелькнуло в новостях. Выглядел он довольно бодрым старичком. Интервью он не давал. Готовится к новому процессу, который все никак не начинался.

К новому процессу защита Питерсона выдвинула новую версию гибели Кэтлин – сова-убийца. Согласно этой версии, в ночь на 9 декабря в дом Питерсонов залетела огромная сова. Она напала на Кэтлин наверху темной лестницы и расцарапала ей голову. Истекающая кровью женщина скатилась вниз по ступенькам и умерла от потери крови. Торжествующая сова улетела в открытое окно.

Семь глубоких царапин на черепе Кэтлин напоминают следы от птичьих когтей. Хичкок или Линч? А может, и правда сова? Совы совсем не те, кем они кажутся.

В феврале 2017 года Питерсон сделал «признание Элфорда», то есть признал свою вину, одновременно отрицая, что совершил преступление. За это он был приговорен к 86 месяцам тюрьмы, и поскольку он этот срок отбыл, то его оставили на свободе. Теперь Бог ему судья, а человеческий суд ему больше не угрожает.

В мае 2022 года канал HBO выпустил художественный мини-сериал «Лестница», в котором Питерсона играет Колин Ферт. Не понимаю зачем…

«Снимаем Фридманов». Американская кафка

Одна знакомая сказала мне, что пару дней назад на какой-то вечеринке встретила Джесси Фридмана. Того самого. На меня это почему-то произвело сильное впечатление. Хотя, казалось бы, что тут особенного. Человек давно освободился, живет в Нью-Йорке, ходит на вечеринки… Я тоже мог бы его где-нибудь встретить.

Я представил себе, как знакомлюсь с Джесси, вежливо спрашиваю у него, как дела, заглядываю ему в глаза, и мне стало не по себе. Как будто я виноват перед ним уже тем, что видел фильм.

Я набрал его имя в «Гугле» и нашел его персональную страницу. Книга тюремных мемуаров. Юридические документы. Последние новости о последней апелляции. Новости хорошие: вроде бы появился какой-то просвет; некий судья велел собрать комиссию по перерасследованию дела. Но пока Джесси все еще официальный сексуальный извращенец. Он ходит со специальным браслетом на ноге. Когда хозяева квартир, которые он снимает, узнают, кто он такой, он, как правило, лишается жилья. Чем он в жизни занимается, не совсем понятно. Кажется, в основном бесконечными апелляциями и переапелляциями. И еще пытается помочь таким же бедолагам, как он сам. Для этого он создал специальный фонд, который поддерживает людей, несправедливо обвиненных в сексуальных преступлениях. При желании можно сделать пожертвование в пользу этого фонда. Почему-то я сомневаюсь, что желающих находится много.

Полтора десятилетия назад среди обеспеченных ньюйоркцев стало очень модно приглашать клоунов на дни рождения своих детей. Самым популярным и высокооплачиваемым нью-йоркским клоуном был Силли Билли. Силли носил женскую оранжевую шляпу, огромные желтые очки, широкие лимонные подтяжки и разноцветные клоунские штаны с разными ботинками. Никто в Нью-Йорке не делал такие забавные скульптуры из длинных воздушных шариков. Не было в Нью-Йорке более искусного фокусника. И никто из нью-йоркских клоунов не умел так легко вступать в контакт даже с самыми робкими и застенчивыми детьми.

В обычной жизни Силли Билли был полноватым лысоватым дядечкой ярко выраженной еврейской наружности по имени Дэвид Фридман. Ему принадлежало целое клоунское агентство. Если клиенту был не по карману Силли Билли или в интересующее его время Билли был занят, клиент мог за более умеренную плату заказать Силли Дилли. Или Силли Милли…

Есть такая современная фобия, много раз обыгранная массовой культурой: паническая боязнь клоунов. Называется коулрофобия. Джокер из «Бэтмена», злой клоун Пеннивайз из «Оно» Стивена Кинга. Примеры можно множить. Клоун пугает, как не до конца выросший взрослый, как злой ребенок во взрослом теле. Эта двойственность клоуна делает его посредником между миром взрослых и миром детей. И она же дает ему власть над детьми. Власть, которой он может воспользоваться самым страшным образом.

Эндрю Джареки вряд ли думал о подобных вещах, когда решил снимать кино про Силли Билли. Просто он заказал клоуна на день рождения своей дочери, и этот клоун произвел на него сильное впечатление. Что-то в нем было тревожное, странное, в этом Дэвиде Фридмане. Не так давно Джареки продал свою фирму «Мувифон» за триста пятьдесят миллионов долларов. Фирма была в некотором роде связана с кино. Очень простая идея: по телефонному звонку можно было узнавать расписание сеансов в кинотеатрах. К тому же брат Джареки был известным режиссером-документалистом. Не особенно представляя себе, чем ему дальше в жизни заниматься, Эндрю решил тоже сделать какой-нибудь фильм. Идей у него не было, а тут подвернулся этот клоун. Уже записывая первое интервью с Силли Билли, Эндрю вдруг понял, что нашел золотую жилу.

Фильм «Захват Фридманов» (Capturing the Friedmans) устроен, как луковица. Снимаешь один слой, а за ним другой. Можно смотреть «Захват Фридманов» как чисто документальное кино. Как документ. И тогда это будет история о массовой «педофильской» истерии, которая охватила Америку в семидесятые – восьмидесятые. Можно увидеть в этом фильме свидетельство о несовершенстве судебной и правоохранительной системы. Всякой системы, где одни люди судят других.

Следующий слой: террор, процессы тридцатых годов, «расстрелять, как бешеных собак», инквизиция. Жертвы раскаиваются в несовершенных преступлениях. И не просто раскаиваются. Верят, что они их совершали. По крайней мере, в мыслях. Еще глубже – классическая «американа». История обезумевшей субурбии. Американская «кафка», как она есть. Следующий слой: фильм в фильме. Кино про кино, которое главные герои снимают о самих себе. Вернее и страшнее – снимают фильм о том, как неумолимая машина, под которую они попали, перемалывает их в порошок между своими шестеренками. А в самой сердцевине – несостоявшееся кино о грустном нью-йоркском клоуне Дэвиде Фридмане, Силли Билли. Дальше пустота. Только навсегда испуганные глаза Джесси Фридмана под толстыми стеклами очков.

* * *

У Арнольда и Элейн Фридман было трое сыновей: Дэвид, Сет и Джесси. Семья жила в небольшом процветающем городке Грейт-Нек, в часе езды от Нью-Йорка. Арнольд работал учителем физики в местной школе. В молодости Арнольд оставил научную карьеру, пытаясь стать профессиональным музыкантом. У него не получилось, но зато в свободное от работы время он стал давать детям уроки игры на фортепьяно. Когда в восьмидесятые в моду вошли персональные компьютеры, он открыл в подвале своего дома компьютерный класс для школьников. Класс пользовался большой популярностью. Каждый год в него записывалось около сотни детей. На уроках Арнольду помогал его семнадцатилетний сын Джесси.

К моменту начала истории Дэвид и Сет давно уехали из дому и жили своей отдельной взрослой жизнью, но часто приезжали домой. Сыновья боготворили отца. Мать же всегда чувствовала себя немножко на отшибе. Дети и муж как будто не до конца принимали ее в свою мужскую компанию. Эта невключенность матери была главной причиной конфликтов в очень благополучной и очень социально вписанной семье. Во всяком случае, так до поры до времени казалось сыновьям.

Общим увлечением была киносъемка. Все постоянно друг друга снимали на любительские камеры. От несуществующей ныне семьи остался большой архив. Десятки часов: семейные вечеринки, поездки на море, маленький Джесси в манежике, ежегодные пасхальные ужины и День благодарения в кругу родственников. Этот архив Дэвид Фридман передал начинающему режиссеру Эндрю Джареки. В сущности, он ничем не отличается от большинства подобных архивов. За исключением последней части. Съемки 1984–1988 годов стали основой фильма Джареки. Все остальное – телевизионная хроника, интервью с участниками событий, авторские пейзажные зарисовки из серии «одноэтажная Америка» – только комментарии.

* * *

Дэвид Фридман сидит на кровати поверх одеяла. На нем белые майка и трусы. На вид ему лет двадцать пять. В углу экрана дата: 18 ноября 1988 года. Дэвид смотрит в камеру и делает неуверенный приветственный жест рукой. Он говорит: «Это личная ситуация между мной и мной. Между тем, кто я сейчас, и мной в будущем. Поэтому выключите это. Не смотрите. Это личное. Если вы… О господи…» Вдруг он взрывается: «Если вы е… ные менты, идите на х..! Потому что вы все говно!»

* * *

В нулевых годах человек стал объектом практически непрерывающейся съемки. Видеокамеры установлены чуть ли не на каждом перекрестке, во всех общественных зданиях, на каждом мобильном телефоне. Неудивительно, что в это время было снято несколько значительных фильмов, в которых герои становятся объектами подсматривания. Достаточно вспомнить «Скрытое» Ханеке, «Красную дорогу» Арнольд, «Жизнь других» фон Доннерсмарка. Можно сказать, что вуайеризм был одной из главных кинотем нулевых. «Захват Фридманов» уникален тем, что во время съемок зрительский вуайеризм не подразумевался. Это своего рода селфи для самого себя.

Отчаянная просьба Дэвида направлена в пустоту, в черный объектив видеокамеры. Вряд ли в ответ на нее хоть кто-то вышел из кинозала или выключил плеер. Жизнь Дэвида Фридмана была в тот момент страшнее любого кошмара. Но и в самом страшном кошмаре ему вряд ли могло прийти в голову, что сотни тысяч людей будут смотреть на то, как он умоляет их не смотреть. Есть фильмы, нарушающие табу тем, что они показывают. Но «Захват Фридманов» заставляет зрителя нарушать табу просто самим актом смотрения. Потому что на это нельзя смотреть. Это не просто слишком личное, это слишком мучительно-чудовищное. Демонстрация «Фридманов» в чем-то сродни публичной казни. И вот как раз это в нем самое интересное.

* * *

В 1984 году на адрес Арнольда Фридмана была отправлена посылка из Нидерландов. Посылка содержала журналы с детской порнографией. Таможня переправила посылку в полицию. Полиция решила поймать его за руку. Агент полиции написал Фридману письмо от имени коллекционера детской порнографии. Предложил обменяться литературой. Завязалась переписка. Через некоторое время агент, переодетый в почтальона, позвонил в дом Фридманов и передал хозяину толстый конверт. В конверте был журнал. Арнольд взял конверт и расписался. Через час к нему с обыском нагрянула полиция. В его кабинете была найдена стопка порнографических журналов с фотографиями детей. Арнольда в наручниках увели в тюрьму.

Массовая истерия, связанная с педофилией, началась в Америке примерно в конце семидесятых годов, а к середине восьмидесятых достигла своего апогея. Именно на это время приходятся самые громкие уголовные процессы над работниками детских садов, которые якобы вступали в сексуальный контакт со своими подопечными, над школьными учителями, которые вовлекали своих учеников в некие «сатанические» ритуалы, связанные с сексом.

Свидетельства, как правило, добывались на основе «теории репрессивной памяти». Предполагалось, что ребенок вытесняет страшные вещи, которые с ним происходили. Чтобы психика ребенка не была безнадежно травмирована на всю жизнь, ему надо помочь их вспомнить. Детям рассказывали, что предположительно могли с ними делать, и просили их подтверждения. Часто дети «вспоминали». В тех случаях, когда это не работало, их вели к гипнотизеру, чтобы пробудить вытесненную память.

Фридмана продержали в тюрьме одну ночь и отпустили под залог. Но к этому моменту следствие всерьез заинтересовалось его компьютерными классами. Городок Грейт-Нек был поделен на участки, в каждом из которых жили ученики Фридмана. Следователи стали методично ходить из дома в дом и беседовать сначала с родителями («Мы вынуждены вам сообщить, что, возможно, с вашим ребенком произошло что-то ужасное!»), а затем с детьми («Мы знаем, что в твоем классе происходили страшные вещи; ты должен нам рассказать, что с тобой делал мистер Фридман»).

Второй раз Фридмана пришли арестовывать накануне Дня благодарения. Но теперь у полиции было два ордера на арест. Они пришли за Арнольдом Фридманом и его семнадцатилетним сыном Джесси. Джесси присутствовал в качестве ассистента почти на всех компьютерных уроках. По версии следствия, он не мог не участвовать в тех безобразиях, которые там происходили. Многие дети это подтвердили. Некоторые утверждали, что Джесси был даже гораздо более жесток и активен, чем Арнольд.

На этот раз полицию сопровождали телекамеры и десятки репортеров. Дом был взят в плотное кольцо. В это время к дому подошел человек, одетый клоуном. Он стал кричать, что он Дэвид, сын Арнольда Фридмана, что он приехал к родителям на День благодарения. Он требовал, чтобы его пропустили внутрь. Его не пускали.

Телевизионщики заинтересовались шумом и стали наводить на него свои камеры. И тогда клоун достал из чемодана белые мужские трусы, натянул их себе на голову и закричал: «Посмотрите на меня, я задница! Мой отец ни в чем не виноват!» Так Дэвид хотел спрятать от съемки свое лицо. Эти кадры сохранились в телехронике и вошли в фильм.

* * *

Арнольд Фридман был педофилом. Он испытывал сексуальное влечение к маленьким мальчикам и не отрицал это во время процесса. Никто никогда не узнает, вступил ли он хоть раз в жизни в сексуальный контакт с ребенком. Согласно его письму журналистке Дебби Натан, когда Арнольду было тринадцать лет, он соблазнил своего восьмилетнего брата, и эти отношения продолжались в течение нескольких лет.

Интервью с братом есть в фильме. «Я ничего не помню, – говорит тот. – Совсем ничего. Может быть, когда-то должны открыться какие-то двери в мою память. Но хорошо бы эти двери поторопились. Потому что вообще-то мне уже шестьдесят пять, и очень скоро мне уже будет все равно». И он хлопает себя ладонью по лысой голове.

В своем письме Арнольд говорил, что у него было несколько романов с одноклассниками и что он так и не вырос из своих детских отношений. Это тревожило его настолько, что, когда у него стали рождаться сыновья, Арнольд начал беспокоиться, что он может с ними что-нибудь сделать. Он обратился к психотерапевту, но тот его успокоил: «У вас всё под контролем!» Если верить Арнольду, он не удержался один-единственный раз: на летнем отдыхе он оказался в лодке с двумя мальчиками, детьми своего друга. Но что там произошло на самом деле, никто не знает. Мальчики никому ничего не рассказали. Возможно, это просто была его фантазия.

Единственным неопровержимым доказательством педофильской активности Арнольда была стопка порнографических журналов, спрятанная у него в кабинете. «Он любил картинки», – говорит его бывшая жена в интервью для фильма. Очевидно, что этот человек жил под тяжестью страшного чувства вины. И что его младший сын Джесси косвенно оказался жертвой не только тайного порока своего отца, но и попытки отцовского искупления.

Обвинения, предъявленные Арнольду и Джесси Фридманам, поражали своей колоссальностью и абсурдностью. Сотни изнасилованных мальчиков. Коллективные игры в лягушек, во время которых Арнольд и Джесси заставляли голых детишек прыгать на четвереньках по классу в то время, как они запрыгивали сверху то на одного, то на другого. Согласно обвинению, сперма и кровь стекали по голым детским телам. Крики, рыдания, просьбы о пощаде.

И при этом за несколько лет существования компьютерных классов ни один ребенок ни разу ни на что не пожаловался. И ни один родитель ничего не заметил. И десятки детей, закончив один курс, записывались на новый. Трудно представить себе, что кто-то мог поверить в этот бред. Но такой была общая обстановка в стране. Медиа нагнетали истерику. Дети вспоминали под гипнозом все более страшные подробности. Как рассказывал один из родителей, жители городка стали идентифицировать себя в качестве жертвы. И если твой ребенок не признавал себя жертвой, он был не со всеми.

Во время подготовки к судебному процессу над отцом и младшим сыном Фридманы продолжали снимать себя на кинокамеру. Как и должно было случиться, семья треснула в самом слабом месте. Все трое сыновей безоговорочно поддержали отца, свято веря в его полную невиновность. Мать, которая прожила с мужем тридцать лет, ничего о нем не подозревая, осталась одна в своей обиде, в своем горе. Из интервью с Элейн, снятых почти через двадцать лет после всех этих событий, очевидно, что она так и не простила мужа. С ее точки зрения, даже если Арнольд и не совершил ничего такого, в чем его обвиняют, он все равно заслужил наказание. И сыновья отвернулись от нее как от предательницы. Камера холодно регистрирует расширяющуюся трещину между Элейн и остальными Фридманами. Несколько эпизодов семейных скандалов вошли в фильм, и смотреть их невыносимо.

Перед Арнольдом Фридманом стоял выбор: либо довести дело до суда присяжных, на котором его будут судить вместе с Джесси, либо сознаться в преступлениях, которые он не совершал. Адвокат говорил Арнольду, что перед присяжными у него мало шансов, но заодно он утащит на дно сына, и поэтому лучше признаться. Элейн придерживалась того же мнения. Сыновья были против, они требовали от отца сопротивления. Но Арнольд к тому моменту был уже полностью сломленным человеком. И, кажется, он в самом деле хотел искупления. И все это зафиксировано камерой.

Так получилось, что главной темой фильма оказалось ложное искупление. Вернее, его полная невозможность. Незадолго до признания Арнольд застраховал свою жизнь в пользу Джесси. Страховка покрывала самоубийство, которое клиент мог совершить не раньше, чем через два года после покупки полиса. Своего рода премия за самоубийство. Все это можно было бы назвать замечательным сценарным ходом. Только кто тут сценарист?

В ночь перед отъездом Арнольда в тюрьму сыновья устроили ему что-то вроде прощального ужина. Всем было понятно, что Арнольд не вернется никогда. Однако Дэвид, Сет и Джесси не хотели поминок по живому отцу. То, что происходило у Фридманов в эту ночь, было в первую очередь киносъемкой. При включенной камере Арнольд, Дэвид, Сет и Джесси, обнявшись, танцуют канкан. Крупный план Арнольда. «Я еще здесь! – говорит он. – Пока…» Дэвид притащил разный клоунский реквизит. Арнольда обвесили воздушными шариками. «Я еврейский птеродактиль!» – кричит Арнольд, размахивая шариками, как крыльями. Птеродактили – драконы, которые пожирают детей. Евреи приносят в жертву христианских младенцев. Этого не может быть в реальности. Это кино.

Арнольд думал, что жертвует собой ради сына. Но случилось то, чего он больше всего боялся. Он окончательно утащил сына на дно. После того как отец отправился в тюрьму, прокуратура предъявила Джесси больше двухсот пятидесяти обвинений в сексуальных преступлениях против детей. Только изнасилований в списке было около сотни. Судья пообещала, что за каждое из преступлений, в котором присяжные найдут его виновным, он получит отдельный срок. Трех обвинений из двухсот пятидесяти было достаточно, чтобы отправить его в тюрьму на всю жизнь. Его отец признал себя виновным. На всех уроках он был вместе с отцом. Шансов перед присяжными у Джесси не было никаких.

Прокуратура предложила ему покаяться в нескольких преступлениях. Это давало Джесси возможность избежать суда присяжных. Учитывая его молодость, он мог ожидать некоторого снисхождения со стороны судьи. Особенно если рассказать о том, как отец насиловал его с раннего детства, а потом, когда он вырос, заставлял участвовать в насилии над другими маленькими мальчиками. Братья умоляли не соглашаться. Мать уговаривала сдаться. Она хотела спасти сына.

Джесси было девятнадцать лет. Он был насмерть перепуганным подростком, которого собирались упечь в тюрьму навсегда по чудовищным, ни с чем не сообразным обвинениям. Ему хотелось оставить себе надежду хотя бы на немножко жизни. Пусть даже эта жизнь наступит очень нескоро. Джесси пошел сдаваться. Братья снимали его по дороге в суд, в зале суда и в перерыве между заседаниями.

В одном из перерывов Джесси выбежал из зала и стал танцевать на ступеньках суда перед кинокамерой. Это было продолжением кино. В какой-то момент съемка была прервана. На братьев Фридманов напала толпа родителей «пострадавших» детей. Государственные обвинители видели этого танцующего длинноволосого, похожего на Ринго Старра мальчика из окон своего офиса. Через полтора десятка лет они взволнованно рассказывали об этом Эндрю Джареки. Какими же нужно было быть монстрами, чтобы после всего содеянного…

* * *

Вскоре после того, как Джесси был посажен в тюрьму, карьера его старшего брата Дэвида Фридмана стремительно пошла вверх. Через несколько лет из простого уличного клоуна он превратился в солидного владельца клоунского агентства и самого желанного гостя на праздниках детей обеспеченных ньюйоркцев. Он стал чем-то вроде городской достопримечательности, и в 1994 году «Нью-Йоркер» опубликовал про него большую статью.

Арнольд Фридман покончил с собой в тюрьме через два года после посадки. На сайте Джесси Фридмана опубликована глава из книги его тюремных мемуаров. В ней он рассказывает, как его из тюрьмы возили на похороны отца. Джесси Фридман вышел из тюрьмы через тринадцать лет и получил деньги, полагающиеся ему по страховке. Это была не очень большая сумма, но, вероятно, она ему помогла. Особенно в первое время.

Фильм «Захват Фридманов» вышел в 2003 году. Он был принят на ура критикой и победил на фестивале «Сандэнс». Но «Оскаров» не получил – из-за того, что тема была слишком скользкая. Организаторы испугались реакции многочисленных объединений по борьбе с педофилией.

Кстати, на пресс-конференции Эндрю Джареки сказал, что у него нет ответа на вопрос о виновности или невиновности Фридманов. Поскольку фильм отвечал на этот вопрос абсолютно однозначно, его заявление было воспринято большинством как чистая реклама. В последние годы фильмы о вечно ускользающей истине заметно популярнее тех, которые истину доказывают. Начинающий режиссер явно хотел попасть в струю.

Название картины Capturing the Friedmans можно перевести по-разному – и «Ловим Фридманов», и «Сажаем Фридманов», и в то же время «Снимаем Фридманов». В начале фильма на вступительных титрах исполняется песенка Джонни Рассела и Вони Мориссон «Играй естественно» (Act Naturally). Эту песенку когда-то прославили своим исполнением «Битлз»: «Они собираются снять меня в кино. Они будут делать из меня большую звезду».

После выхода фильма Дэвида Фридмана перестали приглашать на детские дни рождения. Он вынужден был поменять фамилию. В последнее время он сосредоточился на выступлениях для взрослых. Журналистке из «Нью-Йоркера» в 1994 году он сказал: «Вот главные вопросы, которые я себе все время задаю: если имеешь дело с таким количеством детей, что это значит? Смогу ли я когда-нибудь понять, как сделать узнаваемого Барни из воздушного шарика? И в чем смысл жизни?»

«Народ против О. Джея Симпсона». Невыученный урок

Восьмого ноября 2016 года главную страницу сайта «Нью-Йорк таймс» украшало что-то вроде полукруглой цифровой шкалы, как бывает на весах. Положение стрелки на этой шкале соответствовало шансам кандидатов на победу в данный момент. Поворот стрелки вправо – побеждает Клинтон, влево – Трамп. Примерно до восьми часов вечера стрелка была повернута вправо почти до упора. Шансы Клинтон оценивались в 85–87 %. Но было понятно, что оставшиеся проценты – чистая условность. В либеральной, образованной Америке в победе Клинтон почти никто не сомневался.

Начиная с восьми часов вечера стрелка начала медленно, а потом все быстрее и быстрее поворачиваться влево. Когда в девять она указала на верхнюю точку циферблата (шансы 50/50) и в убыстряющемся темпе продолжила свое движение справа налево, я отключил телевизор и вырубил компьютер. Выборы для меня закончились.

Я не испытал шока. Я был готов именно к такому исходу. Я представил себе, как выглядят сейчас лица большинства моих друзей и знакомых. С каким изумлением, с каким неподдельным ужасом они сейчас вперились в экраны своих телевизоров. Их мир рушится у них перед глазами. А они все не могут поверить. Не могут поверить. Впервые в жизни я видел такие лица двадцать лет назад. В день окончания суда над О. Джеем Симпсоном.

* * *

Осенью 1995 года я работал в одной финансовой компании, располагавшейся в центре Бостона. Был вторник, рабочий день, обычное октябрьское утро, один из первых моих рабочих дней. Мои коллеги сидели, уткнувшись в свои мониторы. Вдруг все как по команде повскакивали с мест и устремились к выходу. Я решил, что это какая-то пожарная тревога, и побежал вслед за остальными. На нашем этаже находилось корпоративное кафе. Там на стене висел включенный телевизор. Перед ним сгрудилась целая толпа, все сотрудники фирмы. Я не мог разглядеть, что там показывают, только слышал монотонный женский голос. Я разобрал два последних слова – not guilty («невиновен»). И тут все стоящие перед телевизором издали что-то вроде общего восклицания. Какой-то коллективный «ах». И я увидел, как у людей в буквальном смысле опускаются лица.

Нечто подобное мне потом пришлось увидеть еще только один раз, через шесть лет, когда я работал уже в другом месте; все тоже собрались перед телевизором и смотрели, как второй самолет врезается в башню. Но то событие я пережил вместе со всеми. А тут мне буквально хотелось рассмеяться. К тому моменту я уже сообразил, что речь идет о суде над каким-то не то футболистом, не то киноактером. Его подозревали в том, что он зарезал свою бывшую жену и ее любовника. Обычная любовная история.

Этого футболиста все звали O. J. Странное такое имя. Как на коробке с апельсиновым соком. Я слышал, что процесс длился уже почти год. Невозможно было жить в стране и о нем не слышать. Репортажи из зала суда и комментарии экспертов транслировали чуть ли не из каждого электрического утюга. Тем не менее я относил это все к таблоидной культуре, брезгливо морщился и не обращал внимания.

Я даже пропустил знаменитую погоню за белым «Фордом-Бронко». Когда O. J. должны были арестовать, он вместо того, чтобы сдаться полиции, сел в свой белый «Форд-Бронко» и укатил на нем в неизвестном направлении. Его «Бронко» быстро вычислили. А потом десяток полицейских машин преследовал его в течение восьми часов. Но остановить боялись. Полицейские знали, что у O. J. был с собой пистолет. А что, если знаменитость выстрелит себе в голову при попытке ареста? Никто не хотел с этим связываться.

На дорогах вокруг Лос-Анджелеса всегда пробки, поэтому все происходило очень медленно. Вдоль шоссе стояли ряды зрителей, которые приветствовали «Форд-Бронко» восторженными криками. А сверху летали вертолеты и передавали все это безобразие в прямой эфир. Восемь часов подряд по всем американским каналам ничего не показывали, кроме этой абсурдно-минималистской погони. Как впоследствии стало ясно, она положила начало эпохе reality show. Ее смотрело больше 95 миллионов человек. Телерекорд. Меня среди этих людей не было.

Зато больше, чем через год, в октябре 1995 года, стоя в толпе моих ошарашенных коллег, я вдруг начал понимать, что происходит нечто серьезное. В то время в таких компаниях, как моя, индийцев и китайцев работало еще очень немного. Преобладали белые лица. И в глазах их читался немой вопрос: «Как такое может быть и как теперь жить дальше?» А наш единственный афроамериканский сотрудник, крупная симпатичная жизнерадостная тетка родом с Ямайки, разрыдалась и громко сказала: «Мне в первый раз в жизни стыдно за то, что я черная!» И все отвлеклись от телевизора и бросились ее утешать.

В тот день страна почти перестала работать. Впоследствии было подсчитано, что падение производительности труда всего за один этот день стоило экономике США почти полумиллиарда долларов. Резко сократилась торговля на Нью-Йоркской бирже. Почему-то упало потребление воды, как если бы люди в тот день меньше мылись и ходили в туалет.

Для стороннего наблюдателя это казалось по меньшей мере странным. В конце концов, речь шла всего лишь об уголовном процессе. Всего лишь о судебном приговоре. Мало ли бывает несправедливых приговоров? Мало ли преступников избегает ответственности и выходит на свободу? И, если уж на то пошло, разве так уж редко мы узнаем о том, как невиновный, увы, оказался за решеткой или был даже казнен?

Впоследствии практически все историки и комментаторы процесса объясняли эту странную завороженность Америки именно этим судом чисто расовыми причинами. Чернокожий красавец О. Джей Симпсон, выращенный матерью-одиночкой в одном из беднейших кварталов Сан-Франциско и ставший популярнейшим спортсменом, миллионером и кинозвездой, был несомненным героем черной Америки. И подавляющее большинство афроамериканцев воспринимало этот процесс как суд над всеми чернокожими. Они были уверены, что обвинения сфабрикованы расистами. Ну или часть обвинений. После вынесения оправдательного приговора по всей стране прошли стихийные демонстрации афроамериканского населения. Чернокожая Америка праздновала победу.

Между тем в стране практически невозможно было встретить ни одного белого, который бы сомневался в виновности Симпсона. И белая Америка не могла взять в толк: что происходит с этими людьми? Как можно ликовать по поводу оправдания очевидного убийцы? Как вообще можно ТАК не видеть очевидного? ТАК думать? Стало понятно, что картины мира у граждан одной и той же страны, их отношение к фактам, их моральные оценки, их восприятие реальности могут быть абсолютно перпендикулярны.

Тогда это все объясняли расовыми проблемами. Но через двадцать лет Америка окажется перед лицом гораздо более серьезного раскола. И события вокруг того громкого процесса покажутся чем-то вроде невыученного урока. Тогда разделительная черта пролегла между белым большинством и черным меньшинством. Но через двадцать лет, во время президентской избирательной кампании, не менее глубокая трещина разделит страну почти ровно пополам.

Утром 9 ноября 2016 года половина страны проснулась в состоянии глубокого шока. В Америке, в самой демократической, в самой свободной стране на свете, оказалось достаточно избирателей для того, чтобы избрать в президенты очевидного лгуна, развратника, расиста, вульгарного хама с замашками будущего диктатора. Достаточно граждан, готовых проголосовать против собственных экономических интересов, вопреки, кажется, самоочевидному факту, что такое голосование ставит страну, да и весь мир на грань страшной катастрофы. И половина страны в ужасе задается вопросом: «Да как они ТАК могли?»

Время разметало последние остатки сомнений в виновности Симпсона. Его процесс стал хрестоматийным примером того, как легко может отказать одна из незыблемых основ либеральной демократии – независимая судебная система. На глазах у всей страны независимый суд присяжных вынес вопиюще несправедливое и аморальное решение. А в 2016 году что-то подобное произошло с американскими выборами.

* * *

Одновременно, как по какому-то совпадению, снова вспыхнул интерес к судебному процессу двадцатилетней давности. На телеэкраны вышел восьмичасовой документальный фильм Эзры Эйдельмана O. J.: Made in America – несомненно, лучшее документальное кино 2016 года. Была переиздана во всех отношениях замечательная книга Джеффри Тобина The Run of His Life: The People v. O. J. Simpson, написанная по следам процесса. А на базе этой книги вышел мини-сериал The People v. O. J. Simpson: American Crime Story, в котором события, происходившие вокруг и на самом процессе, были воспроизведены с документальной точностью. Сериал очень качественный, и смотреть его интересно. К тому же он очень познавателен с исторической точки зрения, так как практически ни в чем не уклоняется от реальных событий.

* * *

Они были удивительно красивой парой – темнокожий атлет О. Джей Симпсон, похожий на крупного породистого хищника, пантеру или тигра, и яркая длинноногая блондинка Николь Браун. Когда они познакомились, Николь было восемнадцать. Она работала официанткой. О. Джей был в два раза старше. Они стали парой и поженились незадолго до рождения их первого ребенка.

Их семейная жизнь была ужасна. Ревность, скандалы, драки. О. Джей избивал Николь. Известно как минимум восемь случаев, когда Николь в страхе за свою жизнь вызывала полицию. Но О. Джей поддерживал прекрасные отношения с местными полицейскими. Он разрешал им пользоваться своим бассейном, устраивал у себя дома вечеринки для полицейских. И лос-анджелесская полиция неизменно заминала дело. Да и Николь неизменно отказывалась давать показания против мужа на следующий же день после очередного инцидента. Жертвы домашнего насилия часто так себя ведут.

Уголовное дело против Симпсона было заведено всего один-единственный раз. Но и тогда Симпсон отделался легким приговором – общественными работами. Он этот приговор спокойно проигнорировал. И никто ему за это ничего не сделал.

И все-таки в какой-то момент чаша терпения Николь переполнилась. За несколько лет до своей гибели она развелась с Симпсоном. Ее новый дом находился всего в нескольких минутах езды на машине от его особняка. Они продолжали поддерживать довольно тесные отношения. С одной стороны, Николь целиком зависела от его денег. А с другой – она постоянно жаловалась своим друзьям на его ревность, преследования, непрекращающиеся угрозы. Говорила, что продолжает опасаться за свою жизнь.

В ночь на 13 июня 1994 года собака Николь привела соседей на порог ее дома. Там соседи обнаружили два трупа. Один принадлежал хозяйке дома, другой – молодому мужчине. Трупы буквально плавали в лужах крови. Фотографии с места преступления, которые потом предъявили на суде, выглядели очень страшно. На втором этаже дома мирно спали двое детей Симпсона и Николь. Мальчик и девочка. От дома к ограде вели кровавые следы. Рядом с трупами нашли вымазанную в крови левую перчатку.

Полицейские следователи отправились к Симпсону, чтобы оповестить его о случившемся. Хозяина дома не оказалось. Ночью он отправился в Чикаго. Его самолет улетел через два часа после предполагаемого времени убийства. Зато на территории особняка были обнаружены следы крови. В спальне O. J. валялся окровавленный носок. Пятна крови обнаружились на двери и на приборной панели припаркованного около дома «Форда-Бронко», принадлежащего Симпсону.

А на участке, в двух шагах от дома, валялась правая перчатка, парная к той, что была найдена на месте убийства. Перчатка тоже была измазана кровью. Анализ ДНК с почти стопроцентной вероятностью показал, что кровь принадлежит Симпсону и двум жертвам. Когда наутро Симпсон вернулся из Чикаго, все увидели глубокий порез на его большом пальце. Внятно объяснить, где и когда он порезался, Симпсон не смог.

* * *

Редко случается так, чтобы предполагаемый преступник оставил такое количество улик. Для прокуратуры Лос-Анджелеса это был судебный процесс, который невозможно было проиграть. Первоначально судебный процесс должен был проходить в Санта-Монике. Это благополучный белый пригород Лос-Анджелеса. Следовательно, и состав коллегии присяжных (присяжные набираются среди жителей того района, в котором проходит процесс) должен был быть по преимуществу белым. Но затем по техническим причинам суд перенесли в Даунтаун. В Даунтауне Лос-Анджелеса проживают в основном афроамериканцы, и состав коллегии обещал быть совершенно другим. Но прокуратура не возражала против такого переноса. Прокуроры были слишком уверены в успехе.

Главным обвинителем была назначена Марша Кларк, амбициозный и высокопрофессиональный прокурор. На ее счету было множество процессов, выигранных в Даунтауне. Ее коньком были преступления, связанные с домашним насилием. Она была уверена, что знает подход именно к присяжным-афроамериканцам, в особенности к женщинам. На всякий случай вторым прокурором назначили Криса Дардена, не столь опытного, но тоже вполне квалифицированного прокурора-афроамериканца.

Адвокат Симпсона Роберт Шапиро нанял команду, состоящую из лучших криминальных адвокатов того времени. Звездой этой команды был Джонни Кокран. Он был талантливым адвокатом. Но по призванию это был выдающийся демагог и шоумен. Телевидение его обожало. Главным его козырем была «расовая карта». Почти все свои громкие процессы он сводил к преследованию афроамериканцев. Даже если его подзащитными были белые. Например, один раз он выступал адвокатом белого шофера-дальнобойщика, которого четыре чернокожих хулигана вытащили из грузовика и избили до полусмерти. Успевшие подъехать полицейские спасли ему жизнь. Тем не менее Кокран добился материальной компенсации именно от лос-анджелесской полиции. Он доказал, что его клиент пострадал оттого, что полиция из чистого расизма плохо патрулирует черные районы города.

Трудно не заметить какое-то внутреннее сходство между Хиллари Клинтон и Маршей Кларк, между Трампом и дуэтом Симпсона и Кокрана. Это противостояние квалифицированной, профессиональной, но совсем не обаятельной, не телегеничной женщины и демагога, шоумена, celebrity через двадцать лет оказалось главной интригой президентских выборов.

Интересно, что непосредственно перед судебным процессом прокуратура наняла опытного судебного психолога, консультанта по присяжным. Психолог предсказал, что присяжные будут симпатизировать Симпсону. Они увидят в нем символ черной мужской силы в мире, в котором доминируют белые. А Марша Кларк в их глазах предстанет белой «сучкой», кастрирующей черного мужчину. Та же «психосексуальная» причина во многом объясняет симпатии белой «деревенской» Америки к Трампу и ненависть к Клинтон. Если поставить на место черных мужчин белых, которые чувствуют себя «преследуемым меньшинством» в «собственной» стране, а на место Марши Кларк – Хиллари Клинтон, которую как и кто только ни обзывал, мы получаем на удивление похожую картину.

* * *

Процесс над Симпсоном длился десять месяцев, с января по октябрь 1995 года. В то время телевидение только осваивало жанр reality show, этого странного гибрида мыльной оперы, ежедневных новостей и спортивного соревнования. Reality show – это классическая мыльная опера, которая происходит «на самом деле». Там задействованы реальные персонажи. Каждый очередной выпуск reality show – это «как бы новости» о том, что случилось с персонажами со времени прошлого выпуска. Или это прямой эфир в режиме кабельного новостного канала. Такой формат еще больше задевает зрителя. А главную интригу очень часто создает элемент соревнования. Победителя определяет либо зрительское голосование (демократические выборы), либо специально отобранное жюри (суд присяжных).

Судебный процесс над celebrity Симпсоном оказался одним из первых reality show в истории телевидения. Но здесь важно то, что усилиями адвокатов Симпсона, умело манипулирующих массмедиа, и при попустительстве судьи транслируемый в прямом эфире судебный процесс оказался для всех развлекательным зрелищем.

Нечто подобное произошло в прошлом году с американскими президентскими выборами, на которых победил Дональд Трамп – звезда популярнейшего reality show «Apprentice». В огромной степени победа этого очевидного лгуна и мошенника над квалифицированным, но не харизматичным, «скучным» кандидатом объясняется тем, что ему удалось навязать выборам формат reality show. Двадцать лет назад это получилось у адвокатов Симпсона. Технология, по которой действовали тогда адвокаты, была для того времени передовой, а сейчас, кажется, превращается в мейнстрим.

* * *

Если попытаться одним словом охарактеризовать выборы 2016 года, то, наверное, самым подходящим будет слово «цирк». Их главный сюжет состоял в том, что Дональд Трамп, подобно фокуснику, современному Гудини, постоянно выкручивался из самых немыслимо-безнадежных для любого другого кандидата ситуаций, одновременно меняя устоявшиеся десятилетиями правила игры. И самое главное: он, подобно коверному клоуну, умудрялся постоянно превращать сам процесс выборов во что-то несерьезное и абсолютно неприличное.

Один мой знакомый адвокат рассказывал, как разыгрывал со своими сокурсниками судебные процессы, учась в адвокатской школе. Однажды они придумали такой процесс, где вместо адвокатов на одной из сторон выступает клоун. И на любые аргументы противоположной стороны этот клоун отвечает идиотскими трюками. Адвокаты противоположной стороны все время апеллируют к судье: «Ваша честь, мы не можем так работать! Наш оппонент – клоун!» Но судья их игнорирует, и вся их тщательная подготовка к процессу идет насмарку. И адвокаты начинают неосознанно подыгрывать клоуну, вовлекаются в процесс. И это уже не суд, а цирк, в котором и они теперь клоуны. А как же удивительная шевелюра Дональда Трампа напоминает клоунский парик!

«Это не суд, а цирк!» – постоянно жаловалась Марша Кларк. Для нее главная звезда симпсоновской команды – адвокат Джонни Кокран – выглядел клоуном в своих полосатых костюмах и огромных, немыслимо ярких галстуках. А его способность заставить присяжных игнорировать очевидные факты и сосредоточиваться на каких-то совершенно неважных и несерьезных аспектах дела представлялась ей чистой клоунадой. Но она не осознавала, насколько само участие в подобном процессе превращало ее в клоуна. Против цирка она была бессильна. Цирк побеждал.

Вот удивительное зеркальное совпадение. Во время республиканских дебатов сенатор Рубио заявил, что у Трампа маленькие руки, намекая на размер трамповского пениса. Как обиженный в лучших чувствах, Трамп стал горячо доказывать, что и руки у него нормальные, и член о-го-го какой. Но все забыли, как один из адвокатов Симпсона, Ли Бейли, притащил на одно из заседаний перчатку, чтобы показать, как детектив Фурман мог пронести окровавленную перчатку к особняку Симпсона, спрятав ее в носке. Перчатка была маленького размера, и Марша Кларк немедленно заявила, что адвокат покупал ее на собственную руку, и чуть не подмигнула при этом присяжным. А адвокат бросился отстаивать свое мужское достоинство.

Или вот один из самых ярких эпизодов предвыборной кампании: знаменитая видеозапись, в которой Трамп хвастается своей милой привычкой хватать понравившихся ему женщин за гениталии. Все думали, что это признание окончательно лишает его шансов на победу. А вот во время суда над Симпсоном сестра Николь Браун, выступавшая в качестве свидетеля от обвинения, рассказала, как однажды в роскошном переполненном ресторане тот ухватил Николь за промежность и сообщил присутствующим: «Из этого места вылезают дети, и оно принадлежит только мне!»

Зрителям судебного процесса часто казалось, что и прокуроры, и адвокаты, и свидетели выглядят настоящими клоунами. Во время предвыборной кампании Хиллари Клинтон отчаянно сопротивлялась карнавальному сценарию, навязанному ей Трампом. Она повторяла вслед за Мишель Обамой: «Если они опускаются так низко, мы в ответ поднимемся высоко!» Но как же часто казалось, что она произносит эти красивые слова с высокой трибуны, установленной посреди цирковой арены.

* * *

Соревнование – важнейший аспект и выборов, и суда присяжных. И очень легко заставить людей воспринимать деятельность этих важнейших для функционирования демократии институтов как простое соревнование. Там соревнуются кандидаты (точнее, их команды), а победителя выбирают все граждане страны. Тут обвинение соревнуется с защитой, а победителя выбирают присяжные. В обоих случаях предполагается, что граждане будут руководствоваться объективными факторами. Они не выберут заведомо ужасного кандидата, который сильно ухудшит их жизнь. Они не осудят невиновного и не оправдают злодея перед лицом объективно представленных фактов.

Но всякое соревнование предполагает болельщиков. На выборах побеждает тот, у кого болельщиков больше. А в суде, если одной из сторон удается превратить судей в болельщиков, она выигрывает. Болельщик по определению не может быть объективным. В любых обстоятельствах он отдаст победу своей команде. Люди болеют за тех, кого считают своими.

Адвокатам Симпсона удалось убедить коллегию присяжных, цветных людей из неблагополучного лос-анджелесского района, что этот бывший футболист, миллионер и кинозвезда, многократно заявлявший «я не черный, я O. J.», для них свой. То же самое думал о мультимиллиардере Трампе американский пролетариат – малообразованные белые бедняки со Среднего Запада, его главные болельщики. Эти люди, никогда раньше не ходившие на выборы или голосовавшие за демократов как за выразителей интересов бедняков, миллионами отдавали голоса за своего нового любимца. А вот настоящих болельщиков у Хиллари Клинтон нашлось гораздо меньше. Люди голосовали за нее больше из соображений здравого смысла, чем из энтузиазма. И таких людей оказалось недостаточно.

* * *

Важнейшим фактором для победы в суде является умение рассказать присяжным историю. Связная история, как правило, побивает любые доказательства. В художественном сериале про Симпсона воспроизведена одна реальная сцена, произошедшая во время суда. В разгар судебного процесса прокурорам удалось выяснить, что во всей Америке было продано только триста пар таких перчаток, которые были найдены на месте преступления. И две из этих трех сотен пар купила Николь Браун-Симпсон для своего тогда еще мужа. Это был настоящий прорыв. Узнав об этом, ликующая Марша Кларк счастливо воскликнула: «Вот это не какая-то там „история“, а холодное неопровержимое доказательство!» Но, как оказывается, для людей «история» гораздо важнее доказательств.

Адвокаты Симпсона рассказали присяжным душераздирающую историю о продажной лос-анджелесской полиции, которая из чистого расизма сфальсифицировала свидетельства, чтобы обвинить выдающегося чернокожего спортсмена в ужасном преступлении. И эта лживая и абсолютно недостоверная история оказалась сильнее любых улик.

Хиллари Клинтон раз за разом предоставляла избирателям доказательства своего профессионализма и своей подготовленности к президентской должности. В лживости и некомпетентности Трампа, казалось, не могло быть сомнений. Но ему удалось рассказать простым американцам пронзительную историю о порочных, криминальных, подкупленных банками извращенцах Клинтонах. О коварных преступных элитах. О том, как вся «система» заточена против них, простых избирателей. Победила «история».

Во время и после процесса адвокатов Симпсона обвиняли в том, что они «разыгрывали расовую карту». Лос-Анджелес – место, где расовый вопрос стоял особенно остро. За несколько лет до процесса лос-анджелесские полицейские во время ареста избили до полусмерти афроамериканца по имени Родни Кинг. Кому-то удалось заснять сцену десятиминутного садистского избиения на кинокамеру. После этого ее увидела вся страна.

Последующее оправдание полицейских судом присяжных вызвало кровавый бунт чернокожего населения с многочисленными жертвами и разрушениями. История Родни Кинга была все еще свежа в памяти цветного населения города. «С нас хватит! – сказал Джонни Кокран в своей заключительной речи на процессе. – Мы должны послать им предупреждение!»

С самого начала процесса адвокаты убеждали присяжных в том, что речь идет не о виновности или невиновности Симпсона, а о чем-то гораздо большем. Что их решение должно стать своего рода местью за Родни Кинга, приговором всей белой Америке. Неудивительно, что не только присяжные, но и все афроамериканское население смотрели на процесс с единственной точки зрения: они видели этот процесс как еще одно сражение, которое ведется против них в неутихающей расовой войне. В этом свете никакие факты не имели значения.

Дональд Трамп тоже разыгрывал расовую карту, хотя и не в той степени, в какой его обвиняют его противники. Его политическая карьера началась с абсолютно беспочвенного обвинения первого черного президента в том, что он якобы не является урожденным американцем: подразумевалось, что человек с темным цветом кожи не может быть настоящим американцем. Свою предвыборную кампанию Трамп начал с обвинения мексиканцев в том, что чуть ли не все они – бандиты и насильники. Он постоянно выставлял себя пламенным борцом с политкорректностью. И его сторонники, и противники не без основания воспринимали это как слегка закамуфлированное сообщение о том, что цветное население страны получает ряд незаслуженных привилегий за счет белых граждан.

Огромное количество его избирателей восприняло выборы как способ нанести удар по ненавистной меритократии, образованной элите с Западного и Восточного побережий, которая якобы захватила все командные посты в экономике и культуре страны. И в глазах этих избирателей факты относительно самого Трампа не имели никакого значения. Неважно было, что он очевидный лгун, который постоянно говорит диаметрально противоположные вещи. Неважно было, что он жестокий капиталист, к тому же заработавший свое состояние каким-то сомнительным путем. Что он ужасно относится к женщинам. Что он по своему характеру и темпераменту не готов к президентской роли. Главное было показать «этим», что они больше не главные.

Во время предвыборной кампании Трамп хвастался, что может спокойно выйти на Пятую авеню и застрелить первого встречного. И его рейтинг от этого не упадет. Симпсон зарезал двух человек. Он практически раскромсал на куски мать своих детей, в то время как дети спали в двух шагах от места убийства. Если бы трупы не нашли соседи, их нашли бы дети Симпсона. Но в глазах большей части цветного населения страны он оставался героем и невинной жертвой.

О. Джей Симпсон был единогласно оправдан двенадцатью присяжными – девятью афроамериканцами, одним латиноамериканцем и двумя белыми. К моменту вынесения приговора присяжные провели десять месяцев, запертые в одном из отелей недалеко от аэропорта. У них в комнатах не было телевидения, до них не доходили газеты, им запрещены были встречи с родственниками. Они пришли к единогласному заключению всего за три часа. Единственное, чего им хотелось, – это выйти на волю.

После того как Трампа выбрали президентом, многие и многие задаются одним и тем же вопросом: как могло получиться так, что дала сбой вторая основа либеральной демократии – система свободных выборов, избирательная система со всеми ее партийными фильтрами, с независимыми медиа, с открытым доступом к информации? Вроде бы еще отцы-основатели позаботились о том, чтобы власть не могла попасть в руки демагога, мошенника и потенциального диктатора.

* * *

Через несколько дней после президентских выборов Оксфордский словарь объявил post-truth – «постправду» – словом года. «Постправда» определена в словаре как ситуация, при которой «объективные факты оказывают на общественное мнение меньшее влияние, чем апелляция к чистым эмоциям и личным убеждениям».

В документальном фильме о Симпсоне есть удивительные и довольно жуткие кадры. В ожидании вердикта присяжных вокруг здания суда собралась огромная толпа. Чтобы предотвратить возможный бунт, перед толпой стоит кордон конной полиции. Толпа угрожающе молчит, а лошади нервно и часто переступают с ноги на ногу. На экране хорошо виден написанный от руки транспарант, который поднял какой-то человек из толпы: «Убил ты или нет, мы любим тебя, O. J.!»

По радио транслируют вердикт: «Невиновен!» И тут толпа разражается ликующим ревом. А лошади все как одна приседают на задние ноги и подают назад. Всадники не в состоянии их удержать, и сами с трудом удерживаются в седле. После победы Трампа вся западная либеральная демократия почувствовала себя таким всадником, на которого наступает обезумевшая от радости толпа. И очень трудно удержаться в седле.

Назад в СССР

«Полеты во сне и наяву». В ожидании праздника

«К концу семидесятых годов современникам казалось вполне очевидным, что Россия больна. Спорили лишь о том, какова болезнь и чем ее лечить?» Так начинался роман Трифонова «Нетерпение». Речь там шла о XIX веке, но все, конечно, понимали. В 1977, 1979 и 1982 годах три хороших режиссера сняли три очень похожих фильма. Все три фильма не то чтобы широко показывали, но как-то и не особо запрещали. Они шли «вторым экраном» в отдельных кинотеатрах.

У всех трех фильмов был общий главный герой. В каждом из фильмов он был чуть старше, чем в предыдущем. У этого героя кризис среднего возраста: ему от тридцати пяти до сорока. Он изменяет жене с семнадцатилетней девочкой (во всех трех фильмах). Помимо малолетки, присутствует старая любовница, роскошная и немножко загадочная женщина, которой герой пренебрегает. В нее влюблен начальник героя (два из трех). Герой плохо относится к своим родителям и в известном смысле убивает их своим равнодушием (в двух из трех). Он мучает жену, и она от него уходит (два из трех). Он ничего не делает на работе и постоянно обманывает начальника, который его при этом покрывает (два из трех). Он много и тяжело пьет, а напившись, становится злобным и непредсказуемо агрессивным (минимум два из трех). Люди, его окружающие, благодаря ему попадают в мерзкие постыдные истории (все три).

Короче, этот герой – законченная сволочь, подонок и скандалист. Но, что самое главное, в нем есть какая-то деятельная хлестаковщина. На протяжении всех трех фильмов он не совершает ни одного сколько-нибудь приличного поступка, зато активно и с удовольствием разводит вокруг себя массу говна и сладострастно мучает окружающих. И он никогда не страдает – ни совестью, ни жалостью, ни сочувствием. Он просто не знает, что это такое.

При этом он очень-очень обаятельный персонаж. Все от него без ума, его любят, носятся с ним как с писаной торбой, непрерывно его спасают и постоянно хотят. Его хотят женщины, подростки, мужчины. Собственно, это и есть главное, если не единственное достоинство героя. Он объект всеобщего желания, качественный генетический материал, альфа-самец. Но сам он никого не хочет. Он романтический герой, наследующий «лишним людям» русской классики – от Онегина до Ставрогина. Инсайдер, который видит себя аутсайдером, а вырваться наружу не может. И от фильма к фильму он стареет и немножко меняется.

Фильм Анатолия Эфроса «В четверг и больше никогда» изображает брутально красивого героя в черном пиджаке и белых штанах, какие в то время носили только актеры да фарцовщики средней руки. В какой-то момент он, сидя в бане, ни к селу ни к городу дурным пародийным церковным басом вдруг запевает из Откровения Иоанна: «И Ангелу Лаодикийской церкви напиши…» То самое место: «Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст…»

Но эта прямая отсылка к «Бесам» Достоевского, в общем-то, и не нужна. И так все понятно. Кроме красоты героя, тут не за что зацепиться, и девочка Матреша затерялась в приложениях к академическому изданию. Просто средней руки злодей, Ставрогин и Петруша Верховенский в одном лице, безжалостный разрушитель замкнутого хрупкого пасторального мирка, малой родины, куда он вернулся, чтобы в несколько дней разорить, растоптать, разрушить. Фильм этот незамысловат и легко прочитывается как моралистическая притча в духе писателей-деревенщиков, даром что сценарий был написан Битовым. У авторов нет проблем с тем, что делать с главным героем в конце: он осужден, «извергнут из уст».

«Отпуск в сентябре» Виталия Мельникова очеловечивает героя – он начинает вызывать что-то вроде жалости. Помимо общего истерического сволочизма, ему свойственна мутная мечтательность, которая все его мерзкие поступки как бы отчасти оправдывает. Мечтательность выражается в неопределенной тоске по свободе. Свобода связывается с чем-то легким и летящим посреди молочного тумана над девственно-зеленым. Утки на рассвете на болоте.

Если в первом фильме герой выходит из чего-то уродски блочно-панельного, чтобы растоптать зеленое и девственно-чистое, во втором он весь фильм заперт в своем блочно-панельном и все рвется попасть в то самое счастливое место, которое он же в первом фильме и загадил. Тем не менее остается ощущение, что герой заслуживает лучшей участи, ну хотя бы за трогательную хрупкость, за какую-то потусторонность, за несчастное собачье выражение широко распахнутых глаз и за прекрасную пьесу Вампилова, по которой снят фильм.

В обоих фильмах играет Олег Даль – главный романтический герой советского кинематографа. Черно-белый телевизор «Темп». «И скучно, и грустно, и некому руку подать», – декламировал экранный Печорин в белой фуражке с красным околышем из телеспектакля, также поставленного Эфросом. Его лицо было абсолютно неподвижно. Играл он одними глазами. Глаза были мутные, полуприкрытые тяжелыми веками. И вдруг веки приподнимались, и какой-то неземной, какой-то манящий странный свет зажигался в этих глазах. Зажигался и гас. И во мне, тринадцатилетнем, внутри все замирало от восторга: «Господи, как все точно… как все про меня». Возможно, Даль мог сыграть и в третьем фильме, который я впоследствии полюбил больше всех, но в 1981 году он умер. И главным романтическим героем советского кино стал другой Олег – Янковский.

В «Полетах во сне и наяву» (режиссер Роман Балаян, сценарист Виктор Мережко) сорокалетний герой Янковского становится объектом прямого авторского любования. Через него как бы просвечивает утерянный рай двух предыдущих постановок. Блочно-панельное уродство становится частью одурительного осеннего пейзажа. Город Владимир, в котором снималось это кино, представлен как какой-то Небесный Владимир. Не страшноватый город начала восьмидесятых, 101-й километр от Москвы, куда высылали отбывших лагерный срок, а идеальная левитановская русская провинция в туманном осеннем пейзаже. Провинция, которую можно облететь во сне, но наяву увидеть было тогда почти нереально. А сам герой представляется чем-то вроде падшего ангела. Ангела из фильма «Небо над Берлином», который будет снят только через пять лет.

Фильм показывали в Кинотеатре повторного фильма у Никитских Ворот. Мне кажется, он там шел несколько раз и подолгу. И я ходил на него несколько раз. Каждый раз с другой девушкой. Это был такой период в моей жизни, когда я все никак не мог определиться. Мне было очень важно, как девушка отреагирует на этот фильм. Вернее, как она отреагирует на мою реакцию на этот фильм. А у меня к концу всегда глаза были на мокром месте. И я очень себе таким нравился. Помню еще, там рядом с кинотеатром стоял памятник Тимирязеву, и если подойти к нему сбоку, то казалось, что великий агроном предается рукоблудию. После фильма я очень любил вести свою подругу к этому памятнику. Мне казалось, что это сглаживало мою чрезмерную чувствительность и создавало правильный мужественный контраст.

«Полеты во сне и наяву» – даже название казалось мне удивительно волнующим. Оно и волновало, и тревожило. Я любил повторять его про себя как стихотворение. Я как будто раскачивал в голове какие-то воображаемые качели: «полеты во сне» – с усилием вверх, «и наяву» – вниз, «полеты во сне» – вверх, «и наяву» – стремительно вниз. Качели – сквозной образ этого фильма. Суперпопулярная в то время песенка Марыли Родович в исполнении Валерия Леонтьева «этой ярмарки краски, разноцветные пляски, деревянные качели, расписные карусели» постоянно врывалась в экранное действие. В начале восьмидесятых годов Москва была очень скучным городом, в котором, казалось, ничего не происходило. Прямо за стенами кинотеатра стоял Тимирязев. Очень хотелось праздника. К тому же качели вообще символизировали известно что. «Туда-сюда-обратно» – похабная загадка из нашего детства.

Я не пересматривал этот фильм с тех самых пор, то есть почти сорок лет. Почему-то мне было все время как-то неловко. Даже не за фильм, а за себя. Казалось, что это все равно что специально отправиться к памятнику Тимирязева, чтобы снова увидеть его с этого самого ракурса. Между тем, сразу после выхода, кино это стало чем-то вроде манифеста целого поколения. Вернее, мужской его части. Причем не только моего, нашего, а еще и наших старших братьев. И отчасти наших родителей. Им тогда восторгались и семнадцатилетние тинейджеры, и их сорокалетние родители.

В 1987 году, через пять лет после выхода, в самом начале перестройки, авторы фильма получили Государственную премию. С тех пор о нем написаны сотни и сотни статей и даже, кажется, книг и диссертаций. «„Полеты во сне и наяву“ стали манифестом внутренней эмиграции и тихого диссидентства, за что отечественная интеллигенция, прежде всего русская, считает себя Балаяну навек обязанной», – писал кинокритик Андрей Плахов почти через четверть века после премьеры.

Интересно, как так получилось, что столько умных, интеллигентных людей, в сущности, цвет нации на тот момент, с удовольствием увидели в главном герое фильма собственное отражение? Кстати, режиссер Роман Балаян на вопрос, про что это кино, отвечал просто и коротко: «Это фильм про меня». А после выхода фильма и Балаян, и Янковский получали сотни писем от благодарных зрителей: «Спасибо, вы сняли фильм про меня!» Про тебя? Про меня? Про вас? Да какими же вы/ты/я должны были себя видеть?

На самом деле сорокалетний Балаян, автор двух вполне достойных фильмов по русской классике и уже пять лет как прозябавший на студии Довженко без определенной работы, действительно мечтал снять фильм про себя и свое поколение нереализованных интеллигентов. А отправной точкой он хотел сделать собственное умение летать во сне.

Его московский приятель Никита Михалков попросил опытного и признанного сценариста Виктора Мережко помочь со сценарием. Тот согласился. Сценарий был написан. Он был полуфантастическим, весь вертелся вокруг этих самых полетов. В ходе работы над фильмом Балаян основательно его переписал. Тема полетов отступила на второй план и осталась в основном в названии. Чудесным образом, наверное не без помощи Михалкова и других влиятельных друзей Балаяна, фильм проскочил через советскую цензуру. Дальнейшее – история. Впрочем, фильм так и остался полуфантастическим. Возможно, что это тоже помогло ему пройти цензуру. Действительность этого фильма была настолько приукрашена, что могла сойти за соцреализм.

Сергею, герою фильма, исполняется сорок лет, и он страшно переживает по этому поводу. Потому что, хотя вроде бы к сорока годам у него все есть, но это все какое-то либо не настоящее, либо не на самом деле, либо ему кажется, что он заслужил гораздо больше. Он живет в прекрасном городе Владимире, но это, во-первых, Небесный Владимир, которого никогда не существовало, а во-вторых, все равно не Москва. Он разъезжает по нему на «жигулях» (мечта любого советского человека, есть «жигули» – жизнь удалась), но это, во-первых, не его машина, а во-вторых, ему, в сущности, некуда на ней поехать. У него даже дача есть, но это, во-первых, просто кусок земли на берегу реки без дома, а во-вторых, кажется, это ничейная земля, не его.

У него любовница – семнадцатилетняя девушка небесной красоты, но у этой любовницы молодой и прекрасный друг, так что и непонятно, чья это любовница. Сергей умеет летать, но, кажется, только во сне. У него есть мама, которую он любит, но никак до нее не долетит. В жизни летать не получается. А доехать до нее нормальным образом как-то не хочется. Даже его дочка – и та, по словам жены, не его. И все-все, кто его окружают, они какие-то странные, не совсем настоящие. Слишком они какие-то красивые, что ли. Как во сне. Или в кино. Только жена, которую он совсем не любит, она настоящая. Точнее, ее роль играет настоящая жена Олега Янковского, который играет роль Сергея.

Дело в том, что герою невдомек, что он живет внутри фильма. И, собственно, то, что он этого не знает, и есть его главная проблема. Потому что весь фильм он прикладывает страшные усилия к тому, чтобы стать героем фильма, не ведая, что он и так герой фильма. В какой-то момент он, просто перепрыгнув через ограждение, вбегает на съемочную площадку другого фильма. И режиссер этого фильма в фильме (его играет настоящий, не экранный Никита Михалков) его оттуда бесцеремонно выпроваживает.

В сущности, это фильм про человека, снимающего у себя в голове бесконечное кино про самого себя, в котором остальным отводится роль восхищенных зрителей. И как только ему начинает казаться, что он вдруг оказался не в фокусе, он творит какое-то очередное безобразие, чтобы этот фокус вернуть. То есть это в какой-то степени фильм о взбесившемся персонаже в поисках собственного кино.

Фильм начинается с того, что Сергей просыпается после полета во сне. Во сне Сергей летает к матери. В жизни он не навещал ее уже несколько лет. Но вот он просыпается, тяжело дышит, вытирает пот, оглядывает комнату, спящую жену, дочку в кроватке, опускает босые ноги на пол и пытается нащупать ими тапочки. Как он залезает в эти тапочки, мы видим из-под кровати. В кино всегда принципиально, где находится камера: то есть откуда она, а вместе с ней мы, смотрим. Тут камера смотрит из-под кровати, для чего ее, очевидно, надо было засунуть под кровать. А ведь это очень неудобно – засовывать камеру под кровать. Если режиссер так сделал, то значит это ему определенно для чего-то было очень нужно.

Возможно, нам хотели сказать: смотрите, это такое кино. Но оно снято как бы немножко из-под кровати. Из-под кровати все видно по-другому. Так кино не снимают. Поэтому вам будет казаться, что это все взаправду. В начале фильма герой видит во сне, как летит к матери. В финальной сцене он, мокрый и дрожащий, зарывается в стог сена и принимает позу зародыша. Полеты окончены. Все они были просто реализацией инфантильного желания вернуться к маме в живот. Фрейдовское объяснение, простое и ненавязчивое. Мы все туда хотим. Это фильм про нас.

Мои ровесники любят жаловаться на инфантильность нынешних двадцати-тридцатилетних. Как поздно они взрослеют! Как вообще не хотят взрослеть! Но вот героем моего поколения, да что там, героем поколения моих родителей был взрослый дядька, который так и не вырос из трудного подросткового возраста. Но я-то из него вырос! Вырос! Вырос! И вот я смотрю это уже очень старое, совершенно неактуальное кино, смотрю и не могу остановиться. И мне кажется, что оно совершенно не устарело. И мне плевать на то, что «к концу семидесятых годов современникам казалось вполне очевидным, что Россия больна». И глаза у меня не на мокром месте. Но как же, черт возьми, как же это красиво и празднично получилось! «Этой ярмарки краски, разноцветные пляски, деревянные качели, расписные карусели!»

Вот сцена, где избитый ворами и оглушенный Янковский валяется около железнодорожных путей, и стрелочница в телогрейке его подбирает. И она куда-то везет его по рельсам на дрезине. И вот они едут, а она на него смотрит и все повторяет восхищенно: «Какой мужик! Нет, ну какой мужик!» В том смысле, что такие мужики – и просто так валяются практически на путях. И вот я забываю о том, какой же этот персонаж неприятный и скучный человек, зато восхищение этой тетки передается мне. Какие мужики! Таких больше не делают!

Есть расхожая формула, объясняющая, почему мои современники-мужчины так дружно захотели отождествить себя с Сергеем: герой фильма = советская власть + кризис среднего возраста. Советская власть не дала ему раскрыться и превратила в неудачника. А кризис среднего возраста объясняет его безобразное поведение. Но мне кажется, что сейчас, по прошествии почти сорока лет, все это стало совсем ни при чем. Мы все хотим быть героем фильма, как хотел Сергей, а выглядеть хотим как Янковский. Мы узнавали себя в истерике и неудачнике Сергее, а видели при этом себя Янковским. Отождествляя себя с героем фильма, мы видели себя исполнителем. Впрочем, я так до сих пор себя и вижу. За сорок лет ничего не изменилось.

«Старшая сестра». Советский кэмп

В восьмидесятых годах у меня был один очень харизматичный приятель-гей. Он боготворил Татьяну Доронину, называл ее «Великая актриса» и вообще высказывался о ней не иначе как в каком-то религиозном ключе. Может быть, так и было на самом деле, а может, просто я так решил из-за него, но мне казалось, что среди артистических московских геев существовал культ Дорониной, примерно как среди американских – совсем непонятный со стороны культ Джуди Гарланд. В то время я еще не знал, что такое кэмп. И об «особой связи между кэмповским вкусом и гомосексуальностью» (Сьюзен Зонтаг) я тоже не знал.

Я и до сих пор с точностью не могу сказать, что это такое, и «Заметки о кэмпе» мне не очень помогают. Кэмп – он ведь как порнография: его узнаешь, когда видишь. В моем самом приблизительном, неточном и (я знаю) циклическом определении кэмп – это гипертрофированная искусственность, возвышенная до искусства. Иными словами, это что-то такое дурацкое, что оно прямо прекрасное. Я хочу рассказать о фильме, который считаю высочайшим образцом наивного советского кэмпа, и о великой актрисе, которая была его воплощением, – о «Старшей сестре» и о Татьяне Дорониной.

«Старшая сестра» – фильм 1966 года, снят Георгием Натансоном по пьесе Александра Володина. Вот это все, начиная от «Любите ли вы театр, как я люблю его, то есть всеми силами души» и до «О ступайте, ступайте в театр, живите и умрите в нем, если можете!» – если этот совершенно безумный текст Белинского кажется вам знакомым, то, скорее всего, вы либо когда-то сами видели, как Доронина читает его в «Старшей сестре», любо видели или слушали чью-то пародию на это чтение. Пародировать Доронину вообще удивительно легко и приятно. Особенно смешно это получается у крупных волосатых мужчин, потому что в этом случае это еще выходит как-то неприлично.

К моменту выхода фильма Доронина уже почти разменяла четвертый десяток, была популярной актрисой БДТ, но широкая публика про нее не знала, потому что в кино ее не снимали. Это было вполне понятно: она была какой-то уж слишком во всех отношениях крупной фигурой и никуда не помещалась. Режиссеры справедливо полагали, что если поместить в кадр слона, то слон в кадре разнесет этот кадр к чертовой матери.

Но вот Натансон рискнул, пробив сопротивление кинобюрократов и даже недовольство автора пьесы. Володин хотел Немоляеву! Фильм немедленно, еще до российской премьеры, отправили в Италию на декаду советского кино. Итальянцы были без ума от Дорониной и сравнивали ее то с Мэрилин Монро, то с Джульеттой Мазиной. Но сравнивать Доронину с кем бы то ни было – дело безнадежное. «Живущий несравним». Сам фильм сразу же записали в советский «неореализм», хотя никакого неореализма в СССР не было. Неореализм – это кино про жизнь маленьких людей, а маленькие люди в СССР не жили. Тем более Доронина, играющая учетчицу в порту, – это скорее издевательство над маленьким человеком. На самом деле этот фильм был чистейшим, кристальным образцом советского кэмпа – гипертрофированной искусственностью, возвышенной до искусства.

Содержание фильма малоинтересно: две сестры-сироты, воспитанные дядей (Михаил Жаров), живут в непонятно как доставшейся им отдельной квартире в центре Ленинграда. Старшая, Надя (Доронина), работает в порту учетчицей, младшая, Лида (Наталья Тенякова), поступает в театральный институт – и проваливается на вступительных экзаменах. Надя врывается на заседание приемной комиссии, чтобы убедить экзаменаторов дать сестре второй шанс. Однако получается так, что она читает наизусть ту самую статью Белинского про театр, экзаменаторы сразу понимают, кто тут настоящий артистический гений, и немедленно записывают ее на курс.

Но тяжелые материальные обстоятельства, необходимость поставить на ноги младшую сестру и давление материалистически настроенного дяди заставляют Надю отказаться от артистической карьеры и закончить вместо этого финансовый техникум. Весь фильм она разрывается между стремлением к нормальной, благополучной жизни и простому женскому счастью и тягой к искусству. В конце концов искусство побеждает, и она наконец становится актрисой. Но тут выясняется, что по дороге она растеряла свою гениальность и осталась просто талантливой актрисой. Героиня в отчаянии, но в конце фильма она понимает, насколько ее талант нужен простым людям, а зритель испытывает надежду, что, возможно, гениальность к ней еще вернется.

В финале есть даже и слабый намек на возможность будущего семейного счастья в лице простого и скромного советского инженера (Леонид Куравлев). Есть еще в фильме какая-то странная и изломанная любовная линия младшей сестры, из которой становится ясно, к чему девушку могут привести отношения с женатым мужчиной, но это все совсем уже на полях.

В миллион раз интереснее внутренний сюжет этого фильма. Чтобы его объяснить, я прибегну к мысленному эксперименту. В 2010 году выдающаяся художница-перформансистка Марина Абрамович представляла в Музее современного искусства в Нью-Йорке проект Artist is Present («В присутствии художника»). Она сидела за столом в одном из залов музея каждый день по двенадцать часов подряд. А зрители могли по очереди сесть по другую сторону стола и посмотреть ей в глаза. И так много дней подряд. Очереди выстраивались огромные.

А вот теперь представьте себе, что она сидит за этим столом, а все проходят мимо и не обращают на нее никакого внимания. День сидит, другой сидит: ноль реакции. В конце концов она не выдерживает, начинает выскакивать из-за этого стола, хватать людей за руку, тащить их к столу, заискивающе смотреть им в глаза и спрашивать: «Вы что, меня не узнаете? Я же Марина Абрамович!» А зрители от нее шарахаются и стараются побыстрее куда-нибудь смыться.

«Старшая сестра» как раз об этом. Весь фильм Доронина чуть ли не в ухо орет всем остальным персонажам: «Ребята, вы чего? Я же Доронина!» А все остальные актеры честно округляют глаза и делают вид, что ее не узнают. Она уже и пошутила, и спела, и станцевала, и чуть не разделась перед ними – никакой реакции. Но время от времени практически с каждым персонажем случается секунда просветления, он осознает, что находится в присутствии художника, и в его глазах проявляется отчетливый ужас: «Господи, что же я тут делаю! Это же Доронина!»

В «Заметках о кэмпе» Сьюзен Зонтаг делит кэмп на осознанный и неосознанный, «наивный». Наивный кэмп она ставит выше. Действительно, в наивном кэмпе искусственность как бы безыскусна. В этом парадоксе таится огромный потенциальный заряд. В нем есть какая-то невозможность, элемент чего-то чудесного. В фильме «Старшая сестра» Доронина – воплощение наивного кэмпа. Даже ее вечные юбки до колен, ее странная стрижка, весь ее облик типичной женщины-вамп в советском прикиде – все это кристальный, ничем не замутненный кэмп.

В Дорониной все женское настолько гипертрофировано, она всем своим обликом и поведением так навязчиво транслирует свою женственность, что в этой агрессивной женственности как будто даже выходит за ее границы. Если взять бинарную шкалу «женщина – мужчина», которую в последние годы стало так модно подвергать сомнению, то пол Дорониной размещается где-то в левой женской бесконечности, так далеко, что там, в принципе, наверное, сходятся противоположности. Ее женственность переходит в какие-то отчетливо мужские качества: жесткость, твердость, прямоту, агрессивность, бесстрашие. Хорошие режиссеры и драматурги это чувствовали, и поэтому в своих лучших фильмах и спектаклях она оказывалась единственным настоящим мужчиной, а брутальнейшие мужики в ее присутствии скукоживались самым постыдным образом.

Она какое-то явление природы, данное мужчинам в напоминание о нашей мужской слабости. И слово «природа» здесь ключевое. Бывают в природе такие вычурные вещи, что в их природность невозможно поверить. Доронина с этим своим столько раз спародированным невозможным грудным полушепотом, с этим немыслимым почти неподвижным алебастровым лицом, в облаке этой своей полусонности-полумечтательности кажется абсолютно искусственной – и в то же время она есть такая, как есть. Абсолютно настоящая.

Интересно сравнивать ее с Ренатой Литвиновой (постсоветский кэмп), которая, в сущности, ее порождение. У Литвиновой все до последней черточки сыграно, создано, продумано, отрефлексировано. Литвинова – продукт тяжелейшей работы над собой. Она воспользовалась существующим образом, сыграла Доронину (один раз даже почти в буквальном смысле), и стала не-Дорониной, анти-Дорониной. А Доронина есть, потому что она существует. Она явление, потому что явилась. И ничего подобного не будет никогда.

Главная героиня фильма Надя Рязаева, уже ставшая актрисой, сидит за столом в окружении старших подруг, портовых учетчиц. В руках у нее гитара. Взгляд вроде бы такой наивно нежный, такой почти беззащитный. А одновременно в ее глазах сверкает что-то голодное, почти волчье. Эта одновременность немножко пугает. Она начинает петь:

И я была девушкой юной,

Сама не припомню, когда;

Я дочь молодого драгуна,

И этим родством я горда.

Ближе всех к ней сидит некрасивая и, видимо, немного безумная девушка Нелли по прозвищу Колдунья. Это чуть ли не первое появление в кино Инны Чуриковой, еще одной будущей звезды советского кэмпа. Она не отрываясь смотрит на Надю полными обожания глазами.

Надя резко прерывает пение: «Я не знаю, может быть, я напрасно мучаюсь. Кто многого хочет, тому всегда чего-то недостает». Она смотрит на Нелли. Их глаза встречаются. Их взгляды, полные сильнейшего нереализованного желания, на секунду отражают друг друга. Надя с силой ударяет по струнам:

Пока еще глотка глотает,

Пока еще зубы скрипят,

Мой голос тебя прославляет,

С барсучьим султаном солдат!

Любите ли вы Доронину, как люблю ее я? Пересмотрите «Старшую сестру»! Она того стоит!

«Когда я стану великаном». Иван Топорышкин пошел на охоту

Петя. Однажды по дорожке

Я шел к себе домой.

Смотрю и вижу: кошки

Сидят ко мне спиной.

Маша. Коля, а вам нравится Хармс?

Коля (неуверенно). Хармс? Да. (Шепотом Пете.) А кто это, Хармс?

Петя (громко). Хармс – любимый Колин поэт, Горошкина!

Маша. Ой, правда? И я его очень люблю! Он замечательный поэт!

Из фильма «Когда я стану великаном»

Если человек с гордостью говорит вам о «паролях», по которым «мы отделяли своих от чужих», то этот человек почти наверняка вырос в СССР между 1960 и 1980 годами. ОК, бумер!

Вот вам сцена: длинный балкон брежневской панельки. Один на две квартиры. На балконе два мальчика и одна девочка. Мальчики отделены от девочки стеклянной перегородкой. Один мальчик высокий, красивый и довольно половозрелый на вид. То же самое можно сказать и о девочке. Они влюблены друг в друга, но еще ни разу не разговаривали. Это Коля и Маша.

А второй мальчик на вид еще совсем ребенок. У него и голос-то даже толком не поменялся. Это пятнадцатилетний Миша Ефремов (то есть, простите, это Петя!). Он тоже влюблен в девочку. Но, к сожалению, ростом не вышел. Зато они с этой девочкой вместе выросли (это их балкон!), и они знают пароли: «Хармс!» А высокий мальчик Коля – он совсем простой паренек и паролей не знает. Как же ему с этой девочкой?

И тогда Петя приходит к нему на помощь. Он становится его толмачом и его ведущим. Он подсказывает ему пароли и даже пишет за него стихи и передает девочке от его имени. Петя сначала делает это из мазохистского рыцарства: для него желание дамы сердца закон, а она так просила познакомить ее с этим мальчиком. «Я хотел, чтобы все было, как ты хочешь», – объяснит он потом Маше. Но, конечно, заигрывается, вживается в роль. Потому что успех этого красивого Коли – на самом деле его успех. Ведь это он знает пароли. И это его стихи.

Фильм «Когда я стану великаном» Инессы Туманян вышел в 1978 году. Это такой немножко безумный пересказ «Сирано де Бержерака» Ростана. Петя Копейкин – Сирано, рыцарь-поэт-супермен, у которого вместо носа маленький рост, Коля Кристаллов – Кристиан, Маша Горошкина – Роксана.

Семидесятые годы в СССР были годами массового культурного эскапизма. Действительность за окном была довольно безрадостной, а цензура довольно свирепой. Научно-техническая интеллигенция ходила в походы и пела песни у костра. Творческая и гуманитарная заново влюблялась в классику и изобретала странное, ни с чем не соотносимое понятие «духовности». Тех и других объединяла любовь к романтике и нелюбовь к простому народу.

Удивительный, ни на что не похожий и ничему в реальности не соответствующий мир подростков, увлеченных классикой, был создан советским кинематографом в семидесятые годы как идеальное место для бегства.

О нем, об этом мире, лучше всего сказал Денис Горелов в замечательной статье о советском подростковом кино: «Внезапно нарастившая вес гуманитарная интеллигенция диктовала новую эстетику: отныне первые чувства шли под знаком верности классическим образцам чудного мгновенья. Отовсюду должен был подмигивать Пушкин, с хихиканьем носиться взапуски нимфы и фавны, и светлые песни Грига переполнять их».

Советская власть с пониманием относилась к этой тенденции и в отношении фильмов о подростках слегка ослабляла цензурные тиски и даже поощряла известное фрондерство. Классические и, безусловно, лучшие в этом жанре «Сто дней после детства» Сергея Соловьева были отмечены премией Ленинского комсомола и миллионом других разных премий.

Единственное жесткое цензурное требование относилось к безусловной сексуальной невинности подростков. Но оно совпадало с творческими намерениями создателей. В идеальном мире, в котором возвышенная романтика противостояла грубой вещной реальности, раннему подростковому сексу и так не было места. «Нам ведь друг от друга ничего не надо», – говорит Лопухин безнадежно влюбленной в него Загремухиной в финале «Ста дней после детства». Сам он безнадежно влюблен в Ерголину, влюбленную в Лунёва. «Давай мы просто запомним это лето». Не надо, и слава богу, что не надо. Вступает гениальный вальс Шварца. Сколько же Шварц написал гениальных вальсов в семидесятые годы!

Фильм «Когда я стану великаном», в отличие от «Ста дней после детства», «Ключа без права передачи» или «Чужих писем», не стал классикой жанра. Но как никакой другой он отразил то, что было тогда у людей в головах. К тому же, в отличие от перечисленных фильмов, он каким-то странным и несколько жутковатым эхом откликается в нынешней реальности. Местами это просто очень хороший, хотя и отчаянно неровный фильм. Но и сцены, которые сейчас неловко смотреть, тоже очень много говорят нам о том времени.

Если сюжет «Ста дней после детства» крутится вокруг постановки лермонтовского «Маскарада» в пионерском лагере, то «Когда я стану великаном» начинается с того, что Петя Копейкин срывает премьеру школьной постановки «Сирано де Бержерака». Причем действует он из соображений, очень близких к тому, что сейчас стало принято называть новой этикой: исполнитель главной роли девятиклассник Федя Ласточкин – плохой человек, подонок и карьерист. А роль Феди Ласточкина исполняет Андрей Васильев, будущий медиаменеджер, директор ИД «Коммерсантъ» и, что самое главное, генеральный продюсер проекта «Гражданин поэт», в котором через тридцать с лишним лет будет блистать Михаил Ефремов, играющий Петю Копейкина.

В этом фильме состоялась первая проба юного Миши Ефремова на роль «гражданина поэта». Перед всем классом он читает «Курочку Рябу» в стиле Гомера, Маяковского и почему-то Бальмонта. Стихи эти, правда, написал не Дмитрий Быков, а будущий выдающийся русский лингвист Владимир Успенский еще в 1945 году, когда учился в седьмом классе. Почему-то все эти переклички и рифмы уже далекого прошлого с недавним вызывают во мне какое-то волнение, перемешанное с ностальгией.

Это очень дурацкий фильм. Там, с одной стороны, карьерист Ласточкин и его подручные, единственные персонажи, носящие комсомольские значки (и цензура не заметила!), а с другой – Сирано, Петя Копейкин, и его Роксана, Маша Горошкина, которые знают Хармса. Там, с одной стороны, простой народ в виде пьяного хулигана-грузчика и алкоголика-таксиста, а с другой – интеллигентная учительница английского и ночная очередь за билетами на гастроли БДТ, хором поющая Окуджаву. Но ведь когда выходил этот фильм, и я, и все мои друзья, а мы были примерно ровесниками Пети Копейкина, видели всё как раз таким. Другое дело, в кого мы все сейчас превратились.

В этом фильме Лия Ахеджакова сыграла свою, по-моему, лучшую роль. Нет, правда. Она там читает монолог Джульетты на английском языке, и одно это чтение стоит всех постановок Шекспира, которые я в своей жизни видел. Она играет учительницу английского языка Джульетту Ашотовну по прозвищу Смайлинг, стареющую одинокую неприспособленную к жизни тетеньку, растящую сироту-племянницу в старой, заставленной книгами профессорской квартире с высокими потолками.

В такой квартире жила моя школьная учительница по литературе, которая сделала для моего воспитания больше, чем все остальные люди на земле, вместе взятые. Как-то я зашел к ней, и она познакомила меня со своей подругой, режиссером Инессой Туманян, у которой только что вышел фильм «Когда я стану великаном». Я про этот фильм тогда даже и не слышал. Но это был первый живой кинорежиссер, которого я видел в своей жизни. Я помню только, что я пожаловался ей, что совсем не выходят новые хорошие фильмы. А она строго на меня посмотрела и сказала: «Как не выходят? „Спасатель“, „Пловец“!» И она была права. Но «Когда я стану великаном» понравился мне тогда гораздо больше.

Сразу после того как Петя сорвал премьеру «Сирано де Бержерака», с ним провел воспитательную беседу представитель гороно, которого играл Олег Ефремов. Олег Николаевич – воплощенное достоинство и благородство. И как же на нем сидел его замшевый пиджак! А его сын Миша ну до того обаятелен, что можно пересматривать эту сцену десятки раз и каждый раз млеть от восторга. Это какая-то органическая, невинная, врожденная обаятельность.

Незадолго до выхода фильма я попал на спектакль МХАТа «Медная бабушка». Долговязый Олег Николаевич играл в нем Пушкина. Но дело было не в его росте и не в чудовищно торчащих наклеенных бакенбардах, а в том, что мэтр был мертвецки пьян. Я никогда не забуду, как он поднимался из кресла с нескольких попыток, как забывал текст и как заплетающимся голосом перебивал других актеров.

И еще в этом фильме замечательная Роксана – Маша Горошкина. Эта девочка, Наташа Сеземан, с обаятельной щелью между верхними передними зубами, как у забыл какой известной французской актрисы новой волны, не особенно-то и красивая, но вся какая-то ужасно милая, больше не снялась ни в одном фильме, а стала доктором и сейчас, кажется, работает в какой-то частной клинике во Франции.

В финале фильма Петя Копейкин не погибает красиво, как Сирано. Финал скорее оптимистический, чем трагический. Петя просто сидит на полу лифта, который ездит вверх и вниз. Горошкина, которая наконец поняла, кто ее подлинный избранник, уцепилась пальцами в прутья лифта и смотрит, смотрит. А он то поднимается в этом лифте мимо нее вверх, то опускается вниз. И отвечает ей преданным собачьим влюбленным взглядом. Невероятно трогательная сцена!

Горошкина, он потрясающий артист, но он всю жизнь будет ужасно пить и в конце концов сядет пьяным за руль, устроит аварию, погубит человека, и его отправят в тюрьму. Не связывайся с ним, Горошкина! Лучше продолжай любить своего баскетболиста! Он красивый и хороший, Горошкина!

Иван Топорышкин пошел на охоту.

С ним пудель пошел, перепрыгнув забор.

А вам нравится Хармс?

«Таня». Интересно, что с нами будет в тридцать восьмом?

Таня. За будущее пятнадцатое ноября.

Герман. В тысяча девятьсот тридцать пятом году.

Таня. В тридцать шестом…

Герман. В тридцать восьмом! Мы будем с тобой праздновать пятилетие… Интересно, что с нами будет в тридцать восьмом? Не знаю.

Алексей Арбузов. Таня

Статья в русскоязычной «Википедии» о фильме «Таня» очень скупа на информацию: режиссер (Анатолий Эфрос), авторы сценария (Эфрос, Арбузов), год создания (1974), актеры (Ольга Яковлева, Валентин Гафт, Николай Волков, Леонид Броневой, Лия Ахеджакова, Юрий Богатырев), музыка (Альфред Шнитке). А в разделе «Примечание» там единственная ссылка. Это pdf номера газеты «Люберецкая правда» от 14 ноября 1974 года. В правом верхнем углу этой газеты краткая аннотация выпуска: «Пятилетку и обязательство четвертого определяющего досрочно» – «Отчеты о выборах в парторганизациях» – «Соревнование молочнотоварных ферм» – «На ВДНХ СССР» – «Производству – высокую культуру» – «Информация. Новости».

На последней, шестой, странице в разделе «Новости», в самом нижнем правом углу, программа телепередач. Этот единственный раздел, который из года в год прочитывался всеми подписчиками «Люберецкой правды», был оправданием ее существования. А также существования всех остальных «правд» и «известий» того времени. Четырнадцатого ноября 1974 года по Первой программе в 9:30 утра: «Таня», телефильм. Наверное, это и была премьера фильма. Интересно, что действие пьесы и фильма начинается 15 ноября. Как бы на следующий день. Забавное совпадение.

Вероятно, лишь благодаря телепрограмме «Люберецкая правда» удостоилась ссылки в «Википедии». Трудно сказать, почему именно она. Телепрограмма публиковалась во всех газетах. Но когда просматриваешь содержание номера, очень остро понимаешь, почему твои любимые советские фильмы шестидесятых и семидесятых годов всегда немного напоминают картины из жизни сумасшедшего дома. Но вот только отчего в то же самое время есть в этих фильмах что-то удивительно комфортно-успокаивающее, отчего их так хочется смотреть и смотреть? Они как фрукт дуриан или как пикантный сыр: остро воняет, а жрешь – и не можешь остановиться. Во всяком случае, сейчас так на меня действуют лучшие фильмы времен поздней оттепели и раннего застоя. Даже не знаю почему. Наверное, это что-то связанное с детством. «Таня» для меня не исключение.

Детская встреча с «Таней» произвела на меня такое устрашающее впечатление, что я помню ее до сих пор. Я случайно увидел начало фильма по телевизору. И как будто заглянул в ад. Эти странные ужимки главной героини, ее неправдоподобно красивое лицо, высокий, нарочито какой-то писклявый детский голосок, одежда Мальвины или Куклы наследника Тутти, то, как она все время распахивает глаза и одновременно показывает маленькие острые зубки. Истерическое, раздирающее душу скрипичное соло. Или это была виолончель? Виолончель, наверное. Неважно. И еще умирающие за кадром младенцы. Сначала один, потом второй, потом третий. «От соседей звонили… Ребенок у них заболел!» – объявляет Ахеджакова со светлой идиотской улыбкой в самом начале кино, и ты сразу понимаешь, чем все это кончится.

Сюжет у фильма тоже, мягко говоря, странный. Фильм снят в 1974 году – и, судя по костюмам главных героев, действие происходит примерно в то же время. Герои, молодой советский инженер (Валентин Гафт) и его нигде не работающая молодая жена Таня (Ольга Яковлева), живут вместе с домработницей в большой хорошо обставленной арбатской квартире. Домработница – молоденькая деревенская девушка, которую играет Лия Ахеджакова, – меньше всего похожа на деревенскую девушку, тем более на домработницу. Она подает хозяевам суп в фарфоровой супнице и очень хочет преодолеть свою деревенскую косность и пойти учиться. Ну то есть типичная такая история из жизни молодых советских инженеров и их домработниц.

Несколько проясняет ситуацию дата написания пьесы Арбузова, по которой поставлен фильм, – 1938 год. В то время Москва переполнилась деревенскими девушками, готовыми на что угодно за кусок хлеба и крышу над головой, и молодой успешный инженер мог позволить себе домработницу. Впрочем, для обладания отдельной квартирой он должен был быть ну очень успешным. Одновременно становится более понятным и специализация молодого инженера – он изобретает новый вид электрической драги для золотых приисков. Золотые прииски были тогда, по понятным причинам, важнейшей отраслью экономики.

Жена Германа Таня любит его без памяти, любит настолько, что бросила медицинский институт, чтобы всю себя посвятить мужу. Она делает ему великолепные чертежи, а в остальное время либо рассказывает, какой он великий, либо играет с ним в инфантильный флирт, либо беседует с домашним вороном Семен Семенычем. С первых же кадров видно, что Герман от этого уже сильно устал.

Но тут на горизонте появляется разлучница: кавалер ордена Ленина и директор золотого прииска (в переводе на современный язык – начальница лагеря). Недавно забеременевшая Таня случайно узнает, что муж не может устоять перед такой убийственной комбинацией, и тихо, не сообщив мужу о беременности, уходит из арбатской квартиры, прихватив с собой домработницу Дуню. Одновременно с происходящими событиями в соседней квартире умирает ребенок соседей.

Во второй части фильма Таня живет с домработницей Дуней и со своим грудным ребенком. Ребенок заболевает дифтеритом. Таня странным образом не подпускает к ребенку врача, надеясь вылечить его сама, пользуясь небольшим объемом знаний, которые она успела получить в мединституте. Но знаний не хватает, и ребенок умирает. Виолончель играет Шнитке, и все это чудовищно.

И наконец, в третьей части фильма Таня – врач в далекой Сибири. Она вдоль и поперек бороздит Сибирь на лыжах, поскольку в Сибири много золотых приисков, и там всюду есть больные люди, которых надо спасать. На одном из таких приисков живет ее бывший муж Герман со своей новой женой, начальницей лагеря, и их новорожденным ребенком. Разумеется, этот ребенок тоже заболевает дифтеритом, и Таня, прервав многообещающую в романтическом смысле беседу с холостым начальником всех вообще лагерей (приисков), немедленно натягивает лыжи и несется через снежный буран его спасать.

По дороге ее заносит снегом, и она замерзает в сугробе, но ее находит труппа бродячих артистов, которые тоже путешествуют от одного прииска к другому, радуя местное население своим искусством. Актеры привозят ее на прииск, где болеет ребенок Германа, отогревают ее в избе, после чего она немедленно спасает ребенка и становится лучшей подругой начальницы лагеря (директора прииска). Герман об этом ничего не знает, поскольку находится в командировке на полевых испытаниях своей новой электрической драги.

Но в конце концов он возвращается, все видит, все понимает, тут приезжает главный начальник всех лагерей (приисков), которого, кстати, отлично играет Николай Волков, главный флегматик советского театра и кино. Он возобновляет свой многообещающий разговор с Таней, но тут приходят артисты и дарят Тане огромный огурец. В финале Таня хлопает своими огромными глазами, неловко держит огурец на вытянутых руках, а потом, чего уж там, смело откусывает от него кончик. И зритель уже не сомневается, что с начальником всех приисков у нее все будет хорошо. Хотя, конечно, иногда огурец – это просто огурец, и авторы ничего другого, разумеется, не имели в виду.

Фильм снят в театрально-нервной эфросовской манере. Актеры постоянно по очереди выходят на авансцену, и их освещает как бы ярким прожектором. Кадры с произносимыми репликами повторяются по несколько раз. И с каждым разом эти реплики наполняются все более зловещим смыслом. От рваной, невыносимо тревожной музыки Шнитке хочется куда-нибудь спрятаться. А главная героиня ведет себя так, что ее все время хочется убить. «А у соседей ребенок помер…» – «Мальчик?» – «Девочка».

В главной роли Эфрос снял свою любимую актрису и многолетнюю музу Ольгу Яковлеву. На советской сцене и на экране Ольга Яковлева была кем-то вроде антипода Татьяны Дорониной. Дело в том, что двух других таких искусственных (как от слова «искусственность», так и от слова «искусство») женщин природа просто никогда не создавала.

Яковлева такая же гипертрофированная женщина, как и Доронина, но она – женщина-ребенок. Ее женственность настолько зашкаливает в сторону беззащитной наивности и невинной эмоциональности, что как бы тоже теряет женские черты. В случае Дорониной женщина в какой-то трансцендентальной бесконечности превращалась в мужчину, а в случае Яковлевой в ребенка.

Эти два женских типа, женщина-вамп и женщина-ребенок, слитые вместе, могли бы представлять идеальный образ советской женщины. Двойной профиль Дорониной и Яковлевой следовало чеканить на монетах того времени. С одной стороны – «сильная женщина», которая все вынесет, все может, но и пожертвует собой, если надо. С другой – вечная маленькая девочка, нуждающаяся в постоянной защите и опеке.

Пьеса Алексея Арбузова «Таня» – очень странная пьеса. Она устроена как лента Мёбиуса: ее сюжет построен на постоянном заглядывании вперед. События в начале предвещают события в конце. В начале фильма Таня заблудилась, катаясь на лыжах в Сокольниках. В конце она заблудится в тайге, несется на лыжах на дальний прииск. Смерть ребенка соседей предвещает смерть Таниного ребенка и спасение ребенка Германа и начальницы. Ворон Семен Семеныч превращается в живого человека. Такая пьеса с уклоном в мистику и символизм должна была бы выйти не в 1938 году, а лет на тридцать раньше.

В 1938 году она была не слишком уместна и с политической точки зрения. Арбузов написал пьесу о молодой женщине, которая видела смысл своей жизни исключительно в любви к мужу. Во имя этой любви она отказывается от друзей, от работы, от карьеры и даже отчасти от собственной индивидуальности. Но когда к ней приходит понимание того, что ее жертва никому не нужна, она смело разрывает со своим прошлым, без колебаний бросает обожаемого мужа, проходит через трагедию потери ребенка и, наконец, обретает независимость и смысл жизни в служении другим.

Все это было бы нормальным в начале тридцатых годов, но к концу десятилетия в СССР уже произошел разворот к «традиционным ценностям». К тому времени были запрещены аборты, бракоразводный процесс усложнился, сам образ разведенной женщины стал чем-то неприличным. И вдруг беременная женщина уходит от мужа только при намеке на возможную неверность. И нисколько об этом не жалеет. Такая феминистская повестка в то время уже совсем не приветствовалась.

Неудивительно, что пьеса встретила сопротивление тогдашней цензуры. Ее спасло то, что очень влиятельная театральная примадонна, звезда Театра Революции Мария Бабанова очень ее полюбила и страшно захотела сыграть Таню. Ей удалось пробить пьесу, и 18 марта 1939 года она впервые вышла на сцене в главной роли. В последний раз она сыграла двадцатилетнюю Таню в 1956 году в пятидесятилетнем возрасте.

Но в фильме Эфроса вопросы женской эмансипации явно уходят на второй план. Если совсем коротко, то у него получился фильм о крушении любви и предчувствии неизбежного страшного будущего. Его героиня отказывается взрослеть, потому что знает: как только она повзрослеет, это будущее ее непременно настигнет. Таня пытается отодвинуть наступление будущего всеми силами. В момент страшной развязки, когда она случайно подслушивает, как Герман объясняется в любви «начальнице лагеря», на ней надета смешная и одновременно жуткая клоунская маска. Потом она ее снимает, и мы читаем наступление этого будущего в ее глазах.

«Интересно, что с нами будет в тридцать восьмом? – спрашивает Герман, герой пьесы. И сам себе отвечает: – Не знаю». Но мы-то знаем и можем ответить чеховскими словами: «А то будет, что вас не будет!» Что же тогда на самом деле происходит в третьем акте? В таежной избе на нарах просыпается человек. Он открывает глаза – и дальше мы видим часть истории как бы этими глазами. Но чьи это глаза? Вскоре мы узнаем, что человека зовут Семен Семеныч, в точности как Таниного ворона. Да и ведет он себя очень похоже.

То есть перед нами то ли сон ворона, то ли сказка. И, как в сказке или во сне, у героини все получается. Таня выходит из зачарованного леса, спасает ребенка, наконец-то избавляется от разрушительной любви к бывшему мужу и обретает прекрасного принца.

Да нет, и не сказка это даже, а просто театр. Иначе откуда бы взяться актерам посреди тайги в финале фильма. Счастливый конец бывает только в сказках. Ну или в театре. Или в кино, на худой конец. Прав я был в детстве. «Таня» и вправду оказалась очень страшным фильмом. Страшным и безнадежным.

«Интересно, что с нами будет через четыре года. Не знаю», – говорит Герман – Гафт в фильме. Реплики о тридцать восьмом годе он, разумеется, не произносит. Ведь дело происходит в середине семидесятых. Но это как раз то время, когда будущего не стало. Жизнь застыла в настоящем. Казалось, что надолго, почти навечно. «Таня» – один из главных фильмов эпохи застоя. И Таня в трагической клоунской маске – один из главных ее символов.

«Спасатель». Фрагмент в искаженных пропорциях

Когда-то в ранней юности для меня все кино делилось на советское и антисоветское. Я понимал под антисоветским кино не антисоветское содержание. Таких фильмов я просто никогда не видел и не мог увидеть. Просто большинство фильмов, которые я видел, выстраивали определенную, хорошо структурированную реальность с четко заданной иерархией ценностей. Я не то чтобы ее ненавидел, эту реальность, она, в общем-то, была нормальной и понятной. Я не знал другой и умел жить в этой единственной, но она, несмотря на мой вполне еще юный возраст, уже успела мне порядком надоесть своей навязчивой безальтернативностью.

«Спасатель» (1980), когда я увидел его впервые, меня потряс. Это был мой первый фильм Соловьева, я ничего про этого режиссера не знал, и даже «Сто дней после детства» как-то прошли мимо меня. И мне показалось, что я ничего более антисоветского в жизни не видел. Потому что реальность этого кино, хотя вроде и была той самой единственной, которой меня всю жизнь кормили, но она как будто все время куда-то сильно отъезжала. И вроде бы это кино и не предлагало никакой альтернативы, но тогда мне казалось, что за отъезжающей реальностью где-то на заднике просвечивала какая-то другая. Но сколько ни вытягивай шею, ее было никак не разглядеть.

Вот буквально первая сцена из фильма, которая сразу привела меня в восторг. Тогда причина этого восторга казалась мне очевидной и не нуждающейся в объяснении, сейчас ее приходится объяснять даже самому себе. Белозерский кинолюбитель (что это?) по фамилии Вараксин (на самом деле артист Кайдановский, который уже успел побыть Сталкером) в огромной шляпе типа «Стетсон» (откуда такая в Белозерске, я таких и в Москве-то не видел) мягким певучим голосом артиста Ромашина (почему не своим?) произносит такой текст в молчащую в ответ телефонную трубку:

«Вот фильм о тебе снимать буду. О тебе и о твоих учениках. Ведь ты прекрасный учитель, Андрюша! А у хорошего учителя обязательно хорошие ученики. Вот вы все здесь у меня под рукой. Как кто? Ты и ученики!»

В кадре выпускная фотография: «Средняя школа № 93». Он любовно поглаживает ее поверхность. «Твой первый выпуск. Прошлый год. После выпуска год прошел. Но не в этом дело. А в том, Андрюша, что все эти Онегины, Чацкие, Татьяны, которыми ты их три года пичкал, не могли же они для них даром пройти, кануть в никуда? Наверняка в душе что-то осело? Ты меня слышишь? Осело же?! А? А?! Ну, что же ты молчишь? Ты что, не рад, Андрюша? Ты хоть спроси меня что-нибудь». – «Коля, – спрашивает голос из трубки, – а ты сейчас в шляпе?» – «В шляпе». – «А почему? Ведь там же, наверное, тепло». – «Честно?» – «Честно». – «У меня к осени жутко голова мерзнет».

Разумеется, Вараксин соврал. Он был в шляпе, потому что хотел походить на голливудского режиссера из пятидесятых годов. Он весь фильм будет ходить в этой дурацкой шляпе. Но дело, конечно, не в шляпе. Когда я впервые смотрел этот фильм, я воспринял эту сцену как чистое ерничество со стороны режиссера. А мы ничего в то время не ценили так, как ерничество, как стеб.

Сначала задается возвышенный контекст, а потом вдруг резкое снижение. «Пичкал», значит, Онегиными с Чацкими и Татьянами заодно? Осело? Не осело? И после долгого молчания вопрос про шляпу. Ну какие к черту Онегин с Чацким, когда осенью голова мерзнет!

В советской системе идеальных ценностей школа была учреждением священным. А учитель литературы – служителем культа. Учитель посвящал учеников в религию «духовности», которая к исходу советской власти прочно заместила собой полузапрещенное христианство и не функционирующий коммунизм. «Духовность» репрезентировала себя в сакральных текстах русских классиков и в их персонажах: в Онегиных, Чацких и Татьянах. Неожиданный переход к шляпе Вараксина был настоящим кощунством.

Параллельно мы видим фотографию выпускного класса. Такая фотография есть почти у каждого человека, который окончил школу в СССР. Эти фотографии делались на манер православных фресок. Они состояли как бы из иконных клейм. Портреты в маленьких овалах. Сверху учителя как апостолы. Под ними ученики словно святые. И все это под развернутой лентой с номером школы, которая как небесная твердь покрывает и тех, и этих. Если смотреть на такую фотографию с некоторого расстояния, то она ничем не отличается от той, которая хранится у меня. Сама сцена в этом контексте оказывалась прямо иконоборческой.

Сейчас я понимаю, что за всем этим не стоит никакого такого особого ерничества. Это просто констатация факта: Андрей был служителем «духовности», а потом от нее отпал. И ведет вот такие разговоры. Сам Соловьев верит в эту самую «духовность», и еще как. Только его взгляд несколько особенный.

Согласно Соловьеву, есть рай «духовности» и ад «бездуховности». В раю «духовности» живут живые души, бескорыстно привязанные друг к другу. Эту привязанность можно назвать любовью, но с поправкой на то, что это чистая, безгрешная любовь, любовь, при которой душам «ничего не надо друг от друга». В аду «бездуховности» живут люди. Они привязаны к вещам, статусу и комфорту. И они все время друг от друга чего-то хотят. Они даже занимаются друг с другом сексом и иногда от этого беременеют.

Если рассматривать «Спасателя» как продолжение «Ста дней после детства», то получается вот какая космология. Действие «Ста дней…» происходит в пионерском лагере, где четырнадцатилетние подростки репетируют «Маскарад» Лермонтова. На самом деле можно смело сказать, что пионерский лагерь – это рай. В нем живут души до грехопадения. Но они, эти души, уже томятся своей невинностью. Они уже готовы к падению, и изгнание из рая неизбежно. Собственно, главная тема фильма – это вот такое райское томление. Пионервожатый Сережа, которого играет Сергей Шакуров, знает о неизбежности грехопадения. Но он поставлен в этом раю как ответственный за то, чтобы души унесли с собой немного этой «духовности», не забыли про нее совсем. Для этого он репетирует с ними Лермонтова. Он такой архангел-наставник-хранитель.

В «Спасателе» дело происходит в тихом провинциальном Белозерске. На первый взгляд, райское место, но с червоточинкой. Рай еще близко, но до него уже не дотянуться. Грехопадение уже случилось. Сережа не справился со своей задачей. Души забыли о своей «духовности». Поэтому Сережа был низвергнут вместе с ними, чтобы воплотиться в учителя Андрея Ларикова, которому предписано воскрешать и воскрешать в падших душах это воспоминание. Он и есть настоящий «спасатель» этого фильма. В начале фильма ему исполняется тридцать три. Возраст Спасителя. Он обязан спасти эти самые души. Но его усилия, похоже, напрасны. Души не просветляются. Да и сам он от отчаяния почти уже впадает в «бездуховность». Он больше не хочет вести жизнь служителя культа, бессребреника и девственника. Он готов бежать из этого недо-рая куда подальше. Туда, где «герла», «бабки», статус.

Но тут семя «духовности» прорастает в одной из его учениц Асе Веденеевой в виде любви к учителю-спасателю. Эта ученица, ощущая в себе прорастающее семя «духовности» и желая отблагодарить учителя, приносит ему в дар себя, а также копию картины Боттичелли «Рождение Венеры», икону «духовности». «Фрагмент в искаженных пропорциях», как была определена эта картина старухой, у которой Ася ее купила. Но учитель, уже ослепленный «бездуховностью», отвергает ее бескорыстный дар. Тогда ученица садится в резиновую лодку, выплывает на середину озера и прокалывает лодку огромным старинным гвоздем, на котором раньше висела эта картина. То есть она как бы распинает себя посредством этого гвоздя.

А на берегу дежурит пляжный спасатель, ее бывший одноклассник, которого почему-то зовут Вильгельм Тишин. Мне, кстати, еще в первый раз понравилось, как его зовут, и до сих пор ужасно нравится. Но я не буду рассказывать историю этого Вильгельма, и кто еще был спасен и почему, а кто нет. Если вы не видели этот фильм, обязательно его посмотрите. Его сюжет – это какая-то грандиозная феерическая чушь, но эта чушь, если задуматься, взрывает мозг.

Предрассветные сумерки. За кадром нежная элегическая музыка. Словно чья-то рука перебирает струны невидимой гитары. Дело происходит на берегу лесного озера. Какие-то моторные лодки и катера сушатся под сенью вековых деревьев. На носу одной из них сидит девушка в белом плаще, похожая на ангела, нарисованного Боттичелли. Это Ася Веденеева – Татьяна Друбич. Она закрыла глаза, но она не спит. Только притворяется. Рядом с ней на земле стоит в аляповатой овальной раме уродливейшая копия «Рождения Венеры». Эта Венера – в некотором роде сама Ася. Только «в искаженных пропорциях». На картине висит большой черный зонт.

Этот кадр прекрасен, «как случайная встреча зонтика со швейной машинкой на столе для вскрытия», как писал предтеча французского сюрреализма Лотреамон. Тема швейной машинки, кстати, тоже будет навязчиво проходить через весь фильм, начиная с первых его кадров. В 1980 году я ничего не слыхал про сюрреализм, а Соловьев был, возможно, единственным в России режиссером-сюрреалистом. Тут дело не только во множестве образцовых сюрреалистических кадров. Все герои этого фильма были настолько типически узнаваемыми и одновременно настолько несуразными и ничему не соразмерными, их реакции настолько неожиданно странными и одновременно настолько логичными внутри его отъехавшей реальности, что с непривычки у меня просто перехватывало дыхание.

Мне никогда не хотелось пересматривать этот фильм. То, что я из него запомнил, давно уже не вызывало во мне особого восторга. Я боялся, что буду разочарован, и не хотел портить себе воспоминания от первого впечатления. Но когда до меня дошла печальная новость о смерти режиссера, я решил все-таки попробовать понять, что это было. И – нет, я совсем не разочаровался.

Где-то на переломе между семидесятыми и восьмидесятыми годами в России началось очень странное сюрреалистическое время. Это было время Соловьева. В последних кадрах «Спасателя» группу мальчиков-подростков увозят в армию на какой-то странной барже. Их провожает весь город Белозерск. Играет бравурная музыка. Все поют и танцуют. Над провожающими возвышается Вараксин в шляпе и с кинокамерой. Баржа отплывает все дальше и дальше.

Сейчас эта сцена смотрится абсолютно душераздирающе. Как что-то из Андрея Платонова. Дело в том, что за несколько дней до выхода фильма на экраны Советская армия вошла в Афганистан. Соловьева срочно заставили доснять несколько сцен, чтобы зритель не сделал ложных выводов о том, куда они плывут на своей барже.

Но у меня через сорок лет после выхода фильма не остается сомнений: они плывут именно туда. Соловьев не знал этого, но как-то вовремя почувствовал. Он много чего не знал, но чувствовал. Его сюрреализм несколько раз идеально совпадал со временем, был ему как бы необходим. И тогда он оказывался главным его выразителем. Время говорило через него.

Старая новая нормальность

«Пятая печать». Фильм для пересказа

Когда-то это кино имело для меня огромное значение. Оно было настолько важным, что мне до сих пор кажется – без него я был бы немножко другим. Нет ни одного фильма на свете, содержание которого я так часто и подробно не пересказывал бы разным людям. В те времена, когда я еще легко сходился с людьми, мои новые близкие знакомые почти обязательно слышали от меня про это кино. То есть, переводя на современный язык, фильм «Пятая печать» был частью моей идентичности. Я представлялся другим людям человеком, который видел этот фильм и для которого он имел огромное значение.

Но чем старше я становился, тем реже о нем вспоминал. И ни разу с самой ранней юности не пытался его пересмотреть. Сейчас этот фильм не то чтобы забыт. Я довольно часто вижу в социальных сетях отсылки к «великому» фильму «Пятая печать» (Венгрия, 1976, режиссер Золтан Фабри). Чаще всего они возникают, когда обсуждаются какие-нибудь важные этические проблемы в контексте очередного мысленного эксперимента вроде «парадокса вагоновожатого»: если по ходу трамвая на трамвайных путях лежит пять человек, но можно свернуть на пути, на которых лежит только один, стоит ли сворачивать? А вдруг этот один окажется великим скрипачом? Ну и так далее.

Еще чаще его упоминают, когда говорят об ужасах тоталитаризма. Но говорящий о нем – это почти наверняка мой ровесник. В отличие от «Мимино», жизнерадостной грузинской киноутопии о дружбе народов Советского Союза, которая разделила с «Пятой печатью» первую премию на Десятом Московском международном кинофестивале 1977 года, «Пятая печать» осталась внутри своего поколения и, вероятно, его не переживет.

Я не пересматривал этот фильм с самой ранней юности. Дело в том, что, во-первых, как мне казалось, после того шокового впечатления, которое он на меня в первый раз произвел, я его на всю жизнь прекрасно запомнил, во-вторых, я знал, что смотреть его мне будет крайне неприятно (его в любом возрасте и состоянии неприятно смотреть), а в-третьих, я был уверен, что он не сможет мне сказать ничего нового, тем более что я его уже сам столько раз пересказывал другим. Это вообще кино не для пересмотра, а для пересказа.

Конец 1944 года, Венгрия. Власть захвачена нацистской партией «Скрещенные стрелы». Их эскадроны смерти с энтузиазмом уничтожают евреев, цыган и просто тех, кто кажется неблагонадежным. Между тем Красная армия стоит на подступах к Будапешту. Город бомбят. Люди выживают как могут. У одних это получается лучше, у других хуже.

Четверо приятелей почти каждый вечер собираются в подвальном кабачке пропустить по рюмке палинки, покурить дешевых сигарет и почесать языком. Это очень помогает поддержать хоть какую-то иллюзию нормальной жизни. Всем понятно, что конец войны уже не за горами. Нужно просто перетерпеть нацистов, переждать, отсидеться в подвале во время бомбежек. В конце концов, они простые обыватели, которые никого не могут интересовать. И всякому ужасу на земле когда-нибудь да приходит конец.

Четверо героев – это хозяин трактира, а также плотник, книготорговец и часовщик. В один из вечеров книготорговец хвастается друзьям куском великолепной говяжьей грудинки, которую он выменял на альбом Босха. Пока все восхищаются грудинкой и обсуждают способы ее готовки, на экране время от времени возникают фрагменты картин Босха. Ужасные, разумеется, фрагменты. С этого и начинается фильм. С куска грудинки и с Босха. Это очень прозрачное сопоставление. На столе дефицитная грудинка. Босх рядом и вот-вот постучится в двери.

Когда я впервые смотрел «Пятую печать», я понятия не имел, кто такой Босх. В СССР его как-то не очень жаловали. Поэтому я тогда воспринял эти картинки буквально как часть декораций к фильму. Уже через какое-то время один мой приятель, у которого родители ездили за границу, достал альбом Босха и показал мне. Самое ужасное в картинах Босха, что когда ты на них смотришь, ты сразу понимаешь, что они имеют к тебе прямое отношение. И что это происходит здесь и сейчас. Какие-нибудь съемки туберкулезной больницы ФСИН по Саратовской области тому порукой.

В трактир заходит незнакомец. Это одетый в обноски инвалид на костылях, с безумными глазами и туберкулезным кашлем, видимо, ветеран войны. Он спрашивает подогретого вина. Теплого вина, разумеется, нет, но из жалости к калеке ему предлагают присесть за общий стол. Разговор продолжается. В основном говорят о грудинке. Но время от времени возникает тема Босха. Не хочется об этом говорить, но не получается. Очень страшно. Ужасные времена. Из людей делают мыло.

«Ну что вы все со своей грудинкой. Может, она вообще человечья? В наше-то время откуда вы знаете? И вообще, вы что, никогда не умрете от того, что ее сожрете?», «Ну и что, что они мучают людей? Они что, никогда не умрут?» – постоянно спрашивает часовщик. Он вообще неприятный тип. В общем разговоре не участвует. Но все время всех подкалывает. Ко всем пристает со своим идиотским вопросом про смерть. Как будто бы и без него не тошно. А потом вдруг спрашивает: «Представьте себе, что через пять минут вы умрете. И сразу воскреснете. Но будете другим человеком. У вас есть выбор. Либо вы станете Томацеуш Такатики, либо Дюдю. У вас есть пять минут. Быстро решайте!»

Все волнуются: «Какой еще Такатики? Какой Дюдю?» И часовщик объясняет: Томацеуш Такатики – повелитель острова. А Дюдю его раб. Один раз Дюдю чему-то улыбнулся в присутствии хозяина, и тот приказал вырвать ему язык. Его тринадцатилетнюю дочь он подарил повелителю другого острова. А девятилетнего сына отдал развратному старику. Дети быстро умерли. Жена тоже умерла от горя.

Впрочем, у Дюдю есть одно утешение. Он говорит себе: «Я честный человек, я никому не сделал зла. Мне нечего стыдиться в своей жизни!» А что Томацеуш Такатики? Он считает себя справедливейшим из людей и мудрейшим из правителей. Он не знает угрызений совести. И, кстати, он понятия не имеет, что в предыдущей жизни был вами. Итак, кем вы собираетесь воскреснуть? У вас пять минут. Выбирайте. Время пошло. И часовщик внимательно смотрит на часы.

Разумеется, присутствующие смущены. Даже возмущены. Что за чепуха? Как вообще можно задавать подобные вопросы? И только случайно заглянувший на огонек фотограф убежденно отвечает: «Я выбираю Дюдю!» Но это вздор, конечно. Кто может выбрать Дюдю? Фотографу никто не верит. Все расходятся.

Книготорговец несет свою грудинку шлюхе, хотя дома его ждет голодная жена. Ну уж нет, извините, он не Дюдю.

Трактирщик подсчитывает расходы и кому сколько заплатить. Этому надо дать, пока нацисты у власти. А вдове вот этого, которого нацисты убили, тоже надо дать немного. Когда придут коммунисты, ему зачтется. Он не какой-нибудь Дюдю и не даст этим Такатики делать с ним все что угодно.

У плотника вопрос часовщика не выходит из головы. Он не может уснуть. Будит жену. Советуется с ней. Он хочет понять, хватило бы у него сил стать Дюдю. Нет, не хватило бы. Он и в этой жизни достаточно намучился.

Только часовщик, который придумал эту сказку, совершенно о ней не думает. У него и так полно хлопот. Он прячет в своем доме еврейских детей. У него в одной дальней комнате почти дюжина детских кроваток. И этой ночью ему должны привести еще одного ребенка.

А что фотограф? Тот после долгого размышления решает, что эти люди зря ему не поверили. Но нет ничего желаннее и прекраснее, чем пострадать за Господа. И он предоставит этим людям такую возможность. Он погубит собственную душу, но спасет их. Разве не этому учил Христос? И фотограф идет доносить на все компанию.

Когда вся четверка на следующий вечер собирается в кабачке, за ними приходят люди из «Скрещенных стрел» и отвозят их в местный подвал или как это у них там тогда называлось. Разумеется, их там сначала избивают до полусмерти.

Арестом и пытками руководит молодой красавец-блондин в нацистской форме, очень похожий на мальчика из фильма «Кабаре», поющего «The Future Belongs to Us». Впоследствии мы узнаем, что он выпускник гуманитарного факультета университета, хорошо знакомый c трудами философов Франкфуртской школы.

За экзекуцией наблюдает импозантный мужчина в штатском, средних лет, с ухоженной профессорской бородкой, в темных очках и дорогом костюме. Их дальнейшая беседа представляет собой что-то вроде академического семинара.

Ученик-блондин объясняет, почему он не считает это дело важным: у нас вчера террористы застрелили двух наших товарищей; рабочий взорвал оружейный завод, а это четверка безвредных обывателей, они собираются в кабачке, пьют вино, обзывают нас убийцами и, поджав хвост, возвращаются к своим женам; они никогда не видели оружия; я, когда буду их казнить, даже руки им связывать не стану.

И тут профессор читает небольшую лекцию. О, коллега, как вы неправы! Это те, кто в нас стреляет, те, кто подкладывает нам бомбы, – те не важны. Их ничтожно мало, мы их всех переловим и повесим. Важны те, среди которых нам приходится жить. Важны эти самые массы обывателей, от которых нам никуда не деться. Они думают: мы маленькие люди, от нас ничего не зависит, они могут сделать с нами что захотят. И мы притащили их сюда, чтобы доказать им, что они правы. Пусть они расскажут об этом своим соседям. Но этого недостаточно. Это легко – производить мертвецов. Но производить живые трупы, которые пьют, едят и не открывают ртов, – в этом наша задача. Вот для этого мы здесь. Нет, разумеется, мы их выпустим. Но что случится, когда мы их выпустим? Они будут ненавидеть нас и смертельно нас бояться. Это нормально. Для этого мы их сюда притащили. Но они будут продолжать уважать себя. Они будут даже про себя немного гордиться тем, что прошли через такие страшные испытания. Нет, вот этого мы с вами, коллега, допустить как раз и не можем. Мы должны заставить их презирать себя, умирать от отвращения к самим себе. Вот тогда наша цель будет достигнута.

Честно говоря, будь моя воля, я бы сделал эту лекцию частью школьной программы. Более просто и внятно про тоталитаризм школьнику и не расскажешь. Никакие документальные кадры из освобожденного Освенцима, никакие фотографии массовых захоронений не могут подействовать так, как эти простые и доходчивые слова.

На следующее утро четверку наших героев выводят из тюремной камеры, где они провели ночь, в просторное подвальное помещение. Прямо посередине, привязанный за руки к потолку, висит распятый окровавленный человек. Он еще дышит и издает слабые стоны.

Появляется профессор в сопровождении блондина-гуманитария. Профессор обращается к узникам. Мы верим, что вы раскаялись в своих ошибках, что вы благонамеренные граждане, которые не хотят ничего плохого. Мы решили отпустить вас по домам. Но перед этим вы должны доказать свою благонамеренность. Перед вами опасный террорист, который убил множество наших людей. Все, что от вас требуется, это два раза ударить его по щекам. Раз и два. После этого вы совершенно свободны. Пожалуйста, приступайте.

В этот момент распятый человек вдруг открывает глаза и смотрит на них.

Плотник подходит к распятому, заносит руку, хрипит: «Господи, помилуй мою душу» – и падает без сознания. Его уносят. Раздается выстрел. Трактирщик бросается на палачей. Его расстреливают на месте. Тогда профессор разочарованно вздыхает и говорит: «Кажется, с ними все ясно. Кончайте с остальными».

Но тут часовщик просит: «Подождите!» Он медленно идет к распятому. Книготорговец пытается его остановить, хватает часовщика за руки, кричит, что это нельзя. Его останавливают двумя ударами револьвера по голове. Распятый снова открывает глаза, и какое-то время они с часовщиком смотрят друг на друга. Потом глаза распятого закрываются, голова падает на плечо, часовщик дает ему две пощечины и, обнимая его тело обеими руками, медленно съезжает вдоль него вниз.

Когда он выйдет на уличный свет, то сначала не будет понимать, где находится. Охранник у ворот прикрикнет на него, чтобы он бежал быстрее, если не хочет обратно. И тут он побежит по пустым утренним улицам, по булыжной мостовой уютно-красивого старого города. В этот момент начнется бомбежка. И вокруг, сбоку, впереди, сзади, за спиной начнут рушиться и осыпаться здания. Одно, второе, третье. Но он не будет обращать на это внимания. Он будет бежать среди осыпающихся руин и летящих во все стороны булыжников все быстрее и быстрее. В сторону дома, где его ждут двенадцать сирот. Возможно, он успеет.

Оказывается, за сорок с лишним лет, которые прошли с того момента, когда я в первый раз посмотрел «Пятую печать» в Кинотеатре повторного фильма (отчего-то этот фильм показывали исключительно в нем и часто повторяли – как важную мысль, которую нельзя позабыть), я почти ничего не забыл. Разве что музыку. Фильм начинается бойкой и навязчивой механической мелодией, производимой музыкальным шкафом, стоящим в трактире, где встречались герои. Это такая марионеточная музыка. Маленькие шустрые молоточки быстро-быстро стучат по механическим дискам. Этой же музыкой – нет, скорее музычкой – фильм и заканчивается. У нее, вероятно, двойной смысл. Или мы видим театр марионеток, morality tale, где все герои ненастоящие, либо мы сами марионетки, управляемые чьей-то невидимой рукой.

Но в чем мораль этой истории, мне до сих пор непонятно. Что есть вещи, которые человек переступить не может? Но вся человеческая история свидетельствует об обратном. Впрочем, наши герои были воспитаны христианами и в момент критического выбора заглянули в глаза Христу. Может быть, это и погубило их жизни. И спасло души. Если, конечно, мы с вами верим в такую недоказуемую вещь, как бессмертие души.

Зато часовщик переходит даже через эту границу. Но, спасая собственную жизнь, все равно спасает свою душу. Потому что для него есть что-то важнее собственной души. «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее» (Мф. 16: 25). Или все-таки не спасает? И при чем здесь Томацеуш Такатики? Или Дюдю?

Когда-то, в самые застойные годы, когда я был еще подростком, мы в нашей компании много разговаривали про этот фильм. Среди нас тогда часто появлялся один человек. Он был школьным учителем. Учил нескольких знакомых ребят из нашей компании. А потом ушел из школы и стал настоящим диссидентом. Он делал много чего антисоветского и сильно рисковал. Он знал, что в какой-то момент окажется в тюрьме и, в общем-то, стремился в тюрьму. Он говорил, что в наше время порядочный человек не может находиться нигде, кроме тюрьмы. И еще он говорил, что фотограф из «Пятой печати», который всех сдал нацистам, поступил совершенно правильно. Потому что он спас их души. А нет ничего важнее, чем спасать человеческие души.

Когда его наконец арестовали, мы все были ужасно напуганы, что он теперь немедленно начнет спасать наши души, как тот фотограф. То есть попросту станет называть наши имена гражданину следователю. К счастью, мы зря опасались. Он не назвал ни одного имени, зато сделал все возможное, чтобы его самого посадили на как можно дольше. Он получил семь лет, а потом в лагере ему добавили еще пять за то, что он отказался выходить на общие работы до тех пор, пока ему не вернут отобранную Библию. Последние годы до освобождения он сидел в одиночной камере и отказывался писать Горбачеву просьбу о помиловании, как ему предлагали. Он вышел одним из последних. Он был человеком, достойным всякого восхищения, но, когда я вспоминаю его оценку поступка фотографа, меня до сих пор пробирает дрожь.

Название фильма «Пятая печать» происходит из Откровения от Иоанна. В нем Иоанн рассказывает о Страшном суде и о конце света так, как если бы это был фильм, который ему удалось посмотреть. В этом фильме Агнец, который олицетворяет Христа, снимает одну за другой печати с таинственного свитка, и с каждой из этих печатей связаны определенные события-кадры: «Когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убитых за Слово Божье и за их свидетельство. Они закричали громким голосом: „Святой и Истинный Владыка! Почему Ты до сих пор не судишь жителей земли и не мстишь им за нашу кровь?“ Тогда каждому из них дали белую одежду и велели подождать еще немного, пока не заполнится список их братьев, которые служат вместе с ними и так же, как они, будут убиты» (Откр. 6: 9). То есть, наверное, это все-таки фильм о четырех простых обывателях, свидетельствовавших и убитых за слово Божье.

Среди нас осталось мало людей, воспитанных в христианстве, и поэтому, если нужно для спасения своей жизни дать две пощечины умирающему человеку, пусть даже распятому, то для большинства это вряд ли представит проблему. А что ты сделаешь, если для спасения жизни тебе понадобится взять в руки ручку от швабры? Вопрос остается. Только ответить на него заранее совершенно невозможно.

«Ошибка резидента». Эстетика КГБ

Осип и Надежда Мандельштамы прибыли в город Чердынь в июне 1934 года. Здесь они должны были отбывать трехлетнюю ссылку, в которую поэт был отправлен за эпиграмму на Сталина, написанную в ноябре 1933 года. В первый же день по прибытии в город Мандельштам попытался покончить с собой. «Там я плыл по реке с занавеской в окне, c занавеской в окне, с головою в огне. А со мною жена – пять ночей не спала, пять ночей не спала, трех конвойных везла», – писал он впоследствии. Одним из этих конвойных вполне мог быть девятнадцатилетний юноша по имени Олег Грибанов.

Юный Грибанов, будущий сценарист фильма «Ошибка резидента», как раз в это время начинал свою деятельность в ОГПУ города Чердынь. Великого русского поэта ждала ужасная смерть на пересыльном пункте ГУЛАГа, а будущего сценариста и писателя – головокружительная карьера в органах госбезопасности. Вот что сухо сообщает о нем «Википедия»:

С 1939 – на ответственных постах в УГБ УНКВД и УНКГБ по Свердловской области: следователь, старший следователь следственной части, начальник отделения секретно-политического отдела, начальник отделения, затем – заместитель начальника контрразведывательного отдела. <…> С 1943 – заместитель начальника следственной части, с 1944 – начальник следственного отдела УНГКБ по Свердловской области <…> Генерал-майор (1956) <…> С 14 апреля 1956 – начальник 2-го Главного управления и член Комитета государственной безопасности <…> Во время подавления Венгерского мятежа координировал действия советских контрразведчиков на территории Венгрии. В числе наиболее громких операций О. М. Грибанова на посту шефа советской контрразведки: массированное внедрение подслушивающих устройств в посольства США и Великобритании в Москве, вербовка посла Франции в СССР Дежана (1956), разоблачение и поимка агента иностранных (предположительно английских) спецслужб, полковника ГРУ Олега Пеньковского (1961–1962).

В 1964 году на Запад сбегает один из ближайших сотрудников Грибанова – сын бывшего министра судостроительной промышленности СССР, заместитель начальника 7-го отдела 2-го главного управления Юрий Носенко. После этого Грибанова выгоняют из органов. Начинается его стремительное падение. С 1964-го – заместитель директора завода № 1134 по режиму и охране (ныне ФГУП «ПО „Старт“», город Заречный). С апреля 1965-го – заместитель начальника управления «Спецмедснаб» 3-го Главного управления Минздрава СССР, в 1966–1972 – начальник управления «Спецмедснаб» 3-го Главного управления Минздрава СССР (уволен с формулировкой «за грубое нарушение финансовой дисциплины»). В августе 1965 года был исключен из КПСС и лишен звания «Почетный сотрудник госбезопасности».

Зато параллельно с этими событиями на свет появился писатель. Даже два. В 1966 году в СССР вышел роман «Ошибка резидента» Олега Шмелева и Владимира Востокова. Под псевдонимом Востоков скрывался полковник КГБ в отставке Владимир Петроченков, а Шмелевым как раз и стал бывший генерал-майор Грибанов. И ужасно интересно, как это у него так получилось: в 1965 году быть исключенным из партии, а уже на следующий год издать целый роман. Что это вообще была за спецоперация такая?

Роман «Ошибка резидента» сразу стал невероятно популярен у голодной до шпионско-приключенческой литературы советской читательской массы, и еще через два года, в 1968-м, в год вторжения в Чехословакию, режиссер Вениамин Дорман его экранизировал. В 1970 году выходит «Судьба резидента» и, наконец, еще через десять лет – «Возвращение резидента», которое смотреть уже ну просто невозможно. Но первые два фильма навсегда вписаны в историю советского кино.

Фильм начинается примерно как любая пропагандистская картина про успешную чекистскую операцию. Суровый голос с интонацией военной сводки диктора Левитана заявляет: «В Комитет государственной безопасности пришло письмо». Письмо не простое, а в иностранном конверте! В нем аноним на плохом русском языке оповещает органы о том, что в ближайшее время в СССР будет заслан важный резидент. Об авторе этого письма мы никогда ничего не узнаем (это секретно!).

КГБ по своим каналам (секретным!) эту информацию подтвердил. И вот – письмо позвало в дорогу. В дорогу отправился офицер КГБ Синицын (Михаил Ножкин). Среди возможных дорог он выбирает железную и подсаживается в купе поезда, в котором резидент едет по России на место своей резидентуры. Откуда едет, как его распознали, как резидент попал в этот поезд, мы никогда не узнаем – секретно! В купе Синицын знакомится с резидентом и двумя его попутчиками, пожилой интеллигентной парой. Ночью он крадет у пожилой пары чемодан и исчезает.

Зачем он это делает? У КГБ много разных приемов и техник. Большинство из них, конечно, секретны, но вот одним чекисты рискнули поделиться. Дело в том, что хитроумные органы знают, что, обосновавшись на новом месте, резидент начнет вербовку. Но среди честных советских граждан он этим заниматься не будет. Бессмысленно же. Он не дурак, наш резидент! А вот мимо уголовника он пройти не сможет. Но в СССР настоящего уголовника найти ох как непросто! Поэтому, когда резидент немного обживется, Синицын снова «случайно» появится в его жизни, и вот тут-то шпион как миленький заглотнет наживку.

«И вы пересматривали всю эту ахинею?» – сочувственно спросит меня умеренно молодой современный зритель, искушенный в шпионских сериалах и триллерах, десятками выкладываемых на Netflix, Amazon, BBC и дюжину отечественных каналов. «Пересматривал, и с большим удовольствием!» – уверенно отвечу ему я. Во-первых, это и правда очень добротное, профессионально снятое кино. В нем, особенно в первой его части, задан хороший ритм. Он не отпускает. И самое главное, роль резидента просто замечательна. Ну а во-вторых, этот фильм представляет чисто этнографический интерес.

Нет нужды говорить о том, что съемки фильмов о резиденте целиком контролировались органами и что каждая сценарная реплика, каждый кадр этого фильма проходили утверждение в самых высоких инстанциях. В некотором роде, можно сказать, что КГБ снимало этот фильм в первую очередь для самих себя, затем для своих противников. И уже в последнюю очередь для всех остальных зрителей. В 1968 году чекисты справляли свое сорокалетие. Неудивительно, что к этому времени у их организации выработалась особая эстетика: эстетика КГБ. И фильмы о резиденте стали наиболее чистым выражением этой самой кагэбэшной эстетики. Пересматривая это кино из сегодняшнего дня, можно многое понять о том, что же случилось «с Родиной и с нами».

Итак, наш резидент прибывает в русский провинциальный город. Активирует спящего нацистского агента и селится у него дома. Через него находит и вербует бывшего нацистского карателя. Устраивается работать в таксопарк. Заводит роман с диспетчером таксопарка Машей – женщиной трудной судьбы, которая от него беременеет. И, наконец, вербует Синицына. Вот шпионская сеть и готова. Потом ее, разумеется, раскроют. Впрочем, чего ее раскрывать, если она и так все время под колпаком.

Когда я рос, этот фильм показывали по телевизору раз в несколько лет. До тех пор, пока не появились «Семнадцать мгновений весны», это было, возможно, самое популярное советское кино про шпионов. Разве что со «Щитом и мечом» Басова могло поделить первое место. Но Вайс и Штирлиц были «нашими» шпионами, да еще в самой сердцевине фашистского логова. А тут – настоящий «их» шпион, скрывающийся под маской простого советского гражданина и тихо вьющий гнездо из бывших нацистских выкормышей, даром что его деятельность с самого начала находится под контролем КГБ. И при этом речь идет об очень симпатичном и обаятельном шпионе. Собственно, на его обаянии и держится почти весь фильм.

Исполнителя главной роли Георгия Жженова арестовывали дважды. В первый раз в 1938 году. Так получилось, что молодой артист во время поездки на Дальний Восток на съемки фильма о Комсомольске-на-Амуре случайно познакомился в поезде с американским военным атташе. За «сотрудничество с американской разведкой» он был приговорен к пяти годам заключения и отправлен на Колыму, на золотые прииски. Там срок ему, как водится, продлили, но начиная с 1944-го он работал в Магаданском театре сначала как зэк, а потом как вольнонаемный. В 1946 году он освободился и вернулся на материк, но в 1949-м был снова арестован по той же статье и отправлен в Норильск. Окончательно реабилитирован в 1955-м.

Интересно, когда Жженова выбирали на эту роль, когда какой-нибудь высокий гэбэшный начальник ставил свою подпись под разрешительной бумагой или просто давал добро, имели ли они что-нибудь в виду? Ну, как же: вот ведь, бывший шпион, понес заслуженное (ну, не совсем заслуженное, но зря у нас не сажают) наказание, раскаялся, стал заслуженным артистом и вот теперь работает на нас, для нас. Кстати, и играет он тоже «их» шпиона, который потом перешел к «нам» на службу.

Как же он хорош в этом фильме! Что-то в нем есть такое, что вызывает мгновенное к нему доверие. Суровое мужественное лицо. Простота в сочетании с каким-то органическим мужским достоинством. Хочется опереться на него, открыть ему душу. Между тем, как и положено настоящему шпиону, основное его занятие – предательство и убийство. Он, потомок русского эмигранта, предает свою историческую родину, согласившись шпионить против нее. Он предает любимую женщину, беременную его сыном. Он организует убийство ни в чем не повинного человека. И, наконец, он предает своих заморских хозяев, согласившись работать на КГБ. А мы на протяжении всех трех частей этого фильма продолжаем ему сочувствовать, на кого бы он ни работал.

Так в чем же заключалась «Ошибка резидента» и о чем, в сущности, это кино? Резидент в исполнении Жженова – не какой-то заурядный шпион. Он – русский аристократ, граф Тульев-младший. Во время съемок этого фильма как раз в разгаре был мода на русских аристократов-эмигрантов и ностальгию по ним. Причем эта мода всячески насаждалась с благословения госбезопасности. Дело в том, что как раз к этому времени среди чекистов появилось ощущение избранности. К ним пришло понимание, что они лучшая часть страны, сливки общества, его новое дворянство.

Старое дворянство совершило ошибку, отвернувшись от России. В русской истории произошел как бы разрыв. Но новое дворянство постепенно исправляет эту ошибку. Оно ликвидирует разрыв, как хирург зашивает зияющую рану. Надо только убедить народ в том, чтобы полностью отдать страну «новым дворянам». И вот уже старые графы и князья переквалифицируются в шпионов КГБ, а бывшие зэки играют главные роли в кагэбэшных фильмах (финалом этого сюжета станет картина Никиты Михалкова «Утомленные солнцем»).

Фильм показывали сотрудникам КГБ в качестве учебного. Чему он там их мог научить с точки зрения шпионской техники – трудно сказать. Но основную идею существования их корпорации он доводил до них безупречно. И веру в могущество своей организации наверняка прибавлял. Еще бы, Георгий Жженов в качестве учебного пособия!

Отец жженовского персонажа, граф Тульев-старший, бежал из революционной России и стал профессиональным разведчиком. Свою непростую специальность граф передал сыну по наследству. Но всю свою жизнь матерый шпион мечтал только об одном: вернуться в Россию и поймать на рыбалке окуня. Эту мечту суждено было осуществить его сыну. На окуня его КГБ и приманил. Агент Синицын отвез его на рыбалку – и во время рыбалки его взяли.

В одном из рассказов Владимира Сорокина людоеды приманивают свою жертву на песни Высоцкого. Тульева приманили на ершей. Вообще, есть особое удовольствие в том, чтобы находить следы «Резидента» в творчестве Сорокина. Они особенно различимы в «Сердцах четырех». Смотришь сцену, в которой герою Ножкина устраивают встречу с мамой на гэбэшной даче, и сразу вспоминаешь про «жидкую маму». А фамилия шефа иностранной разведки Штаубе (Броневой, он же будущий Мюллер в «Семнадцати мгновениях весны») прямо перекочевала в сорокинский роман из «Возвращения резидента».

Вообще-то «Ошибку резидента» интересно разбирать как предтечу «Семнадцати мгновений», вышедших через пять лет. Ну вот, например, актрису Эллу Шашкову, исполнявшую роль любимой женщины резидента, повысили в «Семнадцати мгновениях» до жены Штирлица. А Ефима Копеляна, игравшего главного гэбэшного генерала, повысили до всеобъясняющего закадрового голоса, то есть практически до Бога.

Этому фильму уже больше пятидесяти лет. Сейчас с уверенностью можно сказать: у них все получилось. Во время вручения премии КГБ СССР за главную роль в фильмах о резиденте Жженов пошутил: «Вы мне за это хотя бы место солнечное дадите в камере, если снова посадите?» Зрители весело смеялись. Что при этом думал Жженов, мы не знаем. Но догадываемся. Скорее всего, он думал про себя: «Будьте вы прокляты!»

«Конформист». Лоботомия без наркоза

Писать о «Конформисте» Бернардо Бертолуччи сейчас как будто несвоевременно. Давно миновал полувековой юбилей со дня выхода фильма. По этому поводу были исписаны сотни и сотни страниц. Что тут можно сказать нового? Но с некоторых пор воспоминание об этом кино не оставляет меня в покое. Настолько, что на днях я сел и пересмотрел его от начала и до конца.

Я впервые увидел «Конформиста» подростком, почти ребенком. Его показывали в кинотеатре с инфернальным названием «Уран» на Сретенке. Это было черно-белое кино про итальянского фашиста, который по заданию муссолиниевской разведки поехал в Париж, чтобы убить там своего бывшего университетского профессора – антифашиста. Зачем-то (видимо, для конспирации) он взял с собой молодую жену. В Париже у него случился роман с женой профессора. Но это не помешало ему принять участие в убийстве их обоих. Фильм был весь какой-то мутно-серый. Изображение тусклое и затертое. Диалоги смазанные и малопонятные. И все вместе это чрезвычайно вписывалось в тусклую советскую действительность середины эпохи застоя, которая встречала тебя за дверями «Урана».

Впрочем, надолго запомнились глаза главного героя. Абсолютно мертвый, внутрь себя взгляд, вдруг вспыхивающий яркой спичкой, словно прожигающий своей интенсивностью черно-белую пленку. И мгновенно снова гаснущий, как будто спичку задули. И еще красота жены профессора ошеломляюще просвечивала через мутное изображение. Казалось, что за всем этим стоит что-то такое, что от меня куда-то спрятали.

В то время я жил в одном доме с известным артистом МХАТа. У артиста был сын, на год старше меня, с которым я дружил. Однажды мы гуляли с ним во дворе. Там стояли двойные качели под общей железной перекладиной, и мы, когда не гоняли мячик, раскачивались на этих качелях и прыгали в длину. Кто дальше. И вот, как сейчас помню, сидим мы с ним на этих качелях, и он мне рассказывает, как папа взял его на закрытый просмотр на Московский кинофестиваль. Там показывали фильм «ХХ век». И вот они, рассказал он, там залезли голые с теткой в постель, легли с двух сторон, и она – и он рукой показал как. Еще он сказал, что там фашист хватает ребенка за ноги и разбивает ему голову об стенку.

Сейчас, сопоставляя вместе полузакрытый показ «ХХ века» Бертолуччи на фестивале и открытый показ его же «Конформиста» в московских кинотеатрах, я примерно понимаю, что тогда произошло. Как раз в это время Бертолуччи вступил в ряды итальянской компартии, и сверху спустили рекомендацию о том, что надо бы пропагандировать творчество молодого итальянского режиссера-коммуниста. Но ничего, кроме «Конформиста», для пропаганды на тот момент не было. Значит, надо было показать людям «Конформиста». Ну, как показать? Разумеется, секс вырезать. Гомосексуализм вырезать. Но какая-то проблема с этим фильмом все-таки оставалась.

С одной стороны, ни черта не понятно, что там, собственно, происходит. Пришлось попотеть, перемонтировать пленку и спрямить сюжет. С другой стороны, в фильме очевидно влияние то ли раннего немецкого экспрессионизма, то ли Лени Рифеншталь и в целом нацистской эстетики. Вся эта остроугольная изломанность в диком сочетании с монументальным величием. Гигантские внутренние пространства с крошечными человечками под уходящими в небо потолками. Стальное серое, вдруг разрывающееся непривычно яркими искусственными цветами.

Ну хорошо, эти кадры тоже можно убрать. Но ведь все равно от всей этой яркости, пестроты, буйства красок, от всей этой красоты, наконец, у советского человека может сложиться ложное впечатление. А не стоит ли за всей этой красотой тайное преклонение перед фашизмом? И тут идея: а давайте переведем это все на черно-белую пленку! Получится нормальное, строгое, умеренно прогрессивное антифашистское кино. Советский «Конформист» – черно-белый. А каким еще должен быть советский конформист?

Существует легенда о том, что приехавший на Московский кинофестиваль Бертолуччи с удовольствием выслушал сообщение о том, что его фильм широко показывают по всей стране, и попросил устроить ему просмотр. Режиссеру хотелось узнать, как фильм выглядит в русском дубляже. Рассказывают также, что после некоторого сопротивления ему фильм показали. И что он молча его посмотрел и ни слова не сказал: правильно понял, что говорить тут не о чем. Да и не с кем. Но, скорее всего, это только легенда.

«Конформиста» оказалось очень интересно пересматривать. Потому что, вроде бы, я прекрасно помнил каждый эпизод по отдельности, они все такие красивые и яркие, что кажется, раз увиденные в цвете, отпечатываются в памяти навсегда. Но я напрочь забыл их последовательность, совсем не помнил, что откуда вытекает и по какой логике одна сцена следует из другой. И это при том, что, в сущности, весь фильм выстроен в более или менее хронологической последовательности.

Это легче всего было бы объяснить тем, что хотя картина, конечно, работает по логике сновидения (обычно так всегда объясняют в кино все непонятное), но это и не совсем так. Здесь мы сталкиваемся с тем способом рассказывания истории, который так любил, а может быть, и изобрел Достоевский: в самый критический и страшный момент своей жизни человек лихорадочно пытается понять, что же такое с ним случилось. «Я всё хожу и хочу себе уяснить это… Вот уже шесть часов, как я хочу уяснить и всё не соберу в точку мыслей. Дело в том, что я всё хожу, хожу, хожу… Это вот как было. Я просто расскажу по порядку. (Порядок!)» – так начинает рассказчик «Кроткой».

Посреди комнаты стоит стол, а на столе гроб, в котором лежит тело его молодой жены, выбросившейся из окна несколько часов назад. И герой ходит и ходит вокруг этого гроба, пытаясь что-то объяснить даже не себе, а кому-то внешнему, воображаемому. Потому что, когда мы что-то пытаемся объяснить самому себе, мы всегда невольно объясняем кому-то другому.

Такого героя даже нельзя назвать ненадежным рассказчиком. Он хочет быть честным с самим собой, но его собственное «Я» постоянно его обманывает. Поэтому его воспоминания – это смесь фактов, фантазий, галлюцинаций и бреда. Кстати, наверное, не случайно жертву и возлюбленную главного героя «Конформиста» сыграла Доминик Санда, которая ровно за год до этого прославилась своей первой ролью в кино, сыграв Кроткую у Робера Брессона в знаменитой экранизации повести Достоевского.

Итак, фильм начинается с того (сейчас я могу пересматривать эту сцену бесконечное количество раз), что герой Жана-Луи Трентиньяна полулежит на расстеленной постели и, видимо, дремлет. Глаза его закрыты. Он почти целиком одет. На нем белая рубашка, галстук и жилет. Но вот он резко открывает глаза и снимает телефонную трубку. Это какой-то очень важный звонок. Он кладет трубку, поднимается, быстро застегивает жилетку, поправляет галстук, встает, надевает пиджак и пальто, достает из дорожного несессера пистолет и, застегивая пальто, возвращается к покинутой кровати, на которой лежит обнаженная женщина. Она лежит на животе. Зад женщины прикрыт шляпой. Герой надевает шляпу себе на голову и заботливо прикрывает лежащую женщину простыней. Женщина пытается проснуться, но у нее не получается. Герой выходит на улицу, в парижскую предутреннюю мглу.

И эта шляпа, покрывающая женский зад (почему? как она туда попала? почему женщина спит в таком положении?) задает тон всему остальному фильму. Может быть, герой и не просыпался? Может быть, это все еще сон? То есть ты, зритель, мог бы с самого начала понять, что режиссер затевает с тобой какую-то странную и не совсем безопасную для твоей психики игру.

Герой отправляется на «операцию». Причем операцию эту следует понимать в двух смыслах. С одной стороны, это операция по ликвидации политического противника фашистского режима, которой он сам и вызвался руководить. А с другой стороны, это операция, которую он должен проделать над самим собой. Нечто вроде лоботомии, которую он должен себе сделать, причем собственными руками и без наркоза. В медленно и сонно ползущей по заснеженной дороге в предутреннем тумане машине герой пытается свести свои мысли в одну точку: «Это вот как было. Я просто расскажу по порядку».

Дело в том, что наш герой пережил в детстве страшную сексуальную травму, отягощенную еще и, как он думает, убийством другого человека. Из-за этого, а еще из-за того, что он отпрыск дегенеративного аристократического рода, что его отец сумасшедший, а мать наркоманка, герой Трентиньяна, несмотря на внешне благополучное и комфортное существование, всю жизнь остро ощущает себя изгоем, не таким, как все. Он хочет стать обыкновенным, слиться с толпой. Но он одержим идеей нормальности как раз в то время, когда весь мир вокруг сошел с ума. И стать нормальным означает принять безумие, сделаться его частью, закружиться в вихре макабрического карнавала.

И тогда оказывается, что для того, чтобы стать «нормальным», ему нужно проделать над собой такую операцию, которая навсегда и безвозвратно сделает из него безумца. Чтобы влиться в этот безумный мир, стать полноправным его членом, ему нужно нанести себе какой-то непоправимый ущерб.

На службу в фашистскую тайную полицию его приводит друг, диктор муссолиниевского радио, который слеп от рождения. Бал слепых с фашистскими значками на лацканах, на котором присутствует герой Трентиньяна, – одна из ключевых сцен фильма. Конформизм – это в известном смысле жертва. Чтобы стать как все, ты должен что-то отдать. Чтобы пристроиться сзади к цепочке брейгелевских слепых, ведомых слепым поводырем, необходимо сначала самого себя ослепить.

После «Конформиста» хорошо посмотреть во многом наследующего ему сюрреалистического «Лобстера» Йоргоса Лантимоса, главного и самого актуального, на мой взгляд, фильма десятых годов нашего века. Лантимос использует ту же самую метафору совсем уже в буквальном, невыносимом смысле. Цена вхождения в мир на равных правах со всеми, превращения себя в одного из многих – самоослепление.

И вот наступает сама «операция». Безумно красивая в своей отвлеченно нечеловеческой стерильности. Где в роли хирургов выступают «ленивые убийцы в полумасках» (если вспомнить строчку Сергея Гандлевского), а сам герой пребывает в состоянии, похожем на наркоз, в котором он все видит и ничего не чувствует. Все это только сон.

И на какое-то время операция помогает. Но только на какое-то. Сознательный конформизм – это обреченное предприятие. Того, кто насильственно заставил себя стать частью толпы, толпа рано или поздно распознает и беспощадно растопчет.

Впрочем, для самого Бертолуччи толпа – это скорее что-то позитивное. Поющая «Интернационал» толпа, фактически затаптывающая в конце фильма главного героя, олицетворяет позитивную стихию народного сопротивления. Режиссер видит себя частью этой толпы. Фильм был снят на уходящей волне шестидесятнических революций. В это время вопрос Горького «С кем вы, деятели искусства?» все еще стоял для западных деятелей искусства довольно остро. Деятели искусства хотели быть с восставшим народом. Бертолуччи вступил в итальянскую компартию. Ему это представлялось обратной стороной конформизма.

Этот фильм присылает нам привет из той эпохи, когда кино было главнейшим из всех искусств. «Из всех искусств для нас важнейшим является кино», – говорил Ленин. Кстати, одно время «Википедия» приписывала Ленину более развернутую цитату: «Пока народ безграмотен, из всех искусств для нас важнейшими являются кино и цирк», что было неправдой. Впоследствии там эту ошибку исправили.

А вот сейчас, пожалуй, цирк вышел на первое место. Кругом сплошные клоуны и акробаты. И, господи, даже удивительно, до чего же «Конформист» оказался созвучен нашему времени. И как близко все это к нам подошло.

«Фантом свободы». Новая нормальность

Хоронили судью Верховного суда Рут Бейдер Гинзбург. Все последние годы она своим долголетием как бы охраняла место в Верховном суде от ненавидимого либералами президента. Поэтому она была для либеральной части американского общества чем-то вроде святой охранительницы. Ее так и называли: «либеральная икона». Она не досидела на этом месте совсем немного. До новых выборов оставалось чуть больше месяца.

Ее смерть потрясла страну. Покрытый национальным флагом гроб с останками судьи был установлен в здании Верховного суда на черном постаменте. По углам гроба вытянулся по стойке смирно почетный караул в военной форме и в черных ковидных масках на лицах. По одному к гробу подходили прощающиеся. В черных масках. Все как один. Траурная церемония шла медленно и торжественно, как и всегда проходят официальные государственные похороны. Только черные маски и пол в шахматную черно-белую клетку придавали происходящему оттенок какой-то инфернальной карнавальности.

Но вдруг случилось что-то странное. Высокий, крепкого телосложения афроамериканец в дорогом, хорошо сшитом черном костюме подошел к гробу довольно близко, опустился на колени, затем как бы прилег на живот, пять раз бойко отжался, в резком прыжке вскочил на ноги и отошел от гроба. Церемония продолжилась как ни в чем не бывало.

Объяснение нашлось довольно быстро. Это был спортивный тренер Гинзбург, который решил таким образом почтить ее память. Отжимание было любимым спортивным упражнением судьи: по слухам, она отжималась чуть ли не до самой смерти (а умерла она в восемьдесят семь лет). Многие смеялись, но большинство умилилось.

А я пришел в восторг: эта сцена была как будто от начала до конца снята Бунюэлем. Или даже так: если бы эта сцена была снята Бунюэлем, она наверняка стала бы хрестоматийной. Как гроб с хозяином, стоящий при входе в дорогой ресторан, как епископ, ставший садовником, как гости, сидящие на унитазах, как взгляд страуса. Да, как взгляд страуса. Впрочем, обо всем по порядку.

У каждого внимательного зрителя Бунюэля непременно случаются в жизни такие ситуации, когда ему, зрителю, кажется, что он оказался внутри фильма Бунюэля. А в человеческой истории регулярно случаются такие периоды, когда вся окружающая реальность вдруг на глазах превращается в кино, снятое Бунюэлем. В этом главным образом и состоит гениальность Бунюэля. Мне кажется, что сейчас мы переживаем как раз один из таких исторических моментов.

В «Призраке свободы», может быть, не самом моем любимом, но зато самом декларативном фильме Бунюэля, есть такая сцена: гости, приглашенные на званый обед, оголив задницы, занимают свои места на унитазах, расставленных вокруг обеденного стола вместо стульев. Стол пуст, за исключением пепельниц и каких-то бумажных проспектов. Гости чинно сидят на унитазах и увлеченно обсуждают количество говна, которое человечество выделяет за день (тысячи, миллионы тонн!). «Мама, я хочу кушать!» – обращается к хозяйке сидящая с гостями за столом маленькая девочка. «Софи, это неприлично – говорить о таких вещах за столом!» – злобным шепотом отвечает ей мать.

«Извините. Я ненадолго отлучусь», – говорит один из гостей, поднимаясь и надевая брюки. Служанка показывает ему дверцу в крошечное помещение, в котором только стул и выдвижной столик. За столиком что-то вроде небольшого шкафчика в стене. Гость открывает дверцу. Там жареная курица и бутылка вина. Гость принимается с аппетитом есть и пить.

Смешно ли это? Конечно, очень смешно. Но есть в этой сцене что-то очень тревожащее, что-то такое, что не могло бы появиться в комедийных скетчах «Монти Пайтон» или SNL. Дело в том, что происходящее абсолютно логично. На месте этих гостей могли бы быть и мы. Ведь только в силу каких-то исторических случайностей мы едим вместе с другими людьми, а испражняемся в одиночестве. А все могло бы быть ровно наоборот. А может быть, когда-нибудь и будет наоборот.

«Всю мою жизнь, – пишет Бунюэль в автобиографии, – я мучился вопросами: почему что-то происходит так, а не иначе? Чем это объяснить? Это стремление понять, заполнить пробелы только делает жизнь еще более банальной. Если бы только мы могли найти в себе смелость предоставить нашу судьбу случаю, принять фундаментальную тайну жизни, тогда мы смогли бы приблизиться к такому счастью, которое дается только с невинностью».

Все это звучит несколько туманно, но мне кажется, вот что он хотел сказать: то, что человек называет собственной жизнью, – это просто случайное стечение обстоятельств. Как если бы кто-то бесконечно бросал игральные кости, и все бесконечное число выпавших комбинаций привело к тому, что мы есть. И если мы с вами в чем-то свободны, то это в возможности осознать случайность тех условностей, или условность тех случайностей, которые определяют наше существование в каждый конкретный момент. Разумеется, это все какая-то призрачная свобода, но альтернативой ей являются только реальные цепи.

В самом начале «Призрака свободы» солдаты наполеоновской армии, захватившие Толедо в 1808 году, ведут на расстрел бойцов испанского Сопротивления. Стоя у стены в ожидании расстрела, те кричат: «Долой свободу! Да здравствуют цепи!» Потом их убивают. С призраком свободы бесполезно бороться. Он все равно победит. И весь фильм – иллюстрация к этому тезису.

Вместо традиционного сюжета в «Призраке свободы» задействовано что-то вроде детского калейдоскопа, который кто-то (не мы) держит перед нашими глазами. Мы заглядываем в глазок и видим картинку, завораживающую внутренней симметрией. Чем больше мы в эту картинку вглядываемся, тем сильнее нам кажется, что в ней есть какой-то смысл. Мы как будто привыкаем к новым правилам. Но в этот момент совершенно случайное обстоятельство заставляет калейдоскоп чуть-чуть перевернуться, и мы видим совершенно другую картинку.

Про наполеоновских солдат написано в книге, которую вслух читает няня в парке. Пока она ее читает, ее подопечная знакомится с педофилом, который дарит ей пачку открыток. Девочка приходит домой и показывает открытки родителям. На открытках изображены разные архитектурные памятники. Родители сначала возмущаются, а потом приходят в состояние сильного полового возбуждения. Ночью отец не может заснуть, потому что мимо его кровати то пробегает петух, то торжественно проходит страус, а то и вообще на машине приезжает почтальон, чтобы отдать ему какое-то письмо. Отец идет к доктору, жалуется на свое состояние и протягивает ему письмо, чтобы доказать, что то, что он видел ночью, – не сон и не бред. Доктор хочет прочитать письмо, но в этот момент к нему подходит медсестра, которая просит срочно отпустить ее с работы к умирающему отцу. Медсестра едет в машине и по дороге встречает – да неважно кого. Во всем этом не больше смысла, чем во всей нашей жизни. Но и не меньше.

В последние несколько лет в различных комментариях к происходящему мне все чаще встречается одно и то же выражение, которое, кажется, уже стало мемом: «А что, так можно было?» Причем на этот вопрос всегда находится один и тот же адекватный ответ в виде другого вопроса: «А что такого?» Вот человек перед гробом вместо того, чтобы тихо приклонить голову, упал, пять раз отжался и с достоинством отошел. «А что, так можно было?» – спрашиваем мы. «А что такого?» – отвечают все медиа на свете и освещают происшедшее с умиленным энтузиазмом.

На наших глазах все время происходит нормализация чего-то такого, что до сих пор казалось нам совершенно ненормальным, а те инстанции, которые отвечают за нормальность, объясняют, что все так и было. Происходит расширение границ свободы. Только она расширяется не совсем в том смысле, в каком мы себе это представляли. Нас охватывает странное беспокойство: а вдруг свобода расширилась за счет чего-то еще, и в какой-то момент нас всех заставят отжиматься перед гробом дорогих нам людей.

Неискушенный обыватель раздраженно говорит в таких случаях: «Все это какой-то сюр», имея в виду классический сюрреализм. Однако Бунюэль, наверное, единственный из сюрреалистов, чье присутствие в нашей жизни мы так часто ощущаем. Вряд ли кому-то приходится часто сталкиваться с чем-то, навязчиво напоминающим картины Дали или стихи Бретона, а Бунюэль – вот он, во вчерашних теленовостях.

При этом не так просто определить, какие такие особые качества она, эта реальность, вдруг приобретает, чтобы превратиться в бунюэлевский фильм. Основоположники движения, дабы объяснить его основные принципы, любили ссылаться на цитату из Лотреамона о прелести встречи швейной машинки и зонтика на операционном столе, но в методе Бунюэля эстетика совмещения несовместимого – совсем не главное. Он про другое.

Встреча швейной машинки и зонтика прекрасна, но она искусственна. Для того чтобы они встретились, непременно нужен кто-то, кто организует эту встречу. И мы никогда не узнаем, что подумали об этой встрече ее участники. Потому что швейной машинке и зонтику абсолютно все равно.

Между тем, с точки зрения гостей, сидящих на унитазах, происходящее абсолютно нормально. Как, например, абсолютно нормально поведение епископа, ставшего садовником. А что такого? Может быть, сотни епископов уже стали садовниками, как еще в прошлом веке стал садовником последний китайский император. Может быть, это и есть свобода?

Название фильма «Призрак свободы» пародирует начало «Коммунистического манифеста». Коммунизм бродил по Европе в виде призрака. Когда он материализовался, мало не показалось никому. Призрак свободы бродит по миру.

Фильм заканчивается тем, что два префекта полиции, занимающие место одного префекта полиции (почему так, долго объяснять), руководят подавлением каких-то массовых волнений. Место их дислокации – зоопарк. Оттуда они отдают приказ стрелять на поражение. Самих волнений мы не видим. Только слышим, как восставшие кричат: «Да здравствуют цепи!» И слышим, как в них стреляют.

Зато мы видим множество разных диких животных, которые испуганно мечутся по своим клеткам. А потом – только голову страуса, раскачивающуюся на тонкой шее. Крупным планом. Страус смотрит на нас, на зрителей. Он сильно обеспокоен. Он ни хрена не понимает.

Мы спрашиваем: «А что, так можно было?» Нам отвечают: «А что такого?» И вдруг задумываемся: «А правда, что такого?» И тут нам почему-то становится очень смешно. Нет, это не смех свободного человека. Но и не смех отчаяния. Призрак свободы бродил по миру. Но мы не верим в призраков. Мы пытались понять правила игры, но поняли, что у этой игры нет правил. Мы победили.

«ВР: Тайны организма». Краткий курс тоталитарного секса

Я принесу ему охапку весенних тюльпанов. Мы – памятник, Вова, разрушенный враждебными вихрями. Я слышу лебединую песню моей революции.

Виктор Ерофеев. Жизнь с идиотом

Четыре тысячи освобожденных оргазмов в жизни каждой женщины и каждого мужчины – это четыре тысячи выбросов освобожденной жизненной энергии. Только путем освобождения любви и труда мы можем создать саморегулируемое общество трудящихся.

Из фильма «ВР: Тайны организма»

Недавно в газете «Нью-Йорк таймс» вышла статья под интригующим заголовком «Почему при социализме секс у женщин был лучше». В качестве иллюстрации газета использовала фотографию полногрудой улыбающейся колхозницы со снопом чего-то злакового на плече. Датированное 1955 годом фото не оставляет сомнения в том, что у этой русской крестьянки в жизни было много хорошего, правильного, полноценного секса.

Статья вызвала ряд оживленных откликов среди эмигрантов из бывшего Советского Союза. В своих фейсбуках ветераны с удовольствием вспоминали такие факторы стимуляции качественного секса, как младший брат на соседней кровати и свекровь за занавеской. Между тем выводы автора статьи строились на вполне научной основе. Вскоре после объединения Германии в обеих частях вновь образованной страны был проведен социологический опрос. Женщинам по обе стороны бывшей границы задавали вопросы, связанные с их половой жизнью. По результатам этого исследования выяснилось, что восточногерманские женщины испытывали оргазм в два раза чаще, чем женщины из Западной Германии.

Автор статьи, женщина-профессор, известный специалист по истории европейского коммунизма, находит этому явлению следующие объяснения. Во-первых, «после захвата власти большевиками Ленин и Коллонтай в первые годы существования Советского Союза открыли дорогу сексуальной революции». Во-вторых, «коммунистические женщины обладали таким уровнем самодостаточности, о котором женщины на Западе могли только мечтать. Женщины из Восточного блока не должны были выходить замуж и предлагать секс за деньги. Социалистическое государство удовлетворяло их базовые потребности…» И наконец, в-третьих, «коммунистические правительства продвигали различные программы женской эмансипации, включая спонсируемые государством исследования тайн женской сексуальности».

Возможно, эти объяснения и удовлетворили бы западного исследователя или просто заинтересованного читателя. Но для человека, проведшего первую и наиболее активную часть своей сексуальной жизни за «железным занавесом», результаты этого исследования все-таки кажутся контринтуитивными. За этим прячется какая-то тайна. Может быть, это «тайна женской сексуальности», которой, согласно автору статьи, коммунистические правительства уделяли так много внимания? Или это вообще тайна человеческого организма. Тайна организма, которую приоткрыла нам Социалистическая Революция.

* * *

«ВР: Тайны организма» – так называется фильм Душана Макавеева, вышедший в социалистической Югославии в 1971 году. Это был совсем не юбилейный год. Однако если поменять в нем две последние цифры местами, то получится как раз 1917-й, год Великой Октябрьской социалистической революции. Самое время сейчас, когда у революции уже началось второе столетие, вспомнить этот удивительный и загадочный фильм. Фильм о Сталине и Ленине, тоталитаризме и свободе, революции и оргазме.

ВР (WR) в названии фильма – это инициалы Вильяма Райха, влиятельного австрийского психоаналитика-коммуниста. Впрочем, ВР можно прочитать и как «Всемирная Революция». Фильм Макавеева – это, с одной стороны, документальная биография Райха, а с другой – художественное высказывание европейца из страны коммунистического лагеря о сексуальной революции на Западе и ее связи с революциями на Востоке.

Само появление этого фильма достаточно удивительно. В конце шестидесятых Голливуд переживал финансовый кризис, связанный с резким удорожанием стоимости кинопроизводства. В поисках выхода продюсеры устремили свои взгляды на более дешевую для съемок Италию (спагетти-вестерны родом из этого кризиса) и на совсем уж дешевую и относительно либеральную социалистическую Югославию. На югославской киностудии начали снимать многочисленные B-movies. Местное начальство настолько обалдело от нежданно пролившегося на него долларового дождя, что перестало обращать внимание на то, что делают у них под носом собственные постановщики.

Так молодой режиссер Душан Макавеев получил возможность снять биографический фильм про Вильгельма Райха, которым он восхищался с ранней юности. И не просто возможность. Студия выделила на съемки сказочный по тем временам бюджет в двести тысяч долларов. Когда фильм был снят и показан югославской публике, было уже поздно. Шок от увиденного сначала вылился в травлю режиссера в прессе, а затем и в реальное покушение на его жизнь. После того как Макавеев был вынужден срочно бежать на Запад, на него было заведено уголовное дело, и он не возвращался на родину вплоть до краха коммунистического режима. Что сделали с несчастным начальством, под крылом которого фильм был снят, история умалчивает.

* * *

Биография Райха – одна из самых увлекательных биографий прошлого века. Вильгельм Райх был одним из первых учеников Фрейда. В начале двадцатых он, молодой двадцатипятилетний врач, стал заместителем директора знаменитой Венской психоаналитической клиники. К концу двадцатых он открыл для себя марксизм и одновременно стал отходить от традиционного психоанализа. В результате своих исследований и наблюдений он все больше приходил к выводу, что основной причиной как психических, так и физических недугов современного человека является подавление его сексуальной энергии.

Необходимо избавить человека от сексуальной репрессии со стороны общества, и тогда можно будет победить такие страшные болезни, как рак и туберкулез. Надо предоставить каждому человеку возможность испытывать полноценный оргазм, и благодаря высвободившейся сексуальной энергии появится шанс построить новое справедливое общество. Социалистическая революция должна быть прежде всего сексуальной.

В 1929 году Райх посетил СССР, чтобы своими глазами увидеть, как в стране осуществляется сексуальное освобождение человека. Он был глубоко разочарован. Он увидел, что первое в истории человечества социалистическое государство является глубоко сексуально репрессивным. И если государство даже предпринимает некоторые усилия в области сексуального просвещения трудящихся, главная его забота заключается в повышении рождаемости. Райх заподозрил, что подавление сексуальной свободы в стране идет рука об руку с идеологическим контролем и политической индоктринацией.

Ближайшее будущее подтвердило выводы Райха: уже через несколько лет после его визита в Советском Союзе криминализировали гомосексуализм и запретили аборты. В «Борьбе за „новую жизнь“ в СССР» (второй части знаменитой книги «Сексуальная революция»), изданной в середине тридцатых, Райх описал свои впечатления от поездки. И сразу же стал парией в коммунистической среде.

Когда пришедшие к власти нацисты начали сжигать книги Райха на площадях, он перебрался в Норвегию. В середине тридцатых Райх совершил великое, с его точки зрения, открытие, которое окончательно поссорило его с психоаналитическим сообществом. Его исследования привели к гипотезе о том, что фрейдовское libido, или сексуальность, является в некотором роде материальной субстанцией. Это энергетические волны, космическое излучение, проникающее всюду. А раз так, то эту энергию (Райх назвал ее «оргон») можно уловить и направить на освобождение человечества. Всю свою дальнейшую научную деятельность он посвятил доказательству существования этой энергии и разработке средств для ее практического использования. Впрочем, в Европе ему мало кого удалось убедить.

В самом начале Второй мировой войны Райх успел ускользнуть из заполыхавшей Европы в США. Он купил ферму в деревенской глуши штата Мэн и построил там прибор, «аккумулятор оргона». Это был просто шкаф размером с телефонную будку. Снаружи стенки шкафа были покрыты толстым слоем шерсти, а внутри обшиты железными листами. Шерсть служила для накопления оргона, а металл – для изоляции. Пациент раздевался догола, залезал в этот шкаф и через некоторое время испытывал самопроизвольный оргазм нечеловеческой силы. Как все это на самом деле работало – бог весть. Райх наладил продажу своего прибора по всей Америке.

Один из первых энтузиастов прибора Уильям Берроуз писал: «Ваш бесстрашный репортер, 37 лет от роду, достиг в оргонном аккумуляторе спонтанного оргазма без всякой помощи рук…» Очень быстро аккумулятор стал популярен в среде американской богемы. Им активно пользовались Джером Дэвид Сэлинджер, Сол Беллоу, Аллен Гинзберг и Джек Керуак.

Норман Мейлер построил несколько вариантов аккумулятора в своем амбаре в Коннектикуте. Один был проложен внутри толстым ковром, чтобы заглушать крики оргазмирующего писателя, другой имел форму гигантского яйца. Впоследствии Мейлер говорил, что через оргазм человеческий организм выражает свою сущность и что в течение многих лет он чувствовал, как благодаря оргон-аккумулятору его оргазм постоянно улучшался и как он, писатель Норман Мейлер, улучшался вместе с ним.

В 1954 году FDA, могущественное государственное агентство, осуществляющее в США надзор за качеством пищевых продуктов и употреблением медицинских средств и препаратов, заинтересовалось райховским изобретением. Райх утверждал, что его аккумулятор способен излечивать любые болезни, вплоть до рака. Агентство посчитало это утверждение шарлатанством и начало обширное и дорогостоящее расследование. По результатам этого расследования оргон-аккумулятор был запрещен к продаже.

Но к тому времени сам Райх уже жил в мире последнего сезона «Твин Пикс». Он обнаружил, что наш мир подвергся завоеванию инопланетян, и строил систему надежной обороны от НЛО. Для того чтобы отбить атаку, он сконструировал и построил гигантскую оргонную пушку. По идее Райха, пушка представляла собой оргон-аккумулятор, вывернутый наизнанку и способный рассеивать оргон в окружающее пространство. Помимо основной цели – защиты от инопланетян, – эта пушка могла останавливать грозы и предотвращать землетрясения. Строительство артиллерийской батареи из оргонных пушек требовало серьезных финансовых вложений, и Райх продолжал продавать аккумуляторы, проигнорировав предупреждения FDA.

Но FDA – серьезная организация, которая не любит, когда ее игнорируют. Она обратилась в суд, и судья приговорил все существующие аккумуляторы к уничтожению, все напечатанные книги Райха к сожжению, а самого Райха к двум годам тюрьмы. Аккумуляторы, до которых смогло дотянуться правительство, были уничтожены, а книги Райха были сожжены. Как же они любят жечь книги! На двадцать лет раньше то же самое произошло в нацистской Германии. Вильгельм Райх умер в федеральной тюрьме от инфаркта, не дождавшись истечения своего срока. Он умер в 1957 году мучеником и предвестником сексуальной революции, начавшейся в шестидесятых. В 1968-м революционные студенты Парижа и Франкфурта писали на стенах: «Читайте Райха и действуйте по нему!»

* * *

Все эти удивительные биографические подробности из жизни Райха, сопровождаемые комментариями его детей и учеников, а также интервью (реальными и вымышленными) со знакомыми и очевидцами, являются основой фильма Макавеева. Но «ВР: Тайны организма» – это гораздо больше, чем биография и mockumentary. Это еще и фильм-коллаж, и документальное исследование, и балет, и опера, и порнофильм, и пародия, и левая политическая агитка, и вообще черт знает что такое.

Этот фильм – таинственный, как тайна человеческого организма. Пересказать его невозможно, хотя пересказывать каждый отдельный эпизод чертовски увлекательно. Этот фильм-вызов, фильм-карнавал, фильм-фарс невозможно оценивать с точки зрения «хорошее-плохое кино». Это удивительное уродливое и одновременно восхитительное детище сексуальной революции. Ее порождение и ее памятник самой себе. Это фильм-факт, от которого нельзя просто отмахнуться, потому что каким-то непонятным образом он существует.

В субтитрах, возникающих на экране в самом начале фильма, трижды повторяется слово «страх»: «Изучая оргазмические рефлексы в качестве ассистента Фрейда, Райх открыл энергию жизни, вскрыв первопричины страха перед свободой, страха перед правдой и страха перед любовью, присущих современному человеку».

Между тем весь фильм существует в каком-то постоянном переходе от комического к страшному и обратно. Надутые ученики Райха, пожилые мужчины в хороших костюмах, выглядят комично до тех пор, пока мы не становимся свидетелями странных манипуляций, которые они производят со своими пациентами (в основном пациентками), вызывая у них то ли настоящие оргазмы, то ли эпилептоидные истерические припадки.

Трансвестит Джеки Кёртис, известный в основном своей принадлежностью к окружению Энди Уорхола, который трогательно рассказывает о своей сексуальной инициации, выглядит смешным фриком. Но методично бьющиеся головой о стену сумасшедшие в смирительных рубашках очень страшны. Веселая политическая порнография двадцатых, призывающая трудящихся трахаться во имя скорейшего наступления пролетарской революции, очень смешна. А сцена насильственного кормления пациента психиатрической больницы – ужасна.

Очень смешна документальная сцена, в которой художница Нэнси Гофри облепляет гипсом член редактора порнографического контркультурного журнала Screw Джима Бакли для создания его скульптурной модели. Все это происходит под задорную песню Дунаевского из «Детей капитана Гранта» («Капитан, капитан, улыбнитесь»). А потом кадры пластиковой модели члена Джима Бакли, этого как бы монумента пенису, плавно перетекают в кадры из фильма Чиаурели «Клятва» (1946). Там Сталин в полувоенном френче и галифе, весь, от носков сапог до головы, точно такой же формы, как этот монумент, провозглашает: «Товарищи, мы с успехом завершили построение первой стадии коммунизма!» «Спасибо партии, великой партии…» – поет народный хор. И все это уже не смешно.

Страх, по Райху, – это следствие подавления оргазмических рефлексов. Другое его следствие – агрессия. Весь фильм как бы прошит насквозь перформансом радикального художника и поэта Тули Купферберга, в котором тот, одетый в форму американского пехотинца, пробирается с игрушечным автоматом по улицам Нью-Йорка, лавируя в толпе приличной, хорошо одетой публики. Время от времени Купферберг останавливается и делает со своим автоматом что-то весьма неприличное. Во все более убыстряющемся темпе. Это 1971 год. Война во Вьетнаме в самом разгаре. Граждане не обращают на него особого внимания. Мало ли в Нью-Йорке психов. Смысл перформанса достаточно прозрачен – подавленный секс равен убийству.

Если дать человеку сексуальную свободу, его рефлексы будут освобождены и жестокость в мире прекратится. Но сама биография Райха, воспроизведенная Макавеевым на экране, заставляет задуматься о том, так ли все на самом деле просто? Вильгельм Райх сначала изобрел машину, заключающую сексуальную энергию, оргон, в герметический ящик. Он закончил жизнь тем, что разработал гигантскую космическую пушку, использующую оргон для защиты от неведомых космических захватчиков.

Да и в самом оргонном аккумуляторе, этом предвестнике сексуальной революции, таилось что-то устрашающее. Этот странный ящик как бы одновременно олицетворял революцию и реакцию – и современники это чувствовали. За три года до «ВР…» на экраны вышел фильм Роже Вадима «Барбарелла». В нем злодей-ученый по имени Дюран-Дюран пытается до смерти замучить героиню Джейн Фонды, заперев ее в оргон-аккумулятор. А через два года после «ВР…», в 1973-м, Вуди Аллен снял фантастическую комедию «Спящий». Его герой просыпается в отдаленном будущем, когда люди совсем перестали заниматься сексом – скучно и утомительно. Зато на всех углах стоят аппараты под названием «Оргазмотрон», точно воспроизводящие знаменитый райховский прибор. И, кстати, его герой, как и героиня Фонды, тоже чуть не гибнет в этом автомате.

Британский писатель Кристофер Тёрнер, автор книги «Приключения оргазмотрона: Вильгельм Райх и изобретение секса», писал: «Когда я впервые узнал об аккумуляторе, то был поражен: как, скажите на милость, могло получиться, что, для того чтобы избавиться от сексуальных репрессий, целое поколение решило залезть в клозет? И почему другие почувствовали в этом столь страшную угрозу? Какова же ирония сексуальной революции, если ее символом стал металлический ящик?»

Мишель Фуко, ссылаясь на работы Райха, предположил, что сексуальное освобождение, несмотря на его очевидный успех, создало возможности для использования гораздо более извращенных и потаенных форм власти и подавления. Собственно, сейчас, почти через пятьдесят лет после выхода фильма, когда временнóе расстояние между нами и «ВР…» примерно такое же, как время, прошедшее между написанием «Войны и мира» и наполеоновскими войнами, фильм Макавеева прочитывается скорее как некое предупреждение.

Сексуальная революция шестидесятых обещала всеобщую сексуальную свободу, а закончилась свободно распространяемой порнографией. Капитализм переварил сексуальную революцию, упаковал ее в коммерческую обертку и продает оптом и в розницу. Что же касается сексуального подавления, то охваченные параноидальным страхом перед изнасилованиями американские университеты стали требовать, чтобы студенты перед тем, как заняться сексом, брали друг у друга письменные разрешения. Революция заканчивается реакцией. Сексуальная вседозволенность оборачивается сексуальными репрессиями.

* * *

Если первая часть фильма скорее документальная, и она про страх, то вторая, художественная, и она скорее про любовь. Впрочем, трудно назвать ее до конца художественной потому, что происходящее на экране превосходит по своему идиотизму любое самое идиотское оперное либретто.

Простая сербская косметичка по имени Милена (Милена Дравич) закончила курсы партийного образования. По какой-то необъяснимой причине она решает нести в массы идеалы сексуальной революции. Сказано – сделано. Милена организует в собственном дворе стихийный митинг, на котором произносит пламенную речь. Она обличает сексуальное закрепощение трудящихся и призывает своих слушателей к половой свободе.

«Товарищи! Между социализмом и физической любовью не может быть противоречия! Социализм не должен исключать из своей программы чувственное удовольствие! Октябрьская революция погибла, когда она отвергла свободную любовь!»

Между тем в пустой квартире, которую Милена снимает на пару со своей подругой по имени Ягода (Ягода Калопер), эта самая подруга и военнослужащий Люба (это мужское имя) претворяют идеалы сексуальной революции в жизнь. Кадры бодрого жизнеутверждающего совокупления молодых героев чередуются с кадрами выступления юной сексуальной революционерки перед восторженными трудовыми массами. Революционная теория и практика сливаются в картине радостного народного ликования. Массы бурно поддерживают молодую коммунистку. «Мария, дай!» – взывает к ней стихами Маяковского пролетарий Радмилович (Зоран Радмилович). Все заканчивается плясками и народными песнями. И подозрительно напоминает все фильмы Кустурицы разом.

На следующий день Милена отправляется на концерт советского балета на льду. На нее производит огромное впечатление чемпион и народный артист СССР по имени Владимир Ильич (Ивица Видович), который в костюме тореадора рассекает лед острыми коньками под песню «Спасибо партии, великой партии!». Снова эта песня!

Милене удается познакомиться с Владимиром Ильичом. Она влюблена в него без памяти и требует взаимности. Она пытается объяснить ему теорию сексуального освобождения Вильгельма Райха: «Он учит, что каждый хороший человек, как ты или я, скрывает за своим фасадом огромный взрывной заряд… огромный резервуар энергии, которую может высвободить только война или революция!»

Но Владимир Ильич не совсем человек. На поверхности он скорее компьютерный бот, который общается со своей поклонницей цитатами из Ленина: «Воздух свеж, как музыка. Ничего не знаю лучше, готов слушать ее каждый день. Изумительная, нечеловеческая музыка. Я всегда с гордостью, может быть, наивной, думаю: вот какие чудеса могут делать люди!» И все-таки оказывается, что взрывной заряд заложен и во Владимире Ильиче, и каким-то невероятным героическим усилием Милене удается его высвободить. Ее персональная революция свершилась. Мы не видим, как это все происходило, а только слышим ужасный нечеловеческий крик. Владимир Ильич отрезал Милене голову своим остро заточенным фигурным коньком.

* * *

В советской мифологии и пропаганде образ вождя Октябрьской революции Владимира Ильича Ленина был всегда подчеркнуто асексуален. Совершенно невозможно представить, что Владимир Ильич был способен испытать оргазм (и тем более вызвать у кого-то оргазм). Этим он принципиально отличался от остальных революционных вождей – Муссолини, Гитлера, Кастро, Мао. Между тем мальчик Вовочка был героем гораздо большего числа похабных анекдотов моего детства и юности, чем даже пресловутый поручик Ржевский. Когда-то в детстве на меня произвел огромное впечатление единственный анекдот про Вовочку, в котором не было ничего похабного. Приходит Вовочка из школы и говорит: «Мама, ты только не расстраивайся, но брата Сашку арестовали. Он хотел царя убить!» Оказалось, что Владимир Ильич Ленин и Вовочка – это одно и то же лицо! В психоаналитических терминах Ленин был супер-эго советского человека, а Вовочка – его подсознанием.

В самом начале восьмидесятых Виктор Ерофеев написал рассказ «Жизнь с идиотом», имеющий непосредственное отношение к фильму Душана Макавеева. Герой рассказа, типичный советский интеллигент с отчетливой достоевщинкой, приговаривается каким-то неизвестным судом к жизни с идиотом. Идиот Вова, которого он забирает в свою квартиру, обладает выраженным внешним сходством с вождем мирового пролетариата.

Сначала он только шлепает по квартире, таскает колбаску из холодильника и повторяет единственное слово, которое знает: «Эх». Но затем, когда Вова отъедается, в квартире главного героя начинается кровавая сексуально-революционная эскапада, внутренне рифмующаяся с Октябрьской революцией. В своем революционном задоре Вова отстригает жене главного героя голову большими садовыми ножницами. По мотивам этого рассказа композитор Шнитке написал оперу, прославившуюся на весь мир.

Великая Октябрьская революция виделась многим современникам как гигантский оргазм в планетарном масштабе. Неудивительно, что от нее ждали как минимум сексуального освобождения трудящихся. Своих обещаний она не выполнила. Напротив, сексуальная революция в России несколько подзадержалась. Вернее, так: ползучая сексуальная революция в шестидесятых-семидесятых как бы и происходила параллельно той, что бурно разворачивалась на Западе, но тихо, потаенно, без оргазма.

Секса в СССР не было. Оргазм, в особенности женский, казался чем-то опасным для русской души. Бог знает, к каким нечеловеческим взрывам он мог бы привести, какие страшные тайны русского организма открыть.

«В Вологде у женщин кисточками ищут эрогенные зоны! Сексологи пошли по Руси, сексологи!» – в отчаянии восклицал устами своего героя писатель-патриот Василий Белов в своем незабвенном романе «Всё впереди», напечатанном на самой заре перестройки. Писатель предчувствовал неминуемую беду.

«Где прежде бродили по тропам сексоты, сексолог, сексолог идет! Он в самые сладкие русские соты залезет и вылижет мед. В избе неприютно, на улице грязно, подохли в пруду караси, все бабы сбесились – желают оргазма, а где его взять на Руси!» – ерничал в ответ эмигрантский поэт Лев Лосев.

Финал фильма «ВР: Тайны организма» – один из самых занятных и загадочных финалов в мировом кино. Владимир Ильич в расстегнутой зимней куртке на фоне серой гранитной стены. На рубашке видны пятна крови. Он поет, немного нелепо расставляя руки, потому что они совсем в крови, и это мешает ему петь. Вернее, он не поет, а только раскрывает рот. Или, может быть, подпевает. А поет за него Булат Окуджава. Поет «Молитву Франсуа Вийона», или просто «Молитву».

Возникает вопрос: почему советский фигурист-чемпион Владимир Ильич, только что совершивший половой акт с югославской коммунисткой Миленой и, от избытка чувств, отрезавший ей голову остро заточенным фигурным коньком, поет голосом Булата Шалвовича Окуджавы? Почему «Господи, дай же Ты каждому, чего у него нет», а не – уж не знаю – «и комиссары в пыльных шлемах»? Почему весь этот кошмар происходит в фильме, снятом в социалистической Югославии в 1971 году? Если ответ на этот вопрос существует (а на него пока не ответил никто, включая самого режиссера), то не таится ли в этом ответе разгадка какой-нибудь тайны человеческого организма?

«Дай рвущемуся к власти навластвоваться всласть!» Владимир Ильич, раскачиваясь, словно пьяный, бредет вдоль стены мимо каких-то припорошенных снегом лодок. Он на секунду останавливается, прислоняется щекой к стволу дерева, раскачиваясь, идет дальше. Он протягивает окровавленные руки в сторону зрителя. «Как верит солдат убитый, что он проживает в раю».

Еще несколько шагов. Перед Владимиром Ильичом вырастает белая лошадь. Владимир Ильич тянется к ней, чтобы погладить. Но не может. Руки в крови. Он идет дальше. Маленькие дети и женщины в платках сидят вокруг большого костра. Греются. Все это очень похоже на кадры из «Андрея Рублева». Только кругом разбросаны какие-то ржавые трубы и куски металлической арматуры. Это может быть из «Сталкера». Нет. До «Сталкера» еще почти десять лет. «Господи, мой Боже, зеленоглазый мой».

Владимир Ильич подходит к людям, греющимся у костра. Он поднимает руки в молитвенном жесте. «Дай же Ты всем понемногу и не забудь про меня». Слушайте музыку революции!

Отрезанная голова Милены стоит на эмалированном подносе. Вдруг она улыбается счастливой, все понимающей улыбкой. Сразу за этим на экране фотография ВР, Вильгельма Райха. Он тоже улыбается. Они оба знают тайну человеческого организма.

Скажи легко

«Эммануэль». Домашний просмотр

Где-то в середине восьмидесятых, я уже точно не помню когда, меня позвали в гости смотреть видеомагнитофон. В то время смотреть видеомагнитофон в гостях почти всегда означало смотреть фильм «Эммануэль». Было такое ощущение, что кроме кассеты с этим фильмом никаких других кассет в СССР пока еще не завезли.

Попасть на такой домашний просмотр было довольно большой удачей. Это можно было сравнить с приобретением нового, не для всех достижимого сексуального опыта. Счастливчики смотрели на непосвященных сверху вниз. Про сам фильм рассказывали мало. Женщины загадочно улыбались, слегка прикрывая рот ладонью. Мужчины снисходительно посмеивались.

Видеомагнитофонов я до этого никогда не видел. «Эммануэль» влекла меня. И одновременно я стеснялся этого влечения. Отчего-то мне было неприятно, что вместе со мной смотреть «Эммануэль» будут еще какие-то люди. Некоторые даже незнакомые. И то, что там будут знакомые, мне было тоже неприятно.

Я колебался. Даже решил вообще не ехать в эти гости. Потом все-таки передумал. Но тут нашлось какое-то очень важное дело. Потом долго не подходил автобус. Я сильно опоздал. Приехал чуть не к концу фильма. Позвонил в дверь. Мне открыла хозяйка. Сделала круглые глаза. Пальцем показала, чтобы я молчал, и через темный коридор провела меня в комнату.

В комнате было много людей. Слишком много для такой комнаты. Они сидели на диване, на полу, на стульях, на кровати. И все были как-то очень напряжены. Через стенку отчетливо доходил плач грудного младенца. Телевизор стоял в дальнем углу.

На экране неприятный, болезненного вида мужчина в пиджаке, с тонкими неестественными усиками и испариной на лбу что-то громко и зло сказал по-французски. Потом показали блондинку лет сорока в белом платье с гладко зачесанными назад волосами. Блондинка задом оперлась на круглый столик, покрытый красной тканью. За ее спиной горела белая ночная лампа. Она что-то тоже очень зло ответила мужчине. А потом вдруг быстро подняла платье. Вернее, даже не подняла, а как-то откинула с обеих сторон. Под платьем у нее ничего не было, и это ничего как будто хлестнуло меня по лицу.

Заиграла отвратительная музыка, мужчина подошел к женщине и, продолжая ругаться по-французски, посадил, а потом и грубо завалил ее спиной на стол. Дальше камера как бы поднялась над ними и показывала их сверху. Мужчина, абсолютно одетый, стоял между ногами женщины, лежащей на столе. Его как-то всего перекосило, а женщина вообще хрипела. Музыка стала невыносимо громкой. Вдруг мне стало дурно, и я выбежал из комнаты и через коридор из квартиры на улицу.

Я до сих пор не могу точно объяснить, что тогда со мной случилось. Я был к тому времени достаточно взрослым человеком. Я успел развестись, собирался снова жениться, у меня была дочь от первого брака. И вообще, я никогда не считал себя особенно нервным и впечатлительным человеком. И тем не менее, впервые увиденная на телеэкране фронтальная нагота, и этот хрип, и эта музыка произвели на меня оглушительное впечатление. И еще мне стало ужасно стыдно. Мне показалось, что все эти люди в комнате смотрят не на экран, а на меня. Изучают мою реакцию. А расходящееся белое платье женщины снилось мне по ночам даже через много лет после того вечера.

Прошли годы. «Эммануэль» я так с тех пор и не посмотрел. Все было недосуг. Да и как-то не хотелось. И я даже не знал, что та блондинка на экране не была Эммануэль. Она была каким-то второстепенным персонажем. А неприятный мужчина в костюме был мужем Эммануэль.

* * *

Фильм «Эммануэль» вышел на экраны в 1974 году и отчасти был обязан своим появлением недавнему шумному успеху «Последнего танго в Париже», в котором анальный секс на сливочном масле в исполнении Марлона Брандо и Марии Шнайдер был представлен как акт глубокой экзистенциальной значимости. В том же 1974 году на экраны вышли «Ночной портье» и «Вальсирующие». Но все это были влажные фантазии высококультурных европейцев.

А начинающий продюсер Ив Руссэ-Руар, у которого за душой не было ни одного полного метра, уловил рыночный запрос: публика хочет смотреть мягкую порнографию, но при этом думать, что занимается чем-то интеллектуальным и смутно высокодуховным. Считать себя высококультурной. Главное – не пережать с интеллектом и духовностью.

Он купил права на эротический роман француженки тайского происхождения Эммануэль Арсан «Эммануэль: женские радости». В романе, написанном от первого лица, главная героиня рассказывала о своих увлекательных любовных похождениях в экзотическом сексуально раскрепощенном Таиланде, куда она отправилась вместе с мужем-инженером. Снимать фильм Руссэ-Руар предложил фотографу Жюсту Жакену, не имевшему к кино никакого отношения. На главную роль после долгих поисков выбрали двадцатидвухлетнюю модель Сильвию Кристель, у которой во время прослушивания удачно развязался единственный шнурок, державший платье.

Будучи классным фотографом, Жакен знал толк в том, что едва прикрыто, полуприкрыто и ненадолго, как бы случайно, приоткрывается. Его камера почти всегда смотрела немного сбоку, под небольшим углом, словно подсматривала за ширму.

А Сильвия Кристель была совсем не ошеломительной красавицей. Она была просто очень милой девушкой с отличной фигурой. И она излучала какое-то наивно-очаровательное любопытство. С первого взгляда можно было понять, что этой девочке все интересно.

Сразу же после выхода на фильм стали выстраиваться длиннющие очереди. По неподтвержденным сведениям, в первые шесть недель его посмотрела половина населения Парижа. Видимо, в 1974 году жизнь в этом городе была гораздо скучнее, чем нам хотелось бы думать. Картина вошла в Книгу рекордов Гиннесса, поскольку продержалась на парижских экранах одиннадцать лет.

Успех, сопровождаемый скандальными цензурными запретами с последующими судебными процессами и возвращениями на экран, повторился в других европейских странах и в США. Впоследствии у фильма вышло шесть продолжений с Сильвией Кристель и бессчетное количество ремейков и воровских подделок. А сама Сильвия, в качестве венца творческой карьеры, стала любовницей президента Франции Валери Жискара д’ Эстена. В этом статусе он в течение целого года таскал ее за собой почти на все официальные государственные мероприятия. Французы – удивительный народ!

* * *

Ни в коем случае не правы были те, кто сочли «Эммануэль» легкой эротической безделкой. И совсем уж не правы те, кто жаловался на отсутствие сюжета. Это добрый старый роман воспитания в лучших французских традициях. В нем юная инженю проходит сложный путь от наивной влюбчивой простушки до искушенной взрослой женщины, знающей толк в самых утонченных любовных наслаждениях.

Молоденькая, симпатичная, недавно вышедшая замуж за тридцатитрехлетнего французского дипломата, Эммануэль летит из Парижа в Бангкок, где служит ее муж. Муж свил им уютное семейное гнездышко в специальном поселении для белых людей. Жизнь там устроена так: белые люди живут в роскошных виллах в окружении симпатичных малогабаритных тайских слуг, готовых удовлетворять любые их потребности, включая сексуальные. В первую очередь сексуальные. Между белыми людьми также существует сложная система сексуальных отношений, обсуждению которых они посвящают все свое время, свободное от сна, еды и удовлетворения сексуальных потребностей со слугами и друг с другом.

Ее инициация случается еще в самолете, где она ночью во время полета, когда все пассажиры уснули, по очереди отдается двум незнакомым и внешне практически неотличимым друг от друга попутчикам. Впрочем, возможно, это была всего лишь ее фантазия.

В Бангкоке она немедленно становится объектом желания сразу двух женщин: девочки-подростка, непрерывно сосущей леденец на палочке, и зрелой дамы, чья фронтальная нагота так испугала меня много лет назад.

Но Эммануэль отдает свое сердце девушке-археологу, деловитому трудоголику, не знающему слов любви. Увы, после краткой и интенсивной любовной связи археологиня отсылает Эммануэль от себя, дабы та не отвлекала ее от трудовой деятельности. В слезах и с разбитым сердцем несчастная Эммануэль возвращается к мужу. И тот, чтобы вытянуть ее из черной бездны отчаяния, вынужден прибегнуть к крайнему средству: он отправляет ее на перевоспитание к местному сексуальному гуру по имени Марио.

Этого Марио играет Ален Кюни, единственный относительно известный актер, снявшийся в «Эммануэль». Некогда он сыграл даже в «Сладкой жизни» Феллини. Его персонаж там покончил с собой. Возникает ощущение, что он бы с радостью сделал это и на съемках «Эммануэль». Во всяком случае, очевидно, что его тошнит от каждой произнесенной реплики. Да и кого бы не стошнило от такого: «Позволь мне отвести тебя за последние пределы эротизма».

Шестидесятишестилетний Кюни был похож на недавно вышедшего на пенсию деревенского полицейского. Нормальный пожилой дядька. Совсем не похотливый старикашка и точно не сексуальный гигант. И он абсолютно не представлял угрозы. Как и остальные мужские персонажи. Все женщины в этом фильме выглядели хищницами. А все мужчины были, напротив, уютными, безобидными и домашними. Даже тайские насильники и тайские боксеры – и те напоминали плюшевых мишек. И, странное дело: вроде бы женщины в этом фильме объективировались (софт-порно, куда без этого), а фильм сейчас производит впечатление очень женского кино. И не зря он был популярен среди женской аудитории никак не меньше, чем среди мужской. И в этом «Эммануэль» многое предвосхитила.

«Эммануэль» фактически породила новый жанр: порно, которое можно смотреть в обычном, а не в специальном кинотеатре. Его можно смело назвать порнографическим, потому что никакой иной цели, кроме сексуального возбуждения и удовлетворения сексуального любопытства зрителя, оно не преследует. Однако оно маскируется под «нормальный» фильм, на который обывателю не стыдно пойти и который не стыдно смотреть в темном кинозале на большом экране с другими, такими же благонамеренными обывателями.

Этот жанр был страшно популярен с середины семидесятых до середины восьмидесятых, а потом с массовым приходом домашнего видео буквально сошел на нет. (Об этом рассказывается в замечательном фильме Пола Томаса Андерсона «Ночи в стиле буги».) Оказалось, что обыватель предпочитает удовлетворять сексуальное любопытство в интимной домашней обстановке. И потому порнофильмам вовсе не обязательно прикидываться настоящим кино. Достаточно просто снимать совокупляющихся людей с подходящими физическими данными. Так и злее и, главное, намного дешевле.

Кстати, такой удивительный феномен, как недавняя популярность различных оттенков серого, уже не имеет никакого отношения ни к сексу, ни к порнографии. Это скорее фильмы-мемы. Их смотрят все, потому что их «все смотрят».

Но в России в восьмидесятых случилось нечто обратное. «Эммануэль» пришла туда вместе с домашним видео. Но домашнее видео было мало кому доступно. Отсюда странный феномен коллективного просмотра «Эммануэль» на маленьком экране в набитых гостями комнатах, а потом в полуподпольных полуподвальных видеосалонах. Эти коллективные просмотры вместе со знакомыми и полузнакомыми людьми коренным образом отличались от киносеансов в темном зале, где все зрители анонимны и никто никого не видит и не знает. Это очень странный и немного стыдный опыт, через который прошло, наверно, большинство моих ровесников. Поэтому почти у каждого из них есть своя «Эммануэль».

И все-таки не зря я посмотрел сейчас этот фильм. Как теперь говорят, «закрыл гештальт». И вдруг оказалось, что мы в юности постоянно танцевали медленные танцы под песню Пьера Башле из этого фильма. Только в исполнении Джо Дассена. А я и не знал, что она оттуда. Какая удивительно милая песенка. Как там, если перевести?

Сердце Эммануэль поет мелодию любви,

Как оно бьется в разлуке с телом.

Тело Эммануэль поет мелодию любви,

Ах, как оно поет разочарованному сердцу!

Господи, какая чушь! И как же приятно вспоминать!

«Любовь и смерть». Шлемель и импостер

В финальном эпизоде нашумевшего сериала про шахматы «Ход королевы» свою предпоследнюю партию на решающем для нее турнире в Москве героиня играет с бывшим чемпионом мира, пожилым советским гроссмейстером Luchenko. На этом турнире в Москве все прекрасно, чего уж там, но самое прекрасное – это все-таки прическа этого самого Luchenko. У него на голове покоится некая гора, сделанная из синтетического материала серебристого цвета, напоминающего, но не до конца, отросшую шерсть давно не стриженого серого терьера. Эта штука вызвала во мне мгновенный укол узнавания, но я долго не мог вспомнить, где же я уже видел подобную красоту. Наконец меня осенило: ну да, господи, Вуди Аллен, «Любовь и смерть».

Там есть сцена из русского помещичьего быта. Вуди Аллен и Дайан Китон сидят за круглым чайным столом, покрытым белой кружевной скатертью. На столе баночка с вареньем, молочник, кусок чего-то похожего на творожную пасху, нарезанный черный хлеб, три пирожка на блюдце из русского магазина на Брайтон-Бич. На заднем плане самовар. Дайан Китон в сереньком скромном платочке разливает чай в чашки из тонкого фарфора. «О, Бóрис, – говорит она. – Я люблю тебя сильнее, чем даже могла бы когда-то себе представить! Я хочу от тебя детей!» – «Каких?» – спрашивает Вуди Аллен страстным заинтересованным полушепотом. «Маленьких детей!» – поясняет Дайан Китон. «Конечно! – соглашается Вуди Аллен. – Крупные обычно умственно отсталые!»

На нем какая-то невероятная шапка с бордовым верхом и меховой опушкой. Такие носили стрельцы на картинах Сурикова и женщины выше среднего достатка во времена моего советского детства. Шапка надвинута почти на самые очки. Но, самое главное, он одет в шубу точно из такого же материала, из которого сделаны волосы на голове гроссмейстера Luchenko. Собственно, волосы гроссмейстера Luchenko – это просто выдранный из этой шубы клок.

«Вот так, по клокам они теперь все и выдирают из классики. И даже не помнят, откуда выдрали», – с горечью подумал я, а потом вспомнил, как почти сразу после этой сцены Вуди Аллен с Дайан Китон поехали убивать Наполеона. А потом, как к маленькому пухлому Наполеону приводят его двойника, тоже маленького Наполеона, только лысого. Но когда лысый Наполеон надевает накладку и треуголку, он становится неотличим от настоящего Наполеона. И тогда один Наполеон решает научить другого Наполеона, как правильно ходить, как Наполеон. И они прохаживаются по зале гордо, по-наполеоновски. Но быстро ссорятся и начинают друг друга пинать.

А на переднем плане два наполеоновских генерала в медалях, погонах и бакенбардах плетут страшные политические интриги. И когда Наполеоны валятся на пол и начинают мутузить друг друга что есть мочи, один из генералов с пафосом произносит: «Они называют меня сумасшедшим, но однажды мое имя будет вписано в историю Франции большими буквами: Сидней Аппельбаум!»

И я сразу подумал, что надо пересмотреть «Любовь и смерть» Вуди Аллена. Сто лет ведь не пересматривал.

Когда я только приехал в Америку, первый фильм, который мне показали мои друзья, был «Любовь и смерть». Наверное, они надеялись, что я от этого кино сразу почувствую себя немножко дома. Но все эти мужики в лапсердаках и бабы в платках типа babushka меня скорее обидели, чем развеселили. Я был тогда еще не очень знаком с «клюквой» и не очень понимал, как к ней относиться.

Наверное, нет такого явления, которое так оскорбляло бы и возмущало человека русской культуры, как американская кинематографическая «клюква». В упрямой повторяемости одного и того же набора клише нам видится какое-то издевательство, какой-то скрытый вызов, граничащий с русофобией. Почему, например, это проклятое Na zdorovye! переходит столько десятков лет из одного фильма в другой? Кому там еще не объяснили? Зачем это нужно? Нарочно они, что ли?

На самом деле, конечно, нарочно. На русского культурного человека всем в Голливуде глубоко наплевать. Как и на реальную Россию. Зато та «клюквенная» Россия, которую тут создавали начиная с 1920-х годов, гораздо понятнее и реальнее, чем настоящая. Кино – это вообще гигантский бабл. То, что внутри, гораздо важнее того, что снаружи.

Голливудская дореволюционная Россия создавалась по преимуществу детьми и внуками бывших эмигрантов еврейского происхождения. Они не читали «Войну и мир», однако ощущали какую-то смутную культурную связь. Их Россия всегда была немножечко с еврейским акцентом, а русские крестьяне у них всегда немножечко в лапсердаках. И поэтому русский персонаж в Голливуде – это со стороны всегда чуть-чуть импостер (imposter – самозванец). Даже если он не всегда похож на еврея. Сценический образ, изобретенный Вуди Алленом, этот манхэттенский шлемель-интеллектуал, вписывается в такую обстановку просто идеально.

Шлемель – это классический еврейский комический персонаж, герой половины еврейских анекдотов. Это смешной несчастный еврейский дурачок, у которого все получается через одно место. Персонаж Вуди Аллена, его сценический образ, который он перетаскивал из фильма в фильм, – это такой рефлексивный шлемель, успешный, состоявшийся шлемель, который к тому же еще и чувствует себя импостером.

В «Энни Холл», самом, наверное, успешном его фильме, есть очень смешная сцена: Энни привозит Элви Зингера, своего нового бойфренда, в родительский дом в Пенсильванию, знакомить с семьей. И вот, они сидят за большим обеденным столом. Скучные, надутые, важные пенсильванские WASP’ы – и Элви, богатый и знаменитый манхэттенский сноб Элви, который для них просто какой-то неприятный еврейский шлемель из Бруклина. И в какой-то момент Элви начинает казаться, что он увидел себя их глазами: классический средневековый еврей из гетто, маленький, смешной, вертлявый, в ермолке, с пейсами и длинной бородой.

В своих недавно опубликованных и, к сожалению, зубодробительно скучных до полной нечитабельности мемуарах Вуди Аллен постоянно навязчиво подчеркивает, что его напрасно всю жизнь принимали за квинтэссенцию манхэттенского интеллектуала. На самом деле он простой еврейский паренек из Бруклина, который по-настоящему любит только спорт, дурацкие комедии и тупые шутки, но еще со школы начал притворяться очень умным и начитанным, потому что в те далекие годы (ах, где эти годы!) это было необходимо, чтобы произвести впечатление на девочек, которые ему нравились.

Примерно так, как в одном из бессмертных диалогов между Бóрисом и Соней из «Любви и смерти»:

Соня. Но моральность субъективна.

Борис Грушенко. Да, но субъективность объективна.

Соня. Не в рациональной схеме восприятия.

Борис Грушенко. Восприятие иррационально. Оно подразумевает имманентность.

Соня. Но суждение о любой системе или априорном отношении явлений существует в любом рациональном или метафизическом или по крайней мере эпистемологическом противоречии абстрактному эмпирическому понятию, такому, как бытие или быть, или происходить внутри вещи или вещи в себе.

Борис Грушенко. Да я сто раз это говорил!

И, кстати, Вуди Аллен в этом фильме – русский дворянин Boris Grushenko. То есть он – импостер из импостеров. И при этом он – шлемель из шлемелей. Он делает примерно то же самое, что делают герои «Войны и мира»: воюет с Наполеоном, стреляется на дуэли, ищет Бога, вращается в высшем свете, влюбляется, обретает семейное счастье, попадает к французам в плен. Но делает все это как шлемель. За покушение на Наполеона его приговаривают к расстрелу. Перед расстрелом ему является ангел, который сообщает, что его помилуют. Вуди Аллен бесстрашно идет на расстрел. Ему теперь нечего бояться. Его расстреливают. Смерть из бергмановской «Седьмой печати» уводит его с собой. Под музыку Прокофьева (бубенчики, колокольчики) Вуди Аллен пускается в пляс со Смертью. Как жил шлемелем, так шлемелем и умер.

Вуди Аллен начинал карьеру как производитель шуток. В буквальном смысле. В последнем классе школы он нанялся на работу в PR-агентство на Манхэттене. Это агентство занималось подготовкой речей для влиятельных людей на различных мероприятиях. В частности, нужно было придумывать для них шутки. Этим и занимался молодой Аллен Кенигсберг. Его ежедневной нормой было 50 шуток в день. Двадцать он придумывал в метро по дороге из своей бруклинской школы на Манхэттен, а остальные тридцать уже в офисе. Этот ударный капиталистический труд привел его на сцену, а оттуда уже в кино. Первые его фильмы мало чем отличались от выступлений в комедийных клубах. Они были просто набором гэгов. Некоторые из гэгов были очень смешными. Большинство – забавными.

Принято считать, что «Любовь и смерть» – это переходный фильм от раннего Вуди Аллена к тем фильмам, которые, собственно, и сделали его классиком. В «Энни Холл», снятой через два года, гэгов тоже предостаточно, но там уже задействованы настоящие живые характеры и есть множество оригинальных кинематографических находок. Ничего подобного в «Любви и смерти» найти нельзя. Но зато в этом фильме герой Аллена впервые задумывается о смысле жизни и обнаруживает свою привязанность к Бергману, европейскому экзистенциализму и русской классике. И из всех его фильмов этот – самый смешной.

Русские классики любили называть свои романы двумя очень важными словами, между которыми они ставили соединительный союз «и»: «Война и мир», «Преступление и наказание», «Отцы и дети». «Любовь и смерть». Монументальная постановка «Войны и мира» Сергея Бондарчука пользовалась в Америке большим успехом. Трудно сказать, читал ли Вуди Аллен роман или только смотрел Бондарчука, но Бондарчука он точно смотрел. Бондарчук поразил всех массовыми батальными сценами, где он задействовал, кажется, целую войсковую часть. У него были для таких съемок неограниченные возможности.

Вот и Аллену удалось примерно то же самое. Он снимал батальные сцены в Будапеште, и вот как он об этом с удовольствием вспоминает: «Экзотический город. В это время там было полно русских солдат. Страна была оккупирована. Я использовал для съемок кучу солдат Красной армии. Они с таким удовольствием маршировали и бежали в атаку. Что угодно, лишь бы избавиться от скуки оккупации и заработать пачку сигарет». Очень смешно. Ха-ха-ха! Сейчас как-то неприятно это все читать.

Но зато, как же я люблю сцену, когда ночью после сражения Бóрис, единственный оставшийся в живых из своих товарищей, греется среди мертвецов у костра, и к костру выходит его боевой командир с пробитой пулей лбом.

– Владимир Максимович, вы живы!

– Нет, я умер. Посмотри на эту дыру.

– Ой! Вам больно?

– Я ничего не чувствую.

– Для мертвеца вы не так плохо выглядите. Даже лучше, чем когда вы были живы. Мне кажется, вам это идет.

– Ладно, слушай, сделай мне одолжение.

– Конечно, все что угодно.

– Вот, видишь обручальное кольцо? Я собирался подарить его своей девушке. Сюрприз.

– Вы хотите, чтобы я его ей отдал?

– Нет! Какой смысл? Отнеси его обратно к ювелиру в Смоленск.

– Хорошо.

– Петрошкин. Владимир Петрошкин.

– Хорошо.

– Скажи ему, что я умер, и пусть он вернет депозит.

– Да, конечно. Сколько вы за него дали?

– Шестнадцать сотен рублей.

– 1600 рублей?!

– Смотри, это бриллиант.

– Я вижу.

– Два маленьких багета.

– Все равно это безумие! Я мог бы достать такое кольцо за 1200.

– Нет. Такое – никогда!

– Точно такое же кольцо.

– Никогда. Слушай. В любом случае возьми депозит и поезжай в Киев.

– Хорошо.

– Отдай его женщине по имени Наташа Петровна.

– Обязательно.

– И возьми с нее расписку. Обязательно получи расписку!

– Зачем вам расписка? Вы же покойник.

– А как же налоги?

– Действительно. Верная мысль.

Здесь и война, и мир, и любовь, и смерть. И налоги.

Как известно, т. Сталин вывел на последней странице довольно идиотской поэмы Горького «Девушка и смерть» (два важных слова и союз «и») бессмертную резолюцию: «Эта штука сильнее, чем „Фауст“ Гете (любовь побеждает смерть)». Судя по устному воспоминанию обиженного Горького, вождь был сильно пьян и откровенно издевался над пролетарским писателем. Впрочем, обе части этой резолюции стали мемами. При этом если первая половина обычно произносится в шутку и с подразумеваемой ссылкой на Сталина, то вторая давно гуляет сама по себе. И часто даже произносится всерьез. Вряд ли Аллен где-то ее слышал, но сама эта история очень в его духе, особенно в контексте этого фильма. Разумеется, любовь, побеждающая смерть, стала бы всего лишь «горькой» шуткой над пафосным высказыванием.

Соня. Бóрис! Что случилось?

Борис. Меня на***ли.

Соня. Как?

Борис. Не знаю. Пришло видение и сказало, что меня помилуют, а потом меня расстреляли.

Соня. Ты был моей единственной большой любовью!

Борис. Большое спасибо. Я ценю. А теперь, прости, мне пора, я умер.

Соня. А на что это похоже?

Борис. На что это похоже? Ты видела цыпленка в ресторане «Трески»?

Соня. Да.

Борис. Это даже хуже.

Смерть непобедима. Но пока шутишь, не так страшно. Правда?

«Рыбка по имени Ванда». Скажи легко

Меня позвали выступить на филологическом семинаре «Сильные тексты». Темой было стихотворение Лермонтова «Молитва» в фильме «Рыбка по имени Ванда». «В минуту жизни трудную теснится ль в сердце грусть: одну молитву чудную твержу я наизусть…» Вот это вот все. Первой моей реакцией было: «А что, в этом кино правда читают это стихотворение? Кто?» Я не мог вспомнить.

Я несколько дней приставал к родным и знакомым с вопросом: «Слушай, а ты помнишь „Рыбку Ванду“?» Все отвечали: «Конечно, помню!» Половина вспоминала раздавленных собачек. Кто-то даже вспомнил съеденную рыбку. «А Лермонтова помнишь? – не унимался я. – Ты помнишь, что он там читает Лермонтова?» – «Какого еще Лермонтова?» – спрашивали меня.

Лермонтова читает главный герой фильма, британский адвокат Арчи Лич. Читает и при этом раздевается догола. Снимает с себя один предмет одежды за другим. Читает по-русски, но с таким ужасным акцентом, что понять ничего невозможно. Когда он снимает с себя трусы, то изящным жестом набрасывает их себе на лоб и на глаза. С трусами на глазах, ничего не видя, поворачивается вокруг своей оси, энергично, с наслаждением, выбрасывает вперед руки и отчетливо произносит два раза: «Legko, legko»!

В этот момент в комнату заходит семь человек. Это большая семья: папа, мама, их сын лет тринадцати, еще двое детей, прелестные мальчик и девочка лет пяти-шести и молодая нянька с младенцем на руках. Семья замирает на пороге – и одновременно трусы спадают с глаз Арчи. Немая сцена. Камера переходит с Арчи, которого показывают выше пояса, на прелестных мальчика и девочку, которые восхищенно смотрят на то, что у него ниже пояса. Потом камера снова переходит на Арчи. Тот хватает со стола какую-то женскую фотографию в рамке и прикрывает то, на что смотрят дети. Из портретной рамки на нас смотрит та же самая женщина, которая сейчас стоит напротив Арчи и смотрит на него. Это мать семейства. И это ее фотография.

И эту сцену я, конечно, помнил. Как ее можно забыть? Наверное, это вообще самая смешная сцена из всех виденных мною в кино. Но Лермонтова я в ней, кажется, из-за чудовищного акцента Арчи даже и не опознал.

С этой сценой связана такая история. Согласно сценарию Джона Клиза, который заодно и исполнял роль Арчи, раздеваться в ней должна была главная героиня Ванда. Но Джейми Ли Кёртис, игравшая Ванду, сказала Клизу примерно следующее: «Знаешь, Джон, я уже много раз раздевалась под камеру, и, честно говоря, мне это надоело. Мне вообще кажется, что когда красивая женщина вроде меня раздевается в кино, а ты, наверное, в курсе, что я без одежды выгляжу офигенно, так вот, когда красивая женщина раздевается в кино, это всегда только отвлекает зрителей. Они перестают смотреть фильм и смотрят уже только на женщину. А если это комедия, то они забывают смеяться. А давай-ка, Джон, в этот раз лучше ты сам разденешься!»

Так они и решили. Почему-то мужской стриптиз меня всегда ужасно смешил. Может быть, в этом проявляется мой мужской шовинизм, не знаю. А уж в самом начале девяностых, когда я впервые посмотрел «Рыбку по имени Ванда», это еще и казалось ужасно оригинальным. Пройдет еще несколько лет, и на экраны с огромным успехом выйдет другая английская комедия – про безработных английских горняков, которые от безнадеги организовали группу мужского стриптиза. Она называлась Full Monty, что на русский переводится, примерно как «Полный голяк». Второе слово этого названия напоминает о великой комической группе «Монти Пайтон», одним из основателей которой был сам Джон Клиз.

В 1983 году он встретился на каком-то южнофранцузском курорте с Чарльзом Крайтоном, режиссером комедий, популярных в пятидесятые и шестидесятые годы. Крайтону было уже за семьдесят, и он давно не снимал. Тем не менее Клиз очень его ценил и хотел обменяться с ним идеями для постановки совместного фильма. Идей было две. Одна у Клиза, другая у Крайтона. И они ими обменялись. Клиз хотел снять фильм про человека, который знает очень важную информацию, но ее из него невозможно вытянуть никакими способами, потому что этот человек очень сильно заикается. А Крайтон хотел кино про человека, которого раздавили асфальтовым катком.

В итоге эти две продуктивные идеи привели к тому, что Клиз на несколько лет засел за написание сценария. Сюжет был вполне типический: ограбление банка, пропавшие бриллианты и роскошная женщина, которая с невероятной ловкостью манипулирует всеми остальными героями-мужчинами. К съемкам Клиз с Крайтоном привлекли двух американских звезд – Кевина Кляйна и Джейми Ли Кёртис, а также постоянного партнера Клиза в монти-пайтоновских скетчах Майкла Пэйлина. В роли адвоката Арчи Лича (имя не случайно, Арчибальд Лич – подлинное имя обожаемого Клизом Кэри Гранта) Клиз снялся сам.

Фильм вышел в 1988 году и сразу прогремел. В своей речи на вручении приза Британской киноакадемии за лучшую мужскую роль Клиз поблагодарил Крайтона, Кёртис, Кляйна и Пэйлина, а также Элеонору Рузвельт, Сёрена Кьеркегора, духовую секцию Лондонского симфонического оркестра, Королевское общество защиты птиц, святого Франциска Ассизского, Дайану Росс и группу Supremes, Мать Терезу, Германа Геринга, рекламный отдел Turkish Airways, Неизвестного солдата и «наконец, но, конечно, не в последнюю очередь, Господа Бога».

Выход «Рыбки Ванды» оказался связан с вполне трагическим событием. Датский отоларинголог Оле Бенсен умер от смеха прямо в кинотеатре. Один из свидетелей смерти Бенсена, его ассистент Эйнер Рандел, сообщил датскому журнала «Медицина сегодня» буквально следующее: «Я был в ужасе, когда услышал, как он смеялся. А потом он – раз – и умер». Вот ведь совсем не смешно. А смешно.

Кстати, эта печальная история очень много говорит нам о природе комического. Комическое – это почти всегда в некотором роде guilty pleasure, удовольствие с примесью чувства вины, смех, возникающий отчасти за счет персонажа, которому, по идее, должно быть очень плохо. Возможно, именно поэтому смешных комедий давно уже не снимают. Новая этика не позволяет.

Новая этика много чего не позволяет. Она, например, очень не любит, когда смеются над чьими-то физическими ограничениями. А заика Кен (продуктивная идея Клиза в исполнении Пэйлина) совершенно уморителен.

Новая этика очень трепетно относится к животным. А в этом фильме трагически гибнут одна за другой сразу три собачки. Гибнут от руки любителя и защитника животных Кена. И каждая следующая собачья смерть смешнее предыдущей. А то, как идиот Отто в исполнении Кевина Кляйна поедает живых аквариумных рыбок, включая ту, в честь которой назван фильм, – это просто вообще! А при этом он еще и пытает связанного Кена при помощи чипсов, кетчупа и груши!

Ну, да ладно, бог с ней, с новой этикой. Вернемся к той сцене, в которой Клиз читает Лермонтова. Что же там происходит? Ванда и Арчи испытывают друг к другу самые пламенные чувства. Возможно, что Ванда их симулирует, но этого мы все равно так до конца и не узнаем. Несколько раз они остаются наедине друг с другом, но каждый раз случается какое-нибудь ужасное событие, которое не дает им довести эти чувства до логического завершения. Это как в «Скромном обаянии буржуазии» Бунюэля. Только там героям никак не удается пообедать.

И вот наши герои одни в роскошном лофте приятеля Арчи, который куда-то уехал. Сейчас это наконец должно произойти. Но вот беда. Ванда – американка. А как мы с вами знаем, все американки фригидны. Обычно их могут возбудить только деньги. Впрочем, Ванда еще возбуждается, когда ее сексуальный партнер говорит что-нибудь на иностранном языке. Поэтому она просит Арчи говорить что-нибудь по-итальянски, пока он раздевается. Арчи начинает с итальянского, а потом переходит на русский, потому что русский круче, в чем мы не можем с ним не согласиться.

И вот он, раздеваясь, начинает читать «Молитву» Лермонтова:

В минуту жизни трудную

Теснится ль в сердце грусть,

Одну молитву чудную

Твержу я наизусть.

Есть сила благодатная

В созвучьи слов живых,

И дышит непонятная,

Святая прелесть в них.

С души как бремя скатится,

Сомненье далеко —

И верится, и плачется,

И так легко, легко…

Почему, собственно, именно это стихотворение? Ну, возможно, Арчи другого просто не знал. Нет, давайте мы с вами поставим вопрос по-другому. Почему создатели фильма заставили Арчи читать именно это стихотворение? По утверждению не знающего русского языка Клиза, он понятия не имел, что он читает. Просто как попугай воспроизводил какие-то звуки. В его сценарии этого стихотворения тоже нет. Но кто же тогда вставил его в самый последний момент? Может быть, Крайтон? Впрочем, не важно. Пусть Лермонтов попал в этот фильм случайно.

Важно, что, когда одно выдающееся произведение накладывается на другое, как в нашем случае Лермонтов на «Рыбку Ванду», часто возникают удивительные и непредсказуемые интерференции. Вот, например, великий русский композитор Михаил Глинка написал на лермонтовские слова «Молитвы» романс. И посвятил его дону Педро. Да-да, своему другу и секретарю дону Педро Фернандесу Неласко Сендино, с которым он познакомился во время путешествия в Испанию. В «Записках Глинки» читаем: «В отсутствие Pedro, оставшись один в сумерки, я почувствовал такую глубокую тоску, что, рыдая, молился умственно и выимпровизировал „Молитву“ без слов для фортепиано, которую посвятил Дон Педро. К этой молитве подошли слова Лермонтова „В минуту жизни трудную“».

Не знаю, как у вас, а в моей голове сразу начинает звучать бессмертный мем из одной из главных отечественных комедий «Здравствуйте, я ваша тетя!»: «Дон Педро был такой мужчина…» Так великая англо-американская комедия вдруг подмигивает великой русской комедии, снятой по английской пьесе.

Возможно, что кто-то из членов съемочной группы когда-нибудь слышал романс Глинки. Он очень известен. А может быть, дело совсем в другом. Возможно, дело всего-навсего в двух последних словах. Вернее, в одном слове, повторяющемся дважды: «легко, легко». Уж значение этого-то слова они наверняка должны были знать.

«Ванда, – говорит Арчи. – Ты хоть представляешь себе, каково это – быть англичанином? Быть все время таким правильным? Быть таким подавленным этим страхом сделать что-то не то? Сказать кому-то: „Вы женаты?“ И услышать: „Моя жена ушла от меня сегодня“? Или спросить: „У тебя есть дети?“ И услышать, что все они сгорели… сгорели в эту среду? Понимаешь, Ванда, мы все боимся неловкости. Поэтому мы такие… мертвые. Большинство моих друзей мертвецы. Ужинаю с кучей трупов».

И вот в сцене с раздеванием этот закомплексованный, застегнутый на все пуговицы, сексуально репрессированный англичанин от всего этого освобождается. С каждым сброшенным предметом одежды ему становится все легче. Легче, еще легче, совсем легко. И в этот самый момент он попадает в самую неловкую в своей жизни ситуацию. Господи, как это смешно! Хорошие все-таки были времена!

* * *

Оказалось, что на семинаре «Сильные тексты», на который меня позвали выступить, вместе со мной должен был выступить также музыкант Алексей Паперный. Удивительно. Ведь это клип на его песню «Скажи легко» я непрерывно крутил несколько недель подряд лет десять назад. И тут сразу вспомнил:

Скажи легко – и жить легко,

И видно небо далеко.

Сидим себе на облаках,

Как у кого-то на руках.

Какая классная песня! И какая замечательная комедия «Рыбка по имени Ванда»! Кстати, в первой версии фильма последнее лермонтовское четверостишие прозвучало еще один раз в финале, когда Арчи и Ванда сидят вместе с украденными бриллиантами в самолете, отлетающем в Бразилию. В Бразилию, «где много диких обезьян».

Перед тем как поцеловать Ванду, Арчи произносит:

С души как бремя скатится,

Сомненье далеко —

И верится, и плачется,

И так легко, легко…

Это чтобы она возбудилась. И тут камера переходит на туфли Ванды. А они у нее в виде двух зубастых акул. И всем сразу становится ясно, что зря бедняга Арчи так торжествует. Не успеют они долететь до страны, где много диких обезьян, как его возлюбленная, в момент высшего напряжения их страсти, стукнет его по голове, и ищи ее потом вместе с бриллиантами. «Бриллианты – лучшие друзья девушки», как говорится в другой замечательной комедии.

Но на предварительных показах фильма зрителям категорически не понравился такой финал. Зрителю всегда хочется, чтобы герои поженились, жили счастливо до ста лет и умерли в один день. Чтобы «легко». Так что финал пришлось переснять. В результате вместо «Молитвы» в финале такой вот диалог.

Арчи. Gorbachov. Glasnost. Molotov.

Ванда. Blinis.

Арчи. Uh… Lenin. Pushkin.

Ванда. Chicken Kiev.

Арчи. Good. Dostoyevsky.

Ванда. Rouble.

Последнее слово все-таки «рубль». Но как же легко!

Если мне не изменяет память, я впервые услышал об этом фильме в 1989 году. Еще живой Довлатов вдохновенно пересказывал его содержание в своей передаче на «Голосе Америки». А, может, это был и не Довлатов, а кто-то другой. Но я навсегда запомнил: «Горбачев, гласность, котлеты по-киевски, Достоевский, рубль».

Благословенный 1989 год. В журналах печатают запрещенные книжки. По телевизору показывают программу «Взгляд». Уже чуть-чуть приоткрылись границы. Нас всех ожидает прекрасная новая эпоха. Скажи легко!

«Руками и ногами». Прага. Юность

О, как давно все это было

Как я в матросочке своей

Скакал младенцем меж людей

И сверху солнышко светило

А щас прохожих за рукав

Хватаю: Помните ли, гады,

Как я в матросочке нарядной

Скакал! ведь было же! ведь правда!

Не помнят

Дмитрий Александрович Пригов

Вот каменное здание на заднем плане – это, наверное, студенческое общежитие. Скорее всего, Occidental College. Поскольку фильм снимался именно там. Основан в 1887 году группой пресвитерианских священников и мирян неподалеку от Лос-Анджелеса. Хотя, видимо, в фильме дело происходит в Vassar College. «Вассар» – альма-матер режиссера. Частный либеральный колледж, основанный в 1861 году сугубо для женщин. Через сто лет стал принимать и мужчин. Расположен в городе Покипси, штат Нью-Йорк. На территории кампуса находится более сотни зданий, многие из которых представляют историческую и архитектурную ценность.

Мы, впрочем, видим только несколько окон первого этажа. И часть наружной лестницы. Вот молодой человек сидит на широких перилах. Справа от себя положил какую-то толстую книгу. Вероятно, учебник. На вид ему не больше двадцати лет. На нем коричневая рубашка, коричневые брюки. Сверху светлый джемпер с диагональной коричневой полосой. Цвета очень аккуратно подобраны. У него интересное лицо восточного типа. Миндалевидные глаза необычной формы. Длинный, загибающийся книзу нос. Пышные ресницы. Хорошенький мальчик. Взгляд застенчиво-хулиганский. Каждого, проходящего мимо, он встречает одним и тем же вопросом: «Выбирай: трахнуть овцу или потерять мать?» «Ну овцу», – неуверенно отвечает проходящий. «Овце… б», – удовлетворенно кивает он.

Что-то в нем есть, в этом мальчике, что заставляет пересматривать эту дурацкую сцену еще и еще. От нее исходит какая-то энергия радостного, победительного счастья. Это режиссер Ноа Баумбах в коротеньком камео, в котором он снял сам себя. Это его дебютный фильм Kicking and Screaming (1995). В России название перевели странно: «Забыть и вспомнить». На самом деле точнее всего перевести его как «Руками и ногами». Так малыши упираются, когда с утра их тащат в ненавистный детский сад.

Он немного старше, чем выглядит на экране. Ему на момент съемок целых двадцать пять лет. А с выхода фильма прошло ровно двадцать.

– Когда мне будет сорок два, тебе будет сорок два… И Отису тоже будет сорок два…

– Спасибо…

Из фильма «Руками и ногами»

Два года назад про Баумбаха вышла большая статья в «Нью-Йоркере». О современных кинорежиссерах «Нью-Йоркер» пишет очень редко. Почти никогда. Так что эта статья как бы закрепила его место в современном культурном пантеоне. Объявила культурным героем. Статья называлась «Счастье». А в качестве иллюстрации – двойной портрет. Крупным планом – актриса и сценарист Грета Гервиг, новый партнер Баумбаха в последних фильмах. Ярко накрашенные губы, длинные светлые волосы, взгляд такой отвлеченный, что ли: смотрит куда-то в сторону. Молодая и очень красивая. А Баумбах выглядывает из-за ее плеча. Его портрет как бы немного не в фокусе, как бы слегка засвечен – свет исходит от золотых волос Гервиг. На этой фотографии ему сорок три. Гервиг двадцать девять. Настоящее всеобщее признание Баумбах получил, когда снял Гервиг в главной роли в фильме «Гринберг» (Greenberg, 2009). Фотография не оставляет сомнения в том, где находится «Счастье» и что собой представляет его источник.

Статья была опубликована в канун выхода «Фрэнсис Ха» (Frances Ha, 2012; в России – «Милая Фрэнсис») на широкий экран. Фильм к тому моменту уже был показан на нескольких фестивалях и принят более чем благосклонно. «Фрэнсис Ха» – первый совместный проект Баумбаха и Гервиг. Они вместе писали сценарий. Баумбах снимал, а Гервиг снялась в главной роли. В процессе работы над фильмом Баумбах оставил жену – актрису Дженнифер Джейсон Ли, от которой у него незадолго до этого родился сын Ромер, и они с Гервиг стали парой.

Одновременно Баумбах и Гервиг работали над еще одним проектом, который впоследствии станет фильмом «Госпожа Америка» (Mistress America, 2015), а также над совместным мультфильмом (он, кажется, так и не вышел). Как если бы этого было недостаточно, Баумбах еще готовился к съемкам фильма «Пока мы молоды» (While We’re Young, 2014).

Все это особенно впечатляет, если учесть, что до появления Гервиг в жизни Баумбаха он снял всего два самостоятельных фильма в девяностых годах («Руками и ногами», «Мистер Ревность») и два в нулевых («Кальмар и кит», «Марго на свадьбе»). Из этих четырех фильмов первый стал культовым, хотя его мало кто видел, второй заслуженно забыт, третий и четвертый завоевали немало поклонников, но имели ограниченный успех у широкой публики. Настоящую известность Баумбаху принес «Гринберг», где он снял Гервиг в главной роли, а мировую славу – их совместный проект «Фрэнсис Ха».

Итак, статья называлась «Счастье», и это был портрет художника в зрелости на пике его таланта и возможностей. Но здесь пойдет речь в основном о первом фильме Баумбаха, в котором автор, солнечный мальчик, пристает к проходящим мимо солнечным мальчикам и девочкам с идиотским вопросом: «Выбирай: трахнуть овцу или потерять мать?»

– Ты знаешь, ты мог бы поехать со мной.

– Что мне делать в Праге?

– Место, где жил Кафка. Я…

Из фильма «Руками и ногами»

Хотя роман Артура Филлипса, опубликованный в начале этого века, назывался «Прага», его действие происходило в Будапеште в самом начале девяностых годов. Герои, молодые американские экспаты, приехавшие в только что освободившуюся от коммунизма Венгрию в поисках неожиданных возможностей, как бы застряли в случайно образовавшейся временнóй колее, в ситуации короткого безвременья. Зато, с точки зрения героев, проводящих бессмысленное время в венгерских пивных и кафе, в Праге в это время происходят настоящие события. Туда они и стремятся всей душой, но никак почему-то не попадают.

Так получилось, что Прага стала символом девяностых для целого поколения – для тех, кому тогда было от двадцати до тридцати. Прага – это место неограниченных возможностей, даже если твои возможности и так почти ничем не ограничены. Прага – это такая точка, куда ты никогда не попадешь, даже если в ней уже находишься. Потому что, оказавшись в Праге, ты обязательно поймешь, что опоздал и что это уже совсем другая Прага. Так что даже если ты миллион раз приезжал в Прагу, ты все равно всю свою жизнь будешь жалеть, что так никогда и не был в Праге.

Джейн (Оливия д’ Або), главная героиня фильма «Руками и ногами», опоздала буквально на несколько лет. Она собралась в Прагу в 1995 году. Неожиданно освободилось место в престижной университетской программе. Об этом она сообщает обалдевшему от неожиданности Гроверу (Джош Хэмилтон) на выпускном балу.

Господи! Они ведь твердо договорились сразу после окончания колледжа поселиться вместе в Бруклине. Их роману всего ничего, каких-то несколько месяцев. И потом, «Прага» – это такое чудовищное клише! «Перестать брить подмышки, читать „Невыносимую легкость бытия“, влюбляться в скульптора, „теперь-я-понимаю-какой-в-Америке-ужасный-кофе“, вот это вот все», – ерничает Гровер. Но на самом деле ему сейчас не до смеха.

Джейн в коротком бальном платье с открытыми плечами. Любой, кто смотрел этот фильм, вспоминая о нем, в первую очередь вспомнит этот эпизод. Она чуть приоткрывает рот и снимает с зубов прозрачную пластиковую пластинку. Такую носят дети, чтобы зубы стали ровнее. Ну да, не только дети, но у нее это все равно ассоциируется с детством. Она задумчиво крутит пластинку в руках, а потом возвращает на место. После премьеры фильма кто-то из критиков написал, что Баумбах вместе с д’ Або умудрились сделать пластинку для зубов сексуальным объектом. Но дело не только в этом. Легкость в сочетании с почти невыносимой интимностью (привет Кундере) этого как бы бессознательного жеста и есть ощущение, которое навсегда остается от фильма. Это ощущение Праги, в которую Гровер за Джейн никогда не поедет.

– Знаешь, чего я хочу?

– Ммм?

– Я хочу, чтобы мы просто пошли на войну!

– Хмм…

– Или вышли на пенсию… Да! Я хочу просто выйти на пенсию! После жизни, заполненной тяжким физическим трудом!

Из фильма «Руками и ногами»

Если ты родился в Америке в не слишком бедной семье с нормально работающими родителями, то первая половина твоей жизни, скорее всего, будет устроена так: сначала ты учишься в школе, потом у тебя выпускной бал (тут он называется prom), с которого тебя и твоих друзей увозят на длинном-предлинном сверкающем лимузине. В это время тебе уже известно, в какой колледж или университет ты пойдешь учиться следующей осенью.

Ты в некотором роде уже знаешь, что ты студент такого-то университета. Твоя жизнь на ближайшие четыре года, в общем-то, определена. Ты будешь жить в кампусе, отдельно от родителей, в специальном месте, куда собрано множество тебе подобных. Твоя основная задача – получить опыт студенческой жизни, то есть сделать так, чтобы тебе эти четыре года было хорошо. А если не будет хорошо, значит, сам виноват. Зато предполагается, что задача окружающих – тебе в этом помогать.

Американское образование, в особенности гуманитарное (тут оно называется либеральным), – это особый замкнутый мир искусственно продолженного детства. Минимум ответственности. Никаких решений. Только сдавай себе экзамены по малообязательным, вряд ли кому-то нужным, но в основном приятным предметам, которые сам себе выбираешь. Предполагается, что основная цель студента – исследование себя и своих возможностей. Все воспринимается, как что-то предварительное, необязательное.

Проходят четыре года, и вот ты на своем студенческом выпускном балу. И это уже не школьный prom. Потому что впереди абсолютная неизвестность. Потому что так называемая взрослая жизнь ждет тебя в одном шаге, за пределами кампуса. А ты даже понятия не имеешь, кто ты такой. В одну секунду лишаешься собственной идентичности, которую строил ровно четыре года.

«Восемь часов назад я был Макс Бельмонт, студент последнего курса факультета английской литературы. Сейчас я Макс Бельмонт, который ничего не делает», – говорит один из героев в начале фильма «Руками и ногами».

Четыре друга однокурсника со смешными именами мультяшных персонажей Гровер, Макс, Отис и Скиппи заканчивают колледж. И вот выпускной бал. Джейн вертит в руках пластинку для зубов. «Зачем ты бежишь? – спрашивает Гровер у Джейн. – Ты просто откладываешь этот год, когда надо все начинать». – «Ничего я не откладываю, – отвечает Джейн. – Я откладываю месяцы эмоционального паралича». И улетает в Прагу.

После выпускного бала Гровер, Макс, Отис и Скиппи застревают на кампусе. Они не могут заставить себя никуда уехать. Они продолжают жить там, где жили, ходят в те же самые студенческие бары, играют друг с другом в дурацкие придуманные игры, заводят новые романы, ссорятся из-за девушек, ведут себя так, будто они все еще студенты, и отказываются признавать новую – наступившую – реальность. Они перестали быть теми, кем были, но не могут стать кем-то другим. «Руками и ногами» – это фильм про несколько месяцев «эмоционального паралича».

Зато ситуация остановки, торможения, «эмоционального паралича», бесконечного откладывания – это всегда повод для отличной истории. Впоследствии она стала главной темой творчества Баумбаха. Его типичный герой – человек, застрявший во времени, чей ментальный возраст катастрофически не совпадает с физическим.

«С окончания колледжа уже прошло столько же времени, сколько я провела в колледже, – жалуется Флоренс из „Гринберга“. – И никого не волнует, встала ли я сегодня утром». Сам Гринберг намертво застрял в своей юности, когда был подающим надежду двадцатилетним рок-музыкантом, и категорически отказывается жить жизнью зрелого сорокалетнего человека среди таких же, как он, зрелых сорокалетних людей.

Главный герой фильма «Пока мы молоды», режиссер-документалист, бесконечно снимает один и тот же документальный фильм, покуда герой фильма, который он снимает, дряхлеет и впадает в маразм. И наконец, Фрэнсис, героиня «Фрэнсис Ха», судорожно цепляется за отношения со своей лучшей подругой по колледжу, отказывается принимать взрослые правила игры, и вся устремлена назад, в покинутый рай студенческих лет.

А восемнадцатилетняя Трейси из «Госпожи Америки» сначала думает, что обрела в тридцатилетней Брук «взрослого» друга, наставника и модель для подражания, но быстро понимает, что имеет дело со взрослым ребенком, который сам нуждается в заботе и опеке.

– Иногда ты ведешь себя как ребенок!

– Да, но ведь если б я на самом деле был бы ребенком, тебе бы все это показалось очень милым.

Из фильма «Руками и ногами»

В картине «Руками и ногами» нет «взрослых» персонажей. Вернее, нет персонажей, которые могли бы так себя определить. Есть, впрочем, пара исключений. В кампусе живет человек по имени Чет (Эрик Столц). С одной стороны, он тут что-то вроде местного ходячего анекдота, а с другой – живое предупреждение жертвам «эмоционального паралича».

Чет учится вот уже десять лет и не в состоянии покинуть кампус. На жизнь он зарабатывает барменом в местном баре, который посещают студенты-старшекурсники. «Знаешь, – говорит о себе этот человек, которому почти тридцать, – я продавал другим студентам курсовые, чтобы свести концы с концами… спал с младшекурсницами, весь этот набор. После моего седьмого или восьмого года начал чувствовать, что я как бы себя зря использую… Я стал ощущать, что откладываю свою жизнь… Но, в конце концов, я понял, что это и есть моя жизнь». Так выглядит ситуация затянувшейся юности.

Второе исключение – отец Гровера, который приезжает в кампус, чтобы вытащить его оттуда в Нью-Йорк, заманить во взрослую жизнь. Гровер, расставшись с Джейн, пребывает в «эмоциональном параличе», и ему не до отца. Между тем пятидесятишестилетний отец Гровера (Эллиот Гулд) недавно развелся с женой и переживает после развода что-то вроде второго детства.

Он одновременно напуган, восторженно возбужден, ласково печален и наивно доверчив. Все эти новые для него чувства он пытается выказать своему двадцатидвухлетнему сыну, но не находит понимания. «Папа, я еще не готов воспринимать тебя как человека. Мысль о тебе с мамой уже сама по себе достаточно отвратительна. Но ты с другой женщиной…» – «Понимаешь, мне в пятьдесят шесть приходится начинать пользоваться презервативом…» – «Папа. Папа. Перестань!» – «Это черт знает что! Пока ты его достаешь из пачки, у тебя пропадет эрекция…»

В этом диалоге ребенком оказывается отец. А Гровер, который, казалось бы, весь фильм ведет себя с детской безответственностью, теперь вынужден как-то реагировать на инфантильность отца.

Несмотря на удивительно ранний, почти сенсационный дебют, Баумбах не стал киновундеркиндом. До своих тридцати он снял всего два фильма. Через два года после «Руками и ногами» на экраны вышла комедия «Мистер Ревность». Главный герой этого фильма был настолько ревнив, что записался на психотерапию в группу, которую посещал бывший возлюбленный его девушки. Записался под именем своего приятеля с единственной целью – следить за этим бывшим любовником.

В отличие от «Руками и ногами» «Мистер Ревность» снят с какой-то детской наивностью. Это кино очень напоминало некоторые фильмы позднего Вуди Аллена старческо-романтического периода нулевых и десятых годов, заставляющие иногда подозревать, что мастер впадает в детство. Возможно, Баумбах лет на двадцать обогнал свое время. Так или иначе, фильм провалился.

Следующий его фильм вышел на экраны только через восемь лет. Почему-то хочется думать, что он застрял на восемь лет в ситуации «эмоционального паралича». Впрочем, это, наверное, не совсем так. За эти восемь лет он написал несколько очень успешных сценариев и, следуя по стопам героя своего второго фильма, регулярно посещал психотерапевта.

Возможно, хороший психотерапевт – это как раз то, что было нужно героям «Руками и ногами» для того, чтобы сделать решительный шаг во взрослую жизнь. Во всяком случае «Кальмар и кит» (The Squid and the Whale, 2005), основанный на подростковых воспоминаниях о разводе родителей, во многом результат этих посещений. И хотя он снят с точки зрения детей, оказавшихся жертвами тяжелой семейной ситуации, ничего детского в нем нет в помине.

Фильмы тридцатилетнего Баумбаха «Кальмар и кит», «Марго на свадьбе» (Margot at the Wedding, 2007) и отчасти «Гринберг» – жесткие, трезвые, в чем-то даже неприятные в своей трезвости. Некоторые калифорнийские кинотеатры вывешивали во время показа «Гринберга» объявления: «Деньги за билеты возвращаются не позднее чем через час после начала сеанса». К ним можно относиться по-разному, но это безусловно очень «взрослые» фильмы.

Скажу вам, я стал бояться… страшно бояться юности. Фью! Есть чего бояться! Юности! Потому-то я и заперся тут, забил все ходы и выходы. (Таинственно.) Надо вам знать, что юность явится сюда и забарабанит в дверь! Ворвется ко мне!

Генрик Ибсен. Строитель Сольнес

Эпиграф из этой ибсеновской пьесы предшествует титрам к предпоследнему фильму Баумбаха «Пока мы молоды». Перед ним была «Фрэнсис Ха». А перед «Фрэнсис Ха» – «Гринберг». «Гринберг» начинается с того, как Флоренс, одинокая девушка без определенных занятий, подрабатывающая в богатом доме кем-то между няней и персональным секретарем, ведет машину по лос-анджелесскому хайвею. Флоренс играет Грета Гервиг. Это ее первое появление у Баумбаха. (На съемках «Гринберга» они и познакомились. Ей было тогда двадцать семь лет.) Хайвей забит. Флоренс пытается перестроиться из одного ряда в другой. Мягко, почти шепотом, она говорит, как бы обращаясь к водителю из соседнего ряда: «Are you going to let me in» («Впусти меня…»)

Баумбах не запирал двери от молодости. «Фрэнсис Ха» – его первый совместный проект с Гретой Гервиг. Во «Фрэнсис Ха» режиссер очарован молодостью своих героев. На этой очарованности держится обаяние фильма. В нем его главное достоинство и главный недостаток. Крупная, нелепая, говорливая, приставучая, несчастно-трогательная бедная Фрэнсис в вечных своих рейтузах под длинной юбкой должна бы, по идее, раздражать, но зритель смотрит на нее влюбленным взглядом режиссера.

Огромной авторской удачей фильма является то, как Баумбаху удалось вписать свою героиню в нью-йоркский пейзаж, сделать так, что портрет Фрэнсис как бы дополняет портрет города, и наоборот. «Фрэнсис Ха» – редкий для кино случай объяснения в любви. К сожалению, в последней своей трети фильм заметно выдыхается. Как будто энергии очарования до конца не хватило.

Известно, что Баумбах работал над сценарием «Пока мы молоды» до того, как познакомился с Гервиг. Тем не менее симптоматично, что этот фильм вышел после «Фрэнсис Ха». Его герои, Корнелия и Джош (Наоми Уотс и Бен Стиллер), бездетная нью-йоркская пара за сорок, знакомятся с парой двадцатипятилетних бруклинских хипстеров и соблазняются юностью.

Им кажется, что у юности можно занять то, чего стало не хватать им в зрелые годы, – бурную, пузырящуюся энергию, ощущение остроты жизни. Но юность приходит не для того, чтобы с кем-то делиться. Она хочет забрать свое. И защититься от нее можно только зрелостью. Отказавшись от зрелости, ты оказываешься отчаянно уязвимым перед лицом юности. Корнелией и Джошем цинично манипулируют их новые молодые друзья. В конце концов они решаются усыновить младенца. Зрелость берет свое, но особой радости за них не испытываешь.

Я испытываю ностальгию по разговору, который был вчера. Я начинаю вспоминать события еще до того, как они случились. Я вспоминаю про сейчас вот прямо сейчас.

Из фильма «Руками и ногами»

Единственный фильм Баумбаха, который превосходит «Фрэнсис Ха» в обаянии, – это «Руками и ногами». Если «Фрэнсис…» – очарование молодостью, то первый фильм, снятый двадцатипятилетним режиссером, и есть образ молодости с ее очарованиями и разочарованиями. И, как ни странно, это кино о ностальгии.

«Руками и ногами» – фильм про то, как четыре выпускника гуманитарного колледжа отказываются вступать во взрослую жизнь. Но в стратегических точках фильма Баумбах разместил пять флешбэков, пять воспоминаний Гровера о Джейн. Эти эпизоды происходят на протяжении нескольких дней, когда начинался их роман. Он случился совсем недавно. Они познакомились в конце последнего семестра. Тем не менее эти воспоминания окрашены в цвета ностальгии. Каждый раз флешбэки начинаются со статичного черно-белого кадра, как если бы это была старая фотография – толчок к воспоминанию. Потом кадр окрашивается, и воспоминание оживает.

Понимание ностальгии как тоски по утраченной родине сильно заужено. В более широком смысле ностальгия – это состояние, когда прошедшее время ощущается острее настоящего. Человеку кажется, что в какой-то другой, прошлый, момент жизнь ощущалась гораздо сильнее. Часто такое ощущение прошедшего времени проецируется на конкретное место, но совершенно не обязательно. Поскольку в молодости все чувства острее, острее переживается и ностальгия.

Джейн улетает в Прагу, но время от времени звонит оттуда Гроверу и оставляет длинные сообщения на его автоответчике. Гровер не слушает сообщения. Он немедленно выключает автоответчик, как только раздается голос Джейн. Скорее всего, это не обида. Просто голос Джейн – это голос настоящего, а он не хочет его слышать. Не хочет впускать. Прислушиваться к своим воспоминаниям гораздо комфортнее. Пусть в конце фильма он и предпримет отчаянную попытку улететь в Прагу, чтобы увидеть Джейн. Эта попытка заранее обречена. Да, в общем-то, не очень-то и хотелось.

Стареющему мастеру из ибсеновской пьесы «Строитель Сольнес» кажется, что юность стучится в его двери, чтобы занять его место. А юные герои «Руками и ногами» никуда не хотят стучаться. Наоборот, они предпочитают жить воспоминаниями, даже если это воспоминания вчерашнего дня. Возможно, они могут это себе позволить, потому что впереди у них почти целая жизнь.

Впустивший в свою жизнь Грету Гервиг сорокачетырехлетний режиссер снимает вместе с ней «Фрэнсис Ха». В этом фильме бородатый сорокалетний нью-йоркский адвокат, случайно встретившийся с Фрэнсис в гостях у ее подруги и принявший в ней участие, предлагает ей пожить немного в его пустой парижской квартире. Если, конечно, ей случится быть в Париже.

Ну да, Париж – это место, где, по идее, происходит все самое главное. Париж – это почти Прага. Адвоката играет Джош Хэмилтон, игравший Гровера двадцать лет назад. Вероятно, это и есть сам Гровер, выросший и преуспевший. Он единственный из всех мужских персонажей понимает Фрэнсис, потому что сам из первого фильма Баумбаха. Неожиданно для себя Фрэнсис принимает его предложение. Ничего хорошего из этого не выходит. Одно сплошное недоразумение.

В фильме «Пока мы молоды» беспощадная молодежь громко стучится, требует впустить и наконец выламывает двери. «Госпожа Америка» 2015 года и «История Мейеровица» 2017-го чем-то напоминают его неудачный второй фильм, который тоже похож на картины Вуди Аллена старческо-романтического периода. Зато в «Брачной истории» 2019 года он явно обрел второе дыхание. В 2022 году на экраны должен выйти его новый фильм, снятый по новелле классика американского постмодернизма Дона Делилло. Похоже, что «эмоциональный паралич» Баумбаху больше не угрожает.

Баумбаху уже за пятьдесят. Скорее всего, у него впереди еще много интересных работ. Но в истории кино он забил себе место еще в двадцать пять. Пластиковой пластинкой для зубов Оливии д’ Або. И ее голосом на автоответчике:

Привет, Гровер. Это я, Джейн. Как дела? Мм… Я сейчас тут болтаюсь по Праге. Мм… Мне всегда кажется, что, когда звонишь по междугородному, нужно сказать что-то важное… Но мне сейчас, правда, нечего сказать. Подожди. Мм… Я была в Польше какое-то время… Это если ты пытался до меня дозвониться… И мм… о! Я наконец прочитала «Войну и мир», и это было хорошо. Тоже мне сюрприз! А когда была в Польше, я съездила в Освенцим. Господи, надеюсь, что это правильный номер. Ужасно звучит, да? «Я съездила в Освенцим». Не знаю. Ну ладно. Пока. О! Ты не можешь себе представить, какой в Америке ужасный кофе, пока ты здесь не окажешься.

Мы все встретимся в Праге. Когда-нибудь…

Выбирай: трахнуть овцу или потерять мать?

Любовь

«Осень». Любовь как вызов

Леха во дворе сказал: «Вчера в Доме кино показывали первый советский порнографический фильм. Называется „Осень“». Леха был на год старше, и его папа был известным артистом. Леха часто подслушивал родительские разговоры, а потом пересказывал их во дворе. Я спросил, что такое «порнографический». Он сказал, что это когда дядя и тетя лежат в одной кровати и… Я чуть не спросил, что такое «и…», но промолчал.

Не помню, когда и где я впервые увидел этот фильм. Мне кажется, еще до перестройки. Хоть его и положили на полку, иногда он выплывал в каких-то странных местах. В киноклубах, лекториях, домах культуры железнодорожников. Их надо было только знать, эти места. В фильме была пара кадров, за которые сейчас могли бы забанить на день в «Фейсбуке». Я запомнил какое-то стихотворение, в котором «слобожане» рифмовались с «обожанием», и неприятную женскую истерику после его прочтения. Я был очень разочарован.

Второй раз я посмотрел этот фильм совсем уже взрослым, и он произвел на меня гораздо более сильное впечатление своей совершенно не свойственной советскому кинематографу интенсивностью. Советское кино, по крайней мере в лучших своих образцах, почти всегда немного притормаживало, а этот фильм наезжал на тебя как паровоз. И еще мне тогда показалось, что он мало на что похож.

Совсем недавно, перелистывая превосходный алфавитный список из 365 главных фильмов мирового кино, составленный в начале нулевых лучшими российскими критиками, я почувствовал какую-то нехватку рядом с «Осенним марафоном» и «Осенней сонатой», вспомнил про «первый советский порнографический фильм», решил обязательно его пересмотреть и совсем не пожалел об этом.

Ну хотя бы за самые первые секунды этого фильма, сразу после мосфильмовских рабочего с колхозницей, но еще до всяких титров. За поцелуй. Странно, как я вообще мог забыть этот поцелуй. Возможно, когда я смотрел «Осень» в прошлый раз, я просто ничего еще не понимал в поцелуях.

Кино существует для того, чтобы показать то, что невозможно описать словами. На остальное есть литература. Коридор купейного вагона, оглушающе громкий стук колес, унылый среднерусский пейзаж, пролетающий за окном. Мужчина в роговых очках, светловолосая женщина со злым испуганным лицом. Обоим за тридцать. Я вспомнил, как Окуджава пел примерно тогда же, когда снимался этот фильм, про «след удивленной любви, вспыхнувшей, неутоленной». Если устраивать конкурс кинопоцелуев, я бы точно отдал первое место этому мучительному, стыдному, ненасытному, украденному, незаконному поцелую. Впрочем, о конкурсе поцелуев я тут еще напишу.

В одном из своих стихотворных хитов Бродский сетовал на то, что «любовь как акт лишена глагола». Скорее всего он имел в виду, что единственный существующий в русском языке глагол, служащий для обозначения любовного акта, с любовью, мягко говоря, плохо сопрягается. И если акт невозможно назвать, не потеряв при этом дополнения (акт чего?), то еще труднее его показать без утраты этого его главного смысла. И последнее место, где ожидаешь увидеть акт любви именно как акт любви, а не что-то другое, – это советский фильм первой половины семидесятых. И вообще, советский фильм. И постсоветский, если на то пошло.

Один раз это удалось Тарковскому в «Зеркале», но в метафорическом смысле. Это когда Терехова говорит: «Вот я и полетела». Пересмотрите эту сцену: она гениальна. А за два года до «Зеркала» Андрей Смирнов сумел показать акт любви буквально. Не просто как акт, а как акт ЛЮБВИ. Эта сцена не менее гениальна. Кстати, очень занятно сопоставлять два этих фильма. В них есть удивительное, иногда почти покадровое сходство. А Наталья Рудная, исполнительница главной роли в «Осени», могла бы стать иконой советского кино, как Терехова, на которую она была немного похожа. Но, к сожалению, не стала.

«Осень» – второй фильм Андрея Смирнова. Первым был «Белорусский вокзал» – о встрече четырех фронтовиков на похоронах однополчанина через полтора десятилетия после окончания войны. Он мгновенно стал как официальной, так и неофициальной классикой, что, в общем-то, по тем временам большая редкость. Песню Окуджавы, превращенную Альфредом Шнитке в марш, играли и подростки в подворотнях, и инженеры на кухнях, и военные оркестры на кремлевских парадах, и в аэропортах на встречах почетных зарубежных гостей. Сам Окуджава со смехом вспоминал: «Включаю телевизор, а там под мою песенку Подгорный марширует!»

Но лично мне гораздо интереснее, что одновременно с «Белорусским вокзалом» по другую сторону океана вышел великий фильм Джона Кассаветиса «Мужья» о четырех старых друзьях, встретившихся на похоронах пятого друга. И сколько общего в двух этих фильмах, снятых режиссерами, которые в тот момент вряд ли могли даже услышать друг о друге! Это, в сущности, очень печальные картины, оплакивающие гибель мужского, патриархального мира. Плач по уходящей от самих героев натуре. Это фильмы о попытке возвращения ускользающего мужества. Герои искусственно разыгрывают ситуацию, когда быть мужчиной означало действовать, совершать поступки, рисковать, ставить жизнь на карту. Но время поступка для них безнадежно ушло. Из акторов – тех, кто действует, – мужчины превращаются в актеров – в тех, кто разыгрывает действие. Зато обе картины были заряжены такой невероятной, почти электрической какой-то энергией, что от них до сих пор легко можно прикуривать.

Вероятно, только благодаря сказочному успеху «Белорусского вокзала» советская власть позволила молодому режиссеру Андрею Смирнову снять то, что он снял. Впрочем, скандал случился сразу после премьеры «Осени». «Первый советский порнографический фильм» благополучно лег на полку. Хорошо хоть не смыли пленку. Третья его картина – о советских архитекторах – была настолько изуродована цензурой, что он, кажется, даже отказывался от авторства. После этого Смирнов не снимал художественное кино больше тридцати лет. В 2012 году на экраны вышел фильм «Жила-была одна баба», а в 2019-м – «Француз». Современному зрителю Смирнов гораздо больше известен в качестве исполнителя множества ролей пожилых мизантропов. В этом образе ему нет равных.

Сюжет у «Осени» очень простой. Двое любовников, Илья и Саша, сбегают на неделю в далекую северную деревню. «Рубль с человека. Два рубля в день. Шесть дней – это двенадцать. И молоко». Ему тридцать три, как режиссеру фильма в период съемок. Она на три года моложе: вполне солидный возраст для того времени. Они влюблены друг в друга с самой ранней юности. Но не сложилось. Так бывает. Теперь Илья женат, Саша разведена. Они случайно встретились и влюбились заново.

Илья все никак не решится уйти от жены. То ли жалеет жену, то ли просто боится переезжать в Сашину комнату в коммуналке. Черт его разберет. Саша – человек жесткий, конфликтный, волевой. Чтобы жить с ней, придется прогибаться, подстраиваться, ломать себя под нее. А может быть, его просто останавливает страх поступка, неизбежно связанного с нанесением жестокой боли: «А ты представляешь себе, как я ей это все скажу?»

За окном комнаты в деревенской избе, которую они снимают, осень. Мрачно, туманно, почти все время дождь. И друг без друга не могут, и быстрее бы все это кончилось. Один раз съездили на рыбалку. Один раз за грибами. Оба страдают, ругаются и мучают друг друга.

Но посредине их комнаты стоит кровать, которая все со всем примиряет. «Крóвать такая, вставать не захóчете, теперь такой крóвати-то и не дóстать», – несколько переигрывая с северным оканьем, выпевает Наталья Гундарева, хозяйка избы, долго, мучительно, стыдно и сладко расстилая постель на глазах смущенных приезжих.

У ее героини, доярки Дуси, тоже все в жизни не слава богу. Муж перетащил семью из деревни в город, в городе завел любовницу, она вернулась в деревню, а вскоре и он метнулся вслед за ней. «В ногах валялся, а как не пустишь? Муж ведь. И девке нельзя без отца. Нехорошо. Мужик – он и есть мужик. Чего творит, сам не ведает. Какой с него спрос». Это первая серьезная роль самой сладкой женщины советского кинематографа, и как же жалко, что настоящих режиссеров для этой великой актрисы так в кино по большому счету и не нашлось.

В конце концов, почти перед самым отъездом Илья звонит жене, но так и не решается с ней разорвать. И чтобы спрятать свой стыд и избежать неумолимой расплаты за свое нерешение, он делает то, что испокон веков малодушно делала в таких случаях мужская часть отечественной интеллигенции: припадает к народным недрам. То есть идет в пивную, чтобы напиться со своим народом. Народ, который мы видим его глазами, оказывается каким-то бутафорским и неубедительным, но наш герой немедленно впадает в народнический восторг. И в это время в пивной появляется героиня. Тогда смущенный герой читает ей стихотворение Пастернака «На ранних поездах».

Это стихотворение состоит из двух частей. Как это часто бывает у позднего Пастернака, первая часть, в которой описывается, как поэт ранним предрассветным утром идет на станцию, гениальна во всех своих музыкальных деталях, а вторая, где он, сидя вместе со своим народом в электричке, припадает к истокам, чудовищна. Именно там все эти «слобожане, учащиеся, слесаря», в которых «не было следов холопства».

Илья читает Саше вторую часть. И тут она, прямо в пивной, на глазах у обомлевших «слобожан», устраивает ему великолепную, восхитительную в своей интенсивности истерику. «Я не могу без тебя! Не бросай меня, пожалуйста». Потому что ну сколько уже можно? И ты вдруг начинаешь ужасно ей верить.

Оба возвращаются в Москву. Она, вся в соплях, идет плакаться к любимой подруге, остается у нее ночевать, ночью от чего-то резко вскакивает, возвращается в свою коммуналку, а там… Ну, короче, он там сидит и ее ждет. Все.

* * *

Прошло тридцать три года, ровно столько лет, сколько было режиссеру «Осени» Андрею Смирнову в момент выхода фильма (люблю такие совпадения!), и в новой, постсоветской, уже совсем путинской России состоялась премьера дебютного фильма Авдотьи Смирновой, его дочери от брака с Натальей Рудной, исполнительницей главной роли. Фильм назывался «Связь».

Связь, разумеется, была незаконной. Тоже он и она, только в более запутанной ситуации. Он живет в Москве, она в Питере, у обоих дети и преданные любящие супруги. Оба принадлежат к только что народившемуся, только начинающему обрастать молодым здоровым розовым жирком культурному среднему классу. Этот фильм нельзя назвать ремейком «Осени», но в нем дочь постоянно цитирует отца, иногда просто напрямую, почти пародийно реконструируя некоторые мизансцены. Главного героя снова зовут Илья. Роль матери главной героини исполняет Наталья Рудная. Такое ощущение, что речь тут идет о каком-то внутрисемейном диалоге, смысл которого со стороны не до конца понятен.

Но если сопоставить основные сообщения этих двух картин, то получается вот что: Смирнова настаивает на банальности любви, на том, что все у всех происходит примерно одинаково и примерно одинаково же заканчивается. Цитируя того же Окуджаву: «все должно в природе повториться». Впрочем, при чем тут Окуджава? Картина заканчивается песней БГ: «Моя смерть едет в черной машине с голубым огоньком». Вот именно: «с голубым огоньком». Анна Михалкова и Михаил Пореченков, исполнители главных ролей в «Связи», получили приз MTV Russia «За лучший поцелуй» 2007 года. Я долго искал в фильме этот поцелуй, крутил запись туда-сюда-обратно, но так и не нашел.

А Смирнов говорит о любви как о вызове, как об испытании, выявляющем в человеке самое важное, что в нем есть, и одновременно как о благословении, о счастье, потому что ничего важнее с человеком не случается, не может случиться.

Самый лучший и самый главный, по-моему, во всей мировой литературе рассказ о любви, «Дама с собачкой» Чехова, обрывается почти на полуслове: «И казалось, что еще немного – и решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается». Мне кажется, что Смирнову с его «Осенью» удалось что-то услышать и подхватить. А другого кино про настоящую любовь я на русском языке и вспомнить-то не могу.

* * *

Прошло примерно пятнадцать лет с тех пор, как я впервые услышал про «Осень». Я стал совсем взрослым. Даже женился. На дворе светлой грозой шелестела перестройка. Уже на всю страну были сказаны крылатые слова: «В СССР секса нет!» Вдруг заговорили о первом советском порнографическом фильме под названием «Маленькая Вера». Его еще никто не видел, но все о нем уже слышали. «Ну уж нет, – думал я. – Я уже видел первый советский порнографический фильм. И знаю, как он называется!»

Сцены и истории из супружеской жизни. Быть живым

Когда я в первый раз женился, мне было двадцать лет. В самом начале нашей недолгой супружеской жизни мы жили в квартире, принадлежащей друзьям родителей жены. Друзья были какими-то мелкими дипломатами, уехавшими в недальнюю заграничную командировку. Квартира стояла пустой, и они нас туда пустили.

Квартира располагалась в огромной многоэтажке, которая была абсолютно круглой. Кажется, в Москве это был единственный такой дом. Да и потом я нигде ничего подобного не видел. Чтобы пересечь его круглый двор по диаметру, требовалось никак не меньше пяти минут. Собственно, это практически все, что я помню из тех двух-трех месяцев, которые мы в этом доме провели. В остальном – полный провал. Что мы делали, о чем разговаривали, куда ходили, что ели, на чем спали – не помню совершенно ничего.

Но зато я помню маленькую книжечку, которую нашел у хозяев на книжной полке. Это был переведенный на русский язык сценарий «Сцен из супружеской жизни» Бергмана.

В двадцать лет я был еще практически ребенок. Потому, собственно, тогда и женился. И так получилось, что вместо того, чтобы начать проживать собственную семейную жизнь, к чему я был совсем не готов, я целиком погрузился в семейную жизнь абсолютно незнакомых мне взрослых шведских людей, Йохана и Марианны.

Я прочитал эту книгу в первые несколько дней, а потом не мог остановиться и перечитывал ее по кругу все то время, пока мы жили в круглом доме. И мне казалось, что со мной все это уже было. Хотя на самом деле со мной, в сущности, еще вообще ничего не было.

В книжке не было картинок и фотографий. Как выглядели Юсефсон и Ульман, я тогда не знал. Сейчас мне очень хотелось бы вспомнить, какими я их тогда себе представлял. Через десять лет я увидел фильм и совсем забыл тех Марианну и Йохана, которых я себе воображал. Наверное, в моем воображении они были похожи на меня и мою первую жену. Только взрослее и серьезнее.

Тогда я не понимал, что Бергман создал универсальную матрицу. Его сценарий – это предельное обобщение, зеркало, в котором каждая супружеская пара может, по идее, узнать себя. А фильм с Юсефсоном и Ульман – предельная персонификация. История про живых людей, которые и сейчас для меня гораздо более живые, чем я был для самого себя в двадцать лет.

* * *

Название фильма Ноа Баумбаха Marriage Story («Брачная история», или «Супружеская история») – прямая отсылка к «Сценам из супружеской жизни» Бергмана. В какой-то момент, чтобы уж зритель точно не ошибся, в кадре даже появляется афиша к спектаклю, поставленному Чарли, главным героем фильма, по бергмановскому сценарию. Роль Марианны в этом спектакле наверняка играла его жена Николь. А роль Йохана, скорее всего, сам Чарли. Кстати, Йохан и Марианна в юности тоже увлекались театром и познакомились, кажется, на какой-то любительской постановке. Отчего-то Бергману важно было это подчеркнуть.

Впрочем, все сколько-нибудь значимые фильмы о разводе, снятые в последние сорок пять лет, в той или иной степени наследуют Бергману. Просто потому, что он, как гигантский утес, отбрасывает тень на все остальное. Ну и еще потому, что практически невозможно придумать такой поворот в отношениях между двумя людьми, который бы он не предусмотрел в своих шести сериях.

Тем не менее «Брачная история» в гораздо большей степени наследует двум другим фильмам: «Крамер против Крамера» (1979) Роберта Бентона и «Развод Надера и Симин» (2011) Асгара Фархади. Как и в этих картинах, причиной развода становится неприятие женщиной своей роли в семье, в которой доминирует муж. И все три фильма рассказывают не столько об отношениях разводящихся, сколько о технических сложностях, возникающих в процессе развода в полупатриархальном, патриархальном и современном, уже полуматриархальном, обществах. И о нелепых, смешных и трагических ситуациях, которые этот развод вызывает.

Это фильмы об институте брака. И о трудностях расторжения брачных отношений. Поэтому, наверное, название, под которым фильм Баумбаха вышел в российский прокат, – «Брачная история» – точнее передает суть происходящего. А вот «Сцены из супружеской жизни» – они о чем-то другом. Только вот о чем?

* * *

Someone to need you too much,

Someone to know you too well,

Someone to pull you up short

And put you through hell.

Someone you have to let in,

Someone whose feelings you spare,

Someone who, like it or not,

Will want you to share

A little, a lot.

Somebody, hold me too close,

Somebody, hurt me too deep,

Somebody, sit in my chair

And ruin my sleep

And make me aware

Of being alive,

Being alive.

[Кто-то слишком в тебе нуждается,

Кто-то слишком хорошо тебя знает,

Кто-то обрывает тебя на полуслове

И устраивает тебе кромешный ад.

Кто-то, кого ты должен впустить,

Кто-то, чьи чувства надо беречь,

Кто-то, с кем, хочешь не хочешь,

Надо делиться и большим, и малым.

Эй, кто-нибудь, обними меня чересчур крепко,

Эй, кто-нибудь, рань меня слишком глубоко,

Эй, кто-нибудь, займи мое кресло

И помешай мне спать.

И дай мне почувствовать,

Себя живым…

Быть живым… ]

Ничего более трогательного и слезоточивого, чем эта песенка из популярного в семидесятые мюзикла Стивена Сондхайма «Компания», которую Чарли, герой Адама Драйвера, поет ближе к концу «Брачной истории», я, признаться, в последние годы не видел и не слышал. Мюзикл Сондхайма представляет собой серию виньеток из жизни холостяка Роберта, такого как бы американского Жени Лукашина. Все его друзья давно переженились. У них дети, тяжесть ответственности, скука, измены, тоска вдвоем, предсказуемость, тяжесть, жалость, снова скука, вот это вот все. И, разумеется, они никак не могут понять друга Роберта, который дожил до тридцати пяти, ни разу не побывав в законном браке. И уговаривают его взяться за ум и уже наконец жениться хоть на ком-нибудь.

А Роберт пытается честно объяснить, почему брачные отношения кажутся ему как минимум проблематичными. И на каждый новый куплет-объяснение ему отвечает хор друзей: «You’ve got so many reasons for not being with someone, but you haven’t got one good reason for being alone [У тебя так много резонов, чтобы не быть ни с кем, и ни одного убедительного, для чего оставаться одному]». Впрочем, в конце песни Роберт сам и отвечает, зачем быть с кем-то: «…почувствовать себя живым, быть живым». Собственно, эта сцена в фильме производит такое впечатление именно потому, как Драйверу удалось так спеть, нет, так убедительно сыграть эти два последних слова.

«Быть живым» – значит отражаться в ком-то. Ты не можешь быть живым один, всегда с кем-то. Потому что если ты ни в ком не отражаешься, то как ты узнаешь, живой ты или нет? Можно постоянно искать отражение в ком-то, но такое отражение переменчиво и недолговечно. В конце концов, для отражения нужно и постоянное зеркало. Которому доверяешь.

А Чарли такой убедительно живой, когда поет эту песню, потому что в этот момент зеркало как раз перед ним. Неверное, переменчивое и ненадежное зеркало человека на сцене – это его зрители.

Дело в том, что «Брачная история» не совсем обычный фильм о разводе. Это в первую очередь фильм об актерах. И актеры здесь не только Чарли – Адам Драйвер и Николь – Скарлетт Йоханссон. Практически все персонажи этого фильма либо сами профессиональные актеры, либо (как адвокаты и социальный работник) играют роли. И поэтому весь этот развод – это такая разбитная постановка, в которой песни из мюзиклов, исполняемые героями-актерами, более чем уместны.

Одна из самых забавных и самых характерных сцен в «Брачной истории» – это как Николь вместе с сестрой, тоже профессиональной актрисой, пытается отрепетировать вручение Чарли повестки в суд. Главный недостаток и одновременно главное достоинство фильма состоит в том, что это набор скетчей. Недостаток – потому что скетч вещь поверхностная, очень ограниченная, замкнутая на самой себе; перед актерами ставится задача разыграть некие сцены, герои которых находятся в определенных состояниях, и сделать это с максимальной убедительностью. Достоинство – потому что актеры с блеском решают эти задачи.

«Почему ваш фильм называется „Брачная история“?» – спрашивали Ноа Баумбаха незадолго до премьеры. Ясно же, что это ровно наоборот: история развода. Баумбах отвечал, что, глядя на развод, лучше всего понять, что такое семейная жизнь.

Действительно, развод, как крайнее отрицание семейной жизни, лучше всего говорит о том, что же он отрицает. Впрочем, почти все классические истории семейной жизни, как в кино, так и в литературе, на самом деле являются историями разводов. И правда, что можно сказать о семейной жизни? «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему», – как в «Анне Карениной»? Или, наоборот, как в «Аде» Набокова? От перемены мест слагаемых сумма не меняется.

А в любом, даже самом скучном разводе таится множество драматургических возможностей. Как люди живут-поживают и добра наживают, мало кому интересно. Роман «Война и мир» написан полтораста лет назад, а читатели до сих пор предъявляют претензии к эпилогу.

* * *

Есть всего несколько фильмов, которые стали как бы частью меня самого, то есть опытом, без которого я был бы другим человеком. Не знаю, лучше или хуже, но другим. После «Брачной истории» я очень захотел снова пересмотреть Бергмана. Все шесть серий «Сцен из супружеской жизни». И, может быть, про него написать. И первое, что я сейчас понял про этот фильм, – писать про него практически невозможно.

Его невозможно описывать, потому что в нем слишком много всего происходит в каждом кадре. Почти все, что мы видим в этом фильме, – это крупные и средние планы одного или двух персонажей. Их фигуры, руки, лица, особенно руки и лица. Пальцы, глаза, брови, губы одновременно выражают множество разных чувств, разрывающих человека. И в то же время в этом нет ничего шизофренического, потому что в результате персонажи не утрачивают какой-то конечной целостности, все равно оставаясь собой.

Человек перед камерой, как правило, тождественен собственному состоянию. Состояние – это то, что постановщик может объяснить актеру, а актер показать зрителю. А в «Сценах из супружеской жизни» человек – сумма разных, совершенно взаимно несовместимых переживаний. Все вместе они создают целостного человека, живую теплую человеческую личность. И одновременно, глядя на этого человека, понимаешь, что в настоящей жизни таких людей не бывает.

Это как со средневековыми портретами: они абсолютно похожи на настоящих людей, но они слишком красивые, слишком выразительные, чтобы быть настоящими. Настоящие люди какие-то более затертые, что ли, менее интересные. Это особенно касается Марианны (Лив Ульман), но и об Йохане (Эрланд Юсефсон) и об актерах второго плана можно сказать то же самое. Мы видим то, чего не бывает, и, одновременно, по-другому не может быть. И это то, почему Бергман способен говорить о таких вещах, о которых другие не могут, даже если бы захотели.

Хорошо, когда перед глазами есть сценарий фильма. Это великолепная пьеса, не хуже Стриндберга или Ибсена, только более современная. Но важно помнить: несмотря на то, что автор этой пьесы одновременно является и постановщиком фильма, и что постановщик добросовестно следует сценарию, в кино мы видим не совсем то, а иногда и совсем не то, что там написано. Сценарий у Бергмана – это матрица из слов. Фильм стремится показать то, что слова не передают.

* * *

Йохан и Марианна женаты уже десять лет, у них две симпатичные дочки, они оба профессионально успешны, их буржуазная квартира полна красивыми дорогими вещами, и, похоже, они не только выглядят как идеальная супружеская пара, но и считают себя таковой. Они сидят рядом на большой зеленой софе («И это, я вам скажу, софа!» – читаем мы в режиссерской ремарке к сценарию) и дают интервью для женского журнала. Тема интервью – идеальная шведская супружеская пара.

Когда Йохан на пару минут отходит к телефону и журналистка остается с глазу на глаз с Марианной, она спрашивает ее про любовь. Марианна смущается, пытается уйти от ответа и в конце концов ссылается на апостола Павла. Этот текст из Первого послания к Коринфянам: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит». Он настолько хорошо знаком любому шведу того времени, что он не нуждается в прямом цитировании. Но, упомянув Библию, Марианна сразу сама себе возражает: Павел требует невозможного.

«Я думаю, достаточно того, что вы добры к тому, с кем вы живете. Хорошо, когда есть привязанность. Товарищество, терпение друг к другу и чувство юмора. Скромные ожидания в отношении другого. Если у вас все это есть, то любовь… она не так важна».

Бергман пытается ответить на вопрос, от которого ушла Марианна. Он говорит о разводе, о супружеской жизни, но, в первую очередь, он говорит о любви. Причем не о христианской любви, о которой писал апостол, а о любви между двумя людьми. Вернее, о ее возможности. И невозможности.

Мини-сериал «Сцены из супружеской жизни» был впервые показан по шведскому телевидению в 1974-м. В течение следующего года количество разводов в Швеции выросло вдвое. Выросло оно и по всей Европе. Впрочем, обвинять в этом фильм Бергмана, как поспешили сделать многие, наверное, все-таки довольно нелепо. Просто это было такое время. Вместе с приходом общества потребления традиционный брак затрещал по швам, и Швеция оказалась в этом процессе лидером.

В первой серии угроза семейной жизни Йохана и Марианны еще почти не проявлена. И уж во всяком случае, их брак не имеет ничего общего с браком их ближайших друзей, Петера и Катарины. Те создали для себя персональный садомазохистский ад, состоящий из взаимного мучительства, безнадежной зависимости друг от друга и неконтролируемой агрессии. Они не способны ни расстаться, ни жить вместе. И Йохан с Марианной смотрят на них со снисходительным недоумением, смешанным с самодовольством. Уж у них-то точно так быть не может. А между тем возможно, что отношения Петера и Катарины в своей интенсивной подлинности гораздо ближе к той любви, о которой спрашивала Марианну журналистка.

Марианна по профессии адвокат. Ее специализация – юридическое оформление разводов. В ключевом эпизоде второй серии к ней на прием приходит немолодая фру Якоби, весь вид которой говорит о том, что вся ее жизнь осталась позади. Она была замужем более двадцати лет, ее трое детей выросли, и теперь она наконец хочет получить развод, которого ждала более пятнадцати лет. Причина развода в нелюбви, в том, что в ее браке отсутствовала любовь. Ей требуется юридическая помощь. На вопрос Марианны, есть ли у нее кто-нибудь, она отвечает горькой иронической усмешкой с оттенком даже недоумения. Откуда бы? Один только лишь крупный план рук фру Якоби – и перед нами целая жизнь.

С фру Якоби в фильм входит тема нелюбви. Интересно, что фильм Андрея Звягинцева «Нелюбовь» изначально задумывался как современный ремейк «Сцен из супружеской жизни». И хотя то, что получилось, мало чем напоминает картину Бергмана, Звягинцев наиболее близко подходит к главному бергмановскому вопросу: что с нами будет, если в центре всех наших отношений находится нелюбовь? И если нелюбовь, очевидно, есть, существует, то где-то должно же быть и то, что она отрицает, то есть любовь? Или, возвращаясь к цитате из апостола Павла:

«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто».

Фру Якоби говорит о своих отношениях с мужем: «Мой муж очень надежен. Я ни в чем не могу его упрекнуть. Он добросовестен и добр. Мы никогда не ссорились. У нас есть уютная квартира и симпатичный дом за городом, который я унаследовала от матери. Мы оба любим музыку и состоим в обществе любителей камерной музыки – мы музицируем вместе… Он сотни раз спрашивал меня, что не так в нашем браке, раз я хочу его оставить. Я отвечала, что невозможно продолжать отношения, в которых нет любви. Тогда он спрашивал меня, из чего должна состоять любовь, и я сотни раз отвечала, что не знаю, потому что невозможно описать то, чего нет».

Разговор с клиенткой вызывает у Марианны панику. Все, что она слышит, легко можно применить к ее отношениям с Йоханом.

«Могу я задать личный вопрос? – спрашивает она. – Это правда насчет любви, что…»

И замолкает. И тем не менее она получает от клиентки пугающий ответ на незаданный вопрос: «Я говорю себе, что у меня есть способность к любви, но она запечатана внутри меня. Проблема в том, что жизнь, которую я до сих пор вела, все больше и больше сковывала мои возможности. В конце концов, я должна что-то с этим сделать. И моим первым шагом должен стать развод. Мне кажется, что мы с мужем фатальным образом стоим на пути друг у друга».

* * *

Кстати, о нелюбви. Первая жена Ноа Баумбаха, замечательная актриса Дженнифер Джейсон Ли, подала документы на развод в 2010 году. Бракоразводный процесс был долгим и мучительным. Он длился три года. Супруги никак не могли поделить их общего ребенка, родившегося незадолго до этого события. Насколько этот опыт был отражен в «Брачной истории», трудно сказать, но наверняка отражен. Во всяком случае, образы адвокатов, которые, как грифы, парят над любой разводящейся парой и непременно превращают в ад любой развод, он явно из личного опыта режиссера. Зато оба главных героя фильма, и Николь, и Чарли, люди безусловно симпатичные. Даже слишком симпатичные, учитывая ситуацию.

Иное дело «Мужья и жены» (1992) Вуди Аллена. Эта картина – наиболее последовательный оммаж Бергману из всех созданных. И в то же время она поражает каким-то полным безразличием к любви как таковой. Впечатление, что автору не просто неизвестно, что такое любовь, а он вообще не знаком с этим понятием. Поэтому и о нелюбви нет смысла тревожиться. Персонажи «фатальным образом стоят на пути друг у друга» – это да. Впрочем, наверное, все близкие друг другу люди фатальным образом стоят на пути друг у друга. Остается над этим только посмеяться.

Наверное, внутренняя горечь этого фильма во многом объясняется довольно удивительными обстоятельствами его появления. Это тринадцатый и последний фильм Вуди Аллена с Мией Фэрроу. На нем завершилось их экранное и жизненное партнерство. Они никогда не были женаты, но окружающим миром воспринимались как муж и жена. У них был один формально общий и несколько совместно усыновленных детей.

Фильм снимался во второй половине 1991 года. Именно в это время у Аллена завязался роман с одной из взрослых приемных дочерей Мии Фэрроу (но не его) Сун-И Превин. Примерно между окончанием съемок и выходом фильма на экраны Миа Фэрроу об этом романе узнала. А еще через пару месяцев она обвинила режиссера в сексуальных домогательствах в отношении их общей семилетней приемной дочери Дилан.

В свете последующего скандала и настоящего остракизма культурного и, чего уж там, корпоративно-цензурного, которому Вуди Аллен подвергся у себя на родине, это кино уже невозможно смотреть в отрыве от всей неприятной истории того развода. Да и трудно без этой истории объяснить, что случилось в этом кино с Мией Фэрроу. Вернее, то, что Вуди Аллен заставил ее сыграть. Это, наверное, ее единственная роль, в которой она неприятна просто физически. Мрачная, зажатая, с выставленными вперед плечами и непроницаемым, но упрямым и целеустремленным взглядом: как-то даже непонятно, что она делает среди всех остальных милых, интеллигентных и немного даже беззащитных героев фильма.

«Она всегда добивается своего» – говорит про нее бывший муж интервьюеру. Она и добивается к концу фильма. А ее муж, персонаж Вуди Аллена, отвергнув притязания двадцатилетней красавицы, остается один. «Я пока выхожу из игры, – говорит он воображаемому интервьюеру. – Не хочу никому делать больно… Не хочу, чтобы мне делали больно». И потом: «Я могу уже идти?» И экран гаснет. Возможно, это был крик души режиссера, обращенный к публике. Возможно, он хотел, чтобы его пожалели.

Впрочем, в реальной жизни шестидесятидвухлетний Вуди Аллен женился в 1997 году на двадцатичетырехлетней Сун-И Превин, и они женаты уже четверть века. Хочется верить, что в их браке присутствует любовь. Но кого интересуют счастливые браки?

«Мужья и жены» – это как бы нью-йоркская вариация на тему Бергмана, которая начинается с прямой отсылки: документальное интервью главных персонажей сменяется сценой дружеского обеда между двумя супружескими парами, во время которого одна из пар сообщает другой о предстоящем разводе. Аллен кроит манхэттенских неврастеников по бергмановским лекалам и вписывает их в бергмановские буржуазные интерьеры, вернее, по-детски радуется тому, насколько они похожи на манхэттенские и вообще насколько все интерьеры культурной буржуазии похожи. Еще один его «бергмановский» фильм, кстати, так и называется: «Интерьеры».

В результате у него получается не очень смешная комедия и не очень драматичная драма. Причем самое смешное и самое драматичное в этом фильме связано с каким-то серьезным половым дисбалансом: все женские персонажи как на подбор яркие, манипулятивные, очень хищные и агрессивные личности. А мужские, напротив, вялые, беззащитные и простодушные до глупости мямли. В этом смысле это просто какой-то «Осенний марафон», помноженный на три. Или, может быть, Аллен просто в чем-то предвосхитил третью феминистскую волну в кино.

* * *

В третьей серии «Сцен из супружеской жизни» Марианна проводит лето с детьми в их с Йоханом загородном коттедже. Неожиданно посреди ночи приезжает Йохан. Марианна счастлива его видеть. Она по-детски радуется, обнимает его, целует, усаживает за стол. И тут Йохан объявляет, что полюбил другую женщину, намного моложе его, и завтра улетает с ней в Париж. Во введении к сценарию Бергман описывает происходящее таким образом:

«Он переполнен своей страстью и готовностью к поступкам. Он опьянен веселым эгоизмом нового увлечения. Марианна словно громом поражена. Абсолютно беззащитна. Полностью неподготовлена. В течение нескольких минут она на наших глазах превращается в открытую кровоточащую рану. Унижение и растерянность».

Впрочем, если в описании Бергмана мы видим, скорее, хищника и жертву, в фильме это совсем не так. У Марианны открылась пропасть под ногами. Перед Йоханом – вроде бы освобождение от опостылевшей семейной рутины, новая любовь, новая жизнь. Но он тоже унижен, растерян и испуган. И дело тут не в угрызениях совести.

Оба – и Йохан, и Марианна – не жертвы нелюбви, они жертвы недолюбви. Говоря словами евангелиста, они оба были друг с другом не холодны и не горячи. Они были только теплы друг к другу. Теплы той теплотой, о которой Марианна говорила в интервью. Которая, по идее, должна была бы заменить любовь, что бы это ни значило. Не заменила. Но эта взаимная теплота оказывается тем скрепляющим клеем, который делает разрыв настолько невыносимо болезненным.

«Сцены из супружеской жизни» – действительно сцены. Они так же близки к театру, как и к кино. Каждая серия представляет собой одну или несколько сцен, разыгрываемых в достаточно условных декорациях замкнутого помещения. Причем третья, четвертая и пятая серии – это одна длинная сцена, в которой нет эпизодических персонажей. Только Йохан и Марианна. Муж и жена. Эти три серии, собственно, и являются ядром фильма. Остальные три – это скорее обрамление. Вступление и эпилог.

Третья серия начинается с объявления Йохана о том, что он оставляет семью, пятая заканчивается подписанием документов о разводе. То есть это, безусловно, фильм о разводе. Но сказанное Ноа Баумбахом («глядя на развод, лучше всего понять, что такое семейная жизнь») гораздо больше относится к фильму Бергмана, чем к его собственному.

Вернее, так: эти три серии, три сцены, Лив Ульман и Эрланд Юсефсон играют именно то, о чем поет Алан Драйвер в «Брачной истории»: «Быть живым». То есть Йохан и Марианна «живы» друг с другом только тогда, когда они мучительно пытаются друг от друга оторваться. И в этой невыносимости оказывается, что где-то в глубине, в сердцевине их отношений, была любовь. Только внутри комфортного, размеренного, правильно организованного буржуазного брака до этой любви невозможно было достучаться. Оба героя как бы находились каждый в отдельной комнате со стенами, обитыми ватой. А когда эти стены рухнули, оказалось, что сделать ничего уже нельзя.

То есть в конечном счете картина Бергмана – о любви. А значит, она о жизни. Потому что без любви нет никакой жизни. «Быть живым» – это про «Сцены из супружеской жизни» гораздо в большей степени, чем про «Брачную историю». Бергмановские актеры играют сцены из супружеской жизни. А у Баумбаха разыгрывается супружеская история двух актеров, которые вынуждены были развестись, потому что были живы только на сцене.

* * *

Сценарий «Сцен из супружеской жизни» – это очень хорошая пьеса. Хотя в наше время она уже кажется несколько старомодной. Но соблазн поставить ее в театре и тем более осовременить вполне понятен. Несколько лет назад я был на спектакле «Сцены из супружеской жизни», поставленном бельгийским режиссером Иво ван Хове в небольшом манхэттенском театре New York Theatre Workshop.

Когда мне, двадцатилетнему, случайно попался на глаза бергмановский сценарий, я был захвачен его универсальностью, общеприлагаемостью этого сюжета ко всякой, по существу, супружеской паре. Именно эту универсальность Иво ван Хове и попытался сделать основой постановки. Поэтому Йохана и Марианну у него одновременно играют сразу три очень нью-йоркские пары. Я опознал в персонажах симпатичного гейского мужчину и яркую чернокожую женщину (оба из Челси), двух вильямсбургских хипстеров и пару вестсайдовских профессоров. Но тут, конечно, возможны варианты.

В первом действии театральный зал разделен на три изолированных друг от друга сектора, как бы на три зрительных зала с отдельными сценами. В каждом секторе разыгрывается одна из трех первых сцен. По окончании сцены зрители по часовой стрелке перемещаются в следующий сектор. То есть каждая пара актеров разыгрывает одну и ту же сцену по три раза для разных групп зрителей, а зрители видят свои сцены в случайной последовательности, которая определяется тем, в каком секторе они оказались в начале спектакля. Объяснение получилось длинным, но работает все очень просто.

Это, в общем-то, хорошая придумка. Ее главный смысл заключается в том, что мы не просто видим то, что происходит на «нашей» сцене, но до нас еще и доносятся звуки, вскрики и даже отдельные реплики от «соседей». Поэтому у нас возникает постоянное ощущение неудовлетворенности. Кажется, что мы не в том месте, не с той парой, что нам не повезло, и у соседей лучше, чем у нас. Это, собственно, и есть причина девяноста процентов разводов. В действительности все это только кажется. Все пройдут один и тот же круг.

Тем не менее требовать от актеров, да еще и от не бог знает каких актеров, чтобы они играли одну и ту же сцену три раза подряд с одинаковым эмоциональным напряжением, – это, наверное, чересчур. Они и не играют. И после первого отделения ощущение того, что ты не там и не с теми, сменяется вопросом: а зачем это все вообще? Так к нам приходит житейская мудрость.

Во время антракта перегородки снимают, зрители размещаются по кругу, и все три пары играют сцену подписания бумаг о разводе одновременно, перекрикивая друг друга. Сначала это выглядит как цирк с дрессированными медведями, но постепенно страсти накаляются и действие все больше начинает напоминать групповой секс на арене. И уже думаешь не «зачем все это вообще?», а «что-я-то-здесь-делаю?». И, по существу, это прекрасно передает ощущение, которое испытывал почти всякий человек, который хоть раз в жизни разводился. Оставшиеся сцены просто доигрываются одной из пар (вестсайдской), потому что надо же как-то доиграть до финала.

* * *

Последний «бергмановский» эпизод называется «Посреди ночи в темном доме где-то на земле». Йохан и Марианна, сильно изменившиеся, хотя и не очень постаревшие за восемь лет, которые прошли после их развода, пользуясь одновременным отсутствием нынешних супругов, проводят вместе ночь в загородном коттедже приятеля Йохана. И это уже совсем не «сцена из супружеской жизни». Йохан и Марианна тут просто любовники. Просто два немолодых одиноких человека, которые проводят ночь «в темном доме где-то на земле». И эта сцена у Бергмана о любви. И только о любви. Брак уже совершенно ни при чем.

«Я думаю, – говорит Йохан, – я люблю тебя по-своему, неправильно, как эгоист. И иногда я думаю, что и ты любишь меня, как ты любишь, бурно, эмоционально. На самом деле я думаю, что мы с тобой любим друг друга. По-земному, неправильно…»

У Иво ван Хове, когда посреди ночи в темном доме где-то на земле, какая-то из Марианн (не важно какая) заснула, какой-то из Йоханов (не важно какой) поднялся с постели. Заиграла музыка, и Йохан начал танцевать удивительно смешной и трогательный танец под песню The Windmills of your Mind, которую я очень люблю.

Keys that jingle in your pocket, words that jangle in your head

When did summer go so quickly? Was it something that you said?

Lovers walking along a shore and leave their footprints in the sand

Is the sound of distant drumming just the fingers of your hand?

Pictures hanging in a hallway and the fragment of a song

Half remembered names and faces, but to whom do they belong?

[Ключи звенят в кармане, в голове звенят слова.

Как быстро лето прошло! Ты мне что-то сказал?

Любовники гуляют вдоль берега и оставляют следы на песке.

Звук барабана вдалеке? Или это пальцы твоей руки?

Фотографии висят в коридоре, кусочек из песни…

Наполовину помню имена и лица, но чьи?]

«В конце концов круг всегда замыкается, – думал я. – Все, что уже случилось с тобой, уже миллион раз случалось и еще миллион раз случится с кем-то другим». А потом я вспомнил круглый дом, в котором я жил, когда мне было двадцать лет.

«Дрянь». Интимность

«Вам знакомо это чувство, когда парень, который вам нравится, звонит вам во вторник в два часа ночи и спрашивает, а не может ли он зайти, и вы делаете вид, как будто сами только что пришли… Так что теперь вам надо вылезти из кровати, выпить полбутылки вина, залезть в душ, побрить у себя все что можно, достать это дело от Agent Provocateur и напялить его на себя: пояс, подвязки, вот это вот все; а потом ждать звонка у двери…»

Минуточку, кто эти «вы»?

В самом начале театральной постановки Fleabag, премьера которой состоялась в Лондоне в 2013 году, Фиби Уоллер-Бридж, эффектная брюнетка с ярко накрашенными губами и ретрострижкой, усаживалась на высокую, как барная стойка, табуретку и рассказывала эту историю, обращаясь к залу, как если бы она выпивала в баре с подружками, «знаете, девочки, как…». И рассказывала, рассказывала…

Иное дело сериал, премьера которого состоялась в июле 2016 года. Тут зрителю буквально показывают происходящее, только все это разворачивается в нереальном времени. В нереальном, потому что, когда время реальное, закадровый голос либо сопровождает происходящее (дополнение), либо немножко запаздывает (объяснение), а тут он предшествует происходящему, происходящее иллюстрирует голос, а не наоборот: «…и тогда вы немедленно начинаете» – на экране они начинают; «после стандартного бум-бума вы понимаете, что он подбирается к вашей жопе» – на экране он подбирается; «но вы пьяны, и он так старается, что вы ему позволяете» – на экране она позволяет; «и он взволнован» – на экране он шепчет: «Я взволнован»… И так вплоть до пуанта: «А не может быть ли так быть, что у моей жопы слишком большая дырка?»

Вот трагедия мужчин моего поколения: мы так поздно поняли, что девочки хотят этого не меньше, чем мальчики, что нам с этим опытом было уже практически нечего делать. Разве что передать детям. А дети-то как раз знают это чуть ли не с рождения. Но кажется, что они тоже не понимают, что им делать с этим знанием. «Вам знакомо это чувство?» Нет, мне не знакомо это чувство! Но я очень даже могу оценить то, что Фиби Уоллер-Бридж только что со мной проделала. Я испытал на себе эффект насильственной «сопричастности».

Он возникает потому, что я уже знаю, что сейчас произойдет, но еще не успел этого осознать (все происходит слишком быстро). И это знание создает как бы временнýю параллельность. То, что происходит только в голове у рассказчицы, происходит и у меня в голове, а значит, и со мной. А значит, да, мне знакомо это чувство!

Интимность – это способность разделить вместе что-то такое очень частное, даже стыдное: чувство, эмоцию, ощущение, которое в нормальной жизни на двоих не делится. Интимность – это два обнаженных человека друг перед другом, которые не просто видят свою наготу, но и переживают ее совместно. Интимность – это сомнительный подарок змея двум первым человекам, Адаму и Еве. Интимность – это не всегда про секс, но в сексе она проявляется чаще всего. Интимность – это та острота в отношениях, которой вдруг стало так остро не хватать в последние годы. Тут хочется красиво сказать, что нехватка интимности как бы разлита в воздухе. Но я пишу эти строчки, сидя на карантине, когда в воздухе вирус, и выходить на него стало опасно.

Вот эта неожиданная интимность, возникающая между героиней и зрителем, и была в первую очередь причиной того, что при достаточно локальном успехе театральной постановки сериал «Дрянь» (Fleabag) стал сенсацией немедленно после выхода первой же серии. А шоковый эффект признаний героини, ее «честность» и «смелость», все эти «ужасные» откровения фрустрированной современной молодой женщины были в кино и на сцене уже миллион раз и никого не могли бы просто так удивить. Так что все дело было в подаче. Вообще, весь первый сезон сериала не про «что», а про «как». Тем удивительнее, что второй оказался именно про «что».

* * *

В российском прокате название Fleabag переведено словом «Дрянь». Так я и буду в дальнейшем звать героиню. Хотя этот перевод, конечно, не передает всей гаммы ассоциаций, с этим названием связанных. Fleabag, действительно, может употребляться в английском в значении «мерзкий», «неприятный» человек. Но «мерзкий» и «неприятный» – это последнее, что можно сказать о героине. Она, конечно, несколько неразборчива в своих сексуальных связях, что подчас вызывает сильные неприятности в ее жизни и даже делает ее виновником смерти ее ближайшей подруги, но вообще-то она человек исключительно обаятельный и часто даже переполненный благими намерениями. Хотя и получается у нее, обычно, не хорошо, а как всегда…

Fleabag в буквальном смысле – это мешок с блохами. Блоха – насекомое, которое живет на человеческом теле, беспрепятственно прыгает по нему, покусывает, пьет кровь. Еще пару веков назад жертвами блох могли стать как самые уродливые нищие, так и самые распрекрасные светские красавицы. Блоха ассоциируется с чем-то очень интимным. Вспомните знаменитый перевод Бродского из Джона Дона: «Узри в блохе, что мирно льнет к стене, в сколь малом ты отказываешь мне». Fleabag – самоощущение героини сериала. Она как будто носит на себе этот мешок с блохами, это вечно зудящее и вечно расчесываемое сексуальное беспокойство.

Уже в самом начале сериала Дрянь сообщает нам о себе буквально следующее: «Я не то чтобы одержима сексом. Я просто не могу о нем не думать. Как все это происходит… Эта неловкость… Эта драма… Тот момент, когда ты понимаешь, что кто-то тебя хочет… А об ощущениях от него я не очень-то думаю…» Это признание подается как шокирующая откровенность, хотя в нем, разумеется, нет ничего шокирующего. В сущности, наверное, каждый человек независимо от пола и сексуальной ориентации в какой-то период своей жизни испытывал нечто подобное. В сексе всегда есть две составляющие: гормональная и драматическая. И это его драматическое начало и дает нам то самое чувство полноты жизни, из-за которого мы делаем глупости и сходим с ума.

У героини нет имени. Но при этом никто, в том числе даже она сама в своих закадровых комментариях, не зовет ее Fleabag. Если бы не название сериала, мы бы и не знали, что его героиня – Fleabag. Fleabag – это даже не кличка, это, скорее всего, диагноз. Fleabag – это «герой нашего времени». Fleabag – это молодая, красивая и очень одинокая женщина, для которой ее собственная сексуальность ассоциируется с укусом, с расчесом, с беспокойством. И это ощущение она очень успешно передает зрителям. И так происходит до определенного момента, пока… Но обо всем по порядку.

* * *

А если по порядку, то у этого сериала два сезона. У первого нет сквозной истории. Первый – это рассказ об отношениях героини с окружающим миром. Их можно разложить на четыре группы: 1) отношения с мужчинами; 2) отношения с семьей; 3) отношения с погибшей подругой; 4) отношения с условными «нами», то есть со зрителями. А второй сезон – это как раз история. Причем Fleabag сразу предупреждает, что это история любви.

Но начнем с отношений. Итак, мужчины, с которыми у Дряни есть отношения, в первом сезоне представлены тремя особями. Кроме того, что эти трое являются мужчинами Дряни, их объединяет тот факт, что все они какие-то запредельные кретины. То есть такие кретины, каких в живой природе довольно трудно встретить. Отношения с этими мужчинами для Дряни исчерпываются тем, что они в какой-то момент жизни были ее сексуальными партнерами. При этом ни о какой интимности в этих отношениях не может быть и речи.

Одного она называет Жополюб. Это тот самый чувак, который «звонит вам во вторник в два часа ночи» и далее по тексту. Он нравится героине внешне, но при этом он – слабоумный нарцисс. Он не способен к нормальным сексуальным отношениям в силу зацикленности на самом себе, а общение с ним невозможно в силу его идиотизма. В любом случае в Дряни его интересует единственное отверстие, и он быстро расстается с ней довольно унизительным для нее образом.

Второго мужчину Дрянь называет Автобусный Грызун. Он чудовищно уродлив внешне и поэтому страшно закомплексован. Казалось бы, его уродство могло бы быть компенсировано какими-то замечательными внутренними качествами. Но нет. Он – просто тупой кретин. Нормальный секс с ним невозможен по причине его закомплексованности, а общение – по причине идиотизма. Героиня достаточно быстро расстается с ним без всякого сожаления.

Наконец, существует некий Гарри, с которым Дрянь пытается создать что-то вроде семьи. Он не бог знает как хорош, хотя и не совсем урод. Зато по уровню идиотизма, кажется, превосходит первых двух. Что касается секса, то Дрянь предпочитает, лежа с ним в постели, потихонечку мастурбировать на Барака Обаму в своем айпаде, что характеризует ее как женщину твердых прогрессивных убеждений. Эта измена является причиной одного из их разрывов. Мы наблюдаем за несколькими уходами и возвращениями Гарри, пока он наконец не уходит от Дряни навсегда. Дрянь не то чтобы сильно опечалена, скорее несколько смущена. Она подозревает, что если даже такой придурок не может с ней жить, то это значит, что с ней что-то сильно не так.

И вот в этом месте вопиющего несоответствия между Дрянью и ее мужчинами возникает законный вопрос: а так вообще бывает? Не следует забывать, что мы, зрители, смотрим на этот мир глазами Дряни, как бы изнутри ее головы. Так что мы вправе спросить: может быть, она что-то видит не так? Или, и это еще более вероятно, Дрянь нарочно наказывает себя такими мужчинами? Выбирает для себя исключительно тех, с кем невозможны близкие отношения. Интимность. Но тогда за что? Впрочем, мы скоро об этом узнаем.

Теперь о семье. Дрянь очень любила свою мать и, по-видимому, была с ней близка. Мать умерла от рака груди. От нее осталось что-то вроде ее символического портрета, который изваяла крестная Дряни, известная художница. Эта крестная после смерти матери вышла замуж за отца Дряни, и теперь она ее мачеха. Мачеха изваяла портрет матери – что-то вроде женского бюста из драгоценного металла без рук и головы, но с огромной грудью. Этот предмет представляет огромную важность для Дряни. Собственно, основная интрига первого сезона заключается в том, что Дрянь то ворует этот бюст у мачехи, как бы лишая ее права на свою мать, то пытается от него какими-то хитрыми способами избавиться, то потихоньку возвращает его обратно, чтобы потом опять украсть. И есть в этой маловразумительной и инфантильной возне что-то очень трогательное. Словно в глубине души Дрянь так до конца и не признала смерть матери. Словно она играет сама с собой в детскую игру: как будто мать заколдована злой волшебницей (крестной) и находится у нее в плену. И как будто она, Дрянь, должна ее спасти.

Дрянь ощущает себя Золушкой. С ее точки зрения, мачеха – жадная, злая, глупая, бестактная и одновременно очень хитрая и манипулятивная женщина. К тому же эта самая мачеха одновременно ее крестная. Как и у многих персонажей, у нее нет имени. Она – просто Крестная. Крестная в сказке – это фея, которая превращает Золушку в принцессу. То есть крестная в сериале – это злая шутка. Обман. К тому же Крестная – еще и художница. Разумеется, зрителю хочется думать, что художница она бездарная, но и тут его ожидает неприятный сюрприз. Она талантливая художница, и ее талант признает даже ненавидящая ее Дрянь.

Чего она точно не признает, так это того, что Крестная никому не делает ничего плохого. Это немолодая и, кажется, довольно неприкаянная женщина, которая, как умеет, пытается уберечь свое неожиданно обретенное семейное благополучие от опасной истерички, демонстративно ее презирающей, постоянно вторгающейся в ее жизнь и вечно устраивающей отвратительные скандалы. Впрочем, зритель уже настолько отождествил себя с Дрянью, что, скорее всего, он этого даже просто и не увидит.

У Дряни есть отец. Очень немолодой и очень усталый человек, единственное несбыточное желание которого состоит в том, чтобы его оставили в покое. Он определенно любит своих дочерей, Дрянь и ее сестру Клэр, но категорически не способен на коммуникацию с людьми, которых любит. Он просто не умеет и боится с ними разговаривать и чувствует себя отчаянно неловко в их присутствии. Его максимальное проявление заботы о дочерях заключается в том, что он отправляет их к гинекологу на осмотр груди и дарит им ко дням рождения подарочные ваучеры для визитов к психологам.

В сущности, он неплохой мужик, но он не может дать Дряни того единственного, чего ей от него нужно, – настоящей родительской близости. Собственно, без всякого Фрейда понятно, что близость с родителями – это первая форма интимности, которую человек узнает в своей жизни и неизбежную потерю которой он почти всегда болезненно переживает.

Клэр, в отличие от Дряни, замужняя и очень успешная деловая женщина. Больше всего на свете она боится потерять контроль над собственной жизнью. Для таких, как она, в английском существует термин control freak («фанатик контроля»). Клэр сама организует даже сюрприз-празднование своего дня рождения и свое же удивление от этого сюрприза. Но на самом деле она человек абсолютно неприкаянный, незащищенный и уязвимый до невменяемости. Страх потери контроля для нее равняется страху интимности. Клэр панически боится интимности с мужем, с любовником, с сестрой. Не случайно Дрянь дарит ей на день рождения электрический вибратор, который оказывается лучшим из возможных подарков. Впрочем, вмешательство Дряни в жизнь сестры поначалу ничего, кроме несчастий, той не приносит.

И еще у Дряни была подруга по имени Бу. Она погибла. Виновником смерти была сама Дрянь, которая переспала с парнем Бу, и та, желая его наказать и попасть в больницу, бросилась под колеса проезжающего велосипеда, а вместо этого оказалась под колесами грузовика. Очень глупая и нелепая смерть. Весь первый сезон и даже часть второго, как грубой ниткой, насквозь прострочены воспоминаниями о Бу. В сюжет они не складываются, а больше похожи на какие-то идеальные картинки из жизни с воображаемой подругой. Как будто бы Дрянь придумывает для себя идеальные отношения с другим человеком, которых не стало, потому что в них вмешался секс. Утраченную интимность. То есть в ее сознании ее собственная сексуальность оказывается твердо спаяна с потерянным раем, предательством и смертью. И возможно, что именно за это она и наказывает себя в своих отношениях с мужчинами. Что вся ее сексуальная жизнь – это такое нелепое искупление.

Впрочем, есть у Дряни и «настоящие друзья». Воображаемые друзья, если быть точнее. Сама создательница Дряни, Фиби Уоллер-Бридж, назвала их в одном из своих интервью my secret camera friends («мои тайные друзья за камерой»). Это и есть мы, зрители, к которым она постоянно обращается. И не то чтобы она при этом ломала четвертую стену. Дело в том, что для нее этой четвертой стены с самого начала как бы и не существует. Сам характер героини, ее жизнь на экране, все ее существование обусловлены этим отсутствием. Она живет без четвертой стены, потому что ту самую интимность, которой ей так недостает, она черпает в отношениях с теми, кто находится за этой несуществующей стеной, со своими «тайными друзьями за камерой».

Вся жизнь Дряни – это драма, разыгрываемая перед воображаемыми зрителями. Только с ними, с воображаемыми зрителями, с «секретными друзьями из кинокамеры», она и смогла построить настоящие, живые, интимные отношения. И сюжетом второго сезона оказывается попытка героини восстановить четвертую стену, обрести интимность внутри тех четырех стен, которые ограничивают каждого из нас.

* * *

Весь второй сезон – это очень древняя история о недостижимости счастья в плотской любви. Герои, преодолев собственные страхи и трудности, сближаются, достигают такого уровня интимности, который обычно люди называют любовью, но тут вмешиваются жестокие силы рока и разлучают их навсегда. Но, несмотря на невозможность соединения, эти двое должны сохранить любовь до конца своих дней. Как постоянную надежду. И как вечную муку.

В XII веке настоятельница одного из монастырей переписывалась с монахом из другого монастыря. Когда-то, еще в миру, этот монах был ее частным учителем, и между ними случился бурный роман, за который им пришлось жестоко поплатиться. Потом они оказались заточены в разные монастыри, и до конца своей жизни у них не было никаких шансов встретиться. До нас дошли некоторые из ее писем.

«Мужчины считают, что я целомудренна, – писала она. – Они даже не догадываются, до чего я лицемерна». Она признается своему корреспонденту, что «развратные видения» тех наслаждений, которые они некогда разделили, «так держатся за мою несчастную душу, что мысли мои только о них, а не о молитвах… Я должна стенать над грехами, которые свершила, но могу лишь воздыхать только о том, что потеряла». Ее звали Элоиза, а его Пьер Абеляр. И они были примерными монахами. Прошло много веков, а мы помним о них не за их молитвы, а за то, что происходило между ними. Потому что между ними стоял Бог.

В сущности, второй сезон «Дряни» – это «Новая Элоиза». И начинается он в сортире. Героиня смывает кровь с разбитого лица, а на полу сидит девушка в костюме официантки с еще более разбитой физиономией. «Это история любви», – сообщает Дрянь своим «секретным друзьям», а заодно и нам. «Опять ерничает…» – думаем мы и получаем немедленное подтверждение. Весь первый эпизод – это грандиозно срежиссированный скандал, который развивается на фоне выкидыша, случившегося у старшей сестры Дряни, Клэр, во время праздничного семейного ужина.

Это что-то вроде получасовой комической оперы на семь персонажей, наполненной мрачновато-абсурдным черным юмором. У каждого великолепно прописанная партия, которую он блестяще ведет. А какие незабываемые реплики! «Руки прочь от моего выкидыша!» – такое правда невозможно забыть… И невозможно не заметить, насколько выросло мастерство Фиби Уоллер-Бридж и всей ее команды по сравнению с первым сезоном. Этот эпизод – предвкушение комического шедевра.

Но история любви? Да, так начинается, может быть, самая пронзительная история любви, которую мы видели за последние годы. Под маской комедии скрывается история, выстроенная по самому что ни на есть классическому канону любовной трагедии. Великий психолог Лев Выготский когда-то предположил, что искусство воздействует на нас через конфликт формы с содержанием. Искусство – это в некотором роде электрический разряд, возникающий между тем, что мы знаем, и тем, как мы это видим. Мысль эта представляется достаточно спорной, но ко второму сезону «Дряни» она, кажется, вполне применима.

На скандальном семейном обеде Дрянь влюбляется в католического священника, приглашенного Крестной на обед. То, что Дрянь влюбляется именно в католического священника, должно быть очень смешно. То, что это чертовски сексуальный священник, которого играет Эндрю Скотт, доктор Мориарти из «Шерлока», – это еще смешнее. То, что этот священник взаправду верит в Бога и в необходимость целибата, – повод для комического конфликта.

Вся комическая по форме и трагическая по содержанию суть этого конфликта передана в разговоре Дряни с психологом. Дрянь оказалась в кабинете психолога, потому что отец в очередной раз подарил ей бесплатный ваучер. С одной стороны, она хотела бы, чтобы психолог просто вернула ей стоимость ваучера. А с другой – она уже понимает, что влезает с этим сексуальным священником в какую-то очень нехорошую историю, и ей правда нужен совет. Но психолог оказывается хитрее нее. Вместо денег или совета Дрянь получает вполне доступное объяснение того, с чем она имеет дело.

Дрянь. Я тут всего пять минут. Я хочу назад мои деньги.

Психолог смотрит на нее. Тишина.

Дрянь. Я хочу трахнуть священника.

Психолог. Католического?

Дрянь. Да.

…

Психолог. Понимаю. Вы правда хотите трахнуть священника, или вы хотите трахнуть Бога?

Дрянь. А Бога можно трахнуть?

Психолог. О да…

Она не говорит: «Разумеется, можно, но Бог этого очень не любит». Но и нам, и Дряни это и так ясно.

До встречи со священником Дрянь находится в близких, интимных отношениях только со своими «секретными друзьями». В момент их встречи священник находится в интимных отношениях только с Богом. Их обоих роднит то, что «тайный объект их желания» находится в другом измерении, за четвертой стеной. Но разница заключается в том, что «секретные друзья» живут только в воображении Дряни, а вот Бог… Трудно сказать, где он живет… Он повсюду… Но дело в том, что священник любит Бога.

В ключевом эпизоде фильма Дрянь сидит у священника в кабинете, они попивают джин с тоником, и Дрянь поглядывает на кичеватую картину, на которой изображен полуголый Спаситель, очень сексуальный, с ее точки зрения. Впрочем, не такой сексуальный, как сам священник. Неотвратимое между ними еще не произошло, но его предчувствие прямо-таки висит в воздухе.

Дрянь. …я вполне нормальный человек.

Священник. Нормальный человек?

Дрянь. Да, нормальный человек.

Священник. Правда? А что это значит?

Дрянь. Ну, я не верю в Бога…

В этот момент картина падает со стены. Дрянь подпрыгивает. Она смотрит на священника. Он смеется.

Священник. До чего же я люблю, когда Он так делает!

Падение картины напоминает финальную сцену из «Сталкера», когда ребенок взглядом двигает стакан. Мы становимся свидетелями не фокуса, но чуда. Кто из нас хоть раз не проходил через этот опыт? Если два человека очень сильно друг в друга влюблены, то между ними могут происходить разные чудеса. «Но чудо есть чудо, и чудо есть Бог», как писал Пастернак.

Дело в том, что Бог являет себя людям в виде чуда. А все мы знаем: Бог есть Любовь. В этот момент Дрянь видит чудо, а узнает Любовь. То есть видит Бога. Для священника это чудо в порядке вещей. Ведь он любит Бога, а такие вещи как раз и происходят между влюбленными. Это интимность, переходящая в чудо. А вот Дрянь с этим сталкивается впервые. И тут уже не до комедии. Ей становится по-настоящему страшно. Но она уже видела Бога, и теперь ее не остановить.

* * *

Полюбить – значит раскрыться. И Дрянь раскрывается перед священником, сама того не желая. Священник первый и единственный человек в ее жизни, который видит ее «тайных друзей». Несколько раз, когда Дрянь пытается сказать что-то в камеру нам, зрителям, он останавливает ее. Спрашивает, с кем она только что разговаривала. И всякий раз Дрянь пугается, впадает в панику, пытается увильнуть, прячет нас от священника. Но объект любви не допускает интимности с кем-то еще. И в тот счастливый момент, когда Дряни удается переломить сопротивление священника и они оказываются в постели, она «с силой отодвигает камеру». Так написано в сценарии. Сейчас они вдвоем, и больше ей никто не нужен.

Зато, когда священник уйдет навсегда, Дрянь увидит лису. Лиса – это преследующий священника кошмар. Лиса олицетворяет для него природный хаос, который напрыгнет на него и разорвет на куски, если только он приоткроет хотя бы форточку в своей душе. Она могла забежать сюда из «Антихриста» фон Триера. Если, конечно, Фиби Уоллер-Бридж смотрела этот фильм. Что совершенно не обязательно.

Дело в том, что как священник научился видеть «тайных друзей» Дряни, так и Дрянь научилась видеть его тайные кошмары. Поэтому она видит настоящую, живую лису. «Он туда пошел», – говорит она лисе. И лиса послушно бежит, куда ей показали. Она будет преследовать священника до конца его дней. А своих «секретных друзей в камере» Дрянь просит за ней больше не ходить.

Отвлечемся от сюжета. Просто оценим игру этих двоих, Фиби Уоллер-Бридж и Эндрю Скотта. То, что происходит между ними, нельзя определить приевшимся определением «актерская химия». Это то редкое, почти забытое ощущение от актерской игры, когда кажется, что они играют не для зрителей, а друг для друга. Оказывается, на экране все еще возможно сказать «я тебя люблю». И сказать правильно. Как будто в первый раз. Оказывается, с экрана все еще можно произнести такой вот пафосный монолог, монолог-проповедь, который произносит священник в финале. И он не прозвучит фальшиво. И заставит нас если не расплакаться, то хотя бы вздохнуть про себя.

Каждый из нас мечтает о любви, но когда она к нам приходит, оказывается, что мы попали в ад. Неудивительно, что мы не хотим заниматься этим в одиночку. Меня учили, что если ты родился с любовью, то вся твоя жизнь должна быть про то, как найти для нее правильный объект. Люди много об этом говорят. Ты просто должен это почувствовать. А когда ты почувствовал, то это легко. Но я не уверен, что это так. Для того чтобы понять, что правильно, нужно очень много сил. И любовь – она не для слабых людей. В романтике до черта безнадеги. Но я думаю, что все-таки… Когда ты находишь кого-то, кого любишь, то это… Это как надежда…

Если ты слышишь эти слова и веришь им, то это как надежда.

«Бог, да?» – спрашивает Дрянь священника в прощальной сцене, имея в виду, что он выбирает Бога, а не ее, Дрянь. «Да», – отвечает священник. Она улыбается и кивает. Потом говорит: «Блин!» А потом еще раз: «Блин!» А потом: «Ты знаешь, ужасно то, что я, блин, тебя люблю». – «Я тебя люблю», – говорит священник.

Дрянь поворачивается и уходит. Камера остается на месте. Когда Дрянь отходит совсем далеко – так, что ее еле видно, – она поворачивается, улыбается и прощально машет рукой. Потом опять поворачивается и уходит в ночь.

Как она нас и предупреждала в начале, это была история любви. И хотя любовь и терпит крушение, четвертая стена восстанавливается, и теперь можно жить дальше.

«Зеркало». Вместо послесловия

«Вот, смотри», – говорил мне Н. – и рисовал такую картинку:

Фильмы Тарковского в хронологическом порядке. Ну ясно, Иван – Сталкер, тут и там – Зона, и «блаженны нищие духом» к тому же. Только в зеркале все меняется местами. Правое с левым. И наоборот. Ребенок, засланный взрослыми на вражескую территорию. Взрослый в теле ребенка. Ребенок в теле взрослого, в роли святого Христофора. Взрослый ребенок на плечах у ребенка взрослого. Зона ада и зона рая. Россия снаружи в «Рублеве» и Россия внутри – в «Ностальгии». К нам пришли, мы пришли. Возвращение домой в финале «Соляриса» и поджог дома в финале «Жертвоприношения». Терехова проводит по зеркалу рукой и видит мать Тарковского. Впрочем, в этой сцене она и есть его мать. Только в молодости.

Н. был учителем в одной московской матшколе. У него был совершенно завораживающий голос, как у мхатовского актера старой школы, и пронзительные глаза. В Н. постоянно влюблялись матери его учеников. Они дарили Н. дорогие французские одеколоны и часто звонили ему и устраивали скандалы. «Софья Хаймовна! – кричал Н. в трубку. – Умоляю вас, оставьте меня в покое!» Когда Н. кричал, жилы у него на шее вздувались, как у Высоцкого.

Бутылка водки на двоих для меня и в двадцать лет было чересчур. У меня кружилась голова, и уже начинало тошнить. Н. попытался посадить меня к себе на колени и расстегнуть мне ширинку. Н. пах дорогим французским одеколоном. Мне было не противно и не страшно, а как-то скучно и немножко тоскливо. Я засобирался домой. Н. пошел меня провожать. По дороге мы хором пели Высоцкого и блевали под метромостом. Потом мне два месяца подряд снились чудовищные гомосексуальные сны.

Н. рассказывал, что был на одном из первых просмотров «Зеркала», устроенного специально почему-то для школьных учителей. После финала фильма в зале гробовое молчание. На сцену выходит Терехова и начинает пытаться разговаривать с залом. Заставить людей высказать свое мнение. Им тогда было это очень важно – получить мнение народа. Зал неловко молчит. Никакой реакции. Потом встает один и веско так говорит: «А я Фрейда читал!» – «Да?» – с надеждой спрашивает Терехова. «В подлиннике!» – с достоинством добавляет дядя и садится на место.

У меня на первом курсе была курсовая по топологии. Нужно было придумать такое преобразование, которое бы выворачивало шар наизнанку через маленькую дырочку. Я ни хрена в этом не понимал. Да мне было и не очень интересно. У меня получалось, что осевая симметрия вполне подходит. Я даже как-то это умудрился доказать. Правда, выходило, что, если встать перед зеркалом и открыть рот – увидишь себя вывернутым наизнанку. Но мне было неохота разбираться. К тому же у меня тогда в жизни хватало и других забот. Короче, преподаватель посмеялся и поставил четверку – за чувство юмора. Потом он женился на девочке, в которую я некоторое время был влюблен, а сейчас он живет в Нью-Джерси один и экономит деньги.

Первый раз я посмотрел «Зеркало», когда учился в девятом классе. Был такой специальный абонемент для старшеклассников. В кинотеатре «Фитиль» на «Фрунзенской» показывали по два фильма встык. Сначала какой-нибудь полузапрещенный, потом – без паузы – комедию.

Гипнотический сеанс в прологе. Мальчика лечат от заикания: «…громко и четко: я могу говорить!» – «Я-мо-гу-го-во-рить!»

Потом – бах… и титры.

Бах и Титры.

Я не помню, что бы такое меня потом в жизни сильнее поразило. До конца фильма я сидел сам как бы загипнотизированный. Ничего не понял. И сразу без паузы врубили «Никаких проблем», где весь фильм возят труп в багажнике.

А человечество потом долго делилось для меня на тех, кто посмотрел «Зеркало» и кто нет.

Прошло довольно много лет. Тарковский эмигрировал и умер. В кино показали фильм «Покаяние» и фильм «Скорбное бесчувствие». Советская власть линяла и рассыпалась на подробности. В каком-то огроменном кинозале показывали «Зеркало» за много лет в первый раз. Как-то я туда пролез – не помню как. Еще перед началом мне несколько знакомых успели шепнуть, что в зале Арсений, и я нарочно продефилировал мимо первого ряда, пытаясь его высмотреть.

Посредством «Зеркала» Тарковский сотворил из своего отца чуть ли важнейшую поэтическую фигуру двадцатого столетия – голос, как бы, не бывшего поколения, утраченного как бы звена. «И птицам С НАМИ было по дороге…» И от этого С НАМИ через двадцать лет – мурашки по спине.

Тарковского ругали за голос Смоктуновского, читающий текст от автора. Дескать, его артистическая, гейская даже, манерность не соответствует материалу. Все бы так, когда бы это не был голос, идеально похожий на голос Арсения. В «Зеркале» есть, может быть, самая откровенная сцена во всем мировом кино. Это когда автор показывает момент собственного зачатия. И ничего неприличного. Просто Терехова и Янковский лежат на траве. И голос за кадром спрашивает: «А ты кого больше хочешь, мальчика или девочку?» Сначала кажется, что голос – Смоктуновского, потом понимаешь – нет, это Арсений спрашивает. А Терехова отворачивает голову, чуть вытянув шею. Ведь тот, кто это видел, – никогда не может забыть. Ну, не может ведь?

Я не могу.

Рассказывали, что Тарковский не давал Тереховой читать сценарий. Чтобы она не могла подготовиться и сыграть. Ему нужна была непосредственность, а Терехова была для этого дела слишком профессиональна. Терехова стояла от этого на ушах – ненавидела режиссера, выклянчивала текст, у кого могла. Говорят, эта сцена была снята так: Терехова лежала на траве и ждала съемки. «Рита, у тебя что, с шеей что-то не так?» – спросил Тарковский и включил камеру. «Что?»

А голос Арсения звучит в фильме еще один раз. В сцене «папа приехал». В дверях стоит молоденький лейтенантик. «Маша. А где дети?» Голос чуть-чуть надтреснутый. Как старая пластинка. Сейчас таких не делают. А Янковский выглядит в точности, как Арсений на фотографии в военной форме. Я ее потом в трехтомнике Арсения обнаружил.

Мой отец иногда объяснял мне, почему он не может хорошо ко мне относиться. Он тогда на меня не кричал, не размахивал руками, а с чувством, подробно аргументировал. Я в этой ситуации выходил в сабспейс. Я сидел молча, не мог выговорить ни слова, по щекам у меня текли слезы, и было мне хорошо, сладко и стыдно. А он был прав.

Терехова немножко неловко вытягивает шею и улыбается. А? И бабка ведет за руки по какому-то полю двух маленьких детей. Зигзагами. Но очень решительно. Через высокую траву. Которую шевелит ветер. И мне сладко и стыдно. А?

Потом «Зеркало» стали регулярно показывать по телевизору. И я смотрел, пока не уехал. Лучше всего про это у Гандлевского: «В молодости я был без ума от этих кинокрасот и смотрел „Зеркало“ раз восемь. Но в прошлом году фильм крутили по телевидению, и было мне неловко и скучновато».

А потом наступило то время, когда моя дочка выросла и поступила в колледж. И я подумал, что, если я не покажу ей «Зеркало», она не увидит его уже никогда. «Если он свернет от куста, то это отец, а если нет, то это не отец, и он не придет уже никогда». Терехова сидит на заборе и нервно курит папиросу. Я ужасно волновался. Все ведь надо как-то объяснить. По-русски дочка говорит хорошо, а вот читать и писать фактически не может.

С прологом все легко. Бах и Титры – это на все времена. Как и следовало ожидать, с последнего раза Терехова сильно помолодела. Первая сцена. Подпрыгивающая походка Солоницына. «Слушайте, у вас там кровь…» – «А!..» Здесь надо просто сказать: «Этого человека ты больше не увидишь. Он исчез, как появился. Неважно, зачем…»

А вот перед сценой в типографии надо остановиться и объяснить подробно. Ошибка в Важном Государственном Издании. Да, могли посадить. И расстрелять могли. Дальше – испанские дети. Дирижабль СССР. Письмо Пушкина Чаадаеву. «Мы шли на юг, держали пыль над степью». Понимаешь, Россия – такая единственная в своем роде страна, которая как бы постоянно себя спрашивает, зачем она существует на свете. Ни одному народу такой дурацкий вопрос больше в голову не приходит. А если и приходит, то на него всегда есть готовый ответ. Ладно, проехали. Я когда в школе посмотрел – тоже ни фига этого не понимал. А правда же, Терехова охренительно красивая?

Понимаешь, этот человек, – он как бы умирает, и то, что ты видишь, – это у него как бы изнутри головы. Поэтому все так ужасно запутано. Но на самом деле все ведь очень просто.

Сцена, когда Терехова отрубает голову петуху и парит над кроватью. Ее потом растаскали по голливудским ужастикам. «Вот я и полетела». А я все доставал Н., что это значит. Ну как же, недоумевал Н., – она же сама дальше все объясняет: «Это так понятно… Просто я люблю тебя…»

Этот дурацкий маленький серенький комочек. Разжать пальцы. Пусть расправляется. Пусть летит к чертовой матери. «Ничего, ничего, все будет хорошо, все будет… А…»

Еще – только это было в «Солярисе» – там есть один такой возмутительный кадр, все над ним ржали: вдруг, ни с того ни с сего, во весь экран огромное волосатое ухо Баниониса. Н. объяснил – замечательный пример цитаты средствами кино. «Имеющий уши да слышит…»

Э-гей-гей-гей!

Список иллюстраций

Зеркало. Режиссер-постановщик Андрей Тарковский, авторы сценария Александр Мишарин, Андрей Тарковский, композитор Эдуард Артемьев

Сталкер. Режиссер-постановщик Андрей Тарковский, авторы сценария Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий, композитор Эдуард Артемьев

Земляничная поляна. Режиссер-постановщик и автор сценария Ингмар Бергман, композитор Эрик Нордгрен

Идиот. Режиссер-постановщик Акира Куросава, авторы сценария Акира Куросава, Эидзиро Хисайта, композитор Фумио Хаясака

Манхэттен. Режиссер-постановщик и автор сценария Вуди Аллен, композитор Джордж Гершвин

Нэшвилл. Режиссер-постановщик Роберт Алтман, автор сценария Джоан Тьюксберри, композитор Ричард Баскин

Psycho. Режиссер-постановщик Альфред Хичкок, автор сценария Джозеф Стефано, композитор Бернард Херрман

Ребенок Розмари. Режиссер-постановщик Роман Полански, авторы сценария Айра Левин, Роман Полански, композитор Кшиштоф Комеда

Мой ужин с Андре. Режиссер-постановщик Луи Маль, авторы сценария Андре Грегори, Уоллес Шон, композитор Аллен Шон

Пределы контроля. Режиссер-постановщик и автор сценария Джим Джармуш, композитор «Борис»

Клиент всегда мертв (Шесть футов под землей). Создатель Аллан Болл, композитор Томас Ньюман

История Стрэйта (Простая история). Режиссер-постановщик Дэвид Линч, авторы сценария Джон Роуч, Мэри Суни, композитор Анджелло Бадаламенти

Потерянный рай. Режиссеры-постановщики и авторы сценария Джо Берлингер, Брюс Синофски

Лестница. Режиссер-постановщик и автор сценария Жан-Ксавье де Лестрад

Снимаем Фридманов. Режиссер-постановщик и автор сценария Эндрю Джареки, композиторы Андреа Морриконе, Билл Харрингтон

Полеты во сне и наяву. Режиссер-постановщик Роман Балаян, автор сценария Виктор Мережко, композитор Вадим Храпачев

Старшая сестра. Режиссер-постановщик Георгий Натансон, автор сценария Александр Володин, композитор Владлен Чистяков

Когда я стану великаном. Режиссер-постановщик Инна Туманян, авторы сценария Александр Кузнецов, Инна Туманян, композитор Евгений Геворгян

Таня. Режиссер-постановщик Анатолий Эфрос, автор сценария Алексей Арбузов, композитор Альфред Шнитке

Спасатель. Режиссер-постановщик и автор сценария Сергей Соловьев, композитор Исаак Шварц

Ошибка резидента. Режиссер-постановщик Вениамин Дорман, авторы сценария Олег Шмелев, Владимир Востоков, композитор Микаэл Таривердиев

Конформист. Режиссер-постановщик и автор сценария Бернардо Бертолуччи, композитор Георгес Делеруе

Тайны организма. Режиссер-постановщик и автор сценария Душан Макавеев, композитор Бояна Мариян

Любовь и смерть. Режиссер-постановщик и автор сценария Вуди Аллен, композитор Сергей Прокофьев

Kicking and screaming (Руками и ногами). Режиссер-постановщик Ноа Баумбах, авторы сценария Лео Бенвенутти, Стив Рудник, композитор Марк Ишам

Осень. Режиссер-постановщик и автор сценария Андрей Смирнов, композитор Альфред Шнитке

Сцены из супружеской жизни. Режиссер-постановщик и автор сценария Ингмар Бергман

Иллюстрации

Призрак свободы. Режиссер-постановщик Луис Бунюэль, авторы сценария Луис Бунюэль, Жан-Клод Карьер

Долгие проводы. Режиссер-постановщик: Кира Муратова, автор сценария Наталия Рязанцева, композитор Олег Каравайчук

Пятая печать. Режиссер-постановщик Золтан Фабри, автор сценария Золтан Фабри, Ференц Санта, композитор Дьердь Вукан

Снимаем Фридманов. Режиссер-постановщик и автор сценария Эндрю Джареки, композитор Андреа Морриконе

Народ против О Джея Симпсона. Эпизод: Теории заговора. Режиссер-постановщик Энтони Хемингуэй, автор сценария Д. В. Девинсентис

Ребенок Розмари. Режиссер-постановщик и автор сценария Роман Полански, композитор Кшиштоф Комеда

Тайны организма. Режиссер-постановщик и автор сценария Душан Макавеев, композитор Бояна Мариян

Эмманюэль. Режиссер-постановщик Жюст Жакин, автор сценария Жан-Луи Ришар, композитор Пьер Башеле

Рыбка по имени Ванда. Режиссер-постановщик: Чарльз Крайтон, автор сценария Джон Клиз, композитор Джон Дю Прэ

Kicking and screaming (Руками и ногами). Режиссер-постановщик Ноа Баумбах, авторы сценария Лео Бенвенутти, Стив Рудник, композитор Марк Ишам

Straight story (Простая история, История Стрэйта). Режиссер-постановщик Дэвид Линч, авторы сценария Джон Роч, Мэри Свини, композитор Анджело Бадаламенти

Fleabag (Дрянь). Режиссер-постановщик и автор сценария Фиби Уоллер-Бридж, композитор Изобел Уоллер-Бридж

Content

Борис Локшин
Кинотеатр повторного фильма

Перед «Зеркалом». Вместо предисловия

Кинотеатр повторного фильма

«Сталкер». Зона Желания

«Земляничная поляна». По слову Твоему с миром

«Долгие проводы». Глазами эмигранта

«Идиот». Лучшая экранизация русской классики

Открывая Америку

Три мифа о Манхэттене

«Нэшвилл». Старые песни о главном

«Психо». Убийство макгаффина

«Ребенок Розмари». Карантин в «Дакоте»

«Мой ужин с Андре». Возвращение в театр

«Предел контроля». Парадокс импровизатора

«Шесть футов под землей». Быть мертвым

«Простая история». Make America Straight Again!

На суд, на суд

«Потерянный рай». Признание Элфорда

«Лестница». Суд как спектакль

«Снимаем Фридманов». Американская кафка

«Народ против О. Джея Симпсона». Невыученный урок

Назад в СССР

«Полеты во сне и наяву». В ожидании праздника

«Старшая сестра». Советский кэмп

«Когда я стану великаном». Иван Топорышкин пошел на охоту

«Таня». Интересно, что с нами будет в тридцать восьмом?

«Спасатель». Фрагмент в искаженных пропорциях

Старая новая нормальность

«Пятая печать». Фильм для пересказа

«Ошибка резидента». Эстетика КГБ

«Конформист». Лоботомия без наркоза

«Фантом свободы». Новая нормальность

«ВР: Тайны организма». Краткий курс тоталитарного секса

Скажи легко

«Эммануэль». Домашний просмотр

«Любовь и смерть». Шлемель и импостер

«Рыбка по имени Ванда». Скажи легко

«Руками и ногами». Прага. Юность

Любовь

«Осень». Любовь как вызов

Сцены и истории из супружеской жизни. Быть живым

«Дрянь». Интимность

«Зеркало». Вместо послесловия

Список иллюстраций

Иллюстрации