Н. А. Мицюк, Н. Л. Пушкарева, А. В. Белова

Человек рождающий. История родильной культуры в России Нового времени

Начало жизни

(О значимости истории родовспоможения и акушерства для женской истории России)

Каждый начинает свой жизненный путь в утробе матери, но не каждый задумывается о том, велик ли труд родильницы, легко ли было матери произвести ребенка на свет. С тех пор, как ветхозаветный Бог в Книге Бытия обрек Еву и ее дочерей на такого рода страдания («Мучительной я сделаю беременность твою, в муках будешь рожать ты детей»), прошло более 5700 лет, и все это время человечество искало наиболее эффективные способы избавления роженицы от физических и психологических терзаний, обезболивания и помощи в исполнении женщинами их непростой работы – в их природной способности давать новую жизнь.

В этой книге нам хотелось рассказать о том, какой трудный путь прошла история помощи женщинам, желавшим забеременеть, выносить и родить ребенка, в нашей стране за последние три века. Настоящий прорыв в этом произошел совсем недавно, в XX столетии. Осмотр женских тел перестал быть унизительным и болезненным; стремительное развитие контрацепции помогло реализовать женское желание самим контролировать частоту беременностей и самостоятельно планировать число детей; гибель рожениц в ходе родов осталась в далекой истории вместе с туманом заблуждений, касающихся менструальной крови, которая якобы вытекает из «раны» яичников и представляет угрозу психическому равновесию женщины, или же возможностей «правильным поведением» женщины повлиять на пол ребенка до его появления на свет.

Чтобы оценить путь отечественного акушерства, стремившегося облегчить матерям выполнение их «женской работы», чтобы лучше понять связи биологического и социального, медицины с изменчивостью гендерных ролей, нужно вчитаться в источники, которые долгие десятилетия, a то и столетия, мало кого интересовали. Это истории болезней, медицинские описания течения беременности и родов, журналы городских родильных домов, учебники и атласы по акушерству, гинекологии, женским болезням, уходу за детьми (от самых первых до изданных накануне революции 1917 года). Это и «родительские дневники», получившие распространение в начале XX века в семьях образованных россиянок, a также архивы женских гимназий, в которых отложились истории предосудительного поведения воспитанниц. Нужно было перелопатить гору скучных и однообразных материалов: тексты заседаний педагогических и попечительских советов разных благотворительных организаций, чья работа была направлена на охрану материнства и младенчества, отчеты медучреждений, разные медико-статистические описания… В них, кстати, собиратели сведений приводили такие примеры из собственной практики, которые существенно дополнили картину репродуктивного здоровья населения. Яркие семейные истории и подробности обнаружились в бракоразводных делах, хранящихся в архивных фондах духовных консисторий разных губерний, и, конечно, прежде всего в женских письмах, дневниках, записках, воспоминаниях, автогинографиях. В этой книге вы найдете множество источников разных типов и видов, впервые введенных в научный оборот, в том числе российских текстов научно-медицинской литературы по акушерству и гинекологии второй половины XIX – первой половины XX века. Эти документы никогда не изучались как комплексный фактический материал по истории предубеждений и социального воспитания – и мы поставили целью разобраться, почему врачи-патерналисты мечтали превратить беременность в своего рода «контролируемый аскетизм». Перед нами стояла задача поэтапно проследить историю медикализации повседневности беременных, родильниц и молодых мам – следы этого процесса обнаруживались в публикациях ведущих научных журналов того времени: в «Журнале акушерства и женских болезней», «Акушерке», «Враче», «Русском враче» и других.

Мы присматривались к артефактам материальной культуры беременности, родов, материнства и младенчества во множестве музеев (в том числе в редких для отечественной музейной культуры залах по истории медицины), чтобы изучить, как менялся предметный мир будущей матери и матери младенца под влиянием предписаний экспертного сообщества врачей, какие новые телесные практики входили в жизнь девочки, девушки, беременной женщины, роженицы и родильницы… Мы брали в руки уставы частных родовспомогательных заведений и родильных отделений, чтобы понять, как эволюционировали представления о помощи родильнице во время стационарных родов. Нам помогали в нашей реконструкции литературные произведения – как предназначенные для массового чтения, так и значимые для появления женского голоса в русской литературе: сочинения Л. Д. Зиновьевой-Аннибал («Тридцать три урода»), А. А. Вербицкой («Ключи счастья»), О. А. Шапир («Антиподы», «Без любви», «Любовь», «Записки мужа»), А. Я. Мар («Женщина на кресте»). То, как готовилась революция в сексуальном поведении, как становились разрешенными обсуждения ранее запретной темы пола и утверждались новые идеалы женственности, нам помогли понять газеты и журналы разного времени, но прежде всего начала XX века – ведь до того времени беременность и роды считались делом настолько непубличным, что им не находилось места для обсуждения в средствах массовой информации либо уделялось совсем уж скромное место в разного рода медицинских публикациях.

Территориальные рамки этого исследования обусловлены географией привлеченных нарративов и прежде всего женских автобиографических сочинений. Большинство использованных архивных и опубликованных женских эгодокументов принадлежало православным представительницам русской части дворянства Центральной и отчасти Северо-Западной России (Московской, Санкт-Петербургской, Смоленской, Тверской, Псковской, Костромской, Владимирской, Рязанской, Ивановской, Тульской, Ярославской губерний). Учитывая территориальную мобильность дворянства (наличие владений и усадеб в разных губерниях), территориальный фактор не сыграл заметной роли в изучаемых нами историко-культурных процессах, в отличие от социального, этнического и конфессионального.

Будучи методологически преданными концепции социального конструирования гендерных различий, мы исходили из того, что в России (как и во всей Европе, да и в мире) существует немало учреждений и норм, существование которых представляется современному человеку чем-то неизменным и вполне естественным, поскольку они теснейшим образом связаны с тем, что дано природой. К таковым относят половые различия, равно как материнство/отцовство, возможность продолжения человеческого рода. Однако нормы поведения будущих матерей и отцов, как мы заметили, довольно сильно отличались от современных, a учреждения, в которых помогали матерям разрешиться от бремени, возникли при определенных социальных отношениях и во вполне конкретных структурах распределения власти. Рассмотреть их стало нашей задачей.

Мы предположили, что история акушерской и гинекологической практики может позволить приблизиться к пониманию того, каким образом восприятие женщины и ее тела определяет не только проводимые медицинские процедуры, но и построение самих диагнозов, которым эти процедуры призваны помочь. Ставя задачу сделать достоянием научного сообщества все материалы, которые могут пролить свет на историю проведения отечественных операций кесарева сечения по авторским методикам, использования особых инструментов, позволявших облегчать процедуры извлечения плода, введение в практику особых обезболивающих средств при родах и послеродовом восстановлении, мы хотели подчеркнуть значение выверенного десятилетиями и столетиями опыта, знаний и методик работы российских акушеров. Рассказы о ходе и течении акушерских операций, проведенных российским врачами и повитухами, воспринимались нами как путь к пониманию не только обыденных практик наших предков, но и хода трансформаций ментальных процессов, процессов эмансипации социального сознания на протяжении веков становления медицинской помощи роженицам.

Вместо самых общих идей (любви, счастья, родительства, здоровья) мы решили основное внимание уделить их вариациям – изменениям на протяжении разных эпох: «золотого века частной жизни» (XVIII), далее – века индустриальной революции и освобождения от крепостничества (XIX) и так вплоть до периода множества научных открытий (начала XX). Нам хотелось изучить знание о беременных женщинах, бытовавшее в России эти два века, чтобы оценить изменчивое понимание женского тела, возможности понять его особенности – и для этого проанализировать представления, перестраивавшиеся вместе с общим эмоциональном режимом разных эпох. Поэтому методологически важно не отделять историю частной жизни и повседневности, как и историю медицины, от российского дискурса, который был столь же вариативен, сколь и палитра политики или культуры – то есть сделать все возможное, чтобы разобраться: что являла собой динамика перемен в отношении к Homo partum, «человеку рождающему».

Историкам и культурологам понятно, что название нашего исследования отсылает к работе нидерландского историка Йохана Хёйзинги Homo ludens («Человек играющий»), изданной в 1937 году. Если Хёйзинга описал всеобъемлющую сущность феномена игры, то нам было важно показать универсальное значение воспроизводства, подчеркнув социально конструируемую природу этого феномена, казалось бы, целиком связанного с медициной и физиологией.

Конечно, мы были вынуждены сосредоточить свое внимание на образованном сословии, прежде всего дворянках, отчасти – предпринимательницах, купчихах, а в отношении второй половины XIX – начала XX века – на представительницах среднего городского класса. Мы сфокусировались на структурах повседневности образованных женщин, на паттернах их социального поведения, особенностях текстуальной репрезентации их эмоционального мира, чтобы лучше понять общественное мышление того времени и его гендерный режим.

Для нас важно было сконцентрироваться на процессе трансформации традиционной родильной культуры в Новое время, который был обусловлен укреплением позиций буржуазии, урбанизацией, успехами в научной медицине, внедрением организованного и клинического родовспоможения в повседневную жизнь населения. Мы хотели разобраться, каким образом осуществлялся перенос родов из домашнего пространства в клиническое, как патологизировались состояния беременности и деторождения, как экспертные системы в лице врачей и акушерок взаимодействовали с роженицами и что при этом приобретали (а подчас и теряли!) женщины.

Основываясь на широком корпусе женских нарративов, разного рода «материнских текстов» и сопоставляя сообщенное с представлениями и настояниями современников-экспертов, прежде всего врачей и ответственных за социальную помощь, мы поставили задачей изучить историю российского родовспоможения как сложный социальный процесс, зависимый от биологических, медико-социальных и социально-психических факторов. Хотелось понять, что повлияло на трансформацию репродуктивного поведения россиянок на протяжении полутора веков, как и когда начался революционный процесс автономизации сексуального и прокреативного поведения, рационализации репродуктивных практик женщин, оказавший влияние на формирование нового гендерного порядка в России начала XX века, как и когда началось оформление культуры планирования семьи и практик контроля рождаемости.

Мы исходим из того убеждения, что роды были некой ареной, на которой воспроизводилась особая культура, связанная с национальными, этническими, историческими процессами в обществе, и развитие этой культуры зависело от множества объективных и субъективных факторов. Их изучение, равно как изучение этапов, характера трансформаций антропологии родов на долгом хронологическом отрезке, истории развития акушерских идей и практик, изменения родильных обрядов, процесса медикализации родов и формирования их технократической (биомедицинской) модели, помогало нам понять, каким образом переход от традиционного к индустриальному обществу отразился на сфере репродуктивного поведения.

Современные зарубежные законодатели, акушеры-гинекологи, равно как представители социальных служб, формулируя правовые нормы, связанные с репродуктивным поведением, стараются учитывать национальные особенности развития родильной культуры. В нашей же стране отечественный опыт не только не используется при выработке идей преобразований такого рода, но и совершенно не изучен. Игнорирование этой научной проблемы обесценивает важнейшую биосоциальную практику нашей культуры, прерывая преемственность и нивелируя достижения истории российского родовспоможения.

Российский опыт развития родильной культуры недооценен в мировой демографической истории. Мы намерены восстановить справедливость, включив важнейшую часть женской повседневности в современные исторические исследования, которые до сегодняшнего дня оставались в стороне от изучения этого фундаментального опыта для женской истории России и всего нашего прошлого.

Человек рождающий, Homo partum, – женщина как создательница всех участников мира; как творящая, созидающая Личность; как Человек, рождающий других людей, в том числе и наследников патриархатного социального порядка. Речь идет не просто о производстве тела на свет (что нелегко), но постулируется подход к женщинам как к производящим всех вообще носителей культуры, а значит, и саму культуру, и преодоление дихотомии «женщина/природа – мужчина/культура». Женский опыт переживания и осмысления репродуктивных практик становился способом обретения Субъективности, преодоления ограничений гендерных ролей воспроизводимого символического миропорядка.

Наталья Пушкарева,

председательница «Российской ассоциации исследователей женской истории», заслуженный деятель науки Российской Федерации

Глава I

Прошлое родильной культуры в трудах этнографов, гендерных антропологов и историков медицины

Новейшая зарубежная историография родильной культуры

Социальные и культурные аспекты появления ребенка на свет – важнейшая часть исторического опыта разных народов, однако в нашем историописании эта часть культурной традиции относилась куда чаще к истории науки (медицины), нежели к истории повседневности, быта и эмоций. Формально (и чаще в устных обоснованиях такой практики) признавалось то, что история родовспоможения связана не только с развитием научных знаний и усилением конкретных мер социальной репродуктивной политики, но и с бытовыми традициями, которые складывались веками в разных географических регионах, разных культурах обыденного. Но на деле ничто не указывало на готовность включать историю деторождения (именно его, а не материнства в целом) в список важных для специалиста по истории культуры тем. Среди российских историков этой стороной социальной и культурной традиции разных народов занимались в основном этнографы[1]. Они и вписывали эти сюжеты иногда в историю материальной культуры, а чаще – в реконструкцию деталей семейных обрядов. Родильная культура иногда все же оказывалась представленной в работах по истории медицины, написанных в нашей стране как в далеком прошлом, так и недавно. Предметом этих исследований была скорее история медицинской науки, а не медицинской практики[2]. Как следствие, в центре внимания оказывалась институциональная история медицинских учреждений. В итоге это постоянное «изгнание» и «исключение» анализа практик деторождения и родовспоможения из работ по культурно-интеллектуальной истории привело к тому, что в нашей науке просто не заметили, как за рубежом появилось новое самостоятельное междисциплинарное направление в социогуманитаристике. А между тем изучение социальных и культурных аспектов деторождения стало за последние сорок лет самодостаточной областью поли– и междисциплинарных исследований, которая объединяет в странах Европы, Канаде и США антропологию родов и социологию деторождения, историю социальной медицины и «повседневноведение», критический потенциал гендерной истории и истории материнства в рамках далекой от феминизма (и весьма дескриптивной в нашей стране) исторической феминологии, или истории женщин.

К настоящему моменту в зарубежной историографии уже не просто присутствуют тысячи работ по данной тематике, но и сложились отдельные научные школы, обосновывающие эвристический потенциал своих подходов к эмпирическому материалу. В этой главе мы намерены сосредоточиться на анализе исключительно тех исследований «родильной культуры», которые написаны антропологами и историками и число которых (по сравнению с социологическими и культурно-антропологическими работами) за последние сорок лет все же исчислимо.

История родов и родовспоможения в разных странах – тема, имеющая огромную историографическую традицию и никогда не уходившая со страниц исторических книг; однако с середины-конца 1970‐х годов публикации по этим вопросам буквально обрели второе рождение. Несомненно, это итог и следствие антропологического поворота самой исторической науки, влияние того нового импульса, который придала изучению данной темы невидимая научная революция – рождение женской и гендерной истории, гендерных исследований в изучении прошлого, гендерной антропологии. А они, в свою очередь, не родились бы без молодежной и сексуальной революции конца 1960‐х: именно со второй волной феминизма в мировую науку вошла концепция гендера (культурных проявлений половой принадлежности как основы социальной иерархии по признаку пола и критики мужской гегемонии), а вместе с нею в мир теоретического дискурса вернулась телесность и была реконструирована история сексуальности. Рождение направления «история родовспоможения» было следствием перечисленных процессов.

Родильные практики: от кросс-культурного сравнения к изучению исторических особенностей (1970–1980‐е годы)

Историки медицины и в США, и в Европе никогда не обходили вниманием историю акушерства, однако их исследования десятилетиями были сконцентрированы на изучении собственно научно-медицинских знаний, и в них игнорировался широкий социально-культурный контекст практик деторождения[3].

Новый ракурс исследовательского видения возник не ранее 1970‐х годов, а в некоторых странах Европы – в конце 1970‐х и начале следующего десятилетия. Именно тогда интерес к истории деторождения оказался связанным с «новой культурной историей» – историей эмоций и образов (имагологией), взрывом интереса к автобиографиям; он объединил уже не только и не столько врачей и акушеров, изучавших успехи своей науки, сколько историков культуры, антропологов, социологов и психологов, готовых исследовать не только достижения, но провалы, поражения и ложные пути в развитии интеллектуального знания[4]. Новый подход стал возможным благодаря успехам социальной истории медицины[5], рождению women’s studies в науках о прошлом и распространению идей третьей волны феминизма, легитимировавших женский социальный опыт как опыт отличный от мужского и к нему не сводимый[6]. Немаловажен был и общенаучный контекст возникновения новых идей: он характеризовался первыми сомнениями в правильности доминирования биомедицинской (технократической) модели родовспоможения и включал появление движения за естественные (домашние) роды. Вместе с тем, как ответ на сопротивление медицинского сообщества новым веяниям, возник концепт так называемой холистической модели родов[7].

Разработки историков оказались востребованы сразу множеством ученых, представлявших различные области научного знания, и исследователи прошлого отправились в архивы. Среди них было много женщин и тех, кто сочувственно относился к феминизму, равно как и к идее становления нового научного направления, определявшего место и роль женщин в гендерных системах как роль, зависимую от патриархатных институтов, кто старался выявить особенности эмоциональных режимов в обществах прошлого. Институционализация социальной и культурной истории деторождения подразумевала сбор фактического материала и его обработку методами социальной и культурной антропологии с привлечением методов женских и возникших как их часть материнских исследований (motherhood studies), истории и антропологии детства и девичества (girlhood studies), обещала обмен мнениями с адептами новой социальной истории, обновленной истории медицины, специалистами по истории повседневности и быта.

У истоков изучения социокультурной истории деторождения стояли культурные антропологи. Неслучайно во множестве современных работ упоминается прежде всего имя американки, этнографа Бриджит Джордан, которую ныне иначе как легендарной и не называют (недаром она получила престижную премию имени Маргарет Мид)[8]: сорок лет назад она положила начало кросс-культурному историческому исследованию истории родовспоможения в четырех разных культурах. Основываясь на многочисленных полевых наблюдениях, а также на интервью с беременными и роженицами, она рассмотрела историю и современное состояние родовспоможения у мексиканцев на Юкатане, голландцев, шведов и американцев, показав не столько сходства, сколько различия (даже в случае конфессиональных совпадений). Родильные практики, настаивала она[9], сильно меняются с течением времени, и современная биомедицинская модель родов – не более чем победа экспертного знания и особого типа социального контроля. Б. Джордан показала, насколько медикализированы роды в США на протяжении всего XX века, насколько полны сопереживания и соблюдения старых традиций роды у мексиканцев, как голландская культура из века в век подчеркивала и поддерживала естественность родильных процессов у женщин в своей стране (что сопоставимо с тем, как индивидуализированы с древности и по сей день роды у шведов).

Используя любимый Б. Джордан этнографический метод «включенного наблюдения», сопереживая тем, кого изучают, последовательницы этого американского этнографа поставили во главу угла создание истории родильной культуры, написанной от лица самих рожениц, прежде всего тех, с кем можно еще этот вопрос обсудить, а в случае, если речь шла об уже ушедших поколениях, – читая эгодокументы, автобиографическую прозу. Женский голос в истории (хотя бы и в истории такого связанного с женским социальным опытом феномена, как роды) был услышан. Критику старой технократической модели родов, которая превратила женщин в «хрупких инвалидов», стало возможным найти в работах последовательниц Б. Джордан – Ш. Китзингер, Б. Лозофф, Э. Мартин: все они позиционировали себя как сторонницы феминистской антропологии и биосоциального анализа культур деторождения[10]. Сами роды представали в их трудах важной кросс-культурной практикой, которая позволила глубже осмыслить женскую культуру прошлого, в том числе представить разрешение от бремени как модифицированный обряд перехода, характерный для традиционных культур, в который в прошлом весьма грубо и нежданно вторглось государство с его медицинским контролем над жизнью и смертью, а стало быть, и над рождением детей. Последняя из названных, Э. Мартин, обосновала тезис о том, что переход от традиционной культуры деторождения к биомедицинской привел к тому, что роженицы стали рассматриваться как «машины» по производству детей и бесправные объекты врачебных манипуляций. В то самое время, когда публиковали свои работы американские специалисты в области исторической и феминистской антропологии, в Западной Европе крепло научное направление, в центре внимания которого были довольно позитивистские по методологии исследования средневековой истории родовспоможения[11]. Однако это не была в полной мере обычная социальная история медицины: в контексте возникшей «исторической феминологии» (женской истории) авторам было важно не только реконструировать предметный мир акушерок прошлого, но и заставить зазвучать голос перепуганных рожениц, для которых каждое разрешение от бремени было равно прохождению смертельно опасного испытания. Среди авторов книг и статей по истории акушерства было немало женщин-исследовательниц, и они привносили в текст исследований собственную эмпатию.

Современница и единомышленница Б. Джордан, ныне не менее известная среди феминистских социоантропологов Энн Оукли[12], еще занимаясь социологией детства в 1960–1970‐е годы, обосновала значимость принципа эмпатии – то есть эмоционального сопереживания, «вчувствования» в любом феминистски ориентированном социологическом, социоантропологическом, историческом исследовании. Занимаясь социологией родов, она показала, насколько эффективен в изучении современной социологии родовспоможения метод прямого обмена мнениями с интервьюируемыми, и это перевернуло шаблоны традиционных техник сбора эмпирического материала[13]. Шокированы были и историки: возможно ли соотносить рассказанное в прошлом с собственным женским (и по сути современным) опытом? Однако экспертное мнение исследователей и просто обычных людей, живших в века минувшие, оказалось востребовано: социальные и культурные антропологи, описывая современную биомедицинскую модель родов и выделяя ее недостатки, терялись при поисках ответа на вопрос, когда, в каких странах и каким образом эта модель утверждалась, какие модели она сменила в разных социальных стратах и почему обрела абсолютную гегемонию в сфере деторождения. Как тут не вспомнить известное умозаключение Томаша Саса (американского психиатра венгерского происхождения): «Медикализация – это не медицина и не наука, это социально-семантическая стратегия, которая выгодна одним и несет угрозы другим»[14]. Неудивительно, что теория медикализации, привнесенная в работы историков И. Золой, Г. Розеном, П. Конрадом и получившая самый значительный резонанс, конечно же, благодаря М. Фуко[15], не могла не захватить и ту часть исторического сообщества, которая изучала историю и историческую антропологию родовспоможения.

В связи с этой темой в мировой историографии нелишне напомнить, что всего десяток лет назад в российской науке о медикализации никто не упоминал (причина тому – слишком явные коннотации между карательной психиатрией в СССР и инквизицией, позиционировавшей себя как борца за душевное здоровье общества). Ныне же, когда прежние идеологические путы сброшены, а распространение влияния медицины на все новые сферы общественной жизни, делегирование медикам полномочий решать вопросы, которые должны быть предметом внимания специалистов иных наук (а не только медицины), приобрело характер почти пандемии, термин получил прописку и в нашей науке. Психологи, культурологи, историки проявляют особый интерес к самому рождению этой социальной тенденции, к тому, как это происходило в прошлом и как идет сейчас процесс медикализации, определяется место этого процесса в социальной истории медицины.

У нынешних историков под медикализацией принято разуметь процесс втягивания разных социальных страт (обычно этот вектор направлен от обеспеченных и образованных социальных слоев и к низшим и неграмотным) в сеть так или иначе организованной (иногда и сразу государством) медицинской помощи[16], а вместе с ним – развертывания медицинского контроля над поведением индивидов. Трудно поспорить и с тем, что этот процесс есть разновидность функции контроля социального, наравне с религией, идеологией и правом. Он был и остается связанным с урбанизацией, индустриализацией, развитием бюрократии, а в сфере идеологической стал одним из проявлений победы рационализма[17].

Новая социальная история медицины, рождавшаяся четверть века тому назад, изменила акценты в исследованиях медицинского опыта прошлого: вместо формальной истории медицинского знания жизнеописаний выдающихся докторов в работах по истории врачевания появились размышления о путях трансформаций медицинских практик (в том числе и ошибочных, странных, основанных на ложных предубеждениях), о влиянии медицины на социальную жизнь и быт отдельных людей; появились истории врачебной помощи, написанные от лица самих пациентов или ими самими[18]. Так социальные историки медицины подошли к критике предшественников, которые изучали историю того же акушерства, игнорируя социокультурный контекст деторождения[19].

Оставалось сделать еще один шаг для обновления социальной истории врачебного знания: помимо изучения истории лекарских знаний и навыков, технической оснащенности акушеров и гинекологов, помимо осознания путей медикализации и влияния этого процесса на репродуктивное здоровье, нужно было еще и признать важность изучения изменчивой сферы людских эмоций – самих врачей, их помощников, но главное и прежде всего – тех, кто собственно даровал жизнь, рожавших женщин, а также тех, кто им в этом помогал.

Вот почему в культурной истории деторождения реально пионерской стала работа Ричарда и Дороти Вертц[20]. В фокусе их исследования оказался сложный процесс «денатурализации» и стандартизации родового процесса. По мнению этой супружеской пары историков, следствием медикализации стал плавный и почти незаметный переход родов и рожениц под абсолютный контроль врачей, a результатом этого перехода стала частичная или полная потеря роженицами особого «женского знания». Описываемое ими социальное явление они сравнивали с улицей с двусторонним движением, полагая, что каждый из участников родового процесса преследовал собственные цели: женщины стремились избежать боли, облегчить течение родов, обеспечить комфорт и удобства, в то время как врачи были ориентированы на повышение собственного авторитета и получение большей прибыли[21]. Этот механизм подчинения индивида медицине (в этом случае рожениц) был обусловлен, по мнению исследователей, обычным страхом больных или, точнее, страждущих, которые становились готовы к добровольному порабощению ради самоспасения и сохранения будущей жизни.

Разбираясь в многовековой истории родовспоможения, Р. и Д. Вертц положили в основу типологии отношение к слову врача[22] и выделили три периода: до конца XVIII века – существование естественной модели родов, когда культура деторождения была исключительно женским делом и роженица находилась в кругу «сестер», подруг и знакомых акушерок, из уст в уста передававших знания, выработанные веками; с конца XVIII до начала XX века – время интенсивной медикализации родов, превращения их в особое «социальное действие» и область медицинских манипуляций, осуществляемых под врачебным контролем; с 1920‐х годов до конца XX века – период абсолютной доминанты технократической, биомедицинской модели родов.

Предложенная типологизация тут же утвердилась в историографии. Уже в опубликованных в середине 1980‐х годов работах американки Джудит Левитт[23] и ее тезки из Великобритании Джудит Льюис[24], посвященных изучению истории деторождения в США и Англии соответственно, можно найти именно эту периодизацию. Обе исследовательницы уделили внимание не только области акушерских знаний, но и самих репродуктивных практик и, отдавая дань новым веяниям, спровоцировали интерес к эмоциональным переживаниям рожениц разных столетий.

История медицины конца XX века неуклонно смещала внимание и акценты с врачей на пациенток. Побужденные М. Фуко, ученые стали свободней вовлекать в свои исследования источники медицинского характера: отчеты медицинских обществ, истории болезней, научно-популярные книги по медицине, современные описываемым событиям, женские дневники и письма, на страницах которых женщины прошлого описывали свой опыт разрешения от бремени. Феминистски ориентированные авторы пытались увязать перемены, происходившие в женских телесных практиках (беременность, роды, грудное вскармливание), с изменением гендерного контракта и всей гендерной системы общества. Вот почему некоторым из авторов так важно было не просто реконструировать детали давно забытых ритуалов, но (как это призывала сделать Дж. Левитт, возглавившая к тому времени AAHM – Американскую ассоциации истории медицины) вписать историю детородных практик в историю повседневности и через них – в обычные исторические исследования[25].

На примере изучения истории родовспоможения и медикализации этого процесса стало возможным изучение механизмов социального контроля – процесса перехода контроля над родами от женской части общества к мужчинам-врачам, которые не могли ни толком прочувствовать все этапы этого биологического действа, ни оказать действенную психологическую помощь. Исследователь связывала историю медикализации родовспоможения, утверждение технократической модели родов не столько с прогрессом науки и технологий, сколько с господствовавшей патриархатной системой, которая (несмотря на все успехи женской эмансипации в политической и социальных сферах) не только не думала сдавать позиции, но и вытесняла женский опыт и знания из сферы наблюдения за женским репродуктивным здоровьем. Такой подход к истории науки был абсолютно новым, как и желание Дж. Левитт доказать, что медикализация родовспоможения, обеспеченная развитием европейского медицинского знания, в итоге превратила врачей-мужчин во всемогущих экспертов, спорить с которыми стало бесполезно.

Утверждение биомедицинской модели родов и, как следствие, перенос родов в стационары, которые стали считаться единственным легальным местом для деторождения, привело, конечно, к снижению материнской и младенческой смертности, облегчению страданий роженицы – этого никто не отрицал. Но именно с обращением к теме чувств и эмоций, с усилением позиций гендерной антропологии стало возможным заострить внимание на оборотных сторонах новой, технократической модели родов.

Одновременно с публикациями Дж. Левитт в те же 1980‐е вышло немало работ по истории деторождения, написанных с иных идейных позиций: их авторы не склонны были считать, что двухвековая история трансформации культуры деторождения привела женщину в «физическую тюрьму» (к потере контроля над собственным телом, зависимости от технологий и знаний врачей), а социальную систему – к углублению патриархата, гендерных асимметрий и социального неравенства (поскольку не все женщины имели равный доступ к медицинским технологиям). Так, в книге французского историка Жака Жели «Дерево и плоды» (1984)[26] та же социальная история родовспоможения была подана как история расширения научного знания, прогресс которого неизбежно ведет к общему социальному прогрессу. Однако сторонницы феминистской антропологии восприняли такие воззрения критически[27], полагая, что в контексте гендерных исследований в истории и антропологии раскрывать темы, связанные с историей женского тела, не опираясь на концепты и тезаурус этого нового направления (гендер, медикализация, социальный конструктивизм, биовласть, эмоциональный режим эпохи), уже нельзя[28]. Справедливости ради стоит отметить, что Ж. Жели собрал огромный материал по истории обрядов, миропонимания, по «истории чувств» и интимности в раннее Новое время. Сумев привлечь фольклорные источники, книги по знахарству, он создал классическое сравнительно-этнографическое исследование, проведя аналогию между культурой деторождения европейцев и их представлениями о природных и сельскохозяйственных циклах и ввел в научный оборот бесценный материал по этномедицине (использование целебных трав для стимуляции зачатия[29]). Как и большинство коллег, Ж. Жели полагал, что система родовспоможения, основанная на традиционных знаниях и навыках, «неизбежно сменилась» биомедицинской вследствие развития капитализма, рационализма и урбанизации. Именно так представлялась тема в публикациях немецких историков того же времени (и все они, как можно догадаться, были именно мужчины-исследователи)[30].

В те же годы на излете XX века в европейской и американской историографии появилось множество публикаций, авторы которых не столько центрировали внимание на истории проникновения в акушерство (и через него в массовое сознание) медицинского языка и стиля мышления, медицинских концепций и представлений, сколько реконструировали «историю акушерок»[31]. Историки демонстрировали непростые отношения между умелицами-повитухами, ставшими постепенно акушерками, и мужчинами-врачами и прослеживали эти отношения с конца XVIII века в контексте переноса родов из домашнего пространства в стационары (и, по сути, иллюстрировали процесс медикализации деторождения). Именно в это десятилетие ученые стали задавать непростые вопросы: кто определял поведение роженицы и в силу опыта мог научить их, как не опытные акушерки? Так почему же и как эти последние поддались напору обученных и образованных на медицинских факультетах мужчин-врачей, превратившись в «служанок» акушерской практики? Что было следствием этого растянувшегося на полтора столетия процесса? Те, кто придерживался феминистского подхода, настаивали на том, что в вину врачам-мужчинам можно ставить потерю женщинами собственного автономного опыта родов. Те, кто был далек от феминизма, видели в медикализации родов только солнце научного прогресса.

Изучение процесса медикализации деторождения (исследования 1990‐х годов)

1990‐е годы принесли с собой взрыв интереса к истории культуры деторождения ушедших столетий[32]. Расширилось тематическое и географическое разнообразие исторических исследований, чему немало способствовал междисциплинарный подход, заметнее стали методы, привлеченные из сопредельных дисциплин, новые источники. Особо усердствовали медиевисты[33] и новисты (специалисты по истории раннего Нового времени)[34]. В те же «гендерные 90‐е»[35] развернулись активные дискуссии между специалистами в области женской истории, социальными историками медицины[36], социальными и культурными антропологами, социологами медицины и филологами. Стоит подчеркнуть, что в то время как российская историография еще только подступала к этим темам, в европейской окончательно утвердились и стали доминирующими подходы феминистской антропологии, гендерной истории, опирающиеся на подходы социального конструктивизма. История родильной культуры давала как нельзя более обширный и внятный материал для реконструкции всех форм противостояния «традиционного» и приобретенного личностного опыта, равно как опыта «научного», то есть опирающегося на доказательные медицинские знания; патриархатных социальных институтов – и идей, связанных с гендерным равенством, женской свободой, репродуктивными правами женщин.

Как и прежде, весьма заметное влияние на исторические работы 1990‐х годов оказали исследования культурных антропологов, и в качестве самого выразительного примера можно выбрать публикации техасской ученой, специализацией которой как раз и является антропология репродукции, Робби Дэвис-Флойд. Уже не одно десятилетие она изучает символическую сторону практик, процедур и ритуалов, связанных с современными родами и родовспоможением[37]. В 1990‐е под ее редакцией вышла книга «Роды и авторитетное знание: кросс-культурные перспективы», в которой она объединила результаты исследований ученых-этнографов, антропологов, психологов, социологов и врачей, ведших свои наблюдения по схожему гайду (списку вопросов) в шестнадцати различных обществах и культурах[38], показав на практике результаты междисциплинарности в изучении родильной культуры и выявив (что упустила в свое время Б. Джордан) каналы формирования биомедицинской, технократической модели деторождения. В поле ee внимания оказался также непростой процесс «воспитания послушных рожениц» – социального конструирования поведения беременных и рожающих в различных культурах. Как убежденная сторонница гендерной антропологии, Дэвис-Флойд писала, что технократическая модель родов символизировала победу культуры над природой, но привела, как ни странно, опять же «к воспроизводству патриархата», в котором «женские тела стали рассматриваться в качестве слабых, требующих вмешательства биомедицинских технологий, созданных и контролируемых мужчинами»[39]. Социологи продолжили эту идею, размышляя об утверждении и укреплении политики социального контроля над женской репродукцией[40] – а сама Дэвис-Флойд убедительно являла в своих новых исследованиях, насколько сильно поражен сексизмом язык описания женских и мужских физиологических процессов, как сформировался и окреп концепт «женщина – машина по воспроизводству себе подобных»[41].

Историки меж тем обратили взоры на реалии прошлого, начав изучать социальное конструирование моделей поведения рожениц в разные эпохи, что и осуществлялось главным образом на материалах США и Великобритании. Они увязывали историю трансформаций родильных практик и контроля над всем временем до рождения ребенка, над женским окружением, над повитухами с историей роста научного знания, которым (как уже было доказано) слишком долго располагали главным образом мужчины, составлявшие подавляющее большинство обучающихся на медицинских факультетах. Появление женщин-врачей и особенно специалисток по женским болезням выглядело в перечисленных трудах того десятилетия истинной революцией, важным сдвигом не только в медицинской практике, но и в гендерных отношениях – отношениях господства и подчинения[42]. Расширялся круг привлекаемых источников, все чаще в публикациях использовались уже не только косвенные данные (описания из нарративов), но и документация, которой ранее пренебрегали (a она все же сохранилась), – свидетельства о рождении, лицензии на право акушерской деятельности, врачебные записки, медицинская статистика. В научный обиход также вошли ранее редко и случайно встречавшиеся, но специально выявляемые ныне описания акушерками своей практики.

Особое внимание к голосам акушерок Великобритании, работавших в середине XX века (1940–1970‐е годы) и помогавших разрешавшимся от бремени как раз в домашних условиях, позволило Джулии Эллисон опровергнуть доводы Э. Оукли об абсолютной потере автономности акушерской практики в прошлом веке[43]. Традиция (по крайней мере, в Англии и в обеспеченных социальных слоях) продолжала жить. И это социоантропологическое исследование (скорее социолога, чем историка) в известном смысле дополнили собственно исторические изыскания Адриана Уилсона, который тоже озадачился целью понять и проанализировать процесс медикализации родовспоможения в Великобритании и раскрыть пути активного проникновения врачей-мужчин в родильную комнату. В отличие от предшественниц, исследовательниц-феминисток (Дж. Донегэн, Дж. Доннисон и, скажем, своей современницы и соотечественницы М. Тью или француженки С. Бувале-Бутюри), считавших, что перенос родов в стационары не снизил рисков смертности и стал ответом не столько запросам рожениц, сколько стремлению врачей получить абсолютный контроль над процессом родов и увеличить прибыль от применяемых медицинских вмешательств[44], А. Уилсон был куда аккуратнее с выводами. Он спорил с теми, кто был убежден, что мужчины-врачи «агрессивно изгоняли» акушерок без надлежащего медицинского образования из родильных практик, последовательно показывая, как расширялись запросы и заинтересованность самих рожениц в привлечении врачей вместо малограмотных повитух[45]. Он связал процесс медикализации с общим повышением грамотности и культуры, объяснил выбор женщин, связав его с образовательным и социальным контекстами, прогрессом науки, десакрализацией научных знаний, касающихся тела, новым пониманием сексуальных запретов и предписаний[46]. В итоге медикализация родов предстала результатом обоюдного интереса врача и пациенток, а не итогом злонамеренного разрушения традиционной модели, основанной на «исключительном праве женского участия в женском деле»[47]. Следом Шарлотта Борст и Анжела Дензи заострили внимание на социальном аспекте того же процесса, продемонстрировав влияние социального расслоения на сохранность или утерю традиционности в родильных практиках[48].

Разрабатывая далее тему социального конструирования материнского и репродуктивного поведения, их взаимосвязи и связи с развитием хирургии в родовспоможении (речь об истории кесарева сечения)[49], педиатрией и валеологией в различные исторические периоды, историки все более углублялись в частные аспекты истории материнства[50], выделив из общего потока лишь те публикации, в которых речь шла собственно об истории родовспоможения, ритуалов и культуре родов.

Историк медицины Ирвин Лоудон задался целью изучить, основываясь на большом массиве медицинской статистики 1800–1950‐х годов, каким образом развитие научных знаний в области акушерства, внедрение новых медицинских технологий, перехода родов из домашнего пространства в стационары, обоснование врачами новых требований в отношении проведения беременности, питания, гигиены беременной повлияли в США, Великобритании, Австралии, странах Западной Европы на благополучный исход родов и на уровень материнской смертности[51]. Он пришел к выводу, что вопреки всем ожиданиям с начала XIX века до 1940‐х материнская смертность при родах существенно не изменилась. С его точки зрения, основной причиной высоких показателей смертности была родильная горячка. Уменьшить количество женских смертей при родах, по мнению исследователя, удалось не столько благодаря росту профессионализма врачей (и переходу от домашних родов к родам в стационаре), сколько благодаря внедрению антибиотиков. Кроме этого, И. Лоудон, анализируя показатели смертности в различных социальных группах, доказал отсутствие корреляции показателей смертности с социально-экономическим положением рожениц. Тем самым историк, опираясь на солидный количественный материал, подтвердил низкую эффективность внедрения медицинского знания в сферу деторождения, заостряя внимание на отрицательных последствиях медикализации и большую роль фармакализации родов. Соотечественница И. Лоудона, Сьюзен Вильямс, также описывавшая проблемы материнской и младенческой смертности, отметила значимость доступности медицинского образования для женщин разных сословий, что внесло существенный вклад в улучшение подготовки акушерок, развитие социальной поддержки беременных и молодых матерей со стороны благотворительных обществ и участниц женского движения начала XX века[52].

Вообще, тема медикализации буквально не сходила со страниц исследований по истории родовспоможения, поскольку однозначного ответа и решения, пользу она несла или вред, найти было все еще невозможно. Однако обобщение исторического материала и корректная компаративная аналитика привели лишь к выводу, что в связи с культурными и социальными особенностями этот процесс имеет и в настоящее время разную степень выраженности даже в схожих по уровню развития странах[53]. Споры вызвали к жизни исследования по истории акушерских знаний, написанные не столько историками, сколько клиницистами[54]. Последние – как представители врачебного сообщества – делали ставку на изучение истории применения конкретных медицинских техник, на введение в действие все новых акушерских инструментов и приемов (к чему можно отнести эмбриотомию, эпизиотомию, сменившие стародавние техники наложения щипцов, «поворота на ножку» и т. п.), но так или иначе во всех трудах по истории родовспоможения последних десятилетий присутствовало желание найти искомое соотношение пользы и риска в процессе медикализации и переноса родов из дома в стационары.

Женщины-историки, сочувствующие идеям феминизма, выстраивали в своих публикациях альтернативную версию женского исторического прошлого, настаивая на необходимости реконструкции истории родовспоможения в терминах гендерных иерархий и властных отношений, как поле непрекращающегося противостояния между женщинами (роженицами, повитухами) и мужчинами (врачами-акушерами). Опытные повитухи в их работах представали идеальными участницами холистической модели родов[55], при которых вторжение медицинских технологий было умеренным (начало XX века), роженицы же были психологически свободны и реализовывали естественную функцию воспроизводства без психологического и иного насилия, поскольку «оказание медицинской помощи наносит вред человеку только в том случае, если она организована неправильно или осуществляется недостаточно»[56].

История медицинской помощи как этнографическое описание предметов материальной культуры родовспоможения возникла как раз на гребне волны публикаций по истории медикализации. Работа Аманды Бэнкс оказалась в этом смысле буквально новаторской и захватывающе интересной даже читательницам, далеким от науки: она анализировала модификацию поз рожениц и предметов материальной культуры на примере стульев, столов, кресел для рожающих[57]. А. Бэнкс, в частности, убедительно доказала, что со времени изобретения акушерских щипцов (1723), считавшихся именно хирургическим инструментом, пользоваться которым повитухам как не имеющим хирургического образования воспрещалось, произошел тот самый перелом в истории родовспоможения, с которого женщины-помощницы в родильных практиках стали уступать место мужчинам, а «женский бизнес» – «акушерству как учебному предмету». Подробное описание исторических артефактов (книга снабжена богатым иллюстративным материалом – рисунки родильных кресел, стульев, ручек, поднимающихся и вращающихся деталей в лежаках и т. п.) позволило исследовательнице обосновать вывод о том, что буквально с начала XIX века в городских непривилегированных слоях начался сравнительно быстрый переход от естественных родов, где главными действующими лицами были роженица и акушерка, к медикаментозным родам с доминированием мужчин медицинской профессии. С развитием медицинских знаний и осознанием экономической выгоды от этих процедур (что и составляло тогда содержание процесса медикализации родов) рожающие женщины, действительно все еще часто умиравшие в момент родов от родильной горячки, стали восприниматься не как живые и здоровые будущие матери, а как больные, именно пациентки клиник, как «хрупкие инвалиды» (fragile invalids), требовавшие заботы, специфичных манипуляций и ухода. Однако обеспечить такой уход, нужный уровень дезинфекции и изолированности здоровых от больных тогдашняя медицина (как в Великобритании, так и в континентальной Европе)[58] не могла. А. Бэнкс реконструировала картину настойчивого проникновения мужчин в сферу женских практик, насильственного помещения беременных женщин из низших сословий в городские госпитали, откуда пациентки чаще всего старались просто сбежать, наполненные страхами перед мужчинами-стажерами (для которых они были просто «объектами изучения» и «опытными образцами»), дикой скученностью и отсутствием элементарной гигиены.

Историки, обращаясь к анализу трансформаций медицинских манипуляций в том числе и в такой области, как гинекология и акушерство, размышляли о взаимосвязи выявленных ими изменений с культурными сдвигами в социальной жизни. Вот отчего в любом исследовании по истории родовспоможения неизменно присутствовала тема акушерской помощи в момент телесной и душевной боли – то есть в широком смысле тема уменьшения чувствительности готовящихся родить и рожающих[59]. История апробации разных инвазивных методов «помощи» роженицам (от наложения щипцов до эпидуральной анестезии) оказалась поводом для острейших дискуссий, охвативших в 1990‐е годы не только историков медицины (среди них и собственно врачей)[60], но и социальных историков. Последние склонны были размышлять о путях гуманизации детородного акта на протяжении столетий, между тем как историки, опиравшиеся на записи акушерок и собственно рожавших, настаивали на том, что больница как место разрешения от бремени трактовалась тогдашними роженицами негативно: они настаивали, что там они чувствовали себя куда более беззащитными, нежели дома, в окружении родных[61]. Понятно, что история родов как биосоциокультурного явления, написанная актуальными или бывшими клиницистами, имела как плюсы (особенно в профессиональной оценке врачебных техник и инструментов, избегания болевого синдрома[62]), так и минусы: детали социальной истории этого явления, этнокультурные «привязки», внимание к индивидуальному и коллективному женскому социальному опыту – все это ускользало, оказывалось на задворках исследований и способствовало отправке самих трудов по теме родов и акушерства в область истории науки и техники, а вовсе не культурной и гендерной истории, истории идентичностей и коллективной памяти[63].

В ряду множества публикаций по истории «борьбы с болью» важно отдать должное отличной работе профессора-анестезиолога Дональда Кэтона, который написал историю применения анестезии в родовспоможении в самом широком социально-историческом и культурном контексте. Проанализировав большое число медицинских публикаций XIX–XX веков, начиная с первого применения эфира в родовспоможении в 1847 году (шотландским акушером Джеймсом Янгом Симпсоном) и вплоть до современности, обработав немалое число источников личного происхождения (женских автобиографий, врачебных записок и заметок, сделанных рядом с рожавшими женщинами) и все время пытаясь найти ответ на вопрос, отчего сами женщины часто отказывались и по сей день отказываются от обезболивания (которое с его точки зрения – абсолютное благо), вникнув в отрывки из произведений художественной литературы[64], он пришел к парадоксальному выводу: анальгезия в родовспоможении прежде всего служила утверждению авторитета врачебной профессии, а как следствие – примиряла женщин с необходимостью покинуть домашнюю кровать и отправиться в больницу, чтобы произвести на свет дитя. Истории внедрения данной практики (акушерской анальгезии) как практики символической для акушерства он придал большое значение, обосновав свой тезис о том, что родовая боль имела не столько физиологический, сколько глубокий социальный и культурный смысл. Широкое распространение анестезии и анальгезии, по мнению Д. Кэтона, стало возможно лишь тогда, когда произошла десакрализация родового акта, секуляризация сознания в контексте быстрого снижения авторитета церкви, которая защищала тезис о необходимости женщинам безропотно переносить родовую боль. «Появление анестезии – основа и исток революционных изменений в эмоциональном переживании родового акта», – считал он, показывая, что первый успех хлороформа не только был началом революции в фармацевтике (эфир сменился хлороформом, а последний сменил скополамин и т. д.)[65], но и включил множество психопрофилактических стратегий борьбы с болью, которые оказались в конце XX столетия тем самым «хорошо забытым старым».

Одной из новейших работ по истории обезболивания родового процесса является книга «Избавь меня от боли: анестезия и деторождение в Америке» Жаклин Вульф, доказавшей в своем исследовании, что культурные идеи и социальные нормы и особенно существовавшие предубеждения (которые было очень трудно побороть, в особенности те, что касались женского сексуального образования в XIX веке, которое почти начисто отсутствовало) «способствовали распространению анестезии в акушерстве даже в большей степени, чем технологические новшества»[66]. По ее мнению, врачи первой половины XIX столетия, начав использование хлороформа, неверно толковали смысл и переживание родовой боли. Они были убеждены, что рождение ребенка равно́ болезни женского организма и что обезболивание обеспечивает нужную комфортность произведения детей на свет. С досадной уверенностью они отрицали необходимость поддержки роженицы со стороны ее родственников и «сестер»[67], что привело к долговременному отдалению близких от рожающей женщины. Практики «отдаления», «исключения» утвердились в процессе медикализации на десятилетия, сопровождаемые отношением к поступающим в родильные дома женщинам как к «беспомощным», «уязвимым», «слабым», «открытым инфекциям», то есть отношением к беременности и родам как к патологии. Такое отношение и стало, по мнению Ж. Вульф, началом той практики родовспоможения, которая вначале обрела «вид конвейера», а как протест по отношению к ней возникло движение «за естественные роды» в 1970‐х годах в США. Это движение смогло переломить общемировую доминанту, чему начиная с 1980‐х стали активно способствовать усомнившиеся в технократической модели родов активистки женских движений[68]. Понятно, что женский страх перед родовой болью (и возможность ее избежать в обстановке больницы), делала главный вывод автор, был мощнейшим катализатором и ускорителем процесса медикализации всей жизни (а не только родовспоможения). В акушерстве же он привел к резкому и необратимому снижению авторитета повивальных бабок.

Последние в наименьшей степени имели отношение к контролю над рождаемостью с середины XIX века. Напротив, мужчины – врачи-акушеры – как раз получали образование, не только охватывавшее вопросы помощи в родовспоможении, но и дававшее знания, касавшиеся контрацепции. Изучение этой темы (история контрацептивных практик) тоже десятилетиями считалось частью истории медицины и лишь в последние полвека заинтересовало социальных историков, демографов, историков медицины, так что тема приобрела характер мультидисциплинарной, рассматриваемой в широком социальном и культурном контексте, учитывающем гендерные режимы обществ и их изменения, социальный статус женщин и демографическую политику государства. Э. Макларен, Д. Кричлоу, Т. Макинтош, Э. Чеслер, Дж. Броди, Л. Риган, Дж. Ридл[69], обратившись к истории контрацептивных практик, убедительно разъяснили, как была связана их легализация и с развитием женской эмансипации, рационализацией женской репродуктивной функции, и с революционным процессом автономизации деторождения от сексуальной жизни, как они расширили и обогатили индивидуальный сексуальный репертуар. Эта тема особенно интересовала американских историков, так как борьба американок (и в частности знаменитая для истории этой борьбы М. Сэнгер) за легализацию контрацепции была драматичнее, чем у их европейских сестер. Европейские законы были куда либеральнее американских, и для реконструкции истории женских репродуктивных прав в США особенно ценными были не столько медицинские материалы, сколько автобиографические свидетельства. В частности, Джанет Броди, восстанавливая историю борьбы американок за их репродуктивные права (право планировать число беременностей и избавляться от нежелательных) с середины XIX до второй половины XX века, убедительно показала неисчерпанные резервы ранее никем не изучавшихся дневников замужних женщин среднего класса, подробно описывавших интимные отношения с мужьями и практики предохранения[70]. Подход Дж. Броди тематизировал самостоятельное изучение эмоциональных переживаний женщин, связанных с репродуктивным поведением, что было подчеркнуто (в частности) в коллективном исследовании по истории репродукции – фундаментальной коллективной монографии «Деторождение. Меняющиеся идеи и практики в Британии и Америки с 1600 г. по настоящее время», изданной в 1995 году под эгидой Института истории медицины в Лондоне[71] и подведшей итоги изучению сюжета на материале англоязычных источников.

Новые сюжеты в изучении культуры деторождения в 2000‐е годы

В 2000‐е годы интерес к изучению культуры деторождения прошлого во взаимосвязи с широким социальным контекстом продолжал расти[72], концентрируясь все чаще вокруг процессов перехода от естественных родов с применением традиционных практик к биомедицинской модели деторождения. Исторические аспекты все чаще давали не только научное оправдание существования проблемы, но и конкретный «опорный материал». Концептуальную же основу создавали концепты медикализации (как скорейшего и иной раз неуправляемого проникновения медицины в социальную жизнь и, в частности, во все вопросы, связанные с репродукцией) и биовласти[73]. Скажем, историк медицины Филлис Бродски настаивала на том, что с тех пор, как роды были перенесены из домашнего пространства женщин в больницы, женщины потеряли больше, чем рассчитывали[74]. Она критически отзывалась о современных практиках акушерства, считая их противоестественными.

Новшеством стал анализ практик деторождения в контексте изучения женской истории, женской телесности, идеалов женственности и мужественности. В частности, Дж. Левитт обратила внимание на тему присутствия и соучастия мужей в родах их жен, показав, что в множестве культур мужчины традиционно присутствовали, а не изгонялись подальше от рожающей женщины. В своей легкомысленно названной книге «Дайте место папе: путешествие из комнаты ожидания в родильную палату»[75] она справедливо упрекнула историков, изучающих историю деторождения, в игнорировании описаний и исследований мужских (отцовских) ролей и странном безразличии к истории удаления отцов от родового процесса. С ее точки зрения окончательно это явление проявилось на рубеже 1940‐х годов, когда на волне мощнейшей медикализации родов возникло стремление обеспечивать высокий уровень стерильности родильных палат. Историю борьбы отцов за возвращение к своим рожающим женам из специальных залов ожидания (которые в США именовали «аист-клубы») в родильные палаты в 1970‐е (опять-таки речь о следствиях молодежной и сексуальной революции конца 1960‐х – начала 1970‐х годов) она именует даже «революцией отцов»[76]. Действительно, с этого времени можно говорить о существенной трансформации гендерной системы и о развитии холистической модели родов.

Сопоставляя давно ушедшие эпохи и сравнительное недавние (XX век), английский профессор истории медицины Хилари Мерланд исследовала еще один, долгое время ускользавший, аспект в истории деторождения, материнства и женской истории XIX века – проблему послеродовой депривации женщин, их депрессий и психических расстройств, которые часто в прошлом и являлись причиной инфантицида[77]. Убежденная феминистка, сторонница подходов социального конструирования гендера, Х. Мерланд объяснила рост числа опасных девиаций в материнском поведении прошлого жесткостью моделей социального конструирования идеальной женственности и материнства. Вплоть до середины – конца XIX столетия она не обнаруживала столько резких и требовательных социальных запросов по отношению к материнскому поведению. Возросшее же число их в указанное время и частая невозможность им следовать, в особенности женщинам из бедных социальных групп, обострила, с ее точки зрения, проблему инфантицида. Это было время особых «экспертных» советов женщинам, так что с подачи гинекологов и акушеров репродуктивные функции женщин (беременность, роды, послеродовое состояние, менструация) стали постепенно рассматриваться как отклонение от здорового состояния, а в начале XX века вообще в качестве патологии, требовавшей постоянного медицинского контроля и вмешательства. По мнению не только Х. Мерланд, но и других исследователей[78], этот факт обусловил отрицательное воздействие медикализации на положение и роль женщины в обществе.

Феминистски ориентированный подход в зарубежной историографии (особенно и прежде всего англоязычной) способствовал возникновению интереса к репродуктивной политике и репродуктивным практикам в самом широком смысле этих понятий[79]. Рационализация репродуктивного поведения все чаще представала в исследованиях как реальное выражение женской социальной свободы, а способы ограничения рождаемости – как средство обоснования женщинами собственной идентичности. История контрацепции вышла за рамки медицины, став одной из важных проблем социальной истории – истории освобождения женщин от мужского диктата в частной жизни[80]. Внимание историков вновь, на очередном витке, привлекли самые ранние эпохи, практики родовспоможения и контрацепции в Средневековье (М. Грин, Ш. Ховард, М. Фисселл, Х. Такер, Д. Шэфер)[81]. При ограниченности числа письменных источников в ход пошли источники визуальные и предметы материальной культуры (гравюры, живопись, предметы домашнего обихода), а также фольклор – баллады, анекдоты, памфлеты, записи на полях молитвенников, старинные лечебники и медицинские инструкции. Трансформацию взглядов обычных людей относительно репродуктивных функций женского и мужского организмов, сексуальной культуры и всей политики воспроизводства исследователи скрупулезно вписывали в историю культуры и ментальностей, обнаруживая тесную связь между типами гендерных режимов и влиянием церкви. Медиевисты, изучая типику родовспоможения в Средневековье, признали за акушерками того времени особую роль во всей гендерной системе общества[82] (и не случайно в те далекие эпохи остро стоял вопрос о возможном их участии – с позволения церкви – в акте крещения новорожденных). С другой стороны, столь же острым был вопрос появления мужчин-врачей и мужчин-священников в родовой комнате[83]. Женщины-исследовательницы решительно опровергли прежние утверждения историков о том, что в Средневековье роженицы старались терпеть боль при родах, следуя христианским заветам, показав, что при отсутствии современных средств анестезии помощью роженицам были психотерапевтические методики и так называемая природная магия.

Интерес к переживанию боли и вообще переживаниям как таковым, связанным с беременностями и родами, стал ориентиром для немалого числа историков начала XXI века[84]. Анализ эмоций рожениц помогал в изучении гендерных асимметрий в обществах прошлого, уточняя механизмы деприваций всего женского и ассоциируемого с женским, ведь боль, страдания, страх могли быть рассмотрены как категории исторически изменчивые, имеющие конкретные культурные проявления[85]. Преодоление пренебрежения самих исследователей к изучению женских переживаний актуализировало новый взрыв интереса к эгодокументам, источникам личного происхождения, художественным автобиографическим зарисовкам. Новый исследовательский ракурс привлек к анализу женской субъективности филологов. Их скрупулезное внимание к женским нарративам позволило углубить представления об изменениях в социальном восприятии культуры деторождения от Нового времени к Новейшему, поставить субъективные переживания матерей во главу своих исследовательских стратегий. Так, профессор Иллинойского университета (США) Элисон Берг, основываясь исключительно на женской автодокументалистике 1890–1930‐х годов, обосновала тот тезис, что ускорившийся темп жизни, постоянно возраставшие требования к женщине как к личности, работнику и всё успевающей матери породили (по крайней мере среди американок) особые «гонки материнства» (mothering the race), что определило содержание жизненных стратегий сразу нескольких поколений женщин, страдавших от слишком больших социальных ожиданий[86]. Вновь, но уже с позиций отображения в текстах переживаний самих рожающих женщин, обрели значение автобиографические повествования акушерок о собственной акушерской практике[87]. Исследования историков неожиданно оказались востребованными прогрессивно мыслящими врачами и социальными психологами, ставящими задачу помочь современным женщинам в преодолении кризисов идентичности.

Расширились и географические рамки исследований. Практики деторождения в отдельных странах Западной Европы и Канаде все чаще сравнивались с тенденциями развития культуры деторождения в США и Великобритании, которые выступали в качестве классических[88]. Например, в Канаде мощный импульс изучению темы был дан возникновением научной «Ассоциации по изучению материнства» (ныне она именуется «Материнская инициатива в исследованиях и в общественном участии» – The Motherhood Initiative for Research and Community Involvement, MIRCI)[89]. Настало время подведения итогов, о чем свидетельствовал выход в свет нескольких обобщающих публикаций по истории акушерских и гинекологических знаний прошлого[90], а также активная популяризация темы в СМИ (в том числе в форме научно-популярных фильмов для ведущих каналов телевидения)[91].

История деторождения в России как объект социальных и гуманитарных исследований

История деторождения – неотъемлемая часть социальной истории России. Без нее картина женской истории, женского быта и повседневности, равно как и история русской медицины, ее социальной антропологии и социологии, не полны. Именно история деторождения, подкрепляя демографическую картину прошлого, позволяет проследить преемственность в развитии идей, практик, норм поведения больных и здоровых в давно ушедшие и в недавние времена. Считаясь междисциплинарной, она вызывает интерес в западноевропейской и американской историографии у огромного круга специалистов социально-гуманитарного знания: этнологов, социологов, социальных антропологов, демографов, историков. С 1970‐х годов исследования родильной культуры за рубежом пережили методологический поворот, вызванный внедрением гендерной теории, успехами социальной истории медицины, повседневной истории, феминистской антропологии[92]. Он выразился в проблематизации новых тем (эмоциональное переживание родов, сравнительная характеристика практик родовспоможения в различных культурах и обществах, контроль над рождаемостью, медикализация повседневной жизни и противостояние традиционного и профессионального знания, положение и права женщин в больничных учреждениях), заставив аккумулировать новые знания из новых источников. На волне этого интереса обнаружился всплеск внимания к эгодокументам (преимущественно женским), визуальным источникам (от картин и фотографий до мелких зарисовок, видео и проч.), к необычным для историка массивам фактического материала вроде отчетов родильных отделений, a вместе с ними – и к картам беременных и рожениц.

Деторождение перестало быть частью истории медицины и стало рассматриваться в широком социальном контексте, позволившем анализировать социальное конструирование женского поведения, устанавливать границы влияния и неявные области господства патриархатных установок и стереотипов, увязывать репродуктивную политику государства и власти с проблемой гендерных ролей и гендерных идентичностей. Чтение статей и книг, написанных зарубежными авторами, которые выявили значимость истории родовспоможения для изучения истории культуры, заставило нас обратиться к анализу российской историографической ситуации и задаться вопросами: насколько актуальна эта тема для российского социально-гуманитарного знания? Какие методологические подходы и источники используются исследователями? Удалось ли и нашим исследователям совершить переход от истории медицины и традиционной истории акушерства к истории деторождения в России в широком социальном контексте?

Ставя такую исследовательскую задачу, мы ориентировались на междисциплинарный сравнительно-исторический подход и были нацелены на анализ максимально широкого круга работ – исторических, этнографических, социологических, так или иначе связанных и с историей медицины. Наши исследовательские задачи были направлены на выявление основных тенденций в изучении культуры родов в прошлом России и на определение присутствия или отсутствия тенденций, характерных для западноевропейской и американской историографии. Таких попыток до нашего обращения к теме в российской историографии не предпринималось, и мы полагаем, что наши результаты могут быть полезны и российским, и зарубежным историкам медицины, социологам и социальным антропологам.

Родовспоможение – предмет этнографических и историко-медицинских исследований (1860–1917 годы)

Междисциплинарность исследовательских рамок была заложена еще в трудах ученых досоветского времени. Обращение к историко-демографическим сюжетам всегда предполагало косвенную проблематизацию и темы родовспоможения как в этнографических, так и в историко-медицинских трудах. Каждому из направлений были присущи свои предметные области и набор источников. Этнографы считали своим долгом описать практики традиционного родовспоможения, наблюдаемые ими в сельской среде, ведь страна была «лапотной»[93]. Их интересовало влияние народной культуры различных регионов России на своеобразие ритуалов, связанных с деторождением. Родинный обряд выступал неотъемлемой частью изучения обрядов жизненного цикла. В одном из первых исследований, посвященном изучению родинной обрядности, И. И. Срезневский показал устойчивость языческих верований, их большее, нежели установок христианской традиции, влияние на сферу деторождения. Исследование основывалось на анализе церковных книг и результатах этнографических наблюдений автора в различных регионах России. Этнографы уже тогда понимали, что «смысл и истинное значение отдельных родильных обрядов и верований выясняются сравнительным изучением их у различных народов земного шара»[94].

Именно русские этнографы XIX века разработали программу полевых исследований родинных обрядов. Скажем, знаменитая анкета В. Н. Харузиной включала 256 вопросов и содержала сбор сведений по восьми разделам: бесплодие и отношение к незаконнорожденным, беременность, родины, присутствующие на родах лица, уход за младенцем, смерть младенца или матери, имянаречение и крещение, «чудесные рождения». Этнограф стремилась «отыскать корни обряда»[95]: понять выбор родинного места, ритуала кувады как сопереживания, смысл манипуляций с плацентой, возможностей применения на родах тех или иных растений, истоки различных табу и процедуры «правки» ребенка.

Трудно переоценить первичные выводы тех пионеров этнологической науки, выявивших общее и особенное в обычаях родовспоможения в различных культурах и обществах, их смелость в обращении к таким табуированным темам, как представление о «нечистоте» родильницы, культивируемом религиями мира, или, напротив, о пользе для психосоматического состояния женщины магических практик (ведь это шло вразрез с укреплявшейся в своих позициях профессиональной медициной)[96]. С высоты сегодняшнего дня можно точно сказать, что подход В. Н. Харузиной был новаторским. Полтора столетия назад она писала о том, как важно «проникнуть во внутренний мир исследуемой группы», – тема, рожденная мировой социологией столетием позже[97]. Она была убеждена в перспективах исследовательской работы именно женщин-этнографов (на это же указывала О. П. Семенова-Тян-Шанская, долгое время изучавшая быт крестьян Рязанской губернии[98]) – и тем опережала массу выводов и призывов современной западной гендерной антропологии. И В. Н. Харузина, и О. П. Семенова-Тян-Шанская прямо подчеркивали, что женщинам-исследовательницам, ввиду их половой принадлежности, легче получить «доступ к интимной стороне жизни женщины», а мужчины-этнографы в силу невозможности получить нужную информацию просто опустят ee в своих описаниях. В работах этих первых российских женщин-ученых, увлекавшихся этнографическими описаниями, можно найти немало указаний на то, как осуществлять практики, ныне именуемые включенным наблюдением, глубинным интервьюированием, обе они писали о необходимости не сухого и абстрагированного сбора материала, a о сопереживании респонденткам, необходимости «соучастия» и эмпатии со стороны исследователя[99].

В начале ХХ века российская наука пополнилась публикациями по истории профессионального акушерства, причем подготовлены они были представителями медицинского сообщества[100]. Они изучали деятельность родильных отделений, приютов, клиник, акушерских кафедр, скрупулезно накапливали источниковый материал (отчеты различных учреждений, делопроизводственную документацию, фотодокументы). Автором первого «Краткого очерка по истории акушерства и гинекологии в России» стал врач В. С. Груздев. Как практикующий специалист, он немало помог складыванию институциональной истории родовспоможения, выделил в ней периоды и этапы от «нарождения русского акушерства» в конце XVIII века и периода доминирования иностранцев до середины XIX века, завершая возникновением «ясной национальной окраски» российского родовспоможения в начале XX века, когда «полное развитие» акушерской науки стало сопоставимо с западноевропейским. Под «интенсивным ростом» он понимал увеличение числа пациенток, улучшение медподготовки врачей, расширение их знаний[101].

Общим направлением исследований стало противопоставление клинического акушерства в повивальных институтах и родильных приютах при воспитательных домах примитивным домашним практикам. Лишь в труде известного акушера-гинеколога Д. О. Отта не было подтекста превосходства: скрупулезно описав развитие профессиональных знаний русской акушерской науки, он сумел найти способ довести научные знания до практикующих акушерок с большим опытом работы[102]. Российские врачи, хорошо знакомые с западноевропейской научной литературой, активно опирались на сравнительный подход, убежденные, однако, в преимуществах развития акушерской науки в России[103].

Несмотря на существование условной границы между историко-медицинскими и этнографическими исследованиями и очевидное противостояние научного и народного акушерства, врачи обращали внимание на роды у крестьян. И если первый русский профессор «бабичьего дела» Н. М. Амбодик-Максимович в конце XVIII века призывал придать забвению опыт деревенских повитух, считая его опасным[104], то через столетие доктор медицины Г. Е. Рейн, напротив, указывал на возможность извлечения полезных сведений из опыта народных врачей[105]. Земские врачи-акушеры, далекие от городских больниц, оказывавшие услуги на дому и потому знакомые с интимными подробностями крестьянской жизни, часто становились собирателями этнографического материала[106]. В научных работах им удавалось совмещать как официальные статистические источники, так и этнографические сведения. Таковы труды психолога, педиатра, педагога и благотворителя Е. А. Покровского[107]. Он создал направление историко-антропологических исследований, нацеленных на адаптацию крестьянского опыта в родовспоможении и микропедиатрии. Эти подходы, забытые в советское время, объединили тех, кто активно привлекал полевой материал этнографов. Сам Е. А. Покровский опирался на рассказы священников, которые охотно описывали ему практики крестьян своего прихода, да и сам он собирал (в прорисях) материально-вещной мир народного родовспоможения, первым описал практики крестьянок, связанные с вынашиванием плода и сохранением женского здоровья. В сельской России тогда доминировало народное акушерство, к роддомам относились предубежденно, доверяли повитухам[108]. Иное дело – город. С начала ХХ века медико-антропологические исследования стали проводиться и там. Авторы заметили перемены в репродуктивном поведении горожанок: их раннее половое созревание, сокращение рождаемости, детности семей, бо́льшую свободу в применении медицинских способов контроля рождаемости[109].

Исследовательская ситуация 1920–1990‐х годов: демографическая и социологическая перспективы

Пертурбационные факторы, влияющие на рост населения (Первая мировая и Гражданская войны и революция) повлияли на рост числа исследований, анализирующих способы повышения рождаемости. Вектор их резко изменился: этнографическое изучение родовспоможения не просто отошло на второй план, но было отринуто, сама тема переброшена из сферы историко-культурной в исключительно медицинскую. Робкую связь медицины и гуманитарного знания стали обеспечивать (и то не сразу) социодемографические и социологические работы, нацеленные на фиксацию тенденций в приросте населения в связи с изменениями социальной и семейной политики.

Особое значение приобрела институциональная история советского родовспоможения, призванная обосновывать успехи советской системы здравоохранения и противопоставлять «ужасное прошлое» «прекрасному настоящему». О родовспоможении отныне говорили только в контексте охраны материнства и младенчества. Авторами работ были исключительно врачи, считавшие, что объективную историю медицинских учреждений может написать только врач. Подход этот, наметившийся еще в дореволюционной историографии, на десятилетия сформировал дисциплинарные рамки: историко-медицинские темы, в том числе и тема родовспоможения, были изъяты из истории культуры, быта и традиций.

Для работ по истории акушерства стала типичной описательность, предмет исследования состоял в изложении прогрессивного развития отдельных медицинских учреждений. Родовспомогательные заведения представлялись частью системы Охматмлада (лечебный отдел губздравотделов, ответственный за охрану материнства и младенчества)[110]. Исследователи обосновывали превосходство советского акушерства над зарубежным; опыт дореволюционной России подвергали сомнению, а если к нему и обращались, то чтобы описать его негативные стороны (пережитки). Высокую младенческую смертность в царской России связывали с недостатком родильных стационаров и отсутствием профессиональных акушерок[111]. Работа благотворительных организаций оценивалась как дилетантская, не решавшая проблем охраны здоровья женщин и детей всей страны. Оценки работ врачей зависели от их лояльности советской власти и включенности в советскую систему здравоохранения. При численном доминировании исследований по истории акушерских кафедр, а также биографий акушеров прошлого[112], в 1950 году была сделана попытка очертить целостную историю родовспоможения в СССР. Ee предпринял врач М. Ф. Леви, честно заметивший, что развитие акушерства как науки «не может быть отождествлено с практикой оказания родильной помощи», так как история акушерства «не является историей родовспоможения в тесном смысле слова»[113]. В его труде тоже не было новых материалов, и нацелен он был исключительно на доказательство успехов медицины в СССР. Критерием же успешности все так же считалось снижение уровня материнской и младенческой смертности при отсутствии реальных цифр. Родовспоможение вне клинических структур он именовал «пыткой», акушерскую помощь на дому до 1917 года объявил «зачаточным периодом истории акушерства»[114]. Как врач, он критически оценивал возникающую «индустрию абортов», но не ставил вопроса о репродуктивных правах женщин и доступности контрацептивов для защиты женского здоровья.

Со времен принятия закона 1936 года, исключившего свободное право женщин на избавление от нежелательной беременности, тексты по истории советского родовспоможения стали еще более идеологизированы и нацелены на обоснование превосходства советской власти в деле создания новой системы здравоохранения[115]. Авторы хвалили успехи советского акушерства, используя исключительно статистику роддомов и женских консультаций (чаще всего фальсифицированную). Реальное положение дел с репродуктивным поведением женщин в СССР замалчивалось. В то время как в США после Второй мировой войны появились первые книги в защиту естественных родов и медленно, но все же росла популярность минимального вмешательства в процесс деторождения, в СССР старались придерживаться практик, сложившихся еще до войны и нацеленных на полный врачебный контроль поведения женщин от первых признаков беременности до разрешения от бремени. И если в США и Европе в то время увидели свет исследования сексуальности Кинси, давшие женщинам лучшие представления об их репродуктивной системе, в СССР такой литературы было днем с огнем не сыскать. О родах и подготовке к ним из года в год писалось в специальном разделе книги «Домоводство»[116]. Лишь к 1960–1970‐м годам, когда статистические данные стали относительно приемлемыми и сопоставимыми с европейскими (хотя и отстающими от показателей материнской и детской смертности за рубежом), получили импульс публикации историко-демографической и социологической направленности, анализирующие в том числе и предвоенные десятилетия[117].

Как и ранее, тема деторождения рассматривалась в советской науке лишь в контексте демографических терминов брачности, рождаемости, плодовитости, этнографы анализировали и описывали в основном крестьянское прошлое и мало обращались к современному состоянию дел. Любые количественные данные абсолютизировались, собирать полевой материал (глубинные интервью с роженицами и акушерками) никто еще не начинал. Узнавая из западных публикаций новейшие методики обработки количественных показателей, советские демографы и социологи ощущали себя выполняющими государственный заказ: они анализировали тенденции прироста и убыли населения и старались объяснить причины негативных демографических тенденций. Советский социальный эксперимент давал многочисленные основания анализировать приобретения, полученные матерями в условиях системы социалистической охраны материнства, отрицательные же последствия внедрения клиницизма на пути неоспоримой и порой насильственной медикализации жизни и быта рожениц, равно как процессов, связанных с родовспоможением, в тогдашней литературе не обсуждались.

Оценки историков и этнографов, их публикации о сложившихся традициях и практиках социологи не включали в свои исследования. Экскурсов в историю не делалось, или они были формальными, анализировалось лишь текущее состояние советской системы родовспоможения. Но вопреки такой тенденциозности исследований и доминированию ориентации на «политически верную» линию именно в рамках историко-демографических исследований 1970‐х годов удалось раскрыть новые сюжеты. Исключительным по значимости не только для социологов, но для историков и этнографов стал по этой причине научный сборник «Брачность, рождаемость, смертность в России и в СССР», изданный в 1977 году под редакцией А. Г. Вишневского. Этот выдающий научный проект объединил труд социологов, экономистов, демографов, a отчасти и историков. Инициатор проекта, А. Г. Вишневский, опираясь на большой объем статистической информации, пришел к выводу о формировании «нового типа рождаемости» в пореформенной России, и характеризовался он повышением брачного возраста, сокращением числа детей в расчете на одну женщину, ростом числа незаконнорожденных. Впервые социолог указал на существование новой практики в интимной жизни россиян до революции (использование контрацептивов, понизивших показатель числа рождений). Он же первым попытался вычислить степень распространенности противозачаточных средств, применяя анализ динамики «незаконных рождений» по десятилетиям[118]. В социально-антропологическом исследовании городской жизни дореволюционного периода М. В. Курмана также отмечалось существование практик предохранения от беременности у горожанок[119]. Новаторским же стал подход Б. Н. Миронова, попытавшегося воссоздать социально-психологическую модель демографического поведения русского крестьянина в XIX–XX веках. В своем исследовании он одним из первых совместил объективные (статистические) и субъективные (личного происхождения) источники при анализе мужской и женской фертильности, впервые ввел в оборот в исследование такого рода фольклорные материалы и совсем до этого не известные нашей науке свидетельства врачей. Б. Н. Миронов старался подчеркнуть «публичность» межличностных отношений на селе, традиционализм демографического поведения россиян. Он также выделил как новые для ХХ века тенденции в практиках крестьян (если говорить именно о фертильности) – повышение брачного возраста и увеличение числа незамужних женщин.

Значительный разрыв между отечественной и зарубежной наукой стал острее ощущаться именно с 1970‐х годов, когда западная социология и этнология сделали большой скачок в сторону модернизации гуманитарного знания, породив новые направления исторической, медицинской и феминистской антропологии, валеологии, истории повседневности. История деторождения оказалась представлена во множестве полидисциплинарных исследований как многомерный процесс со множеством сюжетных линий, что вызвало к жизни необходимость анализа новых источников (особенно эгодокументов, устной истории), использование новых научных методов (качественной социологии и этнометодологии в том числе). В нашей медицинской литературе история деторождения все так же продолжала приравниваться к истории акушерства, редколлегии исторических и социологических журналов статьи на эту тему не принимали и сразу отправляли их в «Вопросы истории естествознания и техники» или какое-нибудь медицинское издание.

Влияние антропологического поворота, гендерной теории на развитие темы 1990–2010‐х годов

Изучение родовспоможения и родильной культуры получило импульс к развитию в условиях новой методологической ситуации начала 1990‐х. Антропологический поворот в истории, основные концепты теории социального конструирования гендера, представления о множественности способов реконструировать социальное и историческое прошлое (и их несводимости к «единственно верной» марксистской концепции) позволили исследователям-гуманитариям обратиться к изучению тем, связанных с репродуктивным поведением населения. Особую роль в этом сыграли пионерские исследования И. С. Кона по истории детства, гендерных стереотипов и сексуальной культуры[120], новые подходы и методики к изучению сексуальности как части репродуктивного поведения, предложенные гендерными историками (Н. Л. Пушкарева), социологами (С. И. Голод), историками повседневности и фольклористами (А. Л. Топорков, Т. А. Агапкина). Облегчение контактов с зарубежными коллегами позволило начать переосмысление всей истории родильных практик. В 1990‐е годы наблюдался мощный всплеск этнографических и историко-антропологических исследований. Основываясь на полевых экспедициях, этнографы собирали многочисленные устные истории, позволившие изменить устоявшиеся представления в том числе о советской женской повседневности (Т. А. Листова, Т. Ю. Власкина, Д. А. Баранов). Они привели убедительные факты сохранения практик традиционного родовспоможения с участием сельских повитух даже в середине XX века[121].

Открытие «железного занавеса» дало возможность зарубежным культурным антропологам изучать российскую повседневность. По инициативе профессора Индианского университета (США) Дэвида Рэнсела в 1990‐е годы было организовано исследовательское бюро по изучению женской повседневности в российской глубинке. Д. Рэнсел принимал непосредственное участие в этнографических экспедициях в Поволжье, собирая многочисленные интервью. Он использовал новую методику поколенческого анализа, показав с ее помощью, как воспроизводились и трансформировались практики, связанные с материнством, как под влиянием общественно-политических условий, тягот советского колхозного быта утверждалась идеология строгого регулирования рождаемости при сохранении многократных абортивных практик. Он описывал сложность колхозного быта женщин, работавших во время беременности, рожавших и вновь выходивших в поле, воспитывавших детей в круглосуточных яслях во имя безотрывного изнуряющего полевого труда[122]. Метод глубинных интервью о том, «чего нельзя доверить бумаге», примененный Д. Рэнселом, не раз позже использовался российскими исследователями повседневности сельских женщин[123].

Между тем не без влияния именно зарубежной социальной антропологии в России стали появляться исследования, авторы которых по-иному осмысляли всю культуру родов и впервые решились обратиться к исследованиям их именно в городской среде. Ученые наконец-то стали меньше интересоваться институциональными преобразованиями (открытием роддомов, консультаций), равно как этапами развития экспертного знания в области акушерства и гинекологии, и наконец-то поставили в центр своих исследований интерпретацию поведения и переживаний родильниц и их родственников. Незаметно, но необратимо в науке произошел методологический переворот, о необходимости которого писал десятилетием раньше американский историк медицины Р. Портер. «Фокусировка на враче чревата значительными искажениями, – предупреждал он, – ведь в медицинском взаимодействии двое участников – доктор и больной»[124]. Так наконец пациентки – a именно так именовали в медучреждениях родильниц, рожениц – попали в исследовательский фокус гуманитариев. Социальных антропологов заинтересовали особенности поведения и самоощущения женщин внутри больничного пространства, формы взаимодействия между ними и врачами, речевые образы и способы говорения (дискурсы) о родовспоможении, символика родового и постродового периода.

Новаторскими для отечественной историографии стали поэтому работы питерского этнографа Т. Б. Щепанской[125]. Ей удалось выйти за пределы исключительно этнологических методик и подходов. Активно использовав собственный антропологический опыт, выступая в качестве объекта и субъекта изучения («носительницы традиции и ее исследователя»), Т. Б. Щепанская продемонстрировала возможность соотносить современные родильные практики с традиционными обрядами переходного цикла. Ее научный опыт оказался привлекательным для тех, кто шел следом и проявил живой интерес к изучению современной родильной культуры. Этнографы чаще стали рассматривать родовспоможение в качестве особого обряда и элемента городской культуры, анализировать его символические проявления, описывать вербальные (высказывания беременных, рожениц, врачей) и визуальные (одежда, специальные предметы, фотографии) выражения культуры родовспоможения в прошлом и настоящем[126].

Своеобразной кульминацией в социально-антропологическом изучении родинного обряда стал круглый стол «Повитухи, родины, дети в народной культуре» (1998), проведенный в недавно созданном тогда на базе Историко-архивного института Российском государственном гуманитарном университете. По результатам круглого стола позже, в 2001 году, вышел научный сборник «Родины, дети, повитухи в традициях народной культуры»[127]. Авторы рассматривали родильные практики в пределах традиционных культур в качестве одного из обрядов переходного цикла, в результате которых происходило не только рождение ребенка, но и символическое «рождение матери», нового женского статуса со своими правами, привилегиями и ответственностью.

Существенное переосмысление феномена родильной культуры можно было в 1990‐е годы наблюдать и в работах по истории повседневности и исторической этнографии. Эти перемены были связаны с освоением российскими историками гендерного подхода к анализу эмпирического материала. В исторических исследованиях «женской темы» повседневность русской женщины впервые была оценена в категориях власти и безвластия в рамках патриархальной культуры, различных форм зависимости, которые ею воспроизводились, впервые был собран материал по истории контрацепции, проанализированы традиционные для русской культуры способы повышения фертильности женщины и мужского репродуктивного здоровья, определено место роженицы в культуре и повседневном быту средневековой Руси[128]. Н. Л. Пушкарева обосновала новые методологические подходы, связанные с введением в научный оборот источников, созданных женщинами, дала импульс применению гендерно-чувствительных методов их обработки. Женская субъективность, женские переживания материнства, амбивалентность отношения женщин к частым родам стали под ee пером полноценным предметом научного изучения. Благодаря начатым Н. Л. Пушкаревой и А. Л. Топорковым исследованиям по истории русской сексуальной культуры были сняты многие табу на сюжеты, связанные с женской телесностью и репродуктивными женскими функциями[129].

Меняющееся отношение к теме сексуальности, к проблемам домашнего насилия, отказа от детей и инфантицида, половой социализации, ухода за телом и отношения к здоровью (в том числе репродуктивному) порождало новые направления для научного поиска. Под влиянием их легитимации историки повседневности, изучавшие быт самых известных деятелей русской культуры и даже императорских особ, перестали обходить молчанием интимные подробности их частной жизни. В частности, в работах И. В. Зимина и А. Н. Боханова при описании деталей жизни императорской фамилии впервые нашли освещение такие вопросы, как беременность императриц, роды в царской семье, самостоятельное грудное вскармливание в семьях русской элиты, взаимоотношения с кормилицами, нянями, уход за грудными детьми, формирование педиатрической службы для лиц высшего эшелона власти и императорской фамилии[130]. Интерес к жизни не только трудовых слоев, но и дворянства вызвал к жизни защиту диссертаций по истории дворянской повседневности: их готовили те, кто продолжал направление, намеченное Н. Л. Пушкаревой, и собирал материал по истории родовспоможения в ранние эпохи[131]. Одновременно шло переосмысление и советской повседневности через такие категории, как история телесности и сексуальной культуры[132].

Новые векторы в изучении репродуктивного здоровья продемонстрировали и отечественные социологи, чей выбор тем был очевидно увязан с наметившимся участием в международных проектах, что раньше было почти невозможным. Можно сказать, темы подсказывали зарубежные коллеги. В частности, новозеландский экономист и социолог Моника Фонг, обратившись к изучению изменений в репродуктивном поведении россиянок, их семейных ролей, дала оценку их отношению к материнству и абортам. Ee выводы о репродуктивном здоровье россиянок были неутешительными (оно ухудшается), ею же была отмечена сдержанность респонденток в оценке материнских ролей, положительное отношение к абортам[133]. В 1990‐е годы социальный антрополог Мишель Ривкин-Фиш (Университет Кентукки, США), проведя исследования здравоохранения в России, предложила рассматривать репродуктивное поведение как ключ к пониманию ряда социальных и политических процессов в постсоциалистическом государстве[134], в частности – к трансформациям в государственном управлении, политическим изменениям. Представительницам Санкт-Петербургской социологической школы (А. А. Темкиной, Е. А. Здравомысловой, Е. А. Бороздиной, В. Сакевич), продолжившим идти этим, намеченным зарубежными коллегами, путем, удалось честно рассказать о том, что ранее не могло быть опубликовано. Они доказали в своих публикациях, что советская репродуктивная культура была репрессивной и пренебрежительной по отношению к желаниям женщин, отличалась низкой сексуальной просвещенностью, широким распространением криминальных абортов, агрессивностью акушерства, многочисленными случаями парафилических расстройств[135]. Впервые за полтора столетия изучения репродуктивного поведения и деторождения исследователи стали отдавать предпочтение качественным методикам, позволившим сделать видимыми проблемы женской повседневности, которые влияют на принятие решений о количестве детей в семье, на область мотиваций, гендерной идентичности. Клиническое акушерство в СССР и в России стало рассматриваться ими в категориях патологизации, как область не только улучшения заботы о здоровье женщин, но и определенных лишений, особенно в области психологической поддержки. Помимо этого, социологи созданной и возглавленной ими в Европейском университете Санкт-Петербурга научной школы сделали предметом специального изучения формирование «абортивной культуры» в советский период, которая предстала необычным и вынужденным, но часто используемым приемом «женского освобождения» от навязанных правил и социальных обязательств. Этакратический гендерный порядок в сфере репродукции, считали Е. А. Здравомыслова и А. А. Темкина, обернулся зависимостью женщин от медицинских учреждений, превращением их из активных участниц предродового и родового процессов в «хрупких пациенток», a само деторождение как нормальный этап в жизни женщины – в страницу истории ee болезней. Прошло много лет, и эти исследования российских социологов 1990–2000‐х годов, изучавших репродуктивное поведение россиянок, вызвали особый интерес на Западе. В 2015 году отдельный выпуск известного международного журнала Europe-Asia Studies был посвящен именно итогам исследования этой темы[136]. Привлечение женских автодокументальных источников позволило по-иному взглянуть на проблемы, традиционно относимые в нашей науке к истории медицины. Беременность, роды, послеродовая повседневность стали рассматриваться не в медицинских терминах, а в социокультурных, в их гендерном измерении, позволяя анализировать представления о маскулинности и фемининности, определять гендерные режимы эпох. Стали изучаться особенности родильных ритуалов не только у крестьян, но и у дворян, купцов, мещан, и авторы анализировали как раз контаминации устоявшихся народных практик и нового научного (медицинского) знания[137].

Интерес историков повседневности к теме, связанной с родовспоможением в различные исторические периоды, воплотился в работе научной группы по изучению родильной культуры в истории России в Институте этнологии и антропологии РАН (2016). Женщины-историки, сторонницы гендерного подхода к анализу прошлого, взялись за «вписывание» важной страницы женской повседневности, годами обходимой молчанием в отечественной исторической науке и выталкивавшейся в область истории медицины.

Впервые историческому анализу был подвергнут феномен медикализации деторождения, показавший, что закрепление медицинских ярлыков за нормальными процессами в жизни женщин имело социальные последствия. Авторы многолетнего проекта пришли к выводу о том, что обычные для женщин предродовые и послеродовые состояния стали определяться и рассматриваться как медицинские, попадая из сферы культуры в сферу влияния и власти врачей и медперсонала. Позитивным следствием этого стала лучшая, чем столетие назад, диагностика женских болезней на всем российском пространстве, которые стали скорее предотвращать и легче лечить. Отрицательным следствием медикализации был латентный и кажущийся необратимым процесс наделения врачей и медицины слишком большим социетальным влиянием в тех вопросах, в которых они не всегда компетентны, превращение всех рожениц – в пациенток; процесс закрепления за родами клинического (a не домашнего) пространства, в котором окончательно победили врачи, задвинув в область субъективного риска всех повивальных бабок (именно в этих, обесценивающих их практический опыт, терминах). Особой темой стало для социальных антропологов все связанное с эмоциональными переживаниями вокруг темы родовспоможения, в том числе вопрос о традиционности/исключительности и новационности участия мужчин (мужей) в психологической помощи женщинам во время родов[138]. Исследовательская группа вовлекла в научный оборот новые источники: записи рожениц (в том числе с современных родительских сайтов), «родительские дневники», карты родильных и гинекологических отделений, историко-медицинскую литературу[139]. Привлекая подходы и методы феминистской антропологии и социологии, обращаясь к историко-медицинским темам (акушерские операции, контрацепция, клиническое родовспоможение, плодоизгнание), они старались вывести эти сюжеты за пределы институциональной истории медицины, показывая перспективы рассмотрения тем в широком социальном контексте, включая работу с такими концептами, как женская идентичность, эмансипация, социальное неравенство, гендерные статусы и роли, идеалы женственности, образ сознательного материнства. Помимо вклада собственно в гендерную этнологию, эта исследовательская позиция способствовала продвижению слабо развитого до того в России направления социальной истории медицины.

На фоне работы коллег-гуманитариев и привлечения ими новых исследовательских подходов представители медицинского сообщества оказались в стороне от ревизии темы истории родовспоможения. Врачи продолжали публиковать статьи исключительно по институциональной истории акушерской практики, научного знания и клинического акушерства. Их интересы были избирательны и весьма фрагментарны: история кафедр, роддомов, становление клинического акушерства в отдельных местностях[140]. Новые источники они привлекали крайне мало, упор делался на опубликованные. Главной обобщающей работой (вполне вписанной в этот ряд) стала диссертация Е. И. Данилишиной, охватившая период с XVIII до начала XX века. В ней содержалась все та же генерализация фактов по истории развития научного знания, были явлены все те же традиционные подходы, заложенные столетие назад, а выводы ни в чем не противоречили выводам советской историографии, в которой родовспоможение выступало как элемент в системе защиты материнства и младенчества[141].

* * *

Подводя итоги рассмотрения трудов предшественников, стоит в первую очередь обратить внимание на общий антиэссенциалистский дискурс всех без исключения рассмотренных зарубежных исследований: с позиций неопатриархатных установок такая тема, как история родовспоможения, просто не могла быть поставлена. Рассмотрение родовспоможения как акта и процесса помощи реализации «природного предназначения» женщины никогда бы не сделали это направление исследований реально междисциплинарным и самостоятельным в науке: для этого нужен был феминистский взгляд на женскую историю.

Социальная и культурная история деторождения, возникшая на стыке наук, благодаря развитию гендерных исследований, антропологии родов, социальной истории медицины была направлена не на восстановление новых страниц истории медицины, акушерской практики и фармакологических знаний, а на реконструкцию новых страниц истории женского социального опыта и женских переживаний в условиях гендерного порядка мужского доминирования. Исследователи истории родовспоможения вскрыли важнейшие механизмы трансформации родов, переход их от естественных, характеризовавшихся существованием особого «женского пространства», множественностью традиционных знаний и практик, к биомедицинским с абсолютным доминированием врачебного контроля и экспертного знания и, наконец, к утверждению холистической модели, предполагавшей умеренность внедрения врачебных манипуляций, относительную свободу роженицы, соучастие членов семьи. Представители нового междисциплинарного направления выявили много деталей и противоречивых последствий медикализации, фармакализации и анальгизации родов в исторической перспективе, поэтому их выводы оказались востребованными социологами медицины, этнологами и медицинскими антропологами. В процессе изучения истории родильной культуры было показано влияние важнейших социальных, экономических и культурных процессов на область женской репродукции, лабильность ролей и взаимодействий всех участников родового процесса: роженицы, членов ее семьи, повитухи, акушерки, врача или врачей. Западноевропейские, американские, канадские историки убедительно доказали неоднозначное влияние абсолютного медицинского контроля не только на сферу женской репродукции, но и в целом на область женской культуры и женской идентичности. Благодаря тем, кто изучал такую, казалось бы, частную тему женской истории, как история родовспоможения, гуманитариям стало очевидно, что доминанта экспертного знания есть обычная разновидность функции социального контроля, изучение механизмов которого никогда не утратит актуальности.

Нынешние авторы по-прежнему огромное внимание уделяют ранним страницам женской истории, а в ней – истории практик разрешения от бремени, сопоставляется социальная и духовно-психологическая роль повитухи в родильных ритуалах разных народов, тщательно описываются эмоциональные переживания рожениц, влияние религиозных доктрин на культуру деторождения[142]. Гендерные историки уделяют теме женского социального «сестринства», объединений на основе взаимопомощи, особое внимание[143], противопоставляя ей настойчивость попыток мужчин взять контроль над родовспоможением в свои руки (законы о «чрезвычайном крещении»[144], о кесаревом сечении, всегда предполагавшем выживание младенца, даже если это влекло за собой смерть матери)[145]. Критический запал таких публикаций, написанных острым пером феминисток, нацелен на возвышение значения все еще малоизученной (зато отлично репрезентированной в визуальных искусствах) женской телесности, рационализации сексуальности, защиты и умения отстоять приобретенные женщинами в XX веке репродуктивные права и свободы[146].

История деторождения в России за более чем полуторавековую историю своего самостоятельного существования прошла сложный путь закрепления места не только в естественно-научном, но и в социогуманитарном знании. Она брала начало в этнографическом изучении народных практик (в середине XIX века) и развивалась преимущественно как историко-медицинская (история экспертного знания и формирования медицинской инфраструктуры). В советский послевоенный период она получила развитие в демографических и социологических исследованиях, так как отвечала на запрос государства, заинтересованного в изучении путей повышения рождаемости и плодовитости. Однако лишь в 1990‐е годы специалисты в области социально-гуманитарного знания – историки повседневности и этнографы, социальные антропологи и историки медицины, социальные и гендерные историки – смогли доказательно обосновать значимость проблемы социокультурных и этнических традиций деторождения в текущих социальных процессах России, наметить пути сочетания наработанного веками (и имеющего этнокультурное своеобразие в разных уголках Российской Федерации) и обретенного новейшим научным знанием, в том числе в области социальной психологии.

Несмотря на всю свою демографическую значимость, тема эта – как доказал анализ новейшей литературы – все еще остается на периферии списка приоритетных исследовательских направлений, хотя в ней имманентно содержатся ответы на вопрос о формах противостояния навязчивому наступлению медицинского знания с ТВ-экранов и из социальных сетей, усилению социальной власти представителей медицинского сообщества. Притом, что сами врачи проявляют досадную ригидность мышления и отказываются учитывать наработки гуманитариев (привлекать новые источники, раскрывать иные сюжеты, использовать тезаурус гуманитарных дисциплин), доминирование описательных исследований и нехватка аналитических работ с широкими обобщениями в области истории деторождения обедняет российскую науку и мешает включенности в общеевропейские и мировые исследования репродуктивной культуры. В то же время анализ литературы по истории деторождения имеет пропедевтическую ценность для понимания феномена медикализации, проникновения в массовое сознание медицинского языка, стиля мышления, возрастания зависимости рожениц и обычных людей в целом от медицины и врачей, намечает способы внесения корректив в процессы нормального социального взаимодействия врачей и обычных людей.

Решительной ревизии традиционной истории деторождения в последнее десятилетие способствует гендерная теория и антропологический поворот в исторических исследованиях. Новые социальные историки России, историки повседневности, женской и гендерной истории предложили рассматривать родильную культуру в широком социальном контексте, смещая акценты с изучения «институтов» и «науки» на «историю пациентов». Они обозначили новые аспекты, ранее считавшиеся второстепенными, a ныне приобретшие огромную значимость: взаимодействие между врачами и обратившимися к ним за помощью, между санитарками и акушерками (повитухами) и мужчинами-врачами, тему мужского контроля и женского социального опыта, лишений и положительных следствий внедрения клинического родовспоможения. Зародился междисциплинарный диалог, выраженный в создании научных коллабораций с зарубежными исследователями аналогичных тем. Новые сюжеты заставили заново перелопатить архивы, обнаружить и освоить новые источники; особое значение приобрели женские эгодокументы, медицинские карты беременных и рожениц, устные истории (глубинные интервью), интервью с врачебным персоналом.

Глава II

Родильный обряд в женской автодокументалистике в XVIII – середине XIX века: традиции и вестернизация

«…на вечное свое несчастье, я, кажется, беременна…»: отношение к периоду беременности

Изучение российской модели репродуктивной культуры способствует пониманию национального варианта традиционного общества, политики воспроизводства народонаселения, механизмов символической передачи культурных традиций. Родины, родильная обрядность и представления – один из устоявшихся предметов этнологического изучения[147]. Вместе с тем родильный обряд, широко трактуемый современными фольклористами и этнографами как временной континуум, включающий в себя беременность, предшествующие ей элементы свадебной обрядности, роды и весь период младенчества[148], по признанию тех же специалистов оказался менее исследованным в сравнении с другими ритуалами жизненного цикла, например, свадебным и погребальным[149]. Это касается в первую очередь традиционных культур и современной городской культуры. Среди называемых причин такой историографической асимметрии – «наружная неброскость», «некоторая таинственность» родин[150].

Применительно к дворянской культуре XVIII – середины XIX века родильный обряд до недавнего времени[151] вообще не изучался, поскольку данная проблематика, считавшаяся прерогативой этнографов, не попадала в поле зрения историков, а этнографы, в свою очередь, как и в случае с девичеством[152], не интересовались дворянством, не маркируемым ими в качестве носителя традиционной культуры. Однако если отдельные аспекты девичества (альбомные стихотворения, чтение барышни) все-таки затрагивались литературоведами и культурологами, то антропология беременности и родов дворянок[153] до 2010‐х годов не проблематизировалась и не исследовалась. В рамках истории частной жизни и исторической феминологии основное внимание уделялось вопросам материнского воспитания и отношения к детям[154].

Исследовательские задачи изучения родин в контексте междисциплинарного синтеза истории повседневности, исторической этнологии и гендерной истории сводятся к тому, чтобы выявить то, как дворянки переживали и воспринимали «свой» и «чужой» опыт беременности, родов и обращения с младенцами; определить место родильного обряда в системе обрядов жизненного цикла дворянской женщины и мире женской дворянской повседневности; проанализировать проявление и закрепление в ситуациях беременности и особенно родов механизма социальной, в первую очередь патриархатной, иерархизации. Важно понять, как опыты беременностей, родов, материнства сказывались на конструировании идентичностей дворянских женщин, на способах позиционирования себя в частном и публичном пространствах.

Источники по истории дворянского родильного обряда скупы, фрагментарны, рассредоточены, часто завуалированы и требуют от исследователей собирать их в буквальном смысле «по крупицам». Достаточно редко упоминания о беременности и родах встречаются в письмах и дневниках, чаще в мемуарах, косвенные сведения могут быть извлечены из имущественных и родословных документов. Гендерная специфика переживаемого опыта в этом случае самым непосредственным образом отразилась на информативности субъективных источников. Авторы-мужчины большинства мемуаров не уделяли внимания беременности и родам ближайших к ним женщин. Лишь в редких случаях, когда их тексты заведомо не предназначались для публикации или, по крайней мере, отдавали дань соответствующей канонической традиции формальной адресации воспоминаний о произошедшем, пережитом, увиденном и услышанном собственным детям, а не сторонним читателям (например, «Записки» М. П. Загряжского[155]), они не только обращались к таким сюжетам, но и вообще воспроизводили картину повседневной и частной жизни[156]. В данной главе анализируется то, что в рамках семиотического подхода этнографы и фольклористы называют «текстом роженицы»[157]. «Текст новорожденного» – предмет отдельного специального исследования.

Беременность и фертильность. Беременность в структуре родильного обряда не только один из существенных периодов, но и в силу протяженности во времени и возобновляемости в течение жизни женщины особое состояние, составлявшее своего рода антропологический контекст[158] социального существования представительниц высшего сословия российского общества. В отличие от «бесписьменной» репродуктивной культуры крестьянства, дворянки, еще реже дворяне, начинали включать упоминания о беременности в свои автодокументальные жизнеописания, что позволяет судить о появлении рефлексивного отношения к ней и, если не медикализации, то придании ей большего значения в индивидуальных жизненных сценариях[159].

В XVIII – середине XIX века, как и в доимперский период[160], состояние беременности составляло неотъемлемую часть женской повседневности. Если у дворянской женщины не было явных проблем со здоровьем, она, находясь в браке, беременела постоянно на протяжении всего репродуктивного возраста. Некоторые дворянки рожали по пятнадцать[161], девятнадцать[162], двадцать[163] раз, и даже, как жившая в Тверской губернии Агафоклея Полторацкая (?–1822), двадцать два раза[164]. Современным женщинам такое трудно представить (о мужчинах и не говорим). Дворянки демонстрировали максимальную репродуктивную активность, если судить об этом исходя из заключений культурных антропологов. Задаваясь вопросом, «сколько за всю жизнь детей может родить одна женщина», С. А. Арутюнов и С. И. Рыжакова отвечают: «максимум 15–20, на самом же деле еще меньше»[165]. Примерно столько же «оптимизма» заключено в утверждениях зарубежных исследователей. Например, культуролог Алин Руссель (Aline Rousselle) полагает, что «современная женщина, выходящая замуж в двадцать четыре, способна выносить семь или восемь детей, если она кормит своих младенцев, или десять и даже пятнадцать, если не вскармливает»[166].

Когда же в ведомственной документации, в родословных или имущественных документах дворянской семьи, в мемуарах фигурировали два-три ребенка[167], это, как правило, означало выживших и достигших взрослого состояния детей. Отождествлять их с общим числом пережитых женщиной в течение замужества беременностей было бы неубедительно, за исключением случаев раннего прекращения брака в результате преждевременной смерти одного из супругов[168], болезни или раздельного проживания.

Так, мемуаристка Н. Н. Мордвинова сообщала о гибели прадеда во время первой же беременности своей прабабушки:

В 1700 году, в феврале месяце, он (Иван Тимофеевич Мордвинов. – А. Б.) женился на Авдотье Степановне Ушаковой. В том же году, при Петре Великом, пошел против шведов и был убит 19‐го ноября на штурме при взятии города Нарвы. Прабабушка моя, Авдотья Степановна, осталась молодою вдовою. По прошествии двух месяцев у нее родился единственный ее сын, Семен Иванович, в 1701 году, января 26-го[169].

Анастасия Васильевна Сарычева, урожденная Мацкевичева (?–1846), бывшая фрейлиной великой княжны Марии Павловны, в счастливом браке (1804–1831), заключенном по взаимной любви, с адмиралом Г. А. Сарычевым (1763–1831) родила только двух дочерей: Елизавету (1809) и Екатерину (1811)[170]. У нее были проблемы со здоровьем, в частности, до июня 1808 года, как установил биограф ее мужа А. И. Алексеев, она «серьезно болела: у нее отнялась правая рука; она и письма писала левой рукой»[171].

Княгиня Варвара Ивановна Италийская, графиня Суворова-Рымникская, урожденная княжна Прозоровская (1750–1806)[172], от брака (1774–1784) с А. В. Суворовым (1730–1800) родила дочь Наталью (1775) и сына Аркадия (1784). Но даже ее десятилетнее замужество едва ли укладывается в понятие традиционного «совместного проживания» супругов по причине частого и длительного отсутствия мужа из‐за выполнения служебных обязанностей и нахождения на театре военных действий. Окончательному разрыву предшествовали временный разрыв с июля 1779 по апрель 1780 года и церковное примирение[173]. Помимо свойственных Суворову в быту «странностей»[174], что, в принципе, отвечало духу времени, по выражению П. А. Вяземского, «оригиналов-самородков»[175], [176], семейные ценности, как явствует из его «Автобиографии», в которой он ни словом не обмолвился ни о том, что был женат, ни о том, что имел двоих детей[177], [178], не входили в число важнейших приоритетов его жизни, хотя его отношение к дочери-институтке и заслуживает отдельного упоминания[179]. Характерная деталь – окончательный разрыв с мужем произошел, когда В. И. Суворова была на шестом месяце второй беременности. Как и позднее у А. П. Керн, прекращение неудачного десятилетнего брака и рождение последнего в этом браке ребенка у В. И. Суворовой произошло в один год. У А. П. Керн же было только три дочери – Екатерина (1818), Анна (1821) и Ольга (1826) – от брака (1817–1826) с Е. Ф. Керном благодаря тому, что она все-таки сумела оставить нелюбимого мужа[180].

Далее мы приведем лишь некоторые выборочные данные, учитывающие разные хронологические, территориальные, статусные, имущественные, возрастные характеристики и позволяющие составить некоторое представление о количестве переживавшихся дворянками беременностей. Даже при менее экстремальных, чем названные выше, цифрах (15, 19, 20, 22) их обычное число (6, 7, 8, 9, 10, 11, 12) также производит впечатление. В то же время, ориентируясь на содержащиеся в источниках сведения о количестве выживших детей, следует понимать, что речь при этом идет о минимальном числе подтвержденных беременностей. Всего же реальных беременностей могло быть больше даже приводимых здесь вполне внушительных цифр за счет поправок на неудачные беременности и умерших в детстве детей.

Новгородская помещица Домна Тимофеевна Ахматова в первой половине XVIII века, будучи второй женой отставного капрала лейб-гвардии Конного полка Василия Артамоновича Ахматова, родила в браке (?–1750) с ним 1 дочь и 5 сыновей[181]. Осташковская помещица Марья Федоровна Суворова, урожденная Болкунова, во второй половине XVIII века в браке с Евграфом Васильевичем Суворовым родила 3 дочерей и 3 сыновей[182]. Жившая в Петербурге и Вышневолоцком уезде Тверской губернии Софья Сергеевна Манзей, урожденная Яковлева (? – после 1873), в первой половине XIX века в браке с Николаем Логгиновичем Манзеем (1784–1862) родила тоже 3 дочерей и 3 сыновей[183]. В это же время ее невестка вышневолоцкая дворянка Надежда Логгиновна Рыкачева, урожденная Манзей, в браке со Степаном Семеновичем Рыкачевым родила 5 дочерей и 1 сына[184]. Петербургская дворянка и новгородская помещица Поликсена Степановна Стасова (1839–1918) в третьей четверти XIX века в браке с Дмитрием Васильевичем Стасовым (1828–1918) родила «шесть человек детей», из которых мемуаристка Е. Д. Стасова (1873–1966) «была пятым ребенком в семье»[185].

Помещица Холмского уезда Анна Челищева в конце XVII века родила в браке с Иваном Осиповичем Челищевым 7 сыновей[186]. По словам Екатерины II (1729–1796), в конце 1752 года придворная дама «Чоглокова оставалась въ Петербурге родить последняго седьмаго ребенка своего. Разрешившись дочерью, она приехала… в Москву»[187]. Тверская дворянка Екатерина Ивановна Апыхтина, урожденная Милюкова, во второй половине XVIII века в браке с надворным советником Иваном Афанасьевичем Апыхтиным родила 2 дочерей и 5 сыновей[188]. Тогда же вышневолоцкая помещица Анна Афанасьевна Елманова, урожденная Максимова, имела в браке с Андреем Ивановичем Елмановым 3 дочерей и 4 сыновей[189]. Тамбовская, саратовская и рязанская помещица Марья Ивановна Лихарева, урожденная Чаплыгина (?–1849), в первой половине XIX века родила в браке с Федором Степановичем Лихаревым (1784 – после 1849) 3 дочерей и 4 сыновей[190]. Жившая в Псковской губернии Прасковья Александровна Вульф-Осипова, урожденная Вындомская (1781–1859), родила в двух браках 4 дочерей и 3 сыновей[191].

Московская дворянка Екатерина Васильевна Фонвизина, урожденная Дмитриева-Мамонова, названная сыном-комедиографом «матерью чадолюбивой», в первой половине XVIII века в браке с Иваном Андреевичем Фонвизиным, которому приходилась «второй супругой», родила «восьмерых детей» – 4 дочерей и 4 сыновей[192]. Еще одна жительница Москвы княгиня Анна Евгеньевна Оболенская, урожденная Кашкина (1778–1810), будучи «второй супругой» князя Петра Николаевича Оболенского, произвела на свет «8 человек детей» – также 4 дочерей и 4 сыновей[193]. По упоминанию москвички М. А. Волковой (1786–1859), некая Толстая, урожденная Кутузова, в 1812 году имела «восемь человек детей»[194]. Дворянка Смоленской губернии Екатерина Ивановна Мальковская во второй четверти XIX века родила в браке с Константином Ильичом Мальковским (1796–?) 5 дочерей и 3 сыновей[195].

Жившая в Вышневолоцком уезде Тверской губернии Прасковья Ильинична Манзей, урожденная Языкова (1761–1818), в последней четверти XVIII века в браке с Логгином Михайловичем Манзеем (1741–1803) родила 5 дочерей и 4 сыновей[196]. Тульская и тамбовская помещица Пелагея Петровна Лихарева, урожденная Быкова, в конце XVIII – начале XIX века в браке с Николаем Андреевичем Лихаревым также родила 5 дочерей и 4 сыновей[197]. Дворянка Новоторжского уезда Тверской губернии Екатерина Михайловна Аболешева в первой четверти XIX века в браке с Нилом Васильевичем Аболешевым родила 5 дочерей и 4 сыновей[198]. Жившая в Воронежской губернии Екатерина Иосифовна Станкевичева, урожденная Крамер, в первой половине XIX века в браке с Владимиром Ивановичем Станкевичем родила 4 дочерей и 5 сыновей[199]. Одна из дочерей П. И. Манзей, Прасковья Логгиновна Абаза, жившая в Москве, в браке с Аггеем Васильевичем Абазой (1782–1852) родила с 1817 по 1834 год 3 дочерей и 6 сыновей[200].

Тверская дворянка Вера Николаевна Апыхтина, урожденная Бешенцова, в первой половине XIX века в браке с Николаем Александровичем Апыхтиным родила 7 дочерей и 3 сыновей[201].

Жившая в Новгородской губернии Наталья Ивановна Мордвинова, урожденная Еремеева (1733–1795), в браке с Семеном Ивановичем Мордвиновым (1701–1777) родила «одиннадцать человек детей»[202]. Жившая в Новоторжском уезде Тверской губернии Варвара Александровна Бакунина, урожденная Муравьева (1792–1864), в браке с Александром Михайловичем Бакуниным (1768–1859) родила с 1811 по 1824 год 5 дочерей и 6 сыновей[203]. Дворянка Рязанской губернии Варвара Александровна Лихарева, урожденная Астафьева (1813–1897), в браке с Александром Михайловичем Лихаревым (1809–1884) родила с 1836 по 1855 год 6 дочерей и 5 сыновей[204].

Афимья Ивановна Данилова, урожденная Аксентьева (конец XVII века – 1759), мать мемуариста М. В. Данилова, в первой половине XVIII века в браке с Василием Гурьевичем Даниловым родила «двенадцать человек» – 4 дочерей и 8 сыновей[205]. Жившая в Бежецком уезде Тверской губернии Елизавета Андреевна Аракчеева, урожденная Ветлицкая (1750–1820), родила в браке с небогатым тверским помещиком Андреем Андреевичем Аракчеевым (?–1796) 12 детей, из которых самый известный – временщик при дворах Павла I и Александра I граф А. А. Аракчеев (1769–1834)[206].

Дворянки начинали воспринимать повторявшиеся беременности как своего рода естественное, обычное физиологическое и психологическое состояние, чего нельзя сказать, например, о современных образованных женщинах, для которых, разумеется при осознанном отношении, это состояние экстраординарное (часто уникальное), требующее морального настроя и оздоровительной подготовки организма. Не будет преувеличением заключить, что в дворянской культуре, как и в любой традиционной, по справедливому замечанию этнографа, «рождение ребенка не было событием исключительным, а только одним в долгой цепи других рождений»[207]. Несмотря на то, что состояние беременности нашло некоторое отражение в женской автодокументалистике XVIII – середины XIX века, сложно понять, насколько оно было отрефлексировано самими образованными носительницами письменной культуры.

Состояние неоднократных беременностей с равной неизбежностью настигало как провинциальных, так и столичных дворянок, обитательниц сельских усадеб и жительниц городов, приходилось на мирное или военное время[208]. Московская великосветская барышня М. А. Волкова писала петербургской подруге и родственнице В. А. Ланской в 1812 году, незадолго до начала войны с Наполеоном: «Все наши дамы беременны»[209]. Это же касалось дворянок, последовавших после заговора 1825 года за сосланными мужьями в Сибирь. Мемуаристка П. Е. Анненкова (1800–1876) отмечала:

16 марта 1829 года у меня родилась дочь, которую назвали в честь бабушки Анною, у Александры Григорьевны Муравьевой родилась Нонушка, у Давыдовой сын Вака. Нас очень забавляло, как старик наш комендант был смущен, когда узнал, что мы беременны, а узнал он это из наших писем, так как был обязан читать их. Мы писали своим родным, что просим прислать белья для ожидаемых нами детей; старик возвратил нам письма и потом пришел с объяснениями:

– Mais, mes dames, permettez-moi de vous dire, – говорил он запинаясь и в большом смущении: Vous n’avez pas le droit d'être enceintes (фр. «Но позвольте вам сказать, что вы не имеете права быть беременными». – А. Б.), – потом прибавлял, желая успокоить нас: – Quand vous serez accoucher, c’est autre chose (фр. «Когда у вас начнутся роды, ну, тогда другое дело». – А. Б.).

Не знаю – почему ему казалось последнее более возможным, чем первое[210].

При этом беременность, по сравнению с другими аспектами женской дворянской повседневности, слабо репрезентирована автодокументальной традицией. В лучшем случае о ней просто упоминалось в письмах и мемуарах, в большинстве же текстов она вообще игнорировалась и сразу констатировался факт рождения ребенка. О том же, чтобы специально описывать свои переживания или изменения самочувствия, связанные с беременностью, за редчайшим исключением (А. П. Керн, А. Г. Достоевская) речи не шло вовсе.

Репрезентация беременности в иконографии, запускавшей механизм воспоминаний[211], – также явление уникальное[212], встречаемое только в 10‐е годы XIX века в рамках направления, условно называемого «наивным реализмом» (термин М. В. Алпатова)[213]. Одно из объяснений этому может быть связано с выводом Я. В. Брука об отсутствии в русском искусстве XVIII века «аристократического жанра» как отражения дворянской повседневности[214]. Индивидуальные же портреты, которые, по словам Брука, «почти в той же мере привилегия дворянства, что и жалованные ему вольности»[215], не позволяют судить о беременности изображенных на них женщин. Очевидно, состояние беременности не соответствовало ожидаемой от дворянского портрета «способности принимать репрезентативный характер»[216]. Не случайно семейный портрет, на котором около 1816 года запечатлена беременной Екатерина Андреевна Бенуа, был охарактеризован впоследствии ее знаменитым внуком, А. Н. Бенуа, как написанный «каким-то „другом дома“» и потому как «совершенно любительское произведение»[217], а не официальный парадный портрет, создаваемый специально приглашенным мастером. Другое из возможных объяснений состоит в том, что, вероятно, и внутренние интенции женщин препятствовали визуальному закреплению образа беременности. Т. Б. Щепанская считает «запреты на фиксацию облика беременной» традиционными и действующими по сей день (одно из проявлений в современной версии – «запрет фотографировать беременную»), усматривая в них определенные культурные предписания[218].

Причины всего этого могут быть следующими. С одной стороны, сами женщины на фоне часто (в некоторых случаях – постоянно) повторявшихся беременностей не усматривали в них явления, «выпадающего из ряда», и потому не считали нужным специально его описывать, воспринимали как своего рода издержки женской биографии, не заслуживающие запечатления в тексте. Кроме того, даже рефлексирующие дворянки были эссенциалистками, разделявшими идею «призвания» женщины как материнских обязанностей, «которые предназначены природой ей самой»[219]. Именно ввиду регулярной повторяемости беременностей дворянские женщины могли не придавать им особого ценностного значения по сравнению с другими, реже переживавшимися, физиологическими и психологическими состояниями. Беременность, неоднократно возобновлявшаяся в течение репродуктивного периода жизни дворянок, превращалась из локализованного во времени аспекта в своего рода «контекст» женской повседневности, в антропологический фон бытия «по умолчанию», акцентировать внимание на котором противоречило тогдашнему канону письма. Вероятно, в этом случае немногие описания собственных беременностей и родов можно считать проявлениями «женского письма», в значении Элен Сиксу, как преодоления стереотипов и канонов, как «прорыва» к своей телесности и эмоциональности, как попытки озвучить себя на «языке» тела. Женщина, по словам Э. Сиксу,

должна описывать себя, поскольку это есть акт изобретения нового мятежного письма, которое в момент прихода ее освобождения позволит ей завершить необходимый прорыв, трансформировать собственную историю. ‹…› Описывая себя, женщина вернется к собственному телу… Пишите самое себя. Ваше тело должно быть услышано. Только тогда неистощимые запасы бессознательного выплеснутся наружу. ‹…› …родится текст, прописанный ее собственным языком. ‹…› Женский текст – это больше, чем просто разрушение устоев. Это вулкан: когда он написан, он срывает кору старого наследия маскулинной культуры…[220]

Тем самым память, воплощенная в женском автобиографическом нарративе, становится языком тела. Память тела в антропологическом смысле может пониматься не только как следы инициаций в виде шрамов, маркирования сопричастности в виде татуировок и коррекции, но и как мышечная память пережитых социальных опытов, память позы, жеста, любого телесного выражения или движения. Фиксация на письме пережитого опыта способна пробудить в теле по прошествии времени некогда испытанные ощущения. Память родовой боли вряд ли относится к тем телесным ощущениям, которые хочется мысленно воссоздать или пережить заново[221].

С другой стороны, наоборот, дворянки могли, следуя безотчетным интенциям, табуировать беременность, что нам представляется, исходя из анализа субъективных источников, в меньшей степени вероятным (Т. Б. Щепанская, напротив, применительно к современной культуре настаивает на «табу на вербализацию этого опыта»[222]). Складывается впечатление, что российские дворянки XVIII – середины XIX века просто старались «не замечать» своих беременностей, понимая, что это состояние, как и сопряженные с ним физические и часто моральные страдания, – неизбежность. Интересное заключение в отношении наших современниц предложено Т. Б. Щепанской, утверждающей, что, в силу действующих культурных предписаний, женщины избегают включения беременности и родов в опыт собственной идентичности[223]. Тем более не случайно «кавалерист-девица» Надежда Дурова (1783–1866), озвучившая в дворянской автодокументальной[224] традиции «отвращение к своему полу»[225], совершенно «забыла» упомянуть не только о собственном замужестве и уходе от мужа, но и о вынашивании и рождении сына[226], а также о своем отношении к нему. При этом она подробно описала укладывавшиеся в ее «картину мира» беллетризованные переживания беременности своей матери.

Вопрос еще и в том, как осознавали дворянки физиологические сложности вынашивания беременности и «муки родов», поскольку словом «страдания» в дневниках и мемуарах чаще обозначались душевные страдания[227], а не физическая боль. Будучи и в детстве, и в девичестве приучаемы к терпеливому перенесению боли, возможно, некоторые из них и могли быть к ней психологически менее чувствительны, однако это не означает, что деторождение становилось настолько неощутимым опытом, чтобы не уподоблять его «женской инициации» в мифологии жизненного пути дворянской женщины.

Согласно христианской концепции, болезненность родов определяется женщине в наказание за первородный грех («Жене сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей» (Быт. 3: 16)). Вместе с тем деторождение оценивается как один из возможных путей к спасению («Впрочем спасется чрез чадородие, если пребудет в вере и любви и в святости с целомудрием» (1‐е Тим. 2: 15)). Оно же является основной целью и оправданием христианского брака и сексуальных отношений между супругами как в православной, так и в католической традициях[228], не только богословской, но и светской[229]. В беременности, родах и неонатальном периоде жизни младенца присутствует элемент мистического, более выраженный в сакральной отмеченности этого отрезка в народных традициях, нежели в стремлении придать ему значение профанной обыденности в дворянской культуре.

Вместе с тем, наряду с поощряемым и практикуемым в дворянских семьях многочадием (следствием одновременного влияния христианской концепции и отсутствия контрацепции), в XVIII веке как женщины нередко имели повод сказать о себе «осталась я именованная бездетна»[230], так и мужчины могли себе представить ситуацию, при которой «паче чаяния повласти Всевышняго Творца небудеш ты иметь детеи итако втом восвое время безнадежно себя находить будешь»[231]. При этом на уровне заключения брака сама возможность подобной ситуации даже не предусматривалась, в отличие от момента составления «изустной духовной памяти», когда, «помня каждому необходимои час смерти», обобщение опыта всей прожитой жизни заставляло при решении вопросов наследства принимать в расчет обстоятельства, если «у кого детей не будет»[232]. В приданых (сговорных, рядных) росписях[233], в тех случаях, если они включали в себя перечень «благословения святыми образами»[234], упоминаются иконы, помогающие благополучию супружества и семейному счастью (образа Спаса[235], Богородицы Казанской[236], бессребреников и чудотворцев Космы и Дамиана[237], святой мученицы Параскевы, нареченной Пятницей[238], святых мучеников Гурия, Самона и Авива[239], святых мучеников Адриана и Наталии[240]), но не удается встретить ни одного названия из многих икон, которые особо покровительствуют беременности и родам, помогают от бесплодия и нехватки материнского молока, в выборе пола ребенка[241]. Это характеризует «автоматизмы» сознания, априорную ориентацию на деторождение, прослеживаемую не только в формулах имущественных документов, но и на ментальном уровне как у женщин, так и у мужчин, дававших приданое, для которых замужество ассоциировалось с безусловным появлением детей, процессом настолько «естественным», что даже молитвенные усилия здесь, в отличие от других сфер повседневной жизнедеятельности, казались излишними. Субъективные источники не сохранили ни реакций дворянок на отсутствие детей, ни сведений о том, пытались ли они преодолевать подобные обстоятельства и если да, то какими способами. О том, что они могли прибегать к внецерковным методам исцеления от бесплодия, имеется лишь косвенное свидетельство русской мужской эпиграммы второй половины XVIII века, источника не вполне надежного в силу жанровой конъюнктуры и ярко выраженной мизогинистской направленности:

Цыганку женщина дарила

И говорила:

«Рабенка я иметь хочу,

Ты сделай мне, я это заплачу».

Цыганка говорит на эту речь погану:

«Поди к цыгану»[242].

Характерно, что высмеиванию подлежат сами слова женщины, пожелавшей завести ребенка, и предпринимающей к этому самостоятельные шаги. Притом что, согласно предписываемой женщинам социокультурной норме, брак и рождение детей не мыслились отдельно одно от другого, в реальной жизни встречались и браки без детей[243] (правда, обусловленные не столько репродуктивным выбором женщин, сколько медицинскими показаниями), и дети вне браков[244].

Применительно к девичеству мы изучали возможности добрачных связей и беременностей дворянок[245], которые запечатлены в том числе и в литературной традиции XIX века[246]. Что касается внебрачных беременностей замужних женщин и вдов, такие примеры тоже существовали[247]. Полковница Татьяна Федоровна Ярославова имела внебрачных детей, «воспитанников», от Ф. Г. Орлова (1741–1796), который не был женат[248]. Печально известная Салтычиха, «вдова Дарья Николаева которая по следствию в Юстиц коллегии оказалась что немалое число людей своих мужескаго и женскаго пола безчеловечно мучителски убивала до смерти», уже находясь в застенке, забеременела от связи с караульным солдатом[249]. Тем более русская мужская эпиграмма второй половины XVIII века, педалировавшая тему женской сексуальности, не оставила этот сюжет без внимания:

«Я обесчещена», – пришла просить вдова.

Однако знал судья, кто просит такова.

«Чем?» – спрашивал ее. «Сегодня у соседа, –

Ответствовала та, – случилася беседа.

Тут гостья на меня так грубо солгала:

Уж ты-де во вдовстве четырех родила».

Судья ей говорит: «Плюнь на эту кручину;

Стал свет таков, всегда приложат половину»[250].

Причем мужья относились лояльно к побочным связям своих жен в тех случаях, когда не испытывали к ним сердечной привязанности[251] или страдали бесплодием. Помимо определенной психоаналитической подоплеки именно последним обстоятельством следует объяснять стремление некоторых из них даже подыскать жене подходящего любовника:

– Я становлюсь слаб; детей у нас нет… ‹…› – Неужто ты считаешь грехом иметь, кроме меня, другого мужчину, который бы заменил меня и от которого б ты могла иметь детей? Они бы были для меня любезны, потому что твои, и это бы самое меня успокоило. Я бы сам тебе представил того человека, в котором я могу быть уверен, что он сохранит сию тайну и твою честь. А о ком я говорю, я знаю, что он тебя любит. Неужто ты мне в этом откажешь?[252]

Рязанская дворянка Юлия Александровна Ваценко (1838–1896), урожденная Лихарева, состоя в браке с Николаем Ивановичем Ваценко (?–1901), имела «воспитанницу», или «приемную дочь» Екатерину Николаевну, которая, согласно семейным «анналам», была ее собственной дочерью от «секретаря мужа» по причине того, что «муж был не способен к супружеской жизни»[253].

Таким образом, в российской дворянской среде XVIII – середины XIX века беременность редко становилась единичным опытом. Как правило, вне зависимости от места жительства, материального достатка и общественного положения дворянки неоднократно переживали это физиологическое и психологическое состояние, составлявшее своего рода антропологический контекст женской повседневности. На бесконечную череду беременностей, предопределенную укорененными ментальными установками, принципиально не влияли даже такие факторы, как возраст женщины и повторность ее брака, чувства, испытываемые ею к супругу, и степень ее образованности. Вместе с тем последний показатель высвечивает любопытную зависимость: дворянка, о которой известно, что она родила наибольшее число детей – 22 (А. А. Полторацкая, урожденная Шишкова), – «не умела ни читать, ни писать», а дважды побывавшая замужем, но имевшая только одну внебрачную дочь (С. А. Миллер-Толстая, урожденная Бахметева) отличалась высокой образованностью, в том числе знанием четырнадцати иностранных языков[254]. При том, что оба примера по-своему уникальны и являют собой своеобразные крайности, сама по себе эта взаимосвязь подтверждает, как и в случае с замужеством, альтернативность образования женщины по отношению к матримониально-репродуктивным опытам. Из этого, однако, вовсе не следует, что все нерожавшие дворянки были образованнее своих многократно переживавших беременности современниц. Достаточно вспомнить пример П. А. Вульф-Осиповой, которая не только родила семерых детей, но и, по словам А. П. Керн, «все читала и читала и училась!», «знала языки»[255]. Мемуаристка акцентирует внимание на необычности поведения взрослой женщины, ее образовательной устремленности:

Согласитесь, что, долго живучи в семье, где только думали покушать, отдохнуть, погулять и опять чего-нибудь покушать (чистая обломовщина!), большое достоинство было женщине каких-нибудь двадцати шести – двадцати семи лет сидеть в классной комнате, слушать, как учатся, и самой читать и учиться[256].

Как свидетельствует женская автодокументальная традиция, образование дворянок заканчивалось иногда даже не с замужеством, а с переходом в девичество, или с субъективно оцениваемым вступлением в «возраст невесты», о том же, чтобы оно продолжалось на репродуктивном этапе жизни, в большинстве случаев не могло быть и речи. В этом смысле П. А. Вульф-Осипова, разумеется, исключение, как и некоторые другие образованные женщины – например, писательницы.

Отношение к первой беременности и родам. В дворянских семьях дети появлялись на свет уже на первом году супружества[257]. Тамбовская помещица Анна Ивановна Иевлева, обвенчавшаяся 28 апреля 1802 года с Михаилом Петровичем Загряжским, вскоре уже «была беременна» и в феврале 1803 года «благополучно произвела на свет» первенца[258]. Княжна В. Ф. Гагарина (1790–1886), выйдя замуж за князя П. А. Вяземского (1792–1878) в 1812 году[259], в этом же году забеременела[260]. Аналогичная ситуация была характерна и для императорской семьи[261]. Типичный интервал в цепи матримониально-репродуктивных событий отслежен частной перепиской П. А. Осиповой: 19 июля 1831 года она делилась из Тригорского тем, что «8‐го этого месяца состоялось бракосочетание»[262] ее дочери Е. Н. Вульф (1809–1883) с бароном Б. А. Вревским, а в середине мая 1832 года – принимала поздравления «с рождением внука»[263]. Часто у дворянок были все основания вести отсчет вероятного начала своей первой беременности чуть ли не со дня свадьбы. Тверская дворянка, жившая в Петербурге, Е. Н. Манзей[264], выйдя замуж за С. И. Волкова 21 апреля 1843 года, родила первую дочь 19 января 1844 года[265]. А вот ее кузина княгиня М. И. Путятина, урожденная Мельницкая, вступила в брак с князем А. С. Путятиным (1805–1882) 27 июля 1836 года[266], но забеременела лишь спустя 5 месяцев после этого и 4 октября 1837 года родила сына Павла[267]. Ненаступление беременности в ближайшее время после свадьбы свидетельствовало о нездоровье одного или обоих супругов[268], в крайнем случае о слишком юном возрасте невесты и об отсутствии в связи с этим сексуальных отношений[269] либо об отсутствии таковых по причине антипатии мужа к жене[270], но не о желании повременить с потомством. Более того, беременность женщины в первый год брака входила в число стереотипных ожиданий мужчин[271].

В XVIII веке возраст первородящей женщины был достаточно низким. По сообщению А. П. Керн, ее бабушка Агафоклея Александровна, урожденная Шишкова, «вышла замуж очень рано, когда еще играла в куклы, за Марка Федоровича Полторацкого» (1729–1795) и вследствие этого «имела с ним 22 человека детей»[272]. Княгиня Е. Р. Дашкова (1743–1810) впервые стала матерью в 16 лет[273], что воспринималось как норма и ею самою, и окружающими. На протяжении второй половины XVIII – первой половины XIX века возраст первородящих женщин постепенно повышался. Дворянки поколения 1780‐х годов, как правило, рожали впервые уже не ранее 18 лет. В 30–40‐е годы XIX века первородящей женщине могло быть как 20–23[274], так и 28[275] и даже 37[276] (!) лет. В то время рождение первого ребенка в 37 лет казалось чем-то из ряда вон выходящим[277] даже благоприятно настроенным женщинам:

Не могу в себя прийти от изумления насчет Ольги, но уверены ли вы в этом? Приятно было бы ее увидеть когда-нибудь матерью; кажется, она покорно последовала советам своей подруги Харлинской, которая перед отъездом самым сентиментальным образом умоляла ее любить своего мужа и быть доброй женой[278].

Некоторые мужчины реагировали на это с присущим цинизмом и выражали расхожий стереотип нормативного раннего материнства: «Ольга Серг[еевна] немного поздно принялась за материнское дело, и я любопытен знать, один ли Павлищев помогает ей»[279]. Так или иначе, нельзя не отметить, что в течение всего исследуемого периода возраст первородящих дворянок неуклонно повышался.

Вместе с тем следует подчеркнуть, что в дворянской среде «произведение на свет» потомства не было привилегией молодых родителей. Достаточно поздний возраст (а по современным меркам слишком поздний), в котором дворяне заводили детей, свидетельствует о длительности их репродуктивного периода и сексуальной активности в зрелые годы, которая продолжалась до собственной смерти или до смерти супруга (супруги). Так, в 1713–1718 годах родителям княгини Н. Б. Долгорукой (1714–1771) при рождении у них пятерых детей-«погодок» было: матери – 43, 44, 45, 46 и 48 лет, а отцу – 61, 62, 63, 64 и 66 лет[280]. Конечно, в первую очередь такое положение вещей было обусловлено повторным вступлением в брак. Однако и в первом (единственном) браке роды дворянок после 40 лет были распространенным явлением[281]. Жившим то в имении в Вышневолоцком уезде Тверской губернии, то в Москве Матрене Ивановне Рыкачевой, урожденной Милюковой, и ее мужу подполковнику в отставке Семену Ивановичу Рыкачеву (1721 – после 1786), в браке с которым она родила 5 детей – 3 дочерей и 2 сыновей, – при рождении младшего сына Степана в 1779 году было, соответственно, около 50 и 58 лет[282].

Судя по тому, что о первой беременности и родах та же княгиня Е. Р. Дашкова в своих мемуарах не пишет, констатируя лишь сам факт рождения дочери[283], можно предположить, что они не вызывали к себе ее особого отношения по сравнению с последующими. Между тем в этнографии существует мнение о том, что именно рождение первого ребенка означало переход из девичества в женское положение и окончательное утверждение женского статуса[284]. С этим мнением, однако, не согласны те исследователи, которые придают решающее значение при определении статуса женщины «в любом слое „доэмансипированного“ общества» разделению ее жизни на добрачную и замужнюю[285].

С нашей точки зрения, с дворянками дело обстояло несколько сложнее. Об изменении статуса можно говорить, если этот статус меняется по отношению к источнику власти. В патриархатной дворянской культуре носителем власти в семье считался отец. Но как раз по отношению к отцу статус женщины не всегда и не сразу менялся после рождения ею ребенка. Ни само замужество, ни беременность и роды не гарантировали дочери выход из-под отцовской суггестии. Тень репрессирующего отца по-прежнему продолжала довлеть не только над вышедшими замуж по своей или по его воле, но и над уже родившими первенцев дворянками, что явно читается в субъективных источниках (Н. И. Дурова, А. П. Керн, М. Н. Волконская). Природа этого кроется в существовавшей модели внутрисемейных гендерных отношений, а главное, в имущественной несамостоятельности женщин, зависимости от выделения им кем-то, прежде всего тем же отцом, приданого или доли наследства. Поэтому в арсенале репрессивных рычагов воздействия, применявшихся к замужним родившим дворянкам, которые намеревались принять самостоятельное жизненное решение, лишение наследства было представлено наряду с отцовским проклятием.

Описание вторых родов Дашкова приводит исключительно как иллюстрацию испытываемой ею «пламенной», «страстной» и «чрезмерной» любви к мужу, а не для того, чтобы подчеркнуть значимость этого физиологического процесса в жизненном цикле женщины. Вместе с тем, если роды были трудными или сопровождались осложнениями, мемуаристки акцентировали на них внимание вне зависимости от того, были они первыми (как у В. Н. Головиной[286] и М. Н. Волконской[287]) или вторыми (как у А. О. Смирновой-Россет[288]). Это свидетельствует о том, что основное значение они придавали не статусным изменениям, а собственным переживаниям, что, в свою очередь, является важной чертой женской дворянской ментальности. А. Г. Достоевская описывала первую беременность и особенно первые роды более детально по сравнению с последующими из‐за того, что эти роды, по ее собственной оценке, были «трудными, продолжавшимися тридцать три часа»[289], а главное, из‐за пережитой вскоре трагедии – смерти трехмесячной дочери[290]. То, что образованные дворянки в воспоминаниях явно предпочитали пережитые эмоции приобретенному статусу, убеждает нас в том, что субъективный опыт значил для них больше, нежели формальное желание вписать себя в символическую иерархию женского или семейного сообщества. В отличие от женщин, мужчины-мемуаристы никогда не упускали повода подчеркнуть даже малейшие «подвижки» в собственном статусе.

Часто вторая беременность следовала непосредственно за первой, и дети были «погодками», как, например, у Пелагеи Борисовны Ратковой, урожденной Улановой, дочь которой, тверская мемуаристка Елизавета Яковлевна Березина, свидетельствовала: «…нас было две: я и сестра моя Анюта по другому году…»[291] Е. Р. Дашкова оказалась снова беременной менее чем через пять месяцев после первых родов[292]. К тому времени, когда Н. А. Дуровой исполнилось четыре с половиной года, у ее матери родилось еще двое детей[293]. Императрица Александра Федоровна, супруга Николая I, признавалась в воспоминаниях о начале своего замужества: «Я за два года родила троих детей»[294]. В этом отношении репродуктивные судьбы знатных женщин самого разного статуса – от провинциальных дворянок[295] до великих княгинь – были чрезвычайно похожи.

Для Н. И. Дуровой, матери Н. А. Дуровой, первая беременность была шагом на пути получения отцовского прощения за побег из дома и тайное венчание: «…беременность матери моей оживила угасшее мужество ее; она стала надеяться, что рождение ребенка возвратит ей милости отцовские»[296]. Причем она связывала возможность вернуть родительское расположение с полом своего будущего ребенка и, по словам дочери, «страстно желала иметь сына»[297]. Такое желание объяснимо скорее субъективно-эмоциональными, нежели практическими мотивами. Наследник мужского пола формально считался продолжателем рода своего отца, а не деда по материнской линии, хотя мог получить имущество последнего после смерти матери или по ее завещанию: «…девица, вышедшая замуж и переменившая фамилию ни мало не теряет чрез то наследственных прав своего рода вместе с произведшим от нее потомством…»[298] Только в исключительных случаях – при отсутствии в роду, из которого происходила женщина, наследников мужского пола – ее сын в результате присвоения родового имени мог быть к нему причислен[299]. Поэтому практические соображения продолжения рода оказываются в этом случае несостоятельными. Для Н. И. Дуровой (если ее в самом деле посещали мысли, воспроизведенные впоследствии ее знаменитой дочерью) имело решающее значение «вынашивание» образа ребенка, или «духовная беременность» (термин Т. Б. Щепанской[300]), в сочетании с идеалом материнства:

Мать моя… во все продолжение беременности своей занималась самыми обольстительными мечтами; она говорила: «У меня родится сын, прекрасный, как амур! я дам ему имя Модест (курсив автора. – А. Б.); сама буду кормить, сама воспитывать, учить, и мой сын, мой милый Модест будет утехою всей жизни моей…» Так мечтала мать моя…[301]

Подобные «мечтания» беременных, вероятно, следует отнести к разряду устойчивых антропологических свойств, поскольку они составляют определенную культурную традицию, прочитываемую в дворянской среде на протяжении столетия[302] – как минимум с конца XVIII до конца XIX века:

Ожидая первенца, мама мечтала о сыне, которого уже мысленно назвала, в честь своего отца, Александром. Но родилась дочь – Марина. Ту же мечту мама лелеяла и перед моим рождением, но и в этот раз ее мечта не сбылась: я была ее последним ребенком[303].

Кроме того, в соответствии с известным гендерным стереотипом[304] Н. И. Дурова, вероятно, полагала, что ее отец отдаст предпочтение внуку, а не внучке, однако в действительности это оказалось не так. Рождение девочки обеспечило ей, вопреки непроизвольным опасениям, желаемое отцовское прощение и благословение[305].

Спектр эмоциональных оценок собственной беременности простирался от восторженного восприятия («…надежда сделаться матерью всецело переполняла мое сердце»[306],[307]) через нейтральное до явно негативного («…на вечное свое несчастье, я, кажется, беременна…»[308]; «Если же, на свое несчастье, я в самом деле беременна…»[309]). Несмотря на приверженность христианскому (в большинстве случаев православному) мировосприятию, дворянкам был известен феномен так называемой нежелательной беременности. Важно, что в любом случае, каким бы ни было отношение женщины к конкретной беременности, это состояние переживалось ею не как нечто самоценное, а как экстраполяция представлений о собственном счастливом[310] или несчастливом[311] браке либо эмоциональное самоощущение от особых обстоятельств его заключения[312] или трагического завершения[313]. Особое значение для нее имело ее отношение к отцу будущего ребенка:

…будь это дитя от… (многоточие А. П. Керн. – А. Б.) оно бы мне дороже было собственной жизни, и теперешнее мое состояние доставляло бы мне неземную радость, когда бы… (многоточие А. П. Керн. – А. Б.) но до радости мне далеко – в моем сердце ад, повторяю это. Тут не каприз: чувство это непреодолимо, хотя и приводит меня в отчаяние[314].

Важно подчеркнуть, что даже при неудачном браке первая беременность, как правило, была всегда желательной[315], но последние в череде многочисленных повторных беременностей почти неизбежно и при благополучных браках воспринимались как нежелательные, что сказывалось на последующем материнском отношении к детям[316].

Неудачное замужество, нелюбовь к мужу и даже испытываемая к нему ненависть[317] делали нежелательными для дворянки не только сексуальные отношения с ним[318], но и беременности, и материнство[319]. Однако именно такие случаи ввиду невозможности избежать ни одного, ни второго, ни третьего вызывали у женщин особенно бурные внутренние коллизии. Десятого августа 1820 года в 9 часов вечера А. П. Керн, терзаемая переживаниями, записала в дневнике:

…я не имею ни минуты покою, ужасная мысль грызет мою душу, что несчастный увидит свет с ненавистью своей матери! Ежели бы и была возможность к вам теперь ехать, то я не решусь родителям показаться в моем положении; всякий прочитает мои чувства на лице моем, а я бы желала скрыть их от самой себя. Вы знаете, что это не легкомыслие и не каприз; я вам и прежде говорила, что я не хочу иметь детей, для меня ужасна была мысль не любить их и теперь еще ужасна. Вы также знаете, что сначала я очень хотела иметь дитя, и потому я имею некоторую нежность к Катеньке, хотя и упрекаю иногда себя, что она не довольно велика. Но этого все небесные силы не заставят меня полюбить: по несчастью, я такую чувствую ненависть ко всей этой фамилии, это такое непреодолимое чувство во мне, что я никакими усилиями не в состоянии от оного избавиться. Это исповедь![320]

Идеал материнства, подразумевающий императив материнской любви, не согласовывался с реально испытываемым ею чувством ненависти к мужу, экстраполируемой на будущего ребенка и перерастающей в нелюбовь к нему и в нежелание вообще иметь детей. Вместе с тем подспудное чувство вины, сопровождавшее подобные мысли, компенсировалось негативизацией уже имеющегося опыта материнства и непроизвольным осознанием своих чувств в категории «греха», стремлением, с одной стороны, сокрыть их от всех, включая саму себя, с другой – «исповедовать», то есть, вербализуя, изжить.

Диагностика беременности в изучаемый период оставалась последовательно консервативной. В отсутствии достоверных способов определения беременности дворянки полагались исключительно на субъективные ощущения[321] и физиологический признак отсутствия регул, называемых ими в XVIII в. «женскими немощами», или «помесячными немощами»[322]. Как известно, в современной гинекологии отсутствие регул (аменорея) считается одним из основных, но не исключительным признаком наступления беременности[323]. Аменорея может свидетельствовать также, например, о нарушении менструального цикла (вызванном заболеваниями различной этиологии, особыми физиологическими или психологическими состояниями), которое, как явствует из эпистолярных источников, встречалось и у дворянок. Они называли это «повреждением женских немощей»[324] и иногда ошибочно принимали за наступившую беременность. Наряду с медикаментозными способами лечения аменореи, практиковавшимися европейскими врачами[325], в России применялось открытое здесь только в первой четверти XVIII века водолечение:

…ежели не брюхата, и тебѣ всеконечно надобно быть на Олонцѣ у марціальныхъ водъ для этакой болѣзни, что пишешь есть опухоль, и отъ такихъ болѣзней и поврежденія женскихъ немощей вода зѣло пользуетъ и вылечиваетъ. Сестра княгиня Настасья у водъ вылечилась отъ такихъ болѣзней, и не пухнетъ, и бокъ не болитъ, и немощи уставились помѣсячно порядком. Если не послужатъ докторскія лекарства, всеконечно надобно тебѣ къ водамъ ѣхать на Олонецъ[326].

В объявлении 20 марта 1719 года о Марциальных водах, первом российском курорте[327], которые Петр I, испробовав на себе, признал применительно к ряду заболеваний эффективнее «Пірамонтскіх»[328] и «Шпаданскіх», прямо говорилось, что «оныя воды исцѣляютъ разлічныя жестокія болѣзни», в том числе «отъ запору мѣсячнои крови у женъ, отъ излішняго кровотеченія у оныхъ»[329]. Последнее заболевание – чрезмерно обильные менструации (меноррагия), иногда сопровождавшие наступление менопаузы в возрасте 45–55 лет и завершение репродуктивного периода жизни женщины, – так же, как и противоположная аменорея, обсуждалось дворянками в доверительных письмах с ближайшими родственницами. Жившая в Москве П. Л. Абаза писала 30 ноября 1836 года старшей сестре, вышневолоцкой дворянке В. Л. Манзей: «А на счет крови скажу вам, как прошедшей месяц т. е. весь октябрь был на нее большой разсход то в этом месяце и совсем не показывалась ни куда»[330].

Ввиду ненадежности тогдашней гинекологии и, очевидно, ограниченности знаний на этот счет самих дворянок (даже принадлежавших к правящему дому)[331] ожидание исхода беременности в конце XVII века могло длиться от 1 года до 15 (!) лет. Такого рода субъективный опыт активизировался женщинами и в первой половине XVIII века. Царица Прасковья Федоровна, урожденная Салтыкова (1664–1723), обсуждая в 1722 году в письмах с дочерью герцогиней Мекленбургской Екатериной Ивановной, матерью Анны Леопольдовны, ее возможную беременность, апеллировала к назидательным примерам из собственной жизни и жизни своей сестры в прошлом веке: «И я при отцѣ[332] такъ была, годъ чаяла – брюхата, да такъ изошло»[333]; «Сестра моя, княгиня Настасья, больше 15 лѣтъ все чаяла брюхата и великую скорбь имѣла, пожелтѣла и распухла…»[334]

Естественно, прожив жизнь, родив пять дочерей[335] и давно преодолев верхнюю границу детородного возраста, женщина приобретала определенный практический опыт распознавания состояния беременности, который готова была обсуждать со взрослой дочерью:

А что пишешь себѣ про свое брюхо, и я по письму вашему не чаю, что ты брюхата: живутъ этакіе случаи, что не познается»[336];

…а о болѣзни своей, что ты ко мнѣ писала, я удивляюсь тому, что какое твое брюхо…[337]

Действительно надежным подтверждением беременности для дворянок служило только наступление ее середины:

…милостію Божіею я оберемѣнила, уже есть половина. ‹…› А прежде половины [беременности] писать я не посмѣла… ибо я подлинно не знала. Прежде сего такоже надѣялася быть, однако же тогда было неправда; а нынѣ за помощію Божіею уже прямо узнала и приняла смѣлость писать… и надѣюся въ половинѣ «ноемъвриі» (ноября. – А. Б.) быть, еже Богъ соизволитъ[338].

По мнению этнографов, особая «отмеченность» середины беременности – «живой половины» – характерна для русской и вообще славянской традиции[339]. Примерно в середине беременности женщина чувствует первые движения плода, по времени которого дворянки не только окончательно удостоверялись, что беременны, но и, как и крестьянки[340], определяли вероятный срок родов[341]. Автор процитированного выше письма герцогиня Екатерина Ивановна родила дочь Анну Леопольдовну 7 декабря 1718 года[342], то есть на 3 недели позднее рассчитанного ею самою срока.

Ввиду особой пролонгированности периода неудостоверенной беременности и сопряженного с этим многомесячного ожидания, доходившего до 4,5 месяца (для сравнения: современное экспресс-тестирование позволяет женщине узнать, беременна она или нет, уже через один день после ненаступления очередных регул), беременность в исследуемый хронологический отрезок оставалась для дворянок предметом сомнений («…буде не брюхата…»[343]; «…ежели не брюхата…»[344]; «…я, кажется, беременна…»[345]; «Если же… я в самом деле беременна (это еще не наверное)…»[346]), беспокойств («Анна Петровна сказала мне, что вчера поутру у ней было сильное беспокойство: ей казалося чувствовать последствия нашей дружбы… Но, кажется, она обманулась»[347]), перманентной неопределенности и даже споров между родственницами («Напрасно говорила я, что она брюхата. Тетка ее утверждала противное, и племянница продолжала танцевать. Теперь они удивлены, что я была права»[348]). Элемент неожиданности сохранялся всегда: как при желании[349], так и тем более при нежелании женщины беременеть. Сравнение текстов, маркирующих столетний интервал, – переписки царицы Прасковьи Федоровны с дочерью герцогиней Екатериной Ивановной, относящейся к 1720‐м годам, и дневника беременной А. П. Керн за 1820 год – показывает, что на протяжении этого столетия техники диагностирования беременности в дворянской культуре практически не претерпели изменений, как и во многом порождаемые этим состоянием эмоциональные переживания женщин. Сохранение консервативных способов распознавания беременности и восприятие последней как своего рода провокации замедленного действия вне зависимости от субъективного отношения позволяет рассматривать ее в ряду исторически «долговременных» практик, определявших женскую антропологию и женскую повседневность. Изменения в этой сфере неочевидны не только на протяжении жизни одного поколения, но и гораздо более длительного времени[350], что оценивается современной этнологией как один из признаков традиционной культуры[351].

В 30‐е[352] и 40‐е годы XIX века дворянки продолжали пребывать в неведении относительно начавшейся беременности. Е. Н. Волкова, урожденная Манзей, родила вторую дочь 24 января 1846 года[353], то есть в мае-июне 1845 года она уже была беременна. Однако в ее письмах[354] из Петербурга и Царского Села к родным тетушкам, тверским дворянкам, которым она эмоционально и подробно сообщала о переживаниях разлуки с ними и с родителями, о своей повседневности молодой мамы, и с которыми с детства имела теплые доверительные отношения, нет ни слова, даже на уровне предположений и сомнений, о возможной новой беременности. Вряд ли она стала бы скрывать это от них, зная, как подобная новость может обрадовать женщин незамужних и нерожавших, считавших «прибавление семейства» «прибавлением радостей и утешений»[355], особенно если речь шла о семействе для них «драгоценнейшем»[356], о племяннице, которой они желали «полного щастия»[357]. Скорее всего, она, действительно, будучи два месяца беременной, просто не догадывалась об этом[358]. Можно, конечно, предположить и табу из суеверного страха проговориться раньше времени, однако в данном случае для него как будто не было формальных оснований: ни трудностей забеременеть, ни самопроизвольных выкидышей. В случае же с О. С. Павлищевой (1797–1868), вероятно, именно этим[359] следует объяснять то, что она не сказала матери о своей беременности. Н. О. Пушкина буквально взывала к дочери:

Вот все мои новости, но ты-то, ты не сообщаешь мне ту, которая всего более меня интересует: говорят ты брюхата, Нетти сказала это г-же Керн, правда это? Ты обещала ничего от меня не скрывать[360].

Несмотря на стремление некоторых женщин сохранить в тайне свою беременность, известия о ней в форме более или менее достоверных слухов транслировались внутри женского сообщества в том или ином кругу, напоминая своего рода женский «телеграф».

При этом субъективные источники регистрируют определенные различия в восприятии беременности российских дворянок и иностранок неправославного вероисповедания, посещавших Россию и явно выражавших его в терминах «страха»:

…миновало три месяца, с тех пор как я разрешилась от бремени… Хотя, скажу Вам по секрету, поскольку это со мной впервые, я бы ужасно напугалась, если бы обнаружила, что снова нахожусь в таком положении[361].

Кстати, Т. Б. Щепанская считает «страх» наиболее типичной, стереотипной первой реакцией женщин на собственную беременность в современной городской культуре и, более того, «весьма распространенным в нашей культуре типом дискурса о деторождении»[362]. Отчетливость ощущения «страха» европейских женщин, вызванного беременностью, свидетельствует о более рациональном к ней отношении. Вербализация страха – один из способов его рационализации и «снятия». Страхи российских дворянок не прочитываются столь отчетливо (это не значит, что они их не испытывали): беременность сразу обретала для них «контуры» ребенка или поощряемого многочадия, минуя «промежуточную» стадию – собственно беременной женщины, вынашивающей ребенка и имеющей особые ощущения, чувства, мысли, потребности, интересы. Беременность воспринималась не как состояние, прерывающее «обычный» ход жизни женщины, а как априори «вписанное» в нее. Избегание вербализации страха – свидетельство иррационального к нему отношения. В то же время российские дворянки не часто прибегали к эвфемизму «положение» вместо «беременна» или «брюхата» или «в тягости». Напротив, в 30‐е годы XVIII века женщинам-иностранкам, временно жившим в России, были свойственны христианские реминисценции в отношении беременности и эвфемизация дискурса о ней. Например, леди Рондо очень изящно намекала нерожавшей английской приятельнице на свои предстоящие роды:

Вам свойственно любопытство нашей прародительницы Евы, хотя Вы и избежали страданий, которыми оно было наказано, тогда как я уже не могу более скрывать, что вскоре их испытаю. М-р X. сообщил мне, что не так давно говорил Вам об этом[363].

Своеобразная «запрограммированность» жизни женщины на череду повторяющихся беременностей, стереотипное восприятие их как единственно возможной женской судьбы потенциально содержат в себе обесценивание этого состояния, которое не рассматривалось как имеющее самостоятельную значимость, в том числе и самими дворянками. При том, что моральные и социокультурные каноны ориентировали женщин на беременность как смысл женского существования, сама беременность оказывалась чем-то акцидентным, как и переживавшая ее женщина. Внутренний императив добродетельных женщин, по баронессе В.‐Ю. Крюденер, гласил:

Твое предназначение как женщины – исполнение высокого долга. Тебе предстоит носить в твоем лоне человека, и от твоей чистоты будет зависеть его судьба[364].

Речь не шла о беременности как новом опыте в жизни женщины, новой эмоциональной реальности, которые она сама выбирала, «желала» испытать, а лишь о том, что «должна» была сделать в соответствии со своим «подлинным предназначением» (В.‐Ю. Крюденер). Именно ввиду ригористичности (сказалось еще и влияние католицизма) моральная сентенция, которую транслировала убежденная в своей мессианской роли баронесса, не только являет собой пример социокультурного конструкта, но и обнаруживает определенное расхождение с христианской концепцией, при всех оговорках отнюдь не настаивающей на беременности как универсальном предназначении всех женщин и оставляющей за женщиной право не быть замужней и беременной[365].

Таким образом, отношение дворянок к первой беременности и родам не было специфическим, маркирующим формальный переход в зрелый возраст. Соответствующий опыт подлежал вербализации лишь в случае особого эмоционального состояния, сопряженного с его переживанием. Установка на беременность как обязательную и возобновляющуюся практику на протяжении всего репродуктивного периода оборачивалась нейтрализацией восприятия каждого отдельного опыта, начиная с самого первого, если только он не был отмечен какой-либо драматической коллизией. Ненадежность диагностики беременности превращала ее в антропологический опыт большой длительности, трансформация которого слабо различима на протяжении XVIII – середины XIX века, а дифференцированность в зависимости от статусных, имущественных и локальных характеристик мало отчетлива.

Проведение беременности. Мемуаристки практически не распространялись на тему проведения беременности[366], а потому наши сведения об этом очень отрывочны и лаконичны. Интересно, что иногда они не специально описывали свое состояние, а как бы проговаривались о нем, сами того не подозревая. Так, княгиня Н. Б. Долгорукая, вспоминая о пути следования в ссылку с опальной семьей мужа, упоминала о том, что особенно тяжело ей было переносить передвижение по воде:

А когда погода станет ветром судно шатать, тогда у меня станет голова болеть и тошнить, тогда выведут меня наверх на палубу и положат на ветр, и я до тех пор без чувства лежу, покамест погода утихнет, и покроют меня шубою: на воде ветр очень проницательный… Как пройдет погода, отдохну, только есть ничего не могла, все тошнилось (курсив мой. – А. Б.)[367].

Тошнота и отсутствие аппетита, спровоцированные, по свидетельству мемуаристки, уже не штормом и морской болезнью, а иной причиной, поскольку преследовали ее при штиле, – верный признак токсикоза в начале беременности.

«Чужая» беременность виделась, в первую очередь, как ухудшение самочувствия («Чоглокова, в то время беременная, часто бывала не здорова…»[368]), одна из «своих» первых могла запомниться, например, необычным физиологическим состоянием повышенной сонливости («…на меня напал такой сон, что я спала по целым дням до двенадцати часов и с трудом меня будили к обеду»[369]). Современная медицина считает «постоянное желание спать» одним из признаков беременности, возникающим «немного позже»[370]. Сон – своеобразная защитная реакция организма, призванная предотвратить его переутомление и мобилизовать внутренние ресурсы. Культурные антропологи относят сон к измененным состояниям сознания, в результате чего, по словам А. А. Белика, «поддерживается психологическая стабильность и активизируются энергетические резервы человека»[371]. Характерно, что Екатерина II, вспоминая об одной из своих неудачных беременностей, воспроизводит «ошибку» в поведении беременной женщины (кстати, не вполне уверенной в своей беременности): если бы она лучше «прислушалась» к своему организму, который все время «хотел» спать, а не была вынуждена, подчиняясь придворному этикету, присутствовать на обязательных мероприятиях, сопряженных с длительным стоянием, излишней подвижностью и отсутствием отдыха в течение дня, возможно, у нее не случился бы самопроизвольный выкидыш:

Петров день был отпразднован, как всегда; я оделась, была у обедни, на обеде, на балу и за ужином. На следующий день я почувствовала боль в пояснице. Чоглокова призвала акушерку, и та предсказала выкидыш, который у меня и был в следующую ночь[372].

Беременность, очевидно, ввиду психологической «естественности» этого состояния не воспринималась светскими женщинами в качестве повода к изменению привычного образа жизни. Они не прекращали своего участия не только в приемах, сопряженных с разъездами, но и в балах[373], связанных с повышенной подвижностью, эмоциональной и двигательной активностью. Только в самом конце беременности они заключали себя в домашнем пространстве[374], не прерывая вместе с тем общения с ограниченным кругом наиболее близких знакомых, для которых теперь организовывали вечера у себя дома. Москвичка М. А. Волкова делилась в письме от 11 апреля 1812 года со своей петербургской подругой и родственницей В. А. Ланской: «Нынче я еду ужинать в небольшом обществе у графини Соллогуб, которая сидит постоянно дома, так как собирается родить»[375]. И позднее, 29 апреля: «…я исключена из… праздника, чем и воспользуюсь, чтобы провести вечер у г-жи Соллогуб, которая еле двигается…»[376] Пример Соллогуб показывает, что причиной добровольного заточения были физиологические сложности перенесения поздней стадии беременности.

Именно заключительный этап беременности и приближавшиеся роды наиболее часто маркировались автодокументальной традицией. Но даже эта поздняя стадия не считалась достаточным поводом к приостановке не только светской жизни, но и придворной карьеры. Екатерина II писала об одной из дам своего ближайшего окружения:

На послѣдней недѣлѣ поста я занемогла корью… Во время этой болѣзни, Чоглокова, хотя была беременна на сносахъ, но можно сказать, не отходила отъ меня шагу и всячески старалась развлекать меня[377].

Мемуаристки отмечали большую восприимчивость на поздних стадиях беременности к происходящим вокруг событиям и свою реакцию на них в виде «страха». Например, княгиня М. Н. Волконская, урожденная Раевская (1805–1863), объясняла свой испуг от ночного появления мужа – члена тайного общества – после раскрытия заговора именно завершавшейся беременностью:

Через неделю он вернулся среди ночи; он меня будит, зовет: «Вставай скорей»; я встаю, дрожа от страха. Моя беременность приближалась к концу, и это возвращение, этот шум меня испугали[378].

Княгиня Е. Р. Дашкова также специально не пишет, как изменилось ее времяпровождение в связи с беременностью, единственное, что упоминает, – поездку с мужем в его «орловские поместья». Очевидно, переезды считались для беременной женщины небезопасными[379], поэтому она специально сообщает об их благополучном завершении: «Я была снова беременна, но дорóгой князь окружил меня таким заботливым попечением, что это путешествие не принесло мне никакого вреда»[380].

Даже обычный променад по городу в карете мог таить опасность для беременной женщины, неся в себе угрозу выкидыша. Подобное стечение обстоятельств воспринималось ею иногда как средство избавиться от нежелательной беременности. Так, несчастливая в замужестве беременная А. П. Керн иронизировала:

Только что ездила кататься с дорогим супругом. Сначала лошади чуть было не опрокинули карету, чему в душе я очень обрадовалась, в надежде что это может повлечь за собой благодетельный исход, но нет, мы не вывалились[381].

Медики могли ограничить свободу перемещения беременной при ее неудовлетворительном самочувствии и неблагоприятном исходе предыдущих родов, однако слова мемуаристки показывают, что в ее представлении ожидание ухудшения состояния соотносилось только с поздней стадией беременности:

Несмотря на то что момент разрешения от бремени был еще далек, я чувствовала себя нехорошо. Доктора приказали мне сидеть дома. Это была необходимая предосторожность[382].

Тем не менее в дворянской культуре не прослеживаются распространенные в народной традиции табу на свободное перемещение в пространстве беременной женщины, ограничения ее двигательной активности. Дворянки «на сносях» предпринимали дальние, в том числе заграничные, переезды и морские плавания с целью оказаться к моменту родов в нужном им месте, например рядом с матерью. Иногда это оборачивалось курьезными ситуациями:

Кроме князя К*** и семейства Д*** на нашем пароходе плыла также княгиня Л***. Она возвращалась в Петербург, который покинула неделю назад, чтобы через Германию попасть в Швейцарию, в Лозанну, и повидать там дочь, которая вот-вот должна родить; однако, сойдя на берег в Травемюнде, княгиня скуки ради пожелала взглянуть на список пассажиров, отплывших в Россию на последнем пароходе: каково же было ее изумление, когда она обнаружила в этом списке имя своей дочери! Она наводит справки у русского консула; сомнений быть не может: мать и дочь разминулись в Балтийском море. Теперь мать возвращается в Петербург, куда только что прибыла ее дочь; благо, если она не родила в открытом море[383].

Более того, повседневная жизнь провинциальных дворянок в период беременности мало отличалась от повседневности небеременных женщин. Екатерина Васильевна Безобразова в письме от 30 мая 1827 года подробно сообщала «несравненой и милой сестритце» Аграфене Васильевне Кафтыревой о том, как она, имея уже срок более половины беременности, отправилась из орловского имения одна с двумя сыновьями и дочерью в столицу, «хлапатала в Петербурге определением детеи» и добилась результата: «Ильюша был принет во втарои кадецкои корпос кандидатам а Гани по летам ва всех корпусах отказали», однако и его удалось пристроить с помощью влиятельного родственника, зятя, адмирала Г. А. Сарычева, который, как выразилась автор письма, «Ганюшку определил в Кранштати в штурманскои корпус беза всякава, мне затруднения»[384]. Обратный путь от Петербурга до Малоархангельска Орловской губернии, занявший более двух недель, с 7 по 23 марта 1827 года, был омрачен досадным происшествием: беременную женщину с дочерью «Липинькои» ограбили: «…выехачи из Петербурха на парьвом начлеги с моими реестрами и с чепцами и касыначки с кардонками отрезаны зади…»[385] Повторяя причину, по которой она была «нещаслива»[386] – «крамя убытку отрезаны 2ве кардонки»[387], – Е. В. Безобразова упоминала и о своей беременности, и о предполагаемом сроке родов, и об опасениях, с ними связанных: «…я еще все в таком же положении как вы меня видили ожидаю перьвых чисел июня Бог знаит отстанусь ли жива…»[388] Несмотря на череду беременностей, внимание на которых как бы не акцентировалось, роды воспринимались как состояние пограничное между жизнью и смертью, исход их представлялся неясным заранее даже таким многократно рожавшим дворянкам, какой была Е. В. Безобразова. (Из письма очевидно, что она ездила в столицу с тремя своими старшими детьми, в то время как младшие оставались в «деревни» с отцом И. Безобразовым: «…даехала и всех семеиства[389] свое нашла благопалучна…»[390])

Что касается рациона будущих мам, то в начале беременности женщины жаловались на отсутствие аппетита, ели немного, даже постились, хотя формально беременные, наряду с детьми и больными, освобождаются от поста. Беременная средней дочерью А. П. Керн, например, соблюдая Успенский пост, второй по строгости после Великого, записала в своем дневнике:

…иду обедать, больше для порядка, нежели с голоду. Мне ничего не хочется, совсем пропал аппетит. Все эти последние дни я ем только постное и буду поститься до 15-го, может, Господь сжалится надо мной[391].

Мужья беременных женщин регистрировали в письмах «необычности» или отсутствие таковых во вкусовых предпочтениях жен, сопровождая их собственными шутливыми предсказаниями относительно того, кто должен родиться, например: «Жена моя брюхата, без причуд, только не любит табаку, – знать будет старовер»[392]. Примечательно, что на уровне «проговорки» в «несерьезном» дружеском дискурсе пол будущего ребенка ожидался мужем как мужской.

К числу интуитивных знаний и поступков беременных следует отнести самовольный отказ от приема назначенных лекарственных препаратов, необоснованного с их собственной точки зрения. Именно так поступила во время второй беременности княгиня Е. Р. Дашкова: «…когда… мой муж уехал 8 января, я была так огорчена, что у меня сделался жар, который скорее гнездился в моих нервах и моем мозгу, чем в крови; кажется, благодаря тому, что я упорно отказывалась принимать лекарства, предписанные мне докторами, через несколько дней у меня все прошло»[393]. Прислушиваться к своему телу – одна из потребностей и скрытых интенций беременных, отрицающих медицинское «вмешательство в тело».

Манера одеваться в период беременности несколько отличалась от обычной, хотя специальной одежды для беременных, вероятно, не существовало. Даже представительницам императорской семьи, великим княгиням, в 40‐е годы XIX века принято было в этом случае «перешивать платья»[394], составлявшие их привычный гардероб.

Притом что дворянки в основном активно и деятельно проводили беременность и успевали не только справляться с собственными делами, но и заботиться об окружающих[395], принимали самостоятельные решения по многим житейским вопросам, достаточно свободно перемещались в пространстве и старались не изменять своим повседневным занятиям и привычкам, по мере приближения предполагаемого срока родов мужья начинали воспринимать их как лишенных инициативы, своего рода объекты манипуляции. Мемуары и письма пестрят сведениями о том, что молодых первородящих жен незадолго до родов мужья не только старшие по возрасту, но и сверстники, «поручали» и «не брали», «отправляли», «перевозили», «отвозили» и «сдавали на попечение»[396]. Причем «сбывание с рук» жены, которая вот-вот должна была родить, – наиболее типичная стратегия поведения мужа, участие которого в родах зачастую ограничивалось этим, не доходя даже до сопереживания роженице в соседней комнате. В этом смысле муж графини В. Н. Головиной, присутствовавший при ее первых «ужасных родах»[397], представлял собой редкое исключение. Она вспоминала: «…мой муж стоял близ меня, едва дыша, и я боялась, что он может упасть в обморок»[398]. Опасения мемуаристки, несмотря на собственное очень тяжелое самочувствие, были обусловлены тем, что пребывание мужа рядом с роженицей воспринималось как нехарактерное для мужчины поведение.

Любящий муж князь М.‐К. И. Дашков (1736–1764), получивший служебный отпуск в период второй беременности Е. Р. Дашковой, добивался его продления не только, чтобы «окружить заботливым попечением» беременную жену, но и остаться с ней на время родов и последующего восстановления. Княгиня писала: «…пришлось испрашивать у великого князя продление отпуска еще на пять месяцев, дабы я могла оправиться после родов»[399]. Напротив, «оставляющее» поведение мужа по отношению к беременной жене констатировала М. А. Волкова, внутренне убежденная, что пережить роды вместе с женой сложнее и важнее, чем участвовать в военной кампании, и не разделявшая позиции мужчины, думавшего иначе:

Гагарины тоже достойны сожаления. Кн. Андрей решается отправиться в поход и предоставляет жене справиться с родами, как знает[400].

В лучшем случае заботливые мужья, провозглашавшие приоритет семейных ценностей, интересовались потом с театра военных действий самочувствием даже не самой беременной жены, а вынашиваемого ею очередного ребенка:

Лицом в грязь не ударил. ‹…› Не хочу чинов, не хочу крестов, а единого истинного счастья – быть в одном Квярове неразлучно с тобою. Семейное счастье ни с чем в свете не сравню. Вот чего за службу мою просить буду. Вот чем могу только быть вознагражден. Так, мой друг, сие вот одно мое желание. ‹…› Что Лиза, ее кашель? Петруша, Ваня, Гриша? Напиши особенно о каждом. Что пятый, стучит ли?[401]

Однако не всякий мужчина, подобно П. А. Вяземскому, мог, по крайней мере вербально, предпочесть спокойствие беременной жены своим честолюбивым «геройским» амбициям и открыто признаться ей в этом, тем более в момент общенационального патриотического подъема 1812 года:

Обязанности военного человека не заглушат во мне обязанностей мужа твоего и отца ребенка нашего. Я никогда не отстану, но и не буду кидаться. Ты небом избрана для счастия моего, и захочу ли я сделать тебя навек несчастливою? Я буду уметь соглашать долг сына отечества с долгом моим и в рассуждении тебя. Мы увидимся, я в этом уверен[402].

Кроме тебя, ничто меня не занимает, и самые воинские рассеяния не дотрагиваются до души моей. Она мертва: ты, присутствие твое, вот – ее жизнь; все другое чуждо ей[403].

Князя С. Г. Волконского (1788–1865), например, беременность молодой жены не остановила от участия в заговоре, изменившего все их дальнейшее существование, семейную повседневность и, возможно, стоившего жизни их первенцу, которого, грудного, мать вынуждена была покинуть, отправляясь за мужем в Сибирь[404]. Тема эгоистического «мужского героизма» декабристов в ущерб жизненным интересам и человеческому счастью их жен, детей, родителей, семей и ожидаемой жертвенности женщин до сих пор не озвучена историографией, в отличие от феминистской литературной критики[405] и коррелирующей с ней современной женской литературы[406], несмотря на то что автодокументальные свидетельства дворянок позволяют это сделать:

Не стану говорить об ужасном положении семейства Муравьева-Апостола. ‹…› И как описать, что происходило в семействе нашем в течение почти целого года, в какой страшной неизвестности находилась бедная невестка наша об участи несчастных братьев своих, сколько пролитых слез, сколько томления!..[407]

Некоторые дворяне-заговорщики отдавали себе в этом запоздалый отчет, как видно из письма А. Г. Муравьевой, урожденной Чернышевой, скопировавшей покаянное письмо своего мужа Н. М. Муравьева:

Когда ты прочтешь копию душераздирающего письма, которое он мне написал и которую я тебе отправляю, я полагаю, что не будет никакой необходимости добавлять что-то еще. На самом деле я едва могу писать: так я раздавлена горем. ‹…› Вот копия его письма, которое я едва смогла переписать: «‹…› Я один из руководителей тайного общества, которое раскрыли. Я виноват перед тобой, которая столько раз просила меня не иметь никаких секретов от тебя. Если бы я был благоразумен! Сколько раз после нашей женитьбы я хотел рассказать тебе, но как нарушить слово, которое когда-то дал? Ложный стыд, более чем что-либо другое, закрыл мне глаза на жестокость и нечестность (по отношению к тебе). Я причинил несчастье тебе и твоим родным. Мне кажется, что я слышу проклятья от всех твоих. Мой ангел, я падаю к твоим ногам, прости меня. У меня остались на всем свете только моя мать и ты. Молись за меня богу. Твоя душа чиста, и твои страдания вернут мне благосклонность неба. Мысль о том, что я вверг тебя и твоих близких в отчаяние, делает мои муки раскаяния еще более жгучими. Я боюсь, как бы это несчастье не имело еще более губительных последствий для здоровья твоей матушки. Я испытываю ужасный страх за твои роды. ‹…› Я боюсь, что несчастье, постигшее мою матушку с обоими ее сыновьями, лишило ее сил заниматься нашими бедными сиротами[408].

Жертвами оказывались и ощущали себя и те женщины, которые, как А. В. Якушкина, урожденная Шереметева (1806–1846), не смогли последовать за мужьями[409], и те, которые, как француженка Полина Гебль, после замужества П. Е. Анненкова, или А. Г. Муравьева, отправлялись в Сибирь вслед за своими избранниками со смешанными чувствами:

По мере того, как я удалялась от Москвы, мне становилось все грустнее и грустнее, в эту минуту чувство матери заглушало все другое, и слезы душили меня при мысли о ребенке, которого я покидала[410].

Путешествие для меня было довольно тягостным, но не по причине усталости, а по моральным причинам. Печаль обессилила меня: у меня нет никаких известий о моих детях, с тех пор как я оставила их. Вот уж шесть недель, как я ничего о них не знаю. Я здесь уж 3 дня и вплоть до сего времени не ощутила никаких личных неприятностей, а если и произойдет что-то, так я к этому прекрасно подготовлена. Все, что касается меня, мне безразлично, что же до моего Разина, то сердце мое не может быть ни более ранено, ни более растерзано, чем сейчас. Ничего не может с ним случиться более худшего, чем то, что есть[411].

Последний триместр беременности становился поводом для более тесного, буквально каждодневного, общения свекрови с молодой невесткой, если обе жили в одном городе: «Натали должна родить в июле. Мы видаемся всякий день…»[412]

В многодетных семьях особую заботу о беременных матерях проявляли старшие дочери: «…я вам скажу признательно я в неи («Липаньке». – А. Б.) нахожу друга и дочь [о]на меня ва в сем стараитца пакоить…»[413]

Тем не менее, по свидетельству субъективных источников, в XVIII – середине XIX века довольно часто случалось невынашивание беременности[414]. Мемуаристки связывали причины самопроизвольных выкидышей с длительными безостановочными переездами[415] и, следовательно, как теперь ясно, с тряской в дороге, с общим переутомлением[416], с верховыми прогулками[417], с участием в балах, подвижностью и танцевальной активностью[418]. Не случайно А. С. Пушкин предостерегал жену: «…не забудь, что уж у тебя двое детей, третьего выкинула, береги себя, будь осторожна; пляши умеренно, гуляй понемножку…»[419] Однако главным, по-видимому, становилось то, что женщины не были до конца уверены в своей беременности и потому не соблюдали необходимых в первом триместре (наиболее опасном с точки зрения выкидыша[420]) предосторожностей.

Описания пережитых выкидышей показывают сопряженность их с большим риском для здоровья женщин всех слоев привилегированной части общества при отсутствии оперативных методов лечения и сохранение этого риска на протяжении довольно длительного времени после произошедшего. Екатерина II вспоминала о себе в бытность великой княгиней:

…выкидыш… у меня и был в следующую ночь. Я была беременна, вероятно, месяца два-три; в течение тринадцати дней я находилась в большой опасности, потому что предполагали, что часть «места» осталась; от меня скрыли это обстоятельство; наконец, на тринадцатый день место вышло само без боли и усилий; меня продержали по этому случаю шесть недель в комнате, при невыносимой жаре. Императрица пришла ко мне в тот самый день, когда я захворала, и, казалось, была огорчена моим состоянием. В течение шести недель, пока я оставалась в своей комнате, я смертельно скучала. Все мое общество составляли Чоглокова, и то она приходила довольно редко, да маленькая калмычка… с тоски я часто плакала[421].

В следующем столетии Н. О. Пушкина писала о произошедшем с ее невесткой Н. Н. Пушкиной:

В воскресенье вечером на последнем балу при дворе Натали сделалось дурно после двух туров Мазурки; едва поспела она удалиться в уборную Императрицы, как почувствовала боли такие сильные, что, воротившись домой, выкинула. И вот она пластом лежит в постели после того, как прыгала всю зиму и, наконец, всю масленую, будучи два месяца брюхата[422].

Должно было пройти более двух недель, прежде чем она, по словам мужа, пошла на поправку:

Вообрази, что жена моя на днях чуть не умерла. Нынешняя зима была ужасно изобильна балами. На масленице танцевали уж два раза в день. Наконец настало последнее воскресение перед великим постом. Думаю: слава богу! балы с плеч долой. Жена во дворце. Вдруг, смотрю – с нею делается дурно – я увожу ее, и она, приехав домой, – выкидывает. Теперь она (чтоб не сглазить), слава богу, здорова…[423].

Не только описанные события отделены временным промежутком в 80 лет (первое датируется июлем 1753 года, второе – мартом 1834 года), но и сами описания различаются «углом зрения». В самоописании женщины, пережившей выкидыш, «прочитывается» объектность и пассивность ее самой и полное игнорирование ее собственных интересов. В описании свекровью ситуации с невесткой, наоборот, «пострадавшая» воспринимается как активно и самостоятельно действовавший субъект, на которого тем самым возлагается ответственность за случившееся. Так, в обеих ситуациях женщины, пережившие травмирующее событие, репрессированы, причем не кем-нибудь, а ближайшими к ним женщинами в отсутствии поблизости матерей – свекровями, сочувствие которых невесткам просматривается весьма относительно. Во втором примере Н. О. Пушкина чувствовала себя уязвленной тем, что невестка своевременно не прислушалась к ее предостережениям о возможной беременности и проигнорировала ее опыт:

Напрасно говорила я, что она брюхата. Тетка ее утверждала противное, и племянница продолжала танцевать. Теперь они удивлены, что я была права[424].

Она ощущала себя правой, а невестку считала виноватой в неблагополучном исходе беременности и педалировала эти оценки в письме к дочери. Гораздо более искреннее отношение заметно в последнем случае в реакции свекра, сочувствующего одновременно невестке и оказавшейся в аналогичной ситуации дочери:

Мамá рассказала тебе все новости, дорогая Олинька, хорошие и дурные; Натали легче, но еще не совсем это кончилось. – Когда я слышу разговоры о том, что в ней происходит, и когда подумаю, что ты в том же была положении, – меня мороз по коже подирает[425].

При этом становится понятно, что обсуждения вопросов беременности могли происходить в присутствии, но формально без участия мужчин.

Таким образом, беременности были максимально интегрированы в повседневность дворянок разного социального статуса – от провинциальных помещиц до «светских львиц» и великих княгинь. Однако причина этого заключалась не столько в рационализации их образа жизни и мировосприятия, сколько в недостаточной информированности как о наступлении самой беременности, так и о мерах предосторожности, связанных с ее благополучным проведением. Именно поэтому невынашиваемость беременностей, нередко завершавшихся выкидышами во многом из‐за «ошибок поведения» самих беременных женщин, являлась такой же частью женской дворянской повседневности, как и нормальное их протекание.

Притом что в российской дворянской культуре не удается проследить специальных ограничений и предписаний в отношении мобильности, занятий, питания и одежды беременных, носящих в народной традиции определенный символический характер, обращает на себя внимание повышенный интерес ближайшего окружения к женщине в последнем триместре беременности, что служит доказательством обесценивания ее как индивида и повышения ее значимости исключительно как будущей роженицы. Объектность беременных «на сносях» для их мужей лишь усиливает впечатление от женщины, вынашивающей ребенка, как «канала» для продолжения рода посредством желательного обретения наследника мужского пола. Это выражалось и в мужском эпистолярном дискурсе («У меня одна пятнадцатилетняя дочь, да что даст Бог от родов жены моей, по всяк день ожидаемых. Только и отраслей изо всего моего рода»[426]). Чем выше был статус женщины, тем более бдительное отношение к себе она вызывала в качестве беременной и роженицы ввиду возрастающей заинтересованности в наследнике (особенно это касалось женщин из царской семьи). В этом случае ее «обычный ход жизни»[427] ограничивался более существенно. Кроме того, учитывался предшествующий неудачный репродуктивный опыт, который мог спровоцировать медицинское предписание пространственной иммобилизации, разумеется, если беременная оказывалась под врачебным наблюдением, как, например, в придворной среде, в отличие от провинциальной. Провинциальные же дворянки в большинстве своем могли полагаться только на собственную интуицию и рефлексию пережитого.

«…и предоставляет жене справиться с родами, как знает»: переживание периода родов

Согласно эпистолярным и мемуарным свидетельствам первой половины XIX века, срок предстоящих родов[428] определялся субъективно самими беременными женщинами[429], [430], которые могли ошибаться в своих подсчетах, иногда весьма существенно (вплоть до полутора месяцев), как в сторону сокращения, так и увеличения продолжительности беременности. По словам М. А. Волковой из письма от 29 апреля 1812 года, графиня Соллогуб «жестоко обсчиталась, предполагая, что родит в конце марта»[431]. О том же, что «Соллогуб родила сына», московская барышня поведала петербургской подруге только 18 мая[432]. Иногда роды начинались ранее ожидаемого женщиной срока, причиной чего могли служить либо также ошибка в хронологии[433], либо, по утверждению мемуаристки, воздействие внешних факторов, условно «стрессовая ситуация». В последнем случае речь идет о так называемых преждевременных родах, описанных, например, А. Г. Достоевской применительно к обстоятельствам собственного рождения: «А между тем моя матушка, не ожидавшая так скоро предстоявшего ей „события“, вероятно, вследствие усталости и волнения, вдруг почувствовала себя нехорошо и удалилась в свою спальню, послав за необходимою в таких случаях особою»[434]. Судя по словам мемуариста, преждевременные роды могли протекать и без стресса как стремительные:

…мать мгновенно почувствовала приближение родов; акушерка жила очень далеко, и мать чувствовала, что уже некогда было посылать за ней. В таковом критическом положении к счастию мать вспомнила, что в больнице имеется доктор Гавриил Лукьянович Малахов, который по специальности был гинеколог и акушер, она сейчас же послала за ним, и только что он явился, как и я появился на свет Божий. Когда часа через полтора возвратился отец, то все было уже покончено и тогда только послали за акушеркой[435].

Критерии определения срока предстоящих родов женской автодокументальной традицией не конкретизировались.

В дворянских семьях обычной практикой были домашние роды[436]. Роды в стенах бесплатных родильных госпиталей, действовавших при созданных в 1764 и 1770 годах в Москве и Санкт-Петербурге воспитательных домах[437], свидетельствовали о незаконнорожденности ребенка. Идея создания таких учреждений была высказана М. В. Ломоносовым в 1761 годах: «…для сохранения жизни неповинных младенцев надобно бы учредить нарочные богоделенные домы для невозбранного зазорных детей приему, где богоделенные старушки могли бы за ними ходить вместо матерей или бабок…»[438] Однако еще при Петре I возникла идея создать госпиталь для незаконнорожденных младенцев, источником финансирования которого должны были стать так называемые венечные деньги[439] – сбор со вступавших в брак за выдачу венечных памятей. Разумеется, не все «зазорные дети» попадали в воспитательные дома:

Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. ‹…› …дай ей денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болдино (в мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи). ‹…› При сем с отеческою нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке, если то будет мальчик. Отсылать его в Воспитательный дом мне не хочется, а нельзя ли его покамест отдать в какую-нибудь деревню – хоть в Остафьево[440].

Поскольку присутствие рожениц в этих учреждениях было анонимным[441], а «все обстоятелства родильниц[442], принимаемых в родильную Гошпиталь воспитательнаго дома, должны быть сохранены свято в тайности»[443] (о чем сотрудникам давалась «приличная на сей случай инструкция, и в исполнение оной» они приводились «к присяге»[444]), выяснить процент дворянок среди женщин разного социального происхождения, «непозволенным сластолюбием или насильством обременных»[445], рожавших там «зазорных детей»[446], не представляется возможным. Претендующее на реалистичность описание западноевропейской, в частности французской, практики середины XIX века также показывает, что в медицинских учреждениях (la Maternité[447]) рожали, как правило, внебрачных детей («нечаянно родившихся в Париже»[448]) женщины без средств к существованию («После долгих усилий она мне призналась, что ей просто некуда идти, что матери ее нет в Париже, а что он оставил ее – «не по моей вине», прибавила она, заливаясь слезами»[449]).

Тем не менее сама по себе доместикация родов, формально подтверждавшая статус законнорожденности будущего ребенка и означавшая символическую включенность его в домашнее, семейное сообщество, еще не гарантировала того, что ребенок не был внебрачным[450]. Жившая в Петербурге англичанка леди Рондо пересказывала приятельнице в письме 1738 года историю, показавшуюся ей «очень необыкновенной»:

Только что у меня была с визитом одна из наших красавиц, жена русского господина, которого Вы знавали в Англии, – м-ра Лопухина. Это одна из фрейлин… Она приезжала отдать мне визит после ее родов. Когда она родила, я при первой же встрече поздравила ее мужа с рождением сына и спросила, каково самочувствие супруги. Он ответил по-английски: «Почему Вы спрашиваете меня? Спросите графа Левенвольде, он знает лучше». Увидев, что я совершенно озадачена его словами, добавил: «Да весь свет знает, что это правда, и это меня ничуть не волнует. Мы были вынуждены пожениться по желанию Петра Великого…»[451]

Скорее всего, этот эпизод, «смутивший» и удививший иностранку, который она «не могла обойти молчанием», – единичное или редкое явление, характеризующее сексуальное и репродуктивное поведение придворной светской женщины, выданной замуж против собственного желания по настоянию императора, «ненавидевшей» мужа и, вместе с тем, имевшей «связь с человеком, который ей нравился». Причем на самом деле Лопухина испытывала глубокую и устойчивую эмоциональную привязанность к своему избраннику, поскольку, как подчеркивала леди Рондо, «она и ее любовник, если он действительно таковым является, очень постоянны в своем сильном и взаимном чувстве на протяжении многих лет»[452]. В отличие от других дворянок, провинциальных жительниц, также вынужденных при вступлении в брак подчиниться чужому (мужскому) волеизъявлению и потом так никогда и не испытывавших подлинных чувств, Лопухиной все-таки посчастливилось реализовать собственный эмоциональный и даже (!) репродуктивный (неотказ от ребенка) выбор. При этом особенно показательно лояльное отношение к этой ситуации ее мужа, который сам оказался в позиции депривированного, лишенного императором права на матримониальный выбор:

Мы были вынуждены пожениться по желанию Петра Великого. В то время я знал, что она ненавидит меня, а сам я был к ней совершенно равнодушен, хотя она красива. Я не могу ни любить ее, ни ненавидеть и теперь по-прежнему равнодушен к ней. Так почему же я должен расстраиваться из‐за ее связи с человеком, который ей нравится, тем более что, надо отдать ей должное, она ведет себя настолько благопристойно, насколько позволяет положение[453].

Для дворянской культуры нехарактерна маргинальность пространства родов, фиксируемая в народных традициях. Хотя все-таки можно встретить свидетельство и вынужденных родов в бане. Так, мемуаристка Е.‐А. В. Смирная, урожденная княжна Вяземская (1771 – после 1850), сообщала о необычном месте своего появления на свет:

Я родилась в селе Кудаеве, подмосковной отца моего, князя Вяземскаго, которое принадлежит нынеча (1850 г.) внуку его, князю Алексию Вяземскому. Родилась я в последний год чумы (1771 г.) при большом собрании родства.

Дед мой Земской, отец моей матери, со всем семейством, с дочерьми замужними и девицами, переехал из Москвы в Кудаево избежать опасности. ‹…›

Дом хоша был очень большой, но по количеству гостей, хозяевам не было места, так что мой отец и мать, соблюдая старинное гостеприимство, перешли жить в баню, довольно пространную, где я и родилась…[454]

Обычно же роды происходили в привычной для женщины-дворянки обстановке, в спальне[455], которая к концу XVIII века становилась одним из атрибутов индивидуализации быта, интимизации, обособления частного пространства[456]. Тем самым роды интегрировались в пространство женской повседневности. Можно говорить о существовании в дворянской среде обычая рожать первого ребенка в доме своих родителей[457] либо, в случае их смерти или удаленности местонахождения, в доме родителей мужа[458]. Ко времени предполагаемых родов дворянки в сопровождении мужей направлялись в родовые имения предков под опеку ближайших родственниц и свойственниц – матерей[459], свекровей.

Женское окружение рожениц – неизменный атрибут родов в дворянских семьях. Матери[460], тетки, свекрови и их сестры оказывались рядом с ними накануне родин, поддерживали своим присутствием, участием, наверняка обсуждением пережитого самими опыта. Княгиня Е. Р. Дашкова вспоминала: «Свекровь моя и сестра ея, княгиня Гагарина, помагавшая мнѣ при первыхъ родахъ, каждый вечеръ собирались вмѣстѣ съ акушеркой въ мою комнату и съ часу на часъ ожидали моего разрѣшенія…»[461] Роды происходили не только при участии профессиональных акушерок, а иногда и врачей-акушеров[462], но и в присутствии женщин из ближайшего окружения роженицы. Важно отметить, что эти женщины как раз относились к поколению вышедших из репродуктивного возраста. Один из примеров – описание вторых родов той же Е. Р. Дашковой в московском доме свекрови:

…я пришла в сознание вследствие жестоких схваток. Я послала за свекровью, которая приказала себя разбудить в случае надобности. Было одиннадцать часов вечера, когда княгиня-мать и ее сестра пришли ко мне. Не прошло и часу, как я родила сына Михаила. Когда моя свекровь на минуту отошла от меня, я велела своей горничной послать старика к мужу, чтобы возвестить ему, что я благополучно разрешилась от бремени сыном[463].

Сестры, принадлежавшие к одной с роженицей возрастной категории, приезжали в родовую усадьбу уже на крестины[464]. Также одной из существенных особенностей, отличавшей дворянскую культуру от прочих традиций, было отсутствие запрета на присутствие при родах матери и, вообще, обсуждение с ней тем, касавшихся репродуктивной сферы: регул, беременности, родов. Однако в придворной среде, где дворянки оказывались вне семейного круга, им приходилось рассчитывать на сочувствие и содействие в родах не старших родственниц и свойственниц, а подруг и приятельниц репродуктивного возраста. В порядке вещей была взаимная помощь при родах женщин одной и той же возрастной категории:

Толстая также была беременна и должна была родить раньше меня. Она родила сына, и, несмотря на мое нездоровье, я отправилась к ней и ухаживала за ней некоторое время. Как только она оправилась, она приехала ко мне и присутствовала при родах, окончившихся очень удачно и бывших 22 ноября (1795 года. – А. Б.). У меня родилась дочь, к счастью, оставшаяся в живых[465].

Причина этого, скорее всего, заключалась в том, что женщины придворного круга в большей степени оказались подвержены европеизированным рационалистическим влияниям, нейтрализующим национальную традицию проведения родов, в то время как провинциальные дворянки непроизвольно сохраняли приверженность некоторым традиционным запретам и ограничениям, происходившим из народной культуры.

Регламентация позы роженицы является одной из характеристик, позволяющих судить о степени свободы женщины, ее активности или пассивности в реализации репродуктивных практик, о мере дисциплинарного и репрессирующего воздействия на нее традиционных институтов. В отличие от крестьянской среды, в которой практиковались роды стоя[466], сидя на корточках, в движении[467], дворянки практически всегда рожали лежа[468], причем исключения из этого правила свидетельствовали лишь о еще более жестком властном нажиме на них. Фольклористы указывают на культурные ассоциации, связанные с лежащим телом как с мертвым телом[469]. Такие ассоциации бытовали не только в крестьянской, но и в дворянской среде («…лежит ее тело мертвое…»[470]), тем не менее это не приводило к отказу от лежачего положения рожениц. Разумеется, возникает вопрос: почему дворянки должны были принимать не только символически, но и физиологически неблагоприятное и более болезненное, а в некоторых случаях и опасное для ребенка, горизонтальное, лежачее на спине, положение при родах? Ответ заключается в том, что роженица, как и беременная «на сносях», воспринималась как объект манипуляций со стороны и носителей семейной власти и представителей медицины. За роженицей не признавалось право на собственное волеизъявление и следование субъективным ощущениям так же, как и возможность активного поведения в родах, она должна была подчиняться регламентирующему диктату внешней инстанции (в чьем бы лице она ни персонифицировалась), воплощающей символический порядок, в котором рожающей женщине отводилась лишь пассивная, инструментальная роль функционального обеспечения продолжения дворянского рода. В этой связи весьма показательна история первых родов княгини М. Н. Волконской, поведанная ею не только подробно, но и критически:

Роды были очень тяжелы, без повивальной бабки (она приехала только на другой день). Отец требовал, чтобы я сидела в кресле, мать, как опытная мать семейства, хотела, чтобы я легла в постель во избежание простуды, и вот начинается спор, а я страдаю; наконец, воля мужчины, как всегда, взяла верх; меня поместили в большом кресле, в котором я жестко промучилась без всякой медицинской помощи. Наш доктор был в отсутствии, находясь при больном в 15 верстах от нас; пришла какая-то крестьянка из нашей деревни, выдававшая себя за бабку, но не смела ко мне подойти и, став на колени в углу комнаты, молилась за меня. Наконец к утру приехал доктор, и я родила своего маленького Николая, с которым впоследствии мне было суждено расстаться навсегда. У меня хватило сил дойти босиком до постели, которая не была согрета и показалась мне холодной, как лед; меня сейчас же бросило в сильный жар, и сделалось воспаление мозга, которое продержало меня в постели в продолжение двух месяцев. Когда я приходила в себя, я спрашивала о муже…[471]

Совершенно невероятно, что в один из сложнейших во всех смыслах момент жизни дочери ее отец отстаивал свое право на власть в семье вместо того, чтобы постараться обеспечить ей если уж не должную медицинскую помощь, то, по крайней мере, психологический и бытовой комфорт. Боевой генерал считал для себя возможным вмешиваться в акушерскую сферу, игнорируя при этом не только пожелания и ощущения дочери, но и неоднократный репродуктивный опыт жены. Его «требование» к дочери, испытывавшей родовые схватки, «сидеть в кресле» с акушерской точки зрения некомпетентно, поскольку это вредит ребенку. Тем не менее, по ее словам, отцу удалось настоять на своем, пользуясь правом формальной власти главы семейства.

Также обращает на себя внимание дистанцирование в тексте мемуаристки дворянки и крестьянки даже тогда, когда речь шла об общем для них антропологическом состоянии, хотя в этом случае причина, по которой оказавшаяся самозваной повитухой простолюдинка «не осмеливалась подойти» к «благородной» роженице, к тому же своей госпоже, крылась, в первую очередь, в ее профессиональной некомпетентности.

Существуют и другие примеры того, как роженицы подвергались принуждению со стороны отцов и мужей, доходившему иногда до прямого насилия. Так, А. С. Пушкин в своей автобиографии сообщал об одном из трагических эпизодов «семейных анналов»:

Прадед мой Александр Петрович был женат на меньшой дочери графа Головина, первого андреевского кавалера. Он умер весьма молод, в припадке сумасшествия зарезав свою жену, находившуюся в родах[472].

Еще один предок поэта в угоду мужскому своеволию спровоцировал у своей жены экстремальные роды[473] в пути. Самочувствие и самоощущения супруги не принимались в расчет даже в преддверии родовых схваток:

Вторая жена его (деда А. С. Пушкина, Льва Александровича Пушкина. – А. Б.), урожденная Чичерина, довольно от него натерпелась. Однажды велел он ей одеться и ехать с ним куда-то в гости. Бабушка была на сносях и чувствовала себя нездоровой, но не смела отказаться. Дорогой она почувствовала муки. Дед мой велел кучеру остановиться, и она в карете разрешилась – чуть ли не моим отцом. Родильницу привезли домой полумертвую и положили на постелю всю разряженную и в бриллиантах[474].

Дело еще и в том, что снятие роженицей одежды и украшений относится, согласно мифологическому тексту родин, по выражению Т. Ю. Власкиной, к «традиционному общеславянскому набору превентивных родооблегчающих приемов», смысл которых состоит «в лишении женщины всех культурно-социальных характеристик», «освобождении («развязывании») продуцирующих сил, присущих природе»[475]. Как с рациональной, так и с мифологической точки зрения несоблюдение этого могло помешать роженице[476].

Кстати, с путевыми родами в карете ассоциировалась в литературном дискурсе квазидокументального характера и мужская романтическая мифология родин. Мемуарист П. В. Быков (1843–1930) воспроизвел одно из «фантастических повествований» Д. В. Григоровича (1822–1899), который, по его словам, «часто… рассказывал невозможные вещи, и ему все-таки верили, настолько правдоподобно обставлял он свой рассказ»[477]. «Влюбленность» в писателя «одной высокопоставленной особы» завершилась для нее следующим:

…наконец, сделалась матерью. Этот акт произошел в той же извозчичьей карете, и сам Григорович вынужден был заменять акушерку… В одну темную ночь – когда это произошло – они ездили дольше обыкновенного, вышли из кареты и положили ребенка у ворот воспитательного дома…[478]

Правда, в данном случае смысловой подтекст заключался, помимо рассказа об очередной «победе» и необычной ролевой функции мужчины, в тайной мотивации сокрытия факта родов и избавления от ребенка посредством подкидывания.

Повторные роды могли происходить уже не в родительском доме, а в своем собственном или на съемной квартире – в месте временного проживания в столице[479], – либо в доме близкой родственницы[480]. В то время как одни отправлялись на время родов в загородные имения, другие, напротив, переезжали рожать в Москву[481] или Санкт-Петербург. Очевидно, это мотивировалось наличием там более эффективной акушерской помощи – по аналогии с врачебной[482]:

Жена была беременна. Ей не хотелось ехать в Москву, но я, зная ее больше несчастных родин, непременно настаивал, чтоб ехать[483].

Иногда и в случае первых родов жены сельский помещик «нанимал» дом в губернском городе, «чтоб не подвергнуть ее опасности родов в деревне»[484].

В дворянской среде было принято приглашать к роженицам повитух, которых мемуаристки называли «акушерками»[485] или «повивальными бабками»[486], а мемуаристы – «бабушками»[487], помощь которых оплачивалась в денежной форме[488]. До того как с конца XVIII века акушерок стали готовить при родильных госпиталях воспитательных домов из числа бывших воспитанниц[489], то есть некогда «зазорных детей», что закрепляло маргинальный статус этой профессии, помощницами при родовспоможении российских дворянок, прежде всего в столице, были профессионалы-иностранки. Княгиня Е. Р. Дашкова, например, упоминала, что акушерка, принимавшая у нее вторые роды, объяснялась с ней «на своем силезском наречии»[490]. Воспитанницы же Повивального института при Московском императорском воспитательном доме в начале XIX века, помимо «повивальнаго искуства», занимались «упражнениями в Немецком языку»[491], который, очевидно, был нужен им для овладения профессиональными навыками как «в теории», так и на «практике»[492]. Последняя была представлена «практическими упражнениями в родильном Гошпитале», состоявшими «в повивальной практике по дежурству»[493] и в «упражнении в рукоосязании»[494]. Сочетавшаяся с практической теоретическая часть занятий в виде «слушания лекций»[495] дополнялась «упражнениями воспитанниц на фантоме»[496]. Обучение в Повивальном институте было организовано «полугодичными курсами», завершавшимися «Экзаменом из Повивальнаго Искуства и из немецкаго языка»[497]. Например, «первый полугодичный курс» 1804 года длился с 8 января по 1 июля[498], причем с 6 по 30 июня для подготовки будущих акушерок использовался новый наглядный метод преподавания «на фантоме»[499] – специальной модели женщины, сконструированной «отцом русского акушерства» Н. М. Амбодиком-Максимовичем (1744–1812). Директором Повивального института был статский советник Вильгельм Рихтер, преподавательский коллектив составляли «Гн старший професор Танненберг», «Гн младший професор Венсович» и «Гн Репетитор Штаб: Лекарь Клоус»[500]. Особое внимание уделялось «примерному благоповедению», «дарованьям и прилежности»[501] воспитанниц, обучавшихся родовспоможению.

В отличие от крестьянской традиции, повитухи помогали дворянкам как при первых, так и при повторных родах, что также свидетельствует об отводимой «благородным» роженицам пассивной роли в процессе родовой деятельности даже при наличии репродуктивного опыта. Непредвиденное отсутствие акушерки при первых родах могло иметь особенно тяжелые последствия. По крайней мере, в сознании роженицы трудность родов напрямую связывалась с неполучением своевременной акушерской помощи: «Роды были очень тяжелы, без повивальной бабки (она приехала только на другой день)»[502]. Повитух воспринимали в качестве своеобразных носительниц репродуктивной «грамотности», однако «просвещать» они могли, в случае долгого отсутствия в браке детей, только женщин, а не обоих супругов: «…она объявила, что Императрица чрезвычайно гнѣвается на насъ, отчего у насъ нѣтъ дѣтей и желаетъ знать, кто изъ насъ обоихъ виноватъ в этомъ, и что по этому она пришлетъ ко мнѣ повивальную бабушку, а къ нему доктора»[503].

Отсутствие компетентной врачебной помощи беременной при инфекционном заболевании, в частности кори, приводило к трудным родам и к трагическим последствиям для ребенка. Графиня В. Н. Головина (1766–1819) вспоминала:

Двадцати лет у меня были ужасные роды. На восьмом месяце беременности я захворала сильнейшей корью и была на краю могилы. Это случилось во время путешествия Императрицы в Крым. Часть докторов была с Ее Величеством, другие были в Гатчине во дворце, в котором Великий Князь Павел проводил часть лета. У молодых Великих Князей и Великих Княгинь не было кори, и поэтому доктора не могли приехать ко мне. Мне остался полковой хирург; он запустил болезнь; с ребенком, находившемся во мне, начались судороги; я терпела жестокие мучения. Граф Строганов, который был очень привязан ко мне, отправился к Великой Княгине, чтобы вызвать в ней участие к моему тяжелому положению. Она послала мне сначала доктора, потом акушера. Мои страдания были так сильны, что пришлось дать мне опиуму, чтобы усыпить меня на двенадцать часов. Когда я пробудилась от искусственного сна, у меня не было сил для разрешения от бремени; пришлось прибегнуть к инструментам. Я мужественно перенесла эту мучительную операцию; мой муж стоял близ меня, едва дыша, и я боялась, что он может упасть в обморок. Ребенок умер через двадцать четыре часа, но я узнала об этом по истечении трех недель. Я была при смерти, но постоянно спрашивала его, и мне отвечали, что волнение, которое я испытаю при виде его, очень ухудшит мое положение[504].

Случай Головиной свидетельствует, что при слабости родовой деятельности использовались головные акушерские щипцы, сконструированные английским хирургом П. Чемберленом – старшим (1560–1631) в 1598 году и сохранявшиеся в тайне четырьмя поколениями врачей семьи Чемберленов вплоть до середины XVIII века[505] – времени их усовершенствования и введения в практику. В России применение акушерских щипцов связано с именем «Господина повивальнаго искуства доктора Амбодика»[506], который как бы в ответ на мысль М. В. Ломоносова, писавшего еще в 1761 году о целесообразности сочинения «наставления», обобщающего в том числе и «добрые приемы российских повивальных искусных бабок», особенно «долговременным искусством дело знающих»[507], составил первое оригинальное русское руководство по акушерству «Искусство повивания, или Наука о бабичьем деле» (Ч. 1–5. СПб., 1784–1786)[508]. Мемуаристке операция наложения щипцов и извлечения живого плода запомнилась как «мучительная» по причине того, что в 1786 году, когда она ей подверглась, необходимая в данном случае местная анестезия еще не делалась. В то же время оперативная помощь, оказанная при родоразрешении, способствовала спасению ее жизни, притом что жизнь ребенка вследствие перенесенной в утробе матери инфекции сохранить не удалось. Тем не менее состояние родильницы было осложнено послеродовым септическим заболеванием.

Первые роды графини В. Н. Головиной симптоматичны как показатель тогдашнего уровня организации родовспоможения. Очевидно, что возможности, в том числе оперативные, придворной медицины в области акушерства сильно отличались от ресурсов провинциального врачевания, при том что в дворянскую усадьбу врача или акушера нужно было приглашать из города. Иногда занятость на других родах или время, затрачиваемое на дорогу, становились причиной несвоевременно оказанной роженице помощи (даже если не принимать в расчет меру ее компетентности), что приводило к трагическим последствиям для нее и для ребенка. Участие же в родовспоможении крестьянских «бабушек», как свидетельствует пример княгини М. Н. Волконской, также не всегда бывало эффективным, в том числе из‐за межсословных и межкультурных барьеров, разделявших представительниц разных социальных страт.

Одним из акушерских приемов, способствовавших усилению схваток и стимуляции родовой деятельности, считалось кровопускание. Однако, по словам Н. А. Дуровой, и эта процедура носила для роженицы принудительный характер:

…приближалось время, и муки, предшествовавшие моему рождению, удивили матушку самым неприятным образом… Надобно было позвать акушера, который нашел нужным пустить кровь; мать моя чрезвычайно испугалась этого, но делать нечего, должно было покориться необходимости. Кровь пустили, и вскоре после этого явилась на свет я…[509]

Важно заметить, что в XVIII веке кровопускание трактовалось вообще как «едва ли не самое универсальное средство лечения» ввиду расхожих представлений «о необходимости возбуждать эвакуаторные (выделительные) функции организма»[510].

Помимо вышеупомянутых родов в дорожной карете экстремальные роды вынужденно могли происходить и на театре боевых действий «в кругу воинов» (П. Б. Раткова[511]), и даже в застенке (Д. Н. Салтыкова[512], П. Ю. Гагарина[513]). Так, мемуаристка Е. Я. Березина описала первые роды своей матери П. Б. Ратковой, урожденной Улановой, последовавшей за мужем в военный поход, и необычные обстоятельства собственного рождения в конце XVIII века:

…началось сражение и приступ к городу Вильно. Мать мою начинает мучить; тут родитель мой открывает тайну полковнику Дмитрию Андреевичу Закревскому. Тот был удивлен… Но кто не подаст из христиан страждущему руку помощи! Мать моя в кругу воинов производит меня на свет в 1794 году, июня 9 числа, в ту самую минуту, когда взят город Вильно. Унтер-офицер омыл меня в ключе, вблизи находящемся, маиор Кокушкин жертвует жилет, отец мой снимает подтяжки; спеленав меня таким образом, отправили матушку со мною в вагенбург…[514]

Осуществляя первое купание новорожденной, «унтер-офицер» выполнял одну из прерогатив повитухи, а для первого пеленания в силу сложившихся обстоятельств использовалась одежда противоположного пола. Однако мемуаристка не развивает мысль о том, сказалась ли такая инверсия на ее биографии, несмотря на то, что вообще иррациональные объяснения ей не чужды. Отчасти, возможно, потому, что в центре ее повествования стояла судьба матери, а не ее собственная.

Таким образом, в женской автодокументальной традиции зафиксирована типология родов, среди которых различались первые, повторные, легкие, трудные, оперативные, экстремальные. К этому можно добавить дифференциацию родов на домашние и госпитальные.

Иногда женщины оказывались перед необходимостью принимать срочные самостоятельные решения относительно внезапно начинавшихся родов. Однако чаще всего они пассивно следовали воле отцов, мужей, врачей, родственников в ущерб собственным ощущениям и переживаниям. Мемуаристки фиксировали свою подчиненность в качестве рожениц и в силу этого необходимость согласовывать намерения и действия с носителями или носительницами[515] семейной власти. Влияние родов и отношения к ним на систему ценностей женщины осмыслялось подобно практикам выживания в буквальном и символическом смыслах.

По сравнению с крестьянской культурой организация родов в дворянской среде в меньшей степени подчинялась универсальному механизму внутренней традиции, была более ситуативной, а следовательно, менее предсказуемой с точки зрения исхода, регламентировалась внешними санкциями носителей власти в конкретном семейном пространстве. Наблюдается важная корреляция: степень допустимой активности роженицы в процессе родовой деятельности обратно пропорциональна ее социальному статусу. Чем выше был статус роженицы, тем более пассивное участие в собственных родах ей предписывалось и большему репрессирующему воздействию она подвергалась[516].

«Дамы бросились поздравлять родильницу…»: обычаи послеродового периода

Благополучный для матери и ребенка исход родов вызывал, как правило, радостную реакцию всех членов семьи, находившихся в одном доме с роженицей. Они старались практически сразу как на акциональном, так и на вербальном уровне засвидетельствовать родильнице (а именно так в послеродовой период[517], с момента рождения плаценты, называют женщину) свое отношение: являлись к ней в комнату, высказывали поздравления, некоторые оставляли символические знаки внимания новорожденному[518]. Затем принято было в письменной форме оповещать отсутствовавших или живших отдельно членов семьи[519], родственников[520], свойственников и близких знакомых, которые откликались выражением ответной радости, пожеланиями здоровья родильнице, поздравлениями в адрес ее самой, новорожденной/новорожденного и их ближайших родных[521].

Из семейной переписки видно, что внутри семьи информацию о родах и самочувствии родильницы обычно распространяло женское окружение последней – сёстры, матери, сёстры мужей. Хотя роды могли стать предметом лаконичной письменной коммуникации и между мужчинами в дворянской семье. В этом случае дело ограничивалось констатацией самого факта родин и общего самочувствия недавней роженицы. Князь М. М. Щербатов, например, среди прочих новостей сообщал 18 января 1787 года своему сыну Д. М. Щербатову: «…увѣдомляю тебя другъ мои, что в прошедшіи четверкъ то есть 14 числа сего мца, сестра твоя Ірина Михаиловна родила сына Ивана, и слава Богу находится въ изрядномъ состоянии»[522]. Отец, ограничиваясь ролью статиста в один из существенных моментов жизненного цикла дочери, воспроизводил весьма сдержанную эмоциональную оценку родов. Трудно понять, означает ли это действительное отсутствие переживаний с его стороны ввиду «заурядности» для него подобной житейской ситуации или причина кроется в том, что искренняя, полноценная коммуникация между мужчинами на эту тему, считавшуюся сугубо «женской», была не принята, даже когда это касалось такой близкой кровной родственницы, как дочь и сестра. Если речь шла о супружеской паре, жившей отдельно вдали от родных, роль информатора вынужденно (то есть не по собственной инициативе, а лишь отвечая на поступивший запрос) брал на себя муж[523]. Отсутствие коммуникации на тему родов свидетельствовало о не вполне позитивной реакции на них в первую очередь самой родильницы[524].

Существовал обычай навещать родильницу и оставлять символическую сумму денег за возможность увидеть новорожденную или новорожденного[525]. Причем такие визиты наносились именно женщинами в ближайшие дни после родов, пока родильница, находясь не в лучшем самочувствии, еще лежала в постели. Денежное «вознаграждение» являлось своеобразной «защитой от сглаза», вместе с тем размер его соотносился с материальным благосостоянием родильницы. А. П. Керн, в частности, сообщала о своем рождении в 1800 году: «Обстановка была так роскошна и богата, что у матери моей нашлось под подушкой 70 голландских червонцев, положенных посетительницами»[526]. Смысл такого обычая, не интерпретируемый российскими мемуаристками, очевидно, ввиду его «общеизвестности», прояснялся в письмах иностранок, для которых это был неизвестный обряд «чужого» народа, вызывавший к тому же их скептическое отношение. Леди Рондо еще в 1733 году судила о русском обычае проведывания после родов[527] и денежного вознаграждения родильницы с позиции европейской рационалистки, ставшей невольной участницей этого обычая в его нетипичном проявлении:

На другой день после моего разрешения от бремени один русский дворянин пришел навестить м-ра Р. и настоял на том, чтобы повидать меня. Он на минуту зашел в комнату, поздравил меня и дал мне дукат; он не мог этого не сделать, так как русские верят, что в противном случае либо женщина, либо ребенок умрет. Это могло бы развлечь меня, если бы тогда я не была до смерти обессилена[528].

Случай с леди Рондо доказывает хорошую осведомленность мужчин в, казалось бы, «женском» обряде, что, в свою очередь, свидетельствует о его широкой распространенности. Обращает на себя внимание, что в обоих случаях родильницам оставляли в качестве вознаграждения иностранную валюту. В роли своеобразного «проведывателя» мог выступить и отсутствовавший в доме во время родов муж. А. С. Пушкин в 1836 году сообщал П. В. Нащокину:

Я приехал к себе на дачу 23‐го в полночь и на пороге узнал, что Наталья Николаевна благополучно родила дочь Наталью за несколько часов до моего приезда. Она спала. На другой день я ее поздравил и отдал вместо червонца твое ожерелье, от которого она в восхищении. Дай Бог не сглазить, все идет хорошо[529].

Весьма важно, что посещение родильницы мужчинами при разнополом сообществе присутствующих в доме во время и после родов формально не предусматривалось: «Дамы бросились поздравлять родильницу (в те времена не было докторских предосторожностей) и целовать «маленькую», а мужчины, пользуясь отсутствием дам, прикончили припасенные бутылки шампанского, провозглашая тосты в честь новорожденной»[530]. Традиция, засвидетельствованная в дворянской среде субъективными источниками на протяжении столетия (30‐е годы XVIII века – 30‐е годы XIX века) и трактуемая иностранкой в терминах этнической идентичности, характеризовалась устойчивостью, участвовали в ней главным образом женщины, но знали (и эвентуально принимали участие) также и мужчины. К тому же эта традиция некоторым образом соотносится с восточнославянским обычаем посещения роженицы[531]. Н. И. Костомаров утверждал, что и в XVI–XVII веках «родильницы получали от гостей подарки, обыкновенно деньгами: это соблюдалось и у знатных, но только для исполнения обычаев; ибо родильнице в доме боярском давали по золотому, хотя такая сумма не могла чего-нибудь составить для тех, кому дарили»[532]. В связи с этим можно утверждать: так или иначе дворянство XVIII–XIX веков выступало носителем и транслятором одной из древнейших национальных традиций в контексте ритуалов жизненного цикла, обеспечивая ее преемственность на определенном историческом этапе. Гендерный «антураж» традиции свидетельствует в пользу ее конституирующего и символизирующего значения в дворянской культуре.

Вместе с тем роды жены могли стать для финансово несостоятельного мужа поводом в очередной раз «напомнить» ее родственникам о необходимости материальной поддержки:

8/20 октября она разрешилась сыном Львом благополучно… Вы были так добры, что обещали прислать что-нибудь к ее родам; теперь, более нежели когда-нибудь, вы сделаете доброе дело исполнением благого вашего намерения. Крайность положения моего вам известна…[533]

В придворной среде пространство родильницы, маркируемое как исключительно женское, становилось иногда фактором политических интриг:

Во время моих последних родов она (великая княгиня. – А. Б.) у меня назначала свидания г-же Бенкендорф, которую Великий Князь выслал из города, о чем я и не знала[534].

Восстановление после родов длилось обычно довольно продолжительное время, независимо от возраста дворянок и очередности репродуктивных опытов[535]. Княгиня Е. Р. Дашкова писала о своем самочувствии после вторых родов: «Мое выздоровление затянулось, но, когда мне удалось набраться хоть немного сил, мои семнадцать лет быстро восстановили мое здоровье»[536]. Леди Рондо же в 1733 году сообщала из Петербурга английской корреспондентке: «Ибо хотя миновало три месяца, с тех пор как я разрешилась от бремени, я еще не покидала моей комнаты; но так как настроение у меня доброе, надеюсь, что силы ко мне скоро вернутся»[537]. Вместе с тем романтическая любовь становилась поводом для более быстрой реабилитации. Княгиня Е. Р. Дашкова после родов, хотя «была слишком слаба, чтобы встать», настолько активно обменивалась любовными («самыми нежными») записками с заболевшим «обожаемым мужем», находившимся в соседней комнате, что у ее свекрови возникли опасения относительно состояния ее здоровья[538]. Письма европейских женщин фиксируют аналогичный романтический «энтузиазм», правда, во внебрачных отношениях: «Я тебе уже писала на бумаге, в которой были волосы твоей дочери, и в письме в день моего разрешения от бремени»[539]. Однако написание письма во время схваток, а тем более сразу после родов, давалось женщинам с большим трудом: «Письмо твое написано среди мук, – я это вижу; ты прибавила только слово, только одно слово после события. И как трепетно оно написано! Неровные буквы истерзали мне сердце!»[540] Некоторые российские дворянки, наоборот, долго не могли вернуться к ведению семейной переписки из‐за послеродовых осложнений, связанных со зрением:

В последнем письме вы спрашивали, скоро ли родит Ольга? 8/20 октября она разрешилась сыном Львом благополучно: не пишет сама к вам потому, что глаза у нее еще очень слабы[541].

В то время не проводилось предродовое обследование зрения, измерение давления глазного дна будущей роженицы и, следовательно, не прогнозировались возможные негативные последствия родов для глаз женщины.

Довольно часто роды заканчивались осложнениями, причины которых диагностировались иногда странным образом, что, очевидно, соответствовало уровню развития медицины того времени. А. О. Смирнова-Россет писала в своих «Воспоминаниях»:

После вторых моих родов, сопровождавшихся ужасающим кровотечением, доктора послали меня на воды, и знаменитый Horn, который специально лечил нервные болезни, сказал мне, что все происходит от атонии печени. Я совершенно потеряла сон, но очень много ела. Меня мучили ужасные idées fixes[542].

Связь между родами, нервными заболеваниями и атонией печени, которую легко улавливал такой специалист, как доктор Хорн, не представляется столь уж очевидной при современной интерпретации. Вместе с тем ясно, что физиологические осложнения послеродового периода сопровождались у Смирновой-Россет явной послеродовой депрессией, медицинской трактовки феномена которой в то время еще не существовало.

Последствием третьих родов в 1763 году княгини Е. Р. Дашковой стало то, что она «почувствовала сильные внутренние боли и судороги в руке и ноге», от которых «поправлялась… долго и очень медленно»[543]. Разразившаяся в следующем году «самая ужасная катастрофа», когда она «узнала о смерти… мужа»[544], усугубила ее подорванное родами здоровье, «несмотря на… двадцатилетний возраст»[545]:

Я была в состоянии истинно достойном сожаления. Левая нога и рука, уже пораженные после родов, совершенно отказались служить и висели, как колодки. Мне приготовили постель, привели детей, но я пятнадцать дней находилась между жизнью и смертью[546].

О длительном восстановлении после трудных родов и осложнении в виде рожистого воспаления сообщала княгиня М. Н. Волконская. Интересно, что способ лечения этого заболевания заимствовался дворянкой из народной традиции и был предложен и реализован крестьянкой:

Я объявила матери, что уезжаю в Петербург, где уже находился мой отец. На следующее утро все было готово к отъезду; когда пришлось вставать, я вдруг почувствовала сильную боль в ноге. Посылаю за женщиной, которая тогда (во время родов. – А. Б.) так усердно молилась за меня Богу; она объявляет, что это рожа, обвертывает мне ногу в красное сукно с мелом, и я пускаюсь в путь со своей доброй сестрой и ребенком, которого по дороге оставляю у графини Браницкой, тетки моего отца: у нее были хорошие врачи; она жила богатой и влиятельной помещицей. ‹…› Я была еще очень больна и чрезвычайно слаба. Я выпросила разрешение навестить мужа в крепости. Государь, который пользовался всяким случаем, чтобы высказать свое великодушие (в вопросах второстепенных), и которому было известно слабое состояние моего здоровья, приказал, чтобы меня сопровождал врач, боясь для меня всякого потрясения[547].

Распространенным явлением в то время была женская смертность при родах или вскоре после них. Причем это касалось женщин разного статуса и социальных возможностей: от провинциальных дворянок до царственных особ[548]. В случае последних трудно предположить отсутствие своевременной квалифицированной акушерской помощи. Следовательно, сам уровень этой помощи оставался все еще недостаточным для жизнеобеспечения женщин. В имеющихся источниках в большинстве случаев не обсуждался отдельно вопрос о том, успешны ли были роды и выжил ли ребенок. Вероятнее всего, смерть наступала еще в процессе родовой деятельности, и ребенка, как и роженицу, спасти не представлялось возможным. При этом наиболее уязвимыми были первородящие, совсем молодые женщины. Княгиня Екатерина Андреевна Щербатова, урожденная Вяземская[549] (1789–1810), умерла от родов на следующий год после замужества (1809)[550], великая княгиня Александра Николаевна[551] (1825–1844) также умерла на следующий год (1843) после замужества от преждевременных родов[552], А. И. Трувеллер, урожденная Вульф (Нетти) (1799–1835), умерла от родов через полтора года после замужества[553]. В письме, датированном 22 марта 1836 года, Анна Ивановна Мацкевичева сообщала дочери Аграфене Васильевне Кафтыревой о смерти двух ее племянниц, дочерей сестры Анны Васильевны Редзиковой, Александры и Анны, получивших в недавнем прошлом институтское образование: «…[Анна Васильевна и ее муж Алексей Тимофеевич] лишились… дочь Александру воспитывавшую в Московском Институте она пробывши за мужем 7мь лет умерла родами и… дочь которая была в Смольном монастыре… Анна умерла тоже родами на 1и недели Великого Поста»[554]. В отношении последней дочери А. Т. Редзиков уточнял, что она «не более как год была замужем, нещастно родила, мертваго ребенка; и спустя три недели и сама оставила сей суетный свет»[555]. В ряде случаев, когда мы обнаруживаем в имущественных документах сравнительно недавно выданных замуж дворянок сведения об их смерти, «вписывающейся» в интергенетический интервал, есть основания предположить, что причиной преждевременной кончины могли стать неудачные роды. Княжна Наталья Петровна Черкасская была «сговорена» замуж за Степана Степановича Загряжского 10 мая 1760 года, родила в браке сына Петра, а уже 12 марта 1766 г., в его «малолетство», умерла[556]. Женская смертность в послеродовой период[557] также по-прежнему оставалась высокой по причине осложнений послеродовыми септическими заболеваниями.

Многодетность и ее влияние на физическое и духовное здоровье женщины. С одной стороны, можно предположить, что многократные частые беременности способствовали тому, что женский организм быстро «изнашивался». С другой – и в наше время известны редкие случаи, когда многодетные матери сохраняют моложавость и не ощущают негативных последствий родов для здоровья. Об этом же упоминал в XIX веке и П. А. Вяземский:

Несмотря на совершение своих двадцати женских подвигов, княгиня была и в старости, и до конца своего бодра и крепка, роста высокого, держала себя прямо, и не помню, чтобы она бывала больна. Таковы бывали у нас старосветские помещичьи сложения. Почва не изнурялась и не оскудевала от плодовитой растительности[558].

Распространенная медицинская точка зрения на последствия родов для женского организма состоит в том, что они по-разному сказываются на нем в зависимости от его исходного состояния: могут способствовать оздоровлению и омоложению, активной мобилизации всех его ресурсов, а могут, напротив, спровоцировать развитие заболеваний, особенно хронических, и дать непосильную нагрузку на все органы и системы. Естественно, применительно к XVIII – середине XIX века следует исключить фактор негативного влияния экологии и целого сонма заболеваний, «благоприобретенных» в связи с развитием индустриальной и постиндустриальной цивилизаций.

Тем не менее уже во второй половине XVIII века российским ученым мужам, таким как М. В. Ломоносов, было известно, что «женщины скорее старятся, нежели мужчины, а особливо от частой беременности»[559]. Это наблюдение, высказанное в отношении крестьянок, очевидно, отражало некие общеантропологические, то есть распространявшиеся и на женщин иного социального происхождения, суждения того времени. Характерно, что расхожее представление о женской физиологии выражалось клише «частая беременность», во-первых, априори атрибутируемой всем женщинам, во-вторых, воспринимаемой как безусловно повторяющееся состояние. В первой половине XIX века и женщины[560] и мужчины[561] разделяли мнение о негативном влиянии беременности на женское здоровье. Наряду с этим в дворянской среде бытовало мифологизированное представление об эстетизирующем воздействии на женщину беременности и родов:

Я нахожу, что А. К. (Анна Керн. – А. Б.) прелестна несмотря на свой большой живот; это выражение вашей сестры[562].

Говорят, что от первых родов молодая женщина хорошеет, дай Бог, чтобы они были также благоприятны и здоровью[563].

Что касается эмоционального состояния женщин, то иногда многодетность оборачивалась для них психологической травмой, однако, по-видимому, не сама по себе, а при определенных сопутствующих драматических обстоятельствах[564].

Таким образом, послеродовой период в жизни дворянок XVIII – середины XIX века в антропологическом смысле был одним из самых сложных, непредсказуемых и опасных для собственно выживания. Даже при, казалось бы, благополучном исходе родов он грозил возникновением серьезных осложнений, с которыми в то время слабо справлялись и которые могли стоить жизни родильнице, как первородящей, так и многоопытной. В социальном смысле этот период обретал ритуализованную форму традиционного «женского» обряда проведывания-поздравления-дарения, «правила» которого вместе с тем были известны и мужчинам, иногда допускаемым до участия в нем. Несмотря на общую схему, данный обряд отражал имущественную, социальную и локальную дифференциацию дворянок.

Обращение с грудничками. За новорожденной в дворянской культуре признавался особый статус. На вербальном уровне, например в женских письмах, это выражалось в выделении ее из общей категории «детей»: «Здравія вашего желаю на множество лѣтъ, и съ свѣтлѣйшею княгинею Дарьею Михайловною, и съ прелюбезнѣйшими вашими дѣтками, и съ новорожденною вашею дочерью…»[565] В дворянской среде известно практиковавшееся в народной культуре обрядовое «перепекание» больных младенцев[566]. Г. Р. Державин, писавший о себе в третьем лице, в частности, сообщал об этом: «Помянутый сын их (родителей. – А. Б.) был первым от их брака; в младенчестве был весьма мал, слаб и сух, так что, по-тогдашнему в том краю («…Гавриил Романович Державин родился в Казани… Отец его… переведен в Оренбургские полки»[567]. – А. Б.) непросвещению и обычаю народному, должно было его запекать в хлебе, дабы получил он сколько-нибудь живности»[568]. Неизвестно, практиковалось ли такое обрядовое действие в провинциальной среде середины XVIII века только в отношении новорожденных мальчиков или и девочек тоже. Вплоть до конца XIX века образ новорожденной описывался мемуаристками как окруженный ореолом особого отношения: «К ней (кормилице. – А. Б.) подходишь с любопытством и страхом посмотреть на новорожденную, пухленькую, мягонькую, тепленькую в своих пеленочках»[569].

Грудное вскармливание[570]. Проблемы лактации нередко упоминались автодокументальной традицией – и женской, и мужской. В семьях многодетных малообеспеченных дворян грудное вскармливание как вынужденная мера практиковалось задолго[571] до известных «экспериментов» с лактацией конца XVIII века. Например, Афимья Ивановна Данилова, урожденная Аксентьева (конец XVII века – 1759), в первой половине XVIII века сама выкормила всех своих 12 детей из‐за крайней бедности, в которой жила семья. Один из ее сыновей, мемуарист М. В. Данилов, писал: «Мать наша кормила всех детей своих своею грудью…»[572]

Поколение «новых матерей» рубежа XVIII–XIX веков, осознанно стремившихся кормить детей грудью (не по причине невозможности нанять кормилицу, а руководствуясь культурно-психологическими мотивами), уже нуждалось в специальном налаживании лактации, поскольку это было для них делом необычным и не всегда осуществимым из‐за отсутствия навыков и соответствующих консультаций: «Мать моя, восторженно обрадованная моим появлением, сильно огорчалась, когда не умели устроить так, чтобы она могла кормить; от этого сделалось разлитие молока, отнялась нога, и она хромала всю жизнь»[573]. Сама не кормила новорожденную ни мать Керн, ни жена ее брата П. А. Вульф (о причинах, по которым не кормила последняя, А. П. Керн не сообщает). По-видимому, речь идет об одном из заболеваний груди, связанных с лактацией, известном в настоящее время как мастит. Вместе с тем опыт кормления грудью приходил к дворянкам с очередной беременностью. А. П. Керн вспоминала о поездке с матерью и сестрой в Берново: «…мать поехала вместе со мною и другой дочерью, которую сама кормила…»[574]

Культурный миф Ж.‐Ж. Руссо «о священном долге матерей», адаптированный к дворянской интеллектуальной культуре России Н. М. Карамзиным, провозгласившим, что «молоко нежных родительниц есть для детей и лучшая пища, и лучшее лекарство»[575], усваивался дворянками, воспринимавшими его как своеобразное руководство к действию, и порождал в свою очередь новый миф о лактации как способе «вызывания» материнской любви:

Через несколько дней маменька выздоровела и, уступая советам полковых дам, своих приятельниц, решилась сама кормить меня. Они говорили ей, что мать, которая кормит грудью свое дитя, через это самое начинает любить его. Меня принесли; мать взяла меня из рук женщины, положила к груди и давала мне сосать ее; но, видно, я чувствовала, что не любовь материнская дает мне пищу, и потому, несмотря на все усилия заставить меня взять грудь, не брала ее; маменька думала преодолеть мое упрямство терпением и продолжала держать меня у груди, но, наскуча, что я долго не беру, перестала смотреть на меня и начала говорить с бывшею у нее в гостях дамою. В это время я, как видно, управляемая судьбою, назначавшею мне солдатский мундир, схватила вдруг грудь матери и изо всей силы стиснула ее деснами. Мать моя закричала пронзительно, отдернула меня от груди и, бросив в руки женщины, упала лицом в подушки[576].

Литературный конструкт Н. А. Дуровой при всей его «квазиавтобиографичности» дает тем не менее представление о господствовавших «штампах» сознания, в том числе о своего рода программировании характера будущих отношений между матерью и дочерью в зависимости от их взаимодействия в процессе грудного вскармливания.

Лактация становилась предметом экстраполяции книжной культуры в повседневную жизнь. Намерение кормить детей грудью поддерживалось культурными ассоциациями, связанными с таким, например, произведением французского сентиментализма, как «Поль и Виргиния» (1787) Бернардена де Сен-Пьера (1737–1814). Этот роман, имеющий, по определению современного французского критика, «наивное звучание»[577], производил начиная с рубежа XVIII–XIX веков сильное впечатление на российских дворянок, в том числе провинциальных. Мемуарист М. А. Дмитриев, вспоминая о своей матери Марье Александровне Дмитриевой, урожденной Пиль (?–1806), отмечал, что «любимою ее книгою был роман Бернарден де Ст. Пиера „Павел и Виргиния“ в русском переводе»[578]. Это произведение пользовалось читательским спросом и позднее, в 30‐е годы XIX века, о чем свидетельствует, в частности, тот факт, что «с марта 1836 по декабрь 1838 года в издательстве Л. Кюрмера еженедельно выходили выпуски книги»[579]. В мужском литературном дискурсе парный образ героев романа включался в круг культурных представлений провинциального дворянства первой половины XIX века: «Я бы едва ли женился тогда на моей барышне… но, по крайней мере, мы бы с ней славно провели несколько месяцев, вроде Павла и Виргинии…»[580] Новоторжская дворянка В. А. Дьякова, урожденная Бакунина, писала мужу о том, как они с сестрой собирались воспитывать и вскармливали своих детей, опираясь на рефлексию известных образов:

Aléxandrine et sa petite Lubinka se portens bien, n[ou]s faisons des plans pour élever Valerinka et Lubinka comme de nouveaux Paul et Virginie! (фр. «Александрин и ее маленькая Любинька чувствуют себя хорошо, мы строим планы воспитания Валериньки и Любиньки как новых Поля и Виргинии!» – А. Б.). Посмотри как будет славно. Aléxandrine иногда кормит Валериньку и ея молоко ему очень полезно»[581].

Для русских провинциальных дворянок-сестер, живших в сельской усадьбе и совместно растивших младенцев, казались привлекательными некоторые идеи французского сентиментализма: тихая деревенская идиллия, жизнь «на лоне природы» вдали от «цивилизации» и светского общества. Поведение и мироощущение героинь романа выступало образцом для конструирования собственной картины мира и выработки жизненной стратегии[582].

Даже походный быт не становился препятствием для кормления грудью дворянками своих детей. Причем женщины и высокого социального статуса могли отдавать предпочтение естественному вскармливанию младенца вместо участия в светской жизни. А. П. Керн отмечала в дневниковой записи за 31 июля 1820 года: «Я не отказала доброму полковнику быть хозяйкой на их балу (его жена не может быть, она сама кормит)…»[583] На определенном этапе жизненного цикла кормление грудью воспринималось некоторыми дворянками как своеобразная сфера самореализации, не менее значимая, чем, например, организация светского раута.

Кормилицы. Если в XVIII веке для вскармливания грудничков в дворянских семьях принято было нанимать кормилиц[584] (по возможности «брать в дом» из числа крепостных), а кормление матерью свидетельствовало об ограниченности средств для этого, то в XIX веке к услугам кормилиц прибегали в основном только в случае проблем с лактацией у матери[585] или ее смерти[586]. Несмотря на это, найти кормилицу было не всегда легко даже в провинции. Если в большой дворянской семье[587], как в той, например, в которой родилась А. П. Керн[588], было одновременно несколько грудничков, их могла вскармливать одна и та же кормилица. Правда, это не всегда было удобно и могло приводить к размолвкам между невестками. А. П. Керн сообщала о переживаниях своей матери по этому поводу: «Мать моя часто рассказывала, как ее огорчало, что сварливая и капризная Прасковья Александровна не всегда отпускала ко мне кормилицу своей дочери Анны, родившейся 3 месяцами ранее меня, пока мне нашли другую»[589]. Кормилицу искали в Орле не кому-нибудь, а внучке самого губернатора, следовательно, причина того, что нашли ее не сразу, заключалась как раз в том, что подходящих для этого женщин действительно было не так много.

В среде российского дворянства из балтийских немцев во второй половине XVIII века также существовала практика вскармливания нескольких детей в семье одной кормилицей, которая могла быть иностранкой[590].

В условиях малороссийского усадебного быта конца XVIII века одна и та же крестьянская женщина выступала кормилицей всех детей в дворянской семье, становясь впоследствии их няней. В частности, С. В. Капнист-Скалон писала о своей няне, что та «выкормила грудью и старшую сестру… и старшего брата»[591].

Ожидаемые от кормилиц качества фиксировались в источниках личного происхождения из российской дворянской среды гораздо реже, чем, например, по словам А. Л. Ястребицкой, в западноевропейской педиатрической литературе Высокого Средневековья, предъявлявшей строгие требования к образу жизни кормилицы, ее физическому состоянию, добродетельности ее поведения[592]. Тем не менее схожие качества, предписываемые кормилицам в России второй половины XVIII века, дополнялись, в трактовке мемуариста П. В. Чичагова (1767–1849), еще и значимостью ее сословно-статусной характеристики:

Было в обыкновении брать в дом кормилицу. Так сделали и мои родители, и я был настолько счастлив, что женщина, которой меня вверили, была одарена не только всеми качествами, требуемыми от хорошей кормилицы, как-то: молодостью, здоровьем, обилием молока, ровностью расположения духа, добротою и кротостью характера, но принадлежала к семейству выше того класса, к которому, по-видимому, была причислена[593].

Неизменный интерес, который мемуаристы проявляли к любым «подвижкам» в собственном социальном статусе, просматривается даже в стремлении подчеркнуть меру «благородства» кормилицы. Мемуаристки же обычно свидетельствовали не об общественном положении своих кормилиц, а о любви к ним, испытываемой в ответ на искреннее и любовное к себе отношение. Например, баронесса В.‐Ю. Крюденер вспоминала:

Нас троих вскормила одна и та же кормилица-шведка, которую я очень любила. Ее веселость, как, впрочем, и ее любовь, действовали на меня успокаивающе[594].

Кормилицы имели особый статус в дворянских семьях по сравнению с остальным женским персоналом, занятым уходом за детьми, и пользовались внимательным отношением к себе и своим нуждам со стороны дворянок-матерей, что свидетельствует о повышении ценности материнских забот о новорожденных. В конце XIX века у дворянок уже существовало четкое представление о том, что от рациона кормилицы зависело качество грудного молока и, следовательно, самочувствие ребенка, а ее переживания и заболевания негативно сказывались на лактации:

Нас уже пять сестер… в возрасте от полугода до 12-ти лет. Тут же две гувернантки, няня, а иногда является полюбоваться на наше веселье и кормилица, важно выступающая в своем пестром сарафане с маленькой сестричкой на руках. Она красива и очень самоуверенна: знает, что у моей матери, после детей, она первый человек в доме, что ей всегда припасается лучший кусок за обедом, что за ней следят и ходят, как за принцессой: лишь бы не огорчилась чем-нибудь, лишь бы не заболела![595]

Осознавая заинтересованность родственников младенца в своих услугах, некоторые кормилицы позволяли себе не только завышенное самомнение, но и достаточно вольное поведение:

Мусина кормилица была цыганка, нрав ее был крутой. Когда дедушка, мамин отец, подарил ей позолоченные серьги, она, в ярости, что не золотые, бросила их об пол и растоптала[596].

Тем не менее иногда, ввиду все того же дефицита кормилиц, родителям приходилось мириться с недопустимыми вещами в их рационе и образе жизни, в частности пристрастии к алкоголю. В одном из писем к жене А. С. Пушкин пытался юмором оживить «невеселую» ситуацию, касающуюся последствий грудного вскармливания их сына:

Радуюсь, что Сашку от груди отняли, давно бы пора. А что кормилица пьянствовала, отходя ко сну, то это еще не беда; мальчик привыкнет к вину и будет молодец, во Льва Сергеевича[597].

Кормилицы дворянских детей могли иметь различное этническое происхождение вплоть до экзотического – разумеется, в районах, удаленных от Центральной России:

На одной из станций я встретила этого казака, посланного комендантом; он назывался Гантамуров и происходил от китайских князей. Сестра его была кормилицею Нонушки Муравьевой[598].

Иногда мемуаристки приписывали влиянию кормилиц развитие у младенца того или иного заболевания, например туберкулеза кожи:

Но бедный Владимир был с детства не совсем здоров, у него, можно сказать, от рождения или, скорее, от кормилицы оставалось всегда затвердение, вроде железы, на руке и на ноге; как ни лечил его искусный доктор наш, не мог пособить и, наконец, решил тем, что при этой золотушной болезни его никогда не должно везти в холодный климат[599].

При невозможности естественного вскармливания не только матерью, но и постоянной кормилицей (например, в условиях походного дворянского быта) в конце XVIII века прибегали к заменителю грудного молока, в качестве которого использовалось коровье молоко. Однако описание мемуаристки Н. А. Дуровой свидетельствует не о полном переводе грудничка на искусственное вскармливание, а о попытке организовать так называемое смешанное вскармливание, сочетающее в себе оба названных типа:

Я была поручена надзору и попечению горничной девки моей матери, одних с нею лет. Днем девка эта сидела с матушкою в карете, держа меня на коленях, кормила из рожка коровьим молоком и пеленала так туго, что лицо у меня синело и глаза наливались кровью; на ночлегах я отдыхала, потому что меня отдавали крестьянке, которую приводили из селения; она распеленывала меня, клала к груди и спала со мною всю ночь; таким образом, у меня на каждом переходе была новая кормилица.

Ни от переменных кормилиц, ни от мучительного пеленанья здоровье мое не расстраивалось[600].

Рассуждения Н. А. Дуровой показывают, что, с одной стороны, в то время еще отсутствовало понимание неудовлетворительности коровьего молока для вскармливания младенцев по причине содержания в нем трудноусваиваемого белка, с другой – бытовало представление о негативном влиянии на здоровье грудничка постоянной смены кормилиц.

В мужских мемуарах и дневниках грудное вскармливание, как и другие темы женской «топики» (материнство, равноправие женщин), было предметом нравоучительных сентенций и отвлеченных рассуждений, предлогом «пофилософствовать», а следовательно, в очередной раз «показать» себя. Эссенциалистские представления о «природности» материнства вполне были укоренены в мужском дворянском сознании первой половины XIX века. Чего стоит только обличительная сентенция не достигшего и 22 лет А. Н. Вульфа (1805–1881), записавшего 10 августа 1827 года в своем небезызвестном «Дневнике»:

Странно, с каким легкомыслием отказываются у нас матери (я говорю о высшем классе) от воспитания своих детей; им довольно того, что могли их на свет произвести, а прочее их мало заботит. Они не чувствуют, что лишают себя чистейших наслаждений, не исполняя долга, возложенного на них самою природою, и отдавая детей своих на произвол нянек…[601]

Тем не менее повседневность и ценностные ориентации женщин-дворянок различного социального и имущественного статуса иногда серьезно менялись под влиянием материнства. Княгиня М. Н. Волконская вспоминала о себе:

В этом, 1832, году ты явился на свет, мой обожаемый Миша, на радость, и счастье твоих родителей. Я была твоей кормилицей, твоей нянькой и, частью, твоей учительницей, и, когда несколько лет спустя, Бог даровал нам Нелли, твою сестру, мое счастье было полное. Я жила только для вас, я почти не ходила к своим подругам. Моя любовь к вам обоим была безумная, ежеминутная[602].

Таким образом, в российской дворянской среде XVIII – середины XIX века материнское грудное вскармливание начало практиковаться раньше, чем в европейской. Можно проследить динамику мотиваций дворянок, прибегавших к этому в середине XVIII века из‐за невозможности содержать кормилицу, а в конце XVIII века – подчиняясь своеобразному культурному императиву. Однако вне зависимости от актуальных в тот или иной период мотиваций практика материнского кормления грудью младенца вовсе не была обязательной и имела более широкое распространение среди менее состоятельных и менее статусных представительниц дворянского сообщества.

Антропологические опыты лактации дворянок конца XVIII – середины XIX века, спровоцированные конструктами французской и русской мужской литературной традиции (Ж.‐Ж. Руссо, Б. де Сен-Пьер, Н. М. Карамзин), порождали в свою очередь особую мифологию материнской любви, вызываемой естественным вскармливанием и предопределяющей характер будущих взаимоотношений с ребенком. Однако в силу многих причин медицинского и физиологического характера, несмотря на субъективные желания и намерения, кормление грудью матерью-дворянкой часто не могло состояться, вследствие чего приходилось пользоваться услугами замещавшей ее кормилицы. Применительно к исследуемой эпохе не удалось зафиксировать ни одного случая полного перевода младенца на искусственное вскармливание, в случаях же смешанного вскармливания в интервалы отсутствия кормилицы ребенка допаивали мало пригодным для этого коровьим молоком. Женская автодокументальная традиция не останавливается и на вопросе стимуляции выработки грудного молока у матери, воспринимая как данность факт возможности или невозможности лактации.

Материнство в послебрачный период[603]. В условиях, когда беременность не являлась в большинстве случаев осознанным индивидуальным выбором, материнство в законном браке тем не менее сохраняло высокий ценностный статус не только в общественном мнении, но и в сознании самих женщин. Даже если матери-дворянки принимали недостаточное участие в непосредственном уходе за младенцами и малолетними детьми, их вклад в социализацию может быть оценен по достоинству.

Вместе с тем материнская роль в России не исчерпывалась возрастом совершеннолетия детей. Для многих дворянок воспитание имеющегося потомства и экономическая деятельность по созданию его благосостояния становилась главной стратегией повседневной жизни и одновременно мотивом избежать повторного вступления в брак и новых беременностей, неизменно с ним сопряженных. Последнее означает собственный выбор модели репродуктивного поведения, ориентированного на сознательный отказ от репродукции и известного в современных обществах как течение чайлдфри (от англ. childfree – свободный от детей). Поскольку такую жизненную стратегию нельзя было реализовать изначально (общество осуждало безбрачие, особенно женщин, получавших уничижительное прозвище «старой девы»), это становилось возможным только после первого замужества. Отказываясь от повторного брака в условиях отсутствия контрацепции и сосредотачиваясь на материнских обязанностях в отношении детей от первого брака, дворянки изобрели и реализовывали собственный способ контроля над рождаемостью, который не вызывал общественного осуждения, поскольку обосновывался санкцией религиозного благочестия.

Реальные мотивы отказа от нового замужества практически никогда «не проговаривались» в источниках, тем не менее можно назвать некоторые из них, иногда взаимно исключающие друг друга: представление о религиозном благочестии, в соответствии с которым вдовство для женщины предпочтительнее повторного вступления в брак; высокая ценность материнства, особенно при наличии единственного ребенка; сохранявшаяся эмоциональная привязанность, любовь к первому мужу; нежелание терять обретенную самостоятельность и экономическую независимость; наоборот, отсутствие предложений о браке ввиду финансовой несостоятельности вдовы. Следствием того, что по одной из этих причин женщина не хотела или не могла второй раз выходить замуж, была особая сосредоточенность ее на материнстве и материнских обязанностях.

Содержание паттерна материнства в послебрачный период может рассматриваться как стратегия осознанного репродуктивного поведения в контексте повседневной жизни российских дворянок. Избегание вторичного замужества и погружение в материнские заботы об уже рожденных детях при сохранении фертильности следует интерпретировать как сознательно избранную стратегию ограничения рождаемости. Это тем более очевидно на фоне иных примеров повторного вступления в брак дворянок, не обретших личного счастья в первом замужестве.

* * *

Анализ антропологических опытов и практик беременности, родов и лактации позволяет прийти к следующим заключениям.

1. Применительно к российской дворянской среде XVIII – середины XIX века можно говорить о бытовании родильного обряда, источниками которого служили традиции знатных слоев XVI–XVII веков, отдельные элементы традиции синхронной крестьянской культуры и некоторые реципированные западноевропейские акушерские новации. При этом основной вопрос, обусловленный дилеммой о легитимации зрелости посредством замужества или рождения первого ребенка, не акцентировался мемуаристками либо ввиду очевидности для них ответа, либо в силу ментальной нераздельности и взаимосвязанности этих жизненных событий. Оба варианта представляются в равной степени справедливыми: вступление в «зрелый возраст» посредством замужества имело неотъемлемой целью и смыслом рождение детей, что придавало дворянской женщине социальный вес в глазах, прежде всего, ближайшего родственного окружения, не исключая ее, тем не менее, из числа несамостоятельных, подчиненных членов семейной организации.

2. Конструкция дворянского родильного обряда в XVIII – середине XIX века включала в себя:

• период беременности («беременна», «брюхата», «в тягости», «в положении») с пролонгированным удостоверением и запретом на визуальную фиксацию образа женщины. Акцентирование в ходе беременности трех рубежей: признака ее возможного наступления в виде отсутствия регул («повреждение женских немощей»), надежного подтверждения при достижении ее середины («половина») и поздней стадии («на сносях»). Табу на свободное перемещение беременных в пространстве отсутствовали, равно как и специальные ограничения и предписания в отношении их занятий, питания и одежды;

• период родов («разрешение от бремени», «событие») в домашнем пространстве. Маргинальность пространства родов нехарактерна. Интегрированность в женскую повседневность. Обычай рожать первого ребенка в доме родителей дворянки или ее мужа. Присутствие при родах женщин, вышедших из репродуктивного возраста, из ближайшего родственного окружения роженицы. Матери роженицы не запрещено присутствовать на родах. Мужа на роды не допускают. Специальные обрядовые действия отсутствуют, за исключением чтения молитв повитухой-крестьянкой во время «родовых схваток» («родовые боли», «боли», «мучить»). Универсальность позы роженицы (лежа на спине). Предписание пассивности роженице. Приглашение к роженицам повитух («акушерки», «повивальные бабки», «бабушки»). Помощь повитух дворянкам как при первых, так и при повторных родах. Врачебная помощь дворянским роженицам: от кровопускания в провинциальной среде до применения акушерских щипцов в придворной;

• послеродовой период. Традиция устных и письменных поздравлений с благополучным исходом родов и оповещения об этом широкого круга родственников и знакомых. Обычай проведывания после родов и денежного вознаграждения родильницы как своеобразной «защиты от сглаза». Допустимость участия мужчин в «женском» обряде. Пространство родильницы маркируется как исключительно «женское». Допустимость для дворянок длительного восстановления после родов и перенесенных послеродовых осложнений;

• период грудного вскармливания. Особый статус новорожденной в дворянской культуре. Практика обрядового «перепекания» больных и слабых младенцев в провинциальной дворянской среде. Материнское кормление грудью как результат культурной рефлексии и внешнего содействия. Альтернатива лактации дворянок в виде естественного вскармливания кормилицами. Удовлетворение потребностей и интересов кормилиц как экстраполяция и проявление материнской заботы о младенце.

3. Беременность в структуре российской репродуктивной культуры дворянства в XVIII – середине XIX века – важное возобновляющееся состояние, которое при всей своей ординарности практически не включалось представительницами образованного сословия в контекст автодокументальных описаний собственной идентичности. Традиционные практики табуированного упоминания, «проговаривания», визуальной фиксации данного состояния превращали его в опыт «невидимой» повседневности. Фигура умолчания в отношении беременности свидетельствует о том, что дворянская репродуктивная культура вплоть до эпохи модернизации оставалось сферой традиционных табуируемых практик, слабо затронутых процессом медикализации. Прежде всего это касается отсутствия широкой медикализации сознания и бытового поведения дворянского сообщества.

4. Проблема невынашивания беременности у дворянок – одна из составляющих междисциплинарной научной темы российской модели репродуктивной культуры, изучение которой позволяет по-новому осмыслить национальный вариант традиционного общества, политик воспроизводства народонаселения, отличных от других этнонациональных вариантов механизмов символической передачи культурных традиций. Все аспекты этой темы подлежат специальному исследованию на основе анализа исторических источников разного вида, в том числе источников личного происхождения. Самопроизвольные выкидыши являются результатом воздействия целого комплекса факторов социального, медицинского, экологического характера, имеют историческую и этнокультурную обусловленность.

5. С учетом продолжавшихся в течение всего репродуктивного возраста (совпадавшего с наиболее активным и деятельным периодом зрелости) многократных беременностей и родов можно утверждать, что родильный обряд занимал центральное место в системе обрядов жизненного цикла дворянки и мире женской дворянской повседневности ввиду частой возобновляемости, большой социальной значимости и непредсказуемости исхода – своего рода пограничности между жизнью и смертью. Причем при тогдашнем уровне развития акушерства последняя перспектива была отнюдь не умозрительной. Кроме того, большинство дворянок, исключенных из сферы социальной реализации и самореализации, поневоле должны были обретать в чем-то ином жизненные смыслы, в том числе и в репродуктивной сфере, которая вместе с тем оставалась полем принуждения, отстаивания мужского превосходства и реализации патриархатной власти. Зачастую, относясь без энтузиазма к очередной беременности, женщины воспринимали ее как навязанную ситуацию, которую они не выбирали и не могли изменить.

6. Анализ субъективных источников показывает, что дворянки переживали опыты беременности и родов в большинстве своем как «женщины-жертвы» (выражение М. Перро), а не «женщины, творящие свою судьбу»[604], несмотря на их деятельную практическую активность и привычные повседневные занятия в период вынашивания ребенка. Одиночные бунты некоторых из них, бравших на себя смелость принимать в это время самостоятельные решения, не оказывали влияния и уж тем более не подрывали принятую форму власти (мужа или отца) в семье. Чаще всего женщины соглашались со своей ролью и отводимыми им «телесными» функциями: беременной, роженицы, родильницы, матери. Причем все эти антропологические состояния, будучи наделенными пассивными коннотациями со стороны источника власти в семейном пространстве, по-особому осмыслялись и переживались самими дворянками-мемуаристками, сумевшими в ряде случаев оценить их критически по прошествии многих лет и вербализовать свое отношение к ним, тем самым обретя активность при ретроспективном эмоциональном проживании психологически неблагоприятных ситуаций и позитивном преодолении их негативных последствий для психики.

7. Что касается значения деторождения в осознании гендерной идентичности, то в силу того, что женщины воспринимали и переживали опыты беременности и родов как неизбежные и неизбираемые, отношение к таким опытам в обычных условиях было эссенциалистским и субъективно редко артикулируемым, в то время как в экстраординарных обстоятельствах (например, в ситуации следования за осужденным мужем в Сибирь) они обретали повышенный ценностный смысл и особую эмоциональную значимость.

8. Паттерн материнства в послебрачный период как части репродуктивной культуры россиянок и как стратегии осознанного репродуктивного поведения выглядел следующим образом: сознательный отказ от неконтролируемой рождаемости, найденный ими легальный и общественно одобряемый способ предупреждения беременности путем избегания повторного замужества и сексуального общения, которые заменялись родительскими, экономическими и религиозными обязательствами и занятиями. По выходе из возраста фертильности некоторые из дворянок могли позволить себе удовлетворение сексуальных предпочтений посредством в том числе и вступления в новый брак, в котором с точки зрения репродуктивной безопасности им уже не грозила незапланированная беременность.

9. Изучение репродуктивной культуры прошлого вписывается не только в традиционные исследования по исторической этнографии, но и в современную версию гендерной антропологии. Репродуктивное поведение, родильные обряды, с одной стороны, закрепляли традиционные гендерные роли и структурировали систему гендерных отношений, с другой – позволяли в ряде случаев переосмыслить имеющийся опыт семейных взаимодействий, играли важную роль в трансформации гендерных идентичностей, прежде всего женской. Целесообразным представляется изучение данной проблематики на источниковом материале российского дворянского сообщества ввиду существовавшего в нем выраженного этоса, механизмов самоорганизации и саморегуляции, зафиксированных автодокументальной традицией. Родильный обряд – не только центральный в системе обрядов жизненного цикла дворянок, но и системообразующий в повседневной жизни дворянской семьи, в организации внутрисемейных связей и конструировании статусных и властных иерархий. Выводы этого исследования важны для интерпретации исторической основы происходящих в современном мире трансформаций семьи, репродуктивной сферы как одного из этапов видоизменения традиционной культуры под влиянием вестернизации. Концептуализация репродуктивной культуры российского дворянства расширяет предмет изучения гендерной антропологии, позволяет осмыслить современные тенденции этнологического знания.

Глава III

Медикализация беременности в XVIII – начале XX века[605]

Социальная и культурная история беременности и родов вызывает устойчивый интерес зарубежных историков медицины[606], которые обращают внимание не только на развитие медицинских знаний в данной области, но и на то, что состояние беременности все больше вовлекается под медицинский контроль (процесс медикализации), на появление представлений о норме и патологии в этой области, на характер проведения беременности, поведения роженицы, взаимодействия врача и «пациента». В отечественной историографии темы, связанные с историей деторождения, скорее представлены в исследованиях историков повседневности, исторических антропологов и гендерных историков[607], которые мало известны историкам медицины[608]. В настоящем благодаря развитию гендерной истории и повышающемуся интересу к женскому историческому опыту, вписыванию его в общеисторический контекст антропология беременности стала междисциплинарной темой, стоящей на стыке этнографических исследований, частной истории, истории повседневности, исторической феминологии, психологии и социологии. Беременность, изучаемая в исторической ретроспективе, позволяет углубить многие темы, связанные с женской историей, а именно: историю материнства, женскую телесность и сексуальность. Изучение антропологии беременности в прошлом России существенно дополнит историю российских женщин, позволит увязать важнейшие социально-политические, экономические процессы в стране с их частной жизнью, миром их повседневности, чувственными и эмоциональными переживаниями.

Область современного (научного) родовспоможения оценивается антропологами и социологами как чрезмерно медикализированная, подчеркивается влияние особого гендерного этакратического порядка, контролируемого государством в лице экспертного сообщества (акушеров-гинекологов)[609]. Когда начался этот процесс в истории России? Каким образом такие естественные процессы, как беременность и деторождение, стали частью социальной политики и медицинского контроля? Какую роль в данном процессе сыграло медицинское сообщество? Наконец, какие последствия имели эти процессы?

Следуя подходам социальной истории медицины[610], историко-антропологическому, социально-конструктивистскому, мы преследуем цель изучить, как менялось отношение к беременности различных акторов исторического процесса (восприятие самих женщин и экспертных систем) с XVIII до начала XX века, какое влияние оказывало развитие медицинского знания, урбанизация, коммерциализация материнства и ухода за новорожденными на проведение беременности. Мы стремимся ответить на вопрос, какими путями формировалась современная культура беременности и практики беременных, каким образом происходило вытеснение/слияние традиционных представлений о беременности с новыми знаниями, источником которых были экспертные системы в лице представителей медицинского, педагогического сообществ.

Мы считаем важным изучить трансформацию традиционных женских практик, вызванных либерализацией России и освоением женщинами новых социальных ролей; определить влияние важнейшего телесного опыта в жизни женщины на их социальную идентичность в частной и публичной сферах; выявить эмоциональные переживания женщин на протяжении беременности; проанализировать изменения в практиках беременности, вызванные внедрением знаний научной медицины; сопоставить важнейшие тенденции в антропологии женской беременности в России и на Западе.

Теоретической основой для нас явился концепт медикализации[611], под которой мы подразумеваем процесс «втягивания» всё большего числа женщин в сеть медицинского обеспечения[612] и развитие медицинского контроля над их репродуктивным поведением[613]. Термин медикализация, столь привычный социологам[614], внесен в историческую науку американскими и западноевропейскими гендерными историками и социальными историками медицины, которые стали рассматривать родовспоможение как сферу выраженного социального дисциплинирования, мужского доминирования и женского подчинения[615]. В современных социальных науках процесс медикализации деторождения оценивается двойственно. С одной стороны, медикализация положительно сказывается на охране женского здоровья, снижает всевозможные риски протекания беременности. Современная социальная политика в сфере репродуктивного здоровья в России направлена на модернизацию медицинских учреждений, повышение качества медицинских услуг, большее вовлечение женщин в сферу профилактического контроля над собственным репродуктивным здоровьем.

С другой, медикализация усиливает контроль медицинских институтов над женским репродуктивным поведением и женской телесностью. Избегание регулярных гинекологических осмотров, консультативных приемов во время беременности, домашние роды, отказ от врачебных рекомендаций – все это официальная медицина рассматривает в качестве отрицательных девиаций. Подчиняясь экспертным системам, женщина теряет контроль над собственным телом, усложняются ее переживания, она превращается из субъекта беременности в «пациентку», «больную», «хрупкого инвалида»[616]. Медикализация беременности осуществляется не только в интересах женщин, но и в интересах государства, позволяя эффективно осуществлять контроль над репродуктивным поведением населения.

В центре исследовательского интереса – представительницы интеллигентных слоев российского общества, так как именно в этой социальной прослойке происходила рецепция научных идей в отношении образа жизни и поведения беременных. Особую группу источников составили женские эгодокументы (мужчины в своих воспоминаниях, дневниках и письмах обходят стороной тему беременности и родов). «Тексты» рожениц позволяют репрезентировать эмоциональные переживания женщин. Учитывая двойную субъективность документов личного происхождения (субъективность автора и субъективное прочтение источника исследователем), повысить объективность выводов исследования были призваны научные и научно-популярные сочинения медицинского характера по уходу за роженицами и новорожденными известных дореволюционных врачей-акушеров и педиатров. Дореволюционная столичная и провинциальная пресса, реклама на ее страницах позволили выявить существенные изменения в интимной жизни горожан.

Беременность и деторождение в фокусе медицинской науки. Зарождение научного акушерства и медицинского контроля

При изучении перехода к медицинскому контролю над репродуктивным поведением женщин мы проанализировали комплекс научно-медицинских работ, издававшихся в России с последней четверти XVIII до начала XX века. Эволюция содержания научной литературы, рекомендации врачей, научные открытия в акушерстве, гинекологии и их внедрение в практическую деятельность врачей позволяют оценить, каким образом беременность и деторождение из естественного состояния перешли в «болезненное состояние», требовавшее контроля со стороны врачей, следования медицинским рекомендациям, выполнения соответствующих процедур. Каким образом акушерство из особого «искусства повивания» превращалось в область хирургических операций? Почему больничные роды стали ассоциироваться с трудными родами? Как и за счет чего врач стал доминировать над повивальными бабками, постепенно вытесняя их из клинического родовспоможения?

Ранняя акушерская литература XVIII – начала XIX века и отношение ее авторов к традициям в повивальном деле

Акушерство в качестве клинической научной дисциплины в странах Западной Европы выделилось в XVIII веке. Прежде считалось, что акушерские знания врач должен получать в контексте изучения хирургии. Процесс родовспоможения считался исключительно женской прерогативой, главными участницами которого должны быть роженица и повитуха, вмешательство врача (хирурга) предусматривалось только в крайне тяжелых случаях – невозможности разрешения, смерти роженицы. Научные сочинения по акушерству появились еще в XVI веке (Е. Ресслин, Я. Руфф), в XVII веке во Франции были открыты первые школы для акушерок. В XVIII веке были опубликованы концептуальные работы по акушерству, в которых авторы выделили предмет науки, методы («исследования»), терминологию (А. Левре, У. Смелли)[617]. Акушерство стали преподавать в университетах будущим врачам. С конца XVII века в истории западноевропейского акушерства начался важный процесс, который социальные историки медицины называют разрушением особого «женского пространства» родов. Носителем экспертного знания постепенно становились не акушерки, а врачи-мужчины, которые всё активнее стали отстаивать свой авторитет в профессии. Это важный процесс не только в истории науки, но и в социальной и гендерной истории, истории повседневности. Видимый прогресс научного знания оборачивался существенными изменениями в социальной сфере, в положении женщины в обществе. В XIX веке акушерки заняли подчиненное положение по отношению к врачам. Естественная функция женского организма патологизировалась и медикализировалась. Роженица превращалась в объект врачебных манипуляций, любые отклонения от «нормы» стали рассматриваться как повод для врачебного вмешательства.

В России на протяжении XVIII – первой половины XIX века доминировало народное акушерство. В абсолютном большинстве случаев как в семьях простолюдинов, так и в семьях привилегированных сословий на роды приглашались женщины – повивальные бабки, сельские повитухи без специального образования. Сохранялось женское пространство родов. Мужчины-врачи рассматривались в качестве нежеланных гостей в родильной комнате. Историк медицины Я. А. Чистович писал, что «общественное мнение» в XVIII веке «не совсем охотно мирилось с мыслью о необходимости освидетельствования женщин мужчинами»[618]. Деторождение воспринималось в качестве естественного процесса. Поведение повитух во время родов было основано на их опыте приема родов, на традиционных знаниях из народной медицины, а также на религиозных и даже магических воззрениях.

Необходимость в научном осмыслении и описании процесса деторождения в России возникла во второй половине XVII века, что было связано как с развитием научной медицины в целом, так и с открытием первых учебных заведений по обучению повивальному искусству. В 1754 году после принятия указа Сената «Об учреждении школ в Санкт-Петербурге и Москве для обучения повивальному искусству» (учреждении «бабичнаго дела»), разработанного президентом медицинской канцелярии Павлом Захарьевичем Кондоиди[619], появилась необходимость в акушерской литературе. В самом указе было обозначено, что следует озаботиться «о выписании означенных книг из чужих краев из доходов Медицинской канцелярии и о раздаче оных книг ученикам»[620]. Учитывая тот факт, что первыми ученицами «бабичьего дела» были приезжие иностранки, то и используемые в процессе преподавания книги были на немецком и французском языках. Потребность в расширении повивального образования среди русских женщин сделала необходимым и важным появление переводных изданий, а также публикацию работ отечественных авторов. М. В. Ломоносов в 1761 году в письме «О размножении русского народа» выражал убежденность, что основным источником к российским изданиям должны явиться сведения, полученные от самих повивальных бабок, разбавленные отрывками переводов иностранных авторов[621].

Анализ литературы по акушерству и гинекологии, находящейся в фондах Российской государственной библиотеки, Российской национальной библиотеки, Центральной научной медицинской библиотеки, показывает, что за столетие (с 1760 года) в России было опубликовано (без учета переизданий) 16 российских учебников с практическими рекомендациями по повивальному делу, принадлежавших отечественным авторам и около 30 переводных.

Дореволюционный историк медицины В. С. Груздев писал о медицинской литературе XVIII в.: «Акушерская литература на русском языке была крайне незначительна и почти целиком состояла из переводов немецких руководств»[622]. Первыми книгами по акушерству, опубликованными на русском языке, явились сочинение (1762) подданного России Иоганна Фридриха Эразмуса (?–1777), возглавившего московскую школу повивальных бабок, а также переводная работа (1764) шведского лейб-медика Иоганна Горна (1662–1724)[623]. Именно книга И. Горна стала базовым учебником для обучения повивальных бабок. В 1781 году был опубликован труд Л. С. Сосерота (переведен Н. Максимовичем-Амбодиком), в 1784–1786 годах издана оригинальная работа Н. Максимовича-Амбодика, в 1786 году переведено Д. Самойловичем сочинение французского врача Ж.-Л. Бодлока (1746–1810)[624], в 1796 году Н. Дьяков перевел труд Й. Я. Пленка[625], а в 1801 году опубликована работа В. М. Рихтера.

Работы по акушерству, изданные в России XVIII века, были написаны простым языком (зачастую в аннотации перевода подчеркивалось, что информация в книге представлена «самым простым и ясным» способом), нередко использовалась форма вопросов-ответов. Зарубежные издания часто печатались в сокращении, переводчики нередко упрощали изложение и формулировки, делая содержание книг как можно доступнее для малограмотных повитух. Такой подход объяснялся тем, что акушерская литература была предназначена не для врачей, которым акушерство в XVIII веке не преподавалось, а для ученых повивальных бабок. Именно она рассматривалась как главный участник родового процесса, что свидетельствовало о сохранении женского пространства родов на протяжении XVIII века. Родовспоможение трактовалось исключительно как женская практика.

В первых изданиях основное внимание уделялось описанию поведения повивальных бабок непосредственно во время родов. Состояние беременности («как младенец бытие свое в матке начинает») практически не рассматривалось, равно как и женская физиология и анатомия. Представления авторов первых учебников о признаках беременности мало чем отличались от сведений, известных повитухам. Врачи выделяли «сомнительные» («запор месячных кровей», «позывание на рвоту», рвота, «омерзение от яств», «прихоть к яствам непорядочная», «прибавления брюха», «напряжение титек») и «верные» («ежели женщина во чреве плод зачнет, тогда устье маточное тотчас накрепко затворяется; ежели рыльцо наподобие хобота из устья маточного во влагалище маточное сделается; ежели устье маточное понемножку назад подается») признаки[626]. Роды разделялись на натуральные, трудные и ненатуральные.

В первых учебниках ни о каких специальных акушерских инструментах и операциях речи не было. В распоряжении повивальной бабки должны были находиться: свежее коровье масло, тонкие нити, бельевые нити «по обеим концам узлами завязанные», ножницы, вино, сахар и чистая вода[627] – все то, чем традиционно располагала сельская повитуха. В этом случае врачи описывали типичное, традиционное поведение повитух, сопряженное с символическими ритуалами и поверьями. Полагалось, что вино и сахар необходимы роженице, так как они способны «подкрепить» младенца во время родин, если он «утрудился». То же самое полагалось младенцу и при рождении, если, по мнению повитухи, он был достаточно слаб.

Главная задача повитухи – ожидать, «дружески уговаривать» роженицу тужиться, полностью «доверясь» природе («остатки дела на единую натуру возложить, которая всегда почти благополучно сама собою роды натуральные оканчивает»)[628]. Для ускорения родов, облегчения потуг повитухи могли использовать особые процедуры, за которые предполагалось брать сверх установленной платы: «правление живота», «становление клистира», «прикидание банок», «припускание пиявок»[629].

Поведение роженицы во время потуг строго не регламентировались. Однако учебные предписания в отношении действий повитух уже тогда отличались от поведения сельских повивальниц, которые использовали множество ритуалов для облегчения родоразрешения. Ученой повитухе предписывалось уделить особое внимание устройству постели для роженицы, при этом позы рожающей не ограничивались. Женщина могла разместиться как вдоль, так и поперек кровати, с помощью подушек верхняя часть туловища приподнималась, под поясницу также подкладывалась подушка, для ног устраивалось особое приспособление для возможности упираться. Среди повитух практиковалось также применение особого стула для родов, в литературе он именовался «по типу Штейнова»[630].

Трудные роды требовали специальных действий повитухи. Авторы первых учебников предлагали использовать распространенные терапевтические процедуры в научной медицине XVIII века: постановку клистира и кровопускание, на которое рекомендовалось вызывать врача. В первых работах по акушерству представлено подробное описание единственной акушерской операции – «поворота на ножку», которой прекрасно владели повитухи XVIII века.

После рождения младенца основная задача повитухи состояла в том, чтобы завязать пуповину и обеспечить правильный выход последа. Рекомендовалось «руками из матки вытянуть место». Врачи стали ограничивать родильницу в пище, предписывая ей определенную диету, которая состояла в употреблении в первые дни после родов жидкого бульона. Дети, рожденные до 7 месяца, считались нежизнеспособными. В медицинской литературе они назывались «недоноски», «несовершенные».

Учитывая тот факт, что врачей и образованных повивальных бабок в XVIII веке, если и вызывали, то исключительно в состоятельные семьи (дворянские и купеческие), в народе пользовались услугами сельских повитух, не имеющих специального образования, то возникла необходимость в особой медицинской литературе, учитывающей образ жизни дам из высших сословий. Одной из первых подобных переводных книг, адресованных «госпожам», явилась работа Луи Сосерота. В этом сочинении было обращено особое внимание на важность образа жизни беременных женщин. В частности, он указал на то, что причиной частых выкидышей становится «стеснение брюха посредством узких юбок и шнуровок», а корсеты влияют на образование «плоского соска», что приводит к невозможности самостоятельного грудного вскармливания[631]. Автор также высказал сомнение в пользе частых прогулок во время беременности, полагая, что лучше всего находиться дома. Беременность впервые рассматривалась автором в качестве болезненного состояния. В небольшой по объему книге содержалась обширная критика традиционных действий повитухи: давать вино роженице, частые «щупанья» роженицы во время схваток, послеродовой период проводить в родильной («замаранной») рубашке, помещать послед в чашу с водкой, дабы испарения благотворно влияли на здоровья матери и ребенка[632]. В книге впервые представлено указание на бесполезность кровопускания при осложнениях в родах. В то время как в России женщины из высших сословий отказывались от самостоятельного грудного вскармливания, в Европе экспертное сообщество в лице просветителей-публицистов, врачей стало защищать практику самостоятельного грудного вскармливания. В переводной работе Л. Сосерота приводились аргументы в пользу необходимости налаживания лактации после родов каждой женщиной.

Первым оригинальным российским сочинением по акушерству явилась работа «отца» российского научного акушерства Нестора Максимовича Максимовича-Амбодика (1744–1812)[633], профессора «повивального искусства», возглавившего Санкт-Петербургскую повивальную школу. Врач, историк медицины В. С. Груздев в написанном им кратком историческом очерке полагал, что главная заслуга Н. М. Максимовича в том, что он «издал в 1784 г. первое оригинальное руководство по акушерству на русском языке и тем положил начало самобытной русской акушерской литературе»[634].

В основу исследования были положены три основных источника: достижения европейской медицины, собственный опыт акушерства, а также сведения из народного (русского) акушерства. Книга состояла из 6 частей, впервые в работе по акушерству, изданной в России, были представлены столь подробные акушерские рисунки (в последней части работы). Особый подход Н. Максимовича-Амбодика состоял в том, что он стремился расширить сферу применения акушерских знаний не только деятельностью повитух и «бабок», но и особыми врачебными манипуляциями. Максимович-Амбодик в разделе «О пользе повивального искусства» обосновал необходимость выделения акушерства в качестве самостоятельного направления в медицине и отдельной специализации при подготовке врачей. Многие из его коллег скептически оценивали возможность существования отдельной акушерской специализации, полагая, что эта сфера деятельности предназначена исключительно для повитух. Н. Максимович-Амбодик настаивал на том, что нет более «важной», «нужной», «человеческому роду многополезной» науки, чем повивальная[635].

Впервые на русском языке была подробно описана анатомия и физиология женского тела (строение мягких и твердых частей) в первой части работы, уделено внимание периоду беременности, дано описание всем известным в то время акушерским манипуляциям. С работы Н. Максимовича-Амбодика начинался выраженный процесс медикализации беременности и послеродового состояния. Если в предыдущих изданиях авторы не заостряли внимание на состоянии беременности, не ограничивая повседневность женщины в положении, то Н. Максимович-Амбодик рассматривал беременность в качестве важного периода (этому вопросы посвящена вся третья часть сочинения), требующего особого поведения женщины и отношения врача. Правильный образ жизни беременной, по мнению врача, должен складываться из: частых прогулок на свежем воздухе, диеты в питании (избегание жирной пищи), отсутствии душевных волнений, отказе от модных тенденций в женской одежде (каблук, стесняющие повязки)[636]. Послеродовой период (послеродовое восстановление, уход за новорожденным, налаживание лактации, диета родильницы) он также рассматривал в качестве важной части науки повивального искусства.

Если в прежних работах авторы рассматривали содержание своих книг в качестве рекомендаций (пособий) для деятельности повитух, то в книге Н. Максимовича-Амбодика народное повивание оценивалось как темное, обремененное множеством предрассудков. В сочинении Л. Сосерота, посвященного разбору «закоснелых мнений и злоупотреблений до беременных женщин», критика народного акушерства сдержана. Н. Максимович-Амбодик, напротив, выступил с резкой критикой повитушества; сельских бабок он называл «глупыми» и «мнимыми» бабками. Он упрекал их в суеверности, сумасбродстве, излишней самоуверенности[637]. С работы Н. Максимовича-Амбодика началось противостояние научного акушерства народному, благодаря чему стали утверждаться авторитет врача и бесценность его знаний перед «ограниченностью» повитухи и ее практик.

Он критиковал применение кровопускания, употребление во время родов рвотных веществ, спиртных напитков, наложение давящей повязки на живот родильницы, несменяемость родильной рубашки после родов. В традиционном акушерстве ритуальные действия, связанные с магическими практиками и религиозными верованиями, преследовали цель облегчения страданий роженицы. Рациональный подход Н. Максимовича-Амбодика состоял в том, что он отрицал любые, кроме научных, методы родовспоможения. Он призывал отказаться от манипуляций с ладанками (вешать на шею роженице), посылать в церковь «с просьбами и подарками», отмечая, что они «хоть и безобидны по сути, но совершенно бесполезны». Он отвергал традиционные ритуалы с «детским местом».

История развития акушерского знания показывает, что отношение к тем или иным манипуляциям имело противоречивый характер. В работе Н. Максимовича-Амбодика, к примеру, представлена критика перевязывания живота родильницы. Он писал о бесполезности этой процедуры, но в то же время такая манипуляция, применяемая в народном акушерстве, имела цель предотвратить выпадение матки. Впоследствии врачи стали рекомендовать бандажировать живот не только родильнице, но и беременной женщине.

Народное акушерство формировалось в результате продолжительных наблюдений над состоянием роженицы, сакральные действия были призваны облегчить страдания женщины, сохранить «таинство» родов. Научное акушерство также складывалось в результате наблюдений, формировалась усредненная модель «правильных» и «неправильных родов». Однако в погоне за авторитетом акушерской науки, врачебная специализация стала рассматривать роженицу как пассивный объект, над которым врач должен проводить определенные действия. Развивавшаяся акушерская наука превращала врача в единственного носителя знаний о родоразрешении. Этот подход в России начал обосновываться с сочинения Н. Максимовича-Амбодика. Авторитет врача, его техническую подкованность стали символизировать акушерские щипцы, которые Н. Максимович-Амбодик стал активно использовать в своей практике. Показаниями для применения щипцов (он рекомендовал щипцы Якова Руффа, популярностью пользовались щипцы П. Чемберлена, У. Смелли) выступали: недостаточная «проворотливость» рук повивальной бабки, узкий таз роженицы, «первородящая в поздних летах», большие размеры младенца (плода)[638]. Щипцы на протяжении всего XIX века, судя по автодокументальным источникам, наводили ужас на женщин. Это было вызвано тем, что их использование спасало мать, но крайне редко спасало ребенка. Хирургические инструменты проникали в сферу родовспоможения. Кроме щипцов, появлялись указание на необходимость употребления ножниц с тупыми концами[639].

Пятая часть книги Н. Максимовича-Амбодика была посвящена уходу за родильницей и младенцем. Современные исследователи считают содержание книги важным в истории теоретических трудов по охране материнства и детства[640]. Он одним из первых стал критиковать процедуру «правки ребенка», тугое пеленание, пропагандировать грудное вскармливание[641]. Однако эти рекомендации были далеки от реальной жизни. Тугое пеленание, «правка ребенка», судя по автодокументальным источникам, сохранялись вплоть до начала XX века не только в семьях крестьян, но и у образованных слоев населения.

Борьба за авторитет: акушерская наука vs. повивальное искусство (научная литература 1800–1840 годов)

Большинство представителей медицинского сообщества начала XIX века продолжали смотреть на акушерство не как на науку, а как на повивальное искусство, носительницами которого являлись повивальные бабки. Среди врачебной специализации врачей-акушеров было крайне мало. К примеру, в 1823 году среди 260 врачей Санкт-Петербурга числилось только 6 врачей-акушеров[642]. Курс акушерства на медицинских факультетах был второстепенным. Врачи не располагали достаточным клиническим материалом, преподавание велось в основном в теории, практические навыки оттачивались на «куклах» и фантомах. Одними из самых известных в начале XIX века были акушерские фантомы французской акушерки Анжелики дю Кудрэ, изготовленные из хлопка и кожаных ремней с использованием настоящих тазовых костей женщины. Использовались также фантомы Н. Максимовича-Амбодика (женский таз, сделанный из дерева, с тряпичной куклой), Шульца. Главным же препятствием в утверждении авторитета врача-акушера в России выступили гендерные стереотипы, сформированные православной этикой, немало способствовавшей укреплению представлений о недопущении мужчин к осмотру и изучению женского тела. В обществе сохранялось устойчивое неприятие присутствия постороннего мужчины при столь интимных процедурах, как гинекологический осмотр женщины или роды. Врачей могли привлечь к суду только за то, что они производили осмотр женщины без достаточных на то согласований. В 1829 году получил огласку случай доктора Баженова, который был осужден за осмотр роженицы без повивальной бабки[643]. Известный профессор акушерства А. Я. Крассовский, вспоминая свою частную практику в середине XIX века, указывал на недоверие рожениц к врачам. Он отмечал, что в условиях домашних родов в абсолютном большинстве случаев женщины пользовались услугами повитух:

Я помню те времена, когда ведение родов всецело предоставлялось повивальным бабкам, и акушер приглашался только на всякий случай, если бы роженица не могла разрешиться. Публика более доверяла повивальным бабкам, чем акушеру, которого допускали к акушерским исследованиям с большой неохотой, особенно в частной практике[644].

Повивальная бабка в первой половине XIX века оставалась основной участницей родового акта. Даже в состоятельных семьях на роды предпочитали приглашать повитуху, не только стесняясь присутствия врача, но и отмечая бесполезность его участия. Сфера деятельности повивальных бабок была существенно шире, чем у врачей-акушеров. Помимо приема родов повивальные бабки должны были проводить различного рода освидетельствования женщин в отношении беременности, девства, изнасилований, способности к супружеским обязанностям и проч.[645]

Авторитет акушерской науки утверждался не столько с распространением школ и институтов для повивальных бабок, сколько с открытием специальных кафедр акушерства при университетах, где велось преподавание акушерства для будущих врачей. Рост числа литературы по акушерству, изданной на русском языке, в первой половине XIX века был вызван развитием акушерского образования, открытием кафедр акушерства при университетах (при Московском университете, Медико-хирургической академии), основанием повивальных институтов и школ. В 1800–1840‐х годах были опубликованы оригинальные сочинения В. М. Рихтера, Д. И. Левитского, С. Ф. Хотовицкого, И. Тихановича, К. Вермана[646]. Эти авторы заложили фундамент в обоснование того, что в современной социальной науке называется «технократическая модель родов».

Основное содержание врачебного дискурса состояло в обосновании самостоятельности предмета акушерской науки и расширении сферы деятельности врача-акушера. В научных изданиях по акушерству были представлены аргументы, оправдывавшие доминирование в области родовспоможения врачей-профессионалов перед лицом доморощенных повитух. Авторами учебников выступали преподаватели акушерских дисциплин, которые, несмотря на скептическое отношение со стороны врачей (в основном хирургов), доказывали важность и самостоятельность предмета повивальной науки. Вильгельм Михайлович Рихтер (1767–1822), основатель Повивального института при Императорском воспитательном доме, возглавлявший кафедру повивального искусства в Московском университете и впоследствии родильный госпиталь при университете, в 1790 году писал, что повивальное искусство представляет «важный предмет мудрой государственной политики»[647]. В 1801 году была опубликована его работа «Руководство к повивальному искусству…», основанная преимущественно на практическом опыте врача. А в 1810 году В. М. Рихтер издал Synopsis praxis medico-obstetriciae, где впервые представил подробное описание 624 случаев из акушерской практики, в том числе акушерских операций при трудных родах («поворот на ножку» и наложение щипцов)[648]. Он уделял значительное внимание анализу врачебных случаев, полагая, что эмпирический материал имеет первостепенную важность при обучении акушерству.

В. М. Рихтер считал, что обязанности повивальной бабки должны ограничиваться исключительно принятием самих родов, в то время, как врач был обязан хорошо разбираться в «исследовании» беременных женщин («польза внутреннего рукоосязания в повивальном искусстве есть столь велика»). Умение произвести осмотр женщины, определить при этом факт беременности или какого-либо заболевания должны были подчеркивать профессионализм врачей в сравнении с повитухами. В первые десятилетия XIX века сохранялась путаница в акушерской терминологии. Н. Дьяков, профессор Императорской военно-медицинской академии, в записке «Как можно лучше преподавать повивальное искусство и судебную медицину» (1804) называл науку о родовспоможении «пространной», параллельно употребляя термины «повивальные врачи», «врачебное повивальное искусство», «рукодеятельное повивальное искусство», «хирургическое повивальное искусство». Путаница терминологии сохранялась в работах Дмитрия Ивановича Левитского (?–1825), профессора повивального искусства при Московской медико-хирургической академии, который определял предмет науки:

Акушерская или Повивальная наука есть изложение правил, по которым надлежит предохранять беременных, рожениц, родильниц и новорожденных младенцев от опасности или при появлении оной подавать им пристойное пособие[649].

В предисловии к русскому изданию книги доктора хирургии и акушерства, шведского лейб-медика Иоганна Горна «Теоретическое и практическое акушерство» (переводчик Ф. Сухомлинов) отмечалось приниженное положение акушера среди врачей: «врачи, лечащие внутренние болезни, которые сами не зная приемов акушерских стараются унизить достоинство акушера и ограничивают круг его действий одним только механическим пособием во время самих родов». Ф. Сухомлинов и сам был противником рассмотрения акушерства в качестве всего лишь раздела хирургии[650]. Отстаивая самостоятельность акушерской науки, авторы учебников описывали особые качества, которыми должны обладать врачи-акушеры: телесные – «продолжительное здоровье и крепкое, правильное строение тела, сильные, в кистях не толстые, гибкие, не широкие, или безобразные… правая и левая равно способные руки», душевные и нравственные – «живое воображение, острое и оборотливое рассуждение, решительность, хладнокровное постоянство без жестокости, осторожность без робости, человеколюбие, терпение, совестность, бескорыстие, благостойность, молчаливость»[651].

Акушерская наука стала развиваться по пути оказания «хирургических пособий» роженице. В медицинской литературе усложнялась акушерская терминология, методы акушерских «исследований», особое внимание было обращено на акушерские операции, которые мог провести исключительно врач в особых (клинических) условиях. Укрепление врачебного авторитета проходило через патологизацию не только родов, но и репродуктивного здоровья женщины в целом. Н. Дьякон отмечал следующие хирургические операции, которыми должны владеть акушеры: «употребление щипцов», «разсечение головки младенца», «разсечение младенца», «хрящеразсечение костей лобковых», «разсечение матки», «кесарская операция». Авторы сочинений по акушерству обосновывали необходимость рассматривать акушерство «со стороны патологии»[652].

В сочинениях 1820‐х годов все больше внимания уделялось изучению беременности и поведения женщины при ней. Если деятельность повитухи была связана исключительно с актом родов, то врачи предметом особого изучения сделали беременность. Д. И. Левитский в курсе акушерства, основываясь на собственном врачебном опыте, подробно описал изменения, которые происходят с женским организмом от зачатия до родов, полагая, что явными признаками зачатия являются «особое чувство удовольствия при совокуплении, озноб, летучий жар, от живота по всему телу простирающийся, боль в животе, кружение головы, обмороки, усталость, побуждение складывать ноги»[653]. Несмотря на развитие представлений о признаках беременности («остановление или изменения месячных очищений», «постепенное напухание живота и перемена пупка», «постепенное возвышение матки», «перемена шейки и отверстия», «перемена грудей», «озноб и корчи в животе», «летучий жар», «усталость, головукружение, обморок», «истерические припадки», «возвышение чувствительности осязания и обоняния», «наклонность к душевным возмущениям», «зубная и головная боль», «кровотечение носом», «кровохарканье», «тошнота, рвота»), даже образованные врачи не могли точно определить наступившую беременность. К единственному верному признаку в начале XIX века относили «наступление перехват»[654]. Все остальные проявления считались относительными признаками, которые могли свидетельствовать о других заболеваниях.

В учебниках все подробнее описывались методы исследования беременных. Однако в описании процедуры «рукоосязания» сохранялись приемы, которыми пользовались обычные повитухи. Оно проводилось «указательным или средним пальцем, маслом намазанным»[655]. Понятия гинекологического осмотра еще не было, в литературе употреблялись термины «акушерское освидетельствование», «ощупывание», «рукоосязания» женщин[656]. «Рукоосязание» использовалось не только для установления факта беременности, но и в «судебных случаях», когда нужно было определить «девство» женщины (при изнасилованиях) или установить способность женщины к исполнению супружеских обязанностей. При проведении «акушерского исследования» поза женщины не регламентировалась. Видимо, ее выбор зависел от желания, состояния здоровья женщины или от умений повитухи или врача. «Рукоосязание» производилось в стоячем, сидячем полусидячем, спинном, боковом положении, на родильном стуле или на углу обыкновенного стула, в редких случаях на коленях или локтях[657]. К. Верман описывал такие варианты «ощупывания беременной»: «бабка садится перед нею на маленькую скамейку или становится на одно колено… обнимает поясницу и лицом прижимается слегка к животу», «женщина становится поясницею к стене, разгибает колена так, чтобы были довольно друг от друга отделены»[658]. В лежачем положении предлагалось делать ощупывания только у слабых женщин.

Веря в социальную миссию медицинской науки, врачи предостерегали женщин от стремления получать радости во время беременности и пугали их опасностями для них и будущих детей в случае нарушений запретов. В разделах о беременности врачи вводили всё больше ограничений на образ жизни женщин в положении. В отдельной главе «О сохранении здоровья беременных женщин» Д. И. Левитский обосновал запрет на «любовные наслаждения» во время беременности, ограничение женского питания (умеренность пищи, без пряностей, запрет на употребления вина, кофе), необходимость подготовки груди к лактации («выправлять сосцы различными способами… например, грудным насосом, стеклянною банкою, посредством наложенных на них гумми-эластических колечек или частичного притягивания перстами»)[659]. Врачи обратили внимание на изучение случаев ложной («кажущейся») беременности, особенностей развития плода (появлялись зачатки эмбриологии)[660]. Д. И. Левитский полагал, что в первый месяц после зачатия зародыш (считалось, что беременность длилась 10 месяцев) «величиной с муравья в виде двух пузырьков, из которых один означает туловище, висящее на тончайшей нитке, а другой голову»[661]. Изучая родовой процесс, врачи стали выделять в нем 5 периодов, всё подробнее описывая их: «начало перехват, усиление перехват, истечение родовой воды, затем „родовые муки“, активные потуги, появление головки, выход места»[662].

Осознавая, что «легкие роды» – сфера деятельности повитух, врачи продолжили расширять область оперативного акушерства, полагая, что здесь им не найдется конкуренции. Кроме того, эксперименты в области хирургического акушерства могли усилить значимость акушерской науки перед лицом врачебного сообщества. Повитуха могла производить простейшие «операции», такие как «поворот на ножку», «прокалывание пузыря», вытаскивание последа, в то время как врач должен был приходить на помощь в случае невозможности нормальной родовой деятельности. Он накладывал щипцы, осуществлял «членорассечение» младенца, а также реализовывал самую опасную операцию – «кесарское сечение». Медицина первой половины XIX века не имела достаточных сведений в области хирургии, поэтому перечисленные операции часто производились в случае смерти плода и роженицы.

О процедуре членорассечения младенца Д. И. Левитский писал: «Операция членоразъятия столько сама в себе жестока и отвратительна, что каждый акушер без сомнения не прежде решится на оную, как испытавши все возможные пособия»[663]. «Кесарское сечение» производилось по большей части на мертвой женщине. Использовались три вида разрезов: «на боку», «по белой линии», «поперечный». Женщины крайне редко выживали после этой операции (уровень смертности от операции в Германии был 70–80 %[664], в России подсчеты не велись). Основными причинами высокой смертности рожениц в случае «кесарского сечения» были всевозможные заражения, кровотечения, и, самое главное, смертность была обусловлена технологией самой операции. Врачи не зашивали матку, брюшную полость, а только кожный покров («рану на коже»), в результате чего происходило воспаление матки, заражение тканей, приводившее к смерти. Некоторые акушеры рекомендовали для предотвращения воспаления матки удалять ее после операции[665]. Основными инструментами при «кесарском сечении» были: два ножа (прямой с пуговкою – cum capitulo и брюшистый), зонд с бороздкой, пинцет, иглы кривые и прямые, примочка, шелковые нитки, компрессы, клейкий пластырь[666].

В учебниках по акушерству врачи продолжали затрагивать вопросы грудного вскармливания. В работах первой половины XIX века изменилось их отношение к этой практике. Если прежде они писали об обязательном налаживании лактации для каждой родившей матери, обозначая, что наилучшим питанием для новорожденного является молоко матери или кормилицы[667], то позже влияние идей просветительства, вероятно, угасло, и врачи выражали интересы состоятельных пациенток из привилегированных сословий, которые считали самостоятельное кормление грудью постыдным актом.

Важной областью акушерства, к которой на протяжении первой половины XIX века устремились взоры врачей, стало учение о гинекологии. Предмет акушерской науки расширялся за счет изучения «родотворных отправлений человеческого организма»[668], которые включали в себя развитие женских детородных органов, женские болезни. Гинекологическое учение также укрепляло авторитет врача-акушера. Одними из первых работ по женским болезням, опубликованными на русском языке, явились сочинения профессора медицины Ж. Капюрона, доктора медицины В. М. Мондата, лекаря К. Вестфаля, К. Г. Каруса, А. И. Грубера[669]. В России получила распространение работа доктора медицины, хирургии и философии Карла Густава Каруса «Учебная книга гинекологии…», переведенная в 1833 году профессором Императорской военно-медицинской академии Степаном Фомичом Хотовицким, впоследствии ставшим основоположником педиатрической науки в России. С. Ф. Хотовицкий написал предисловие к изданию, в котором указал основной предмет новой науки гинекологии («гинекоятрики») – «учение о свойствах женского тела, об отношении к его строению, жизни, болезням и приличествующим ему диетическим и врачебным пособиям»[670].

Женское тело, его репродуктивные функции, половые особенности женского организма попадали под врачебный контроль. Такие проявления, как развитие женского организма, физиологические особенности детородных органов, характер «месячных отправлений», «болезни матки», «болезни яичников», «болезни грудей», «девичья немочь», бесплодие, «маточное бешенство», «истерика», становились сферой для врачебной деятельности и вмешательства[671]. Предмет акушерской («родовспомогательной») науки, прежде рассматривавшийся исключительно как «пособие при родах», разрастался, выходя за рамки исключительно «повивального искусства». Несомненно, это большой прорыв в развитии гинекологического учения в России, но в области социальной и повседневной истории наблюдался процесс патологизации женского репродуктивного здоровья, которое, в отличие от мужского репродуктивного здоровья, попадало под особый экспертный контроль. Многие состояния женского организма, особенно в части полового развития, стали трактоваться как «ненормальные». К примеру, появлялись диагнозы – «девичья немочь», менструация стала рассматриваться в качестве проявления болезненного состояния. Вводя понятие «половая истерия», врачи стали определять границу того, когда сексуальное поведение женщины нормально, а когда чрезмерно. Невозможность супружеской пары завести ребенка, бесплодие рассматривались исключительно в качестве женских заболеваний.

Наблюдение за женским организмом, по мнению авторов сочинений по гинекологии, должно включать три периода: «а) детства, б) плодотворной зрелости, в) прекращения плодотворного отправления (старости»)[672]. Значительное внимание врачи уделили способу гинекологического осмотра, выделив наружное, внутреннее ручное, исследование с помощью инструментов. И если в предыдущих работах осмотр беременных предлагалось осуществлять с помощью пальцев собственной руки, то в новых гинекологических сочинениях указывалось на необходимость осмотра с помощью специальных инструментов. Гинекологическое учение, хоть и развивалось теоретически, но его практическое применение было затруднено по причине отсутствия соответствующих клиник и резко отрицательного отношения общества к самому факту столь интимного осмотра мужчиной женщины. В 1850‐е годы профессор О. И. Мяновский, возглавлявший акушерское отделение клиники, по воспоминаниям современников, единожды решился на «гинекологическое исследование»:

Он решился произвести это исследование в клинике всего один раз, и то с большими церемониями: он долго уговаривал больную решиться на такое щекотливое дело, ввиду чуть не спасения ее жизни… Студентов это очень забавляло[673].

О повышении внимания врачей к девическому здоровью и репродуктивным функциям женского организма свидетельствуют публикация научно-популярных книг на эту тему. Одной из первых брошюр подобного содержания стала работа врача Самуила Ямницера. Осознавая пикантность содержания своего сочинения для многих женщин, во введении он писал:

Фу! Это непристойно: подумают и скажут многие из моих читательниц, не помыслив о том, что здесь идет речь о спасении жизни матерей и их младенцев… Это брошюра, нет ничего, кроме призыва наблюдать за здоровьем беременной[674].

С. Ямницер отметил необходимость наблюдения за здоровьем каждой беременной «как со стороны физической, так и в отношении моральном, дабы возможно было достигнуть желаемого успеха»[675]. Доктор медицины Карл Федорович фон Дейч, впоследствии врач Сиротского дома в Москве, гоф-акушер, в 1841 году опубликовал работу «Лучшее приданое или необходимые наставления для беременных…», переизданную в 1859 году под заголовком «Советы матерям»[676]. Он подробно описал появление «месячных очищений», рассматривая их в качестве особого болезненного состояния, употребляя такие понятия, как раздражительность, «несносность нрава в этот период», расстройство пищеварения, «гнилостный запах изо рта», проблемы с голосом, кашель, чахоточный вид, головная боль, тошнота, жар, головокружения, обморок[677]. Он указывал на необходимость оставаться дома на протяжении всего периода регул, исключить верховую езду, посещение балов и публичных мест, отказываться от горячих напитков, беречь себя от душевных потрясений, а также избегать сидения на мягких подушках и сидения скрестив ноги. Он критиковал распространенную среди девушек процедуру держания ног в холодной воде для остановки «выхода крови». К. Ф. Дейч рекомендовал использовать различные медицинские средства того времени при возникновении сильных болей: прикладывать пиявок «к наружной поверхности детородных частей», употреблять настои ромашки. Рекомендации оставаться дома были связаны прежде всего с тем, что русские женщины не использовали никаких специальных средств «для сокрытия месячных очищений», часто оставляя следы. Он рекомендовал дамам «носить шаровары», что считалось в то время недопустимым[678].

Умение производить осмотр, подтверждая беременность или женское заболевание (опухоль), превратилось в шибболет профессиональной компетентности. В живописании подробностей, объяснимых отсутствием или запретом практики на живых людях, можно увидеть процесс превращения медицины в социальный инструмент. Мало описанная ранее на русском языке физиология брака превращалась в оправдание моральной и социальной полезности врачебного ремесла и необходимости тщательного контроля за здоровьем тех, кто вынашивает детей. Институты с родильными отделениями и клиниками на протяжении столетия превратились в экспериментальное поле для врачебных манипуляций. Сугубо женское дело и опыт были ниспровергнуты со своего пьедестала; по мере того как врачи расширяли область оперативного акушерства, рожавшие теряли контроль над своими телами, превращаясь в объекты акушерской поддержки и спасения. Гинекологический осмотр при помощи специальных инструментов становился важным выражением врачебной квалификации.

Патологизация деторождения. Оперативное акушерство и гинекология (1840–1860 годы)

С 1840‐х годов в России вышло в свет немало книг и оригинальных исследований по акушерству Г. И. Кораблева, А. Н. Никитина, А. П. Матвеева, И. П. Лазаревича[679]. Выход книг с огромным числом медицинских терминов и цитированиями на иностранных языках символизировал разделение обязанностей женщин и мужчин, повивальных бабок и врачей-акушеров, равно как областей применения их знаний и навыков. Если предыдущие труды в большей степени были адресованы повивальным бабкам, то с развитием акушерского образования носителями этого знания становились мужчины (акушеры). Авторы пособий продолжили расширять предмет своей науки, полагая, что действия «акушера-врача не должны ограничиваться изложением одного только учения о пособии при родах и в родильное время, а должны содержать в себе полное учение о женщине и плоде ее в физиологическом и патологическом отношениях»[680].

Происходило окончательное разделение обязанностей повивальной бабки и акушера, областей применения их знаний и навыков. Герасим Иванович Кораблев (1792–1863), профессор Московской медико-хирургической академии, автор работы «Курс акушерской науки…» (1841–1843), которую современники называли «крупным вкладом в бедную тогда в русскую акушерско-гинекологическую литературу»[681], употреблял термины «акушерская наука», «родовспомогательная наука», «повивальная наука». Однако в отношении носителей знаний для «пособия в беременности, родах и в родильное время, как в здоровом, так и в болезненном состоянии»[682] он использовал единственный термин «акушер», избегая термина «повитуха».

В учебнике Г. И. Кораблева впервые столь четко проводилось разделение в деятельности повивальной бабки и акушера. В понимании Г. И. Кораблева повивальная бабка должна оказывать пособие на родах, заниматься «в тесном смысле … родовспомогательным искусством»[683], в то время как сфера деятельности акушера значительно шире. Он должен был: «…обращать внимание на все, что только имеет влияние или в связи находится с делом рождения: 1) сохранить здоровье беременной, роженице, родильнице, равно как и младенца, 2) роды, хотя бы они и одними силами натуры совершены быть могли, 3) в тех случаях, где родотворная натура слаба, или вовсе бессильна, должен способствовать и действовать искусством»[684]. Врачу предписывалось владеть комплексом механических средств для принятия родов, знать диетические правила для здоровья роженицы и родильницы, уметь прописывать соответствующие лекарства. Знания в области «диетики» признавались чрезвычайно важными, так как они, по мнению врачей, помогали предотвратить многочисленные заболевания роженицы, ее ребенка, а также затруднения при родах[685]. К. Ф. Дейч, отстаивая авторитет врача-акушера перед повитухой, настаивал, что к акушерам женщины должны обращаться в случае возникновения любых форм болезненности в протекании беременности[686]. При этом он отмечал, что женщинам следует избавляться от «ложной стыдливости или опасения помощи, подаваемой мужчиной»[687].

В учебниках также обосновывались специфика акушерской науки по сравнению с хирургической. Акушеры помимо повивального искусства должны хорошо знать анатомию, физиологию, математику, физику, фармакологию, патологию, терапию и хирургию[688]. К акушерам стали предъявлять все больше требований, в том числе «телесного», «душевного» и нравственного характера. К «телесным качествам» относили: «надежное» здоровье, «крепкое и хорошо образованное тело», «проворные руки» (кисть руки не должна быть толще 8–9 см; «персты должны быть не короткие, не грубые, но довольно длинные, гибкие, имеющие тонкое осязание, дабы некоторым образом могли заменять чувство зрения»), средний возраст («не очень молод и не очень стар»)[689]. Необходимыми душевными качествами выступали: живое воображение, хорошая память, острый и «оборотливый» рассудок, решительность и «человеколюбивое хладнокровие». К нравственным качествам причислялись: благопристойность, приветливость, ласковость, трезвость, терпение, снисходительность, сострадание, кротость, трудолюбие, совестливость, бескорыстие, скромность и «уважение к женской стыдливости». При обучении акушерству в университетах подчеркивалась острая необходимость совмещения теории и практики. Поскольку родильных отделений было крайне мало, практиковаться было сложно, при учебных заведениях стали открываться родильные отделения, основная задача которых состояла в предоставлении возможности студентам применять полученные знания. Помимо этого, в ходу были упражнения на фантомах, которые применялись для обучения операциям «поворота на ножку» и «прикладывания акушерских щипцов»[690].

Г. И. Кораблев, называя акушерство наукой и искусством, выделил составные ее части: учение о физиологии, диетике, патологии, терапии и хирургии[691]. Жизнь женщины в половом отношении он разделял на три периода: развитие, зрелость и увядание, каждый из которых, по мнению ученого, должен был представлять особый интерес для акушера.

К оригинальным работам в области акушерства первой половины XIX века относятся сочинения Александра Павловича Матвеева (1816–1882), профессора, директора Акушерской клиники, а потом и ректора Императорского Киевского университета. В 1853 году он опубликовал «Руководство к повивальному искусству…», которое оказалось чрезвычайно востребованным и за 10 лет имело три переиздания[692], а в 1856–1858 годах издал трехтомник «Курс акушерства…». В первом томе были изложены все известные знания в области анатомии и физиологии женских половых органов, а также «диэтики акушерства»[693]. А. П. Матвеев полагал, что для акушера большое значение имеет правильное определение самого факта беременности. Успешность врача в подтверждении или опровержении факта беременности могла резко и скоро повысить его авторитет, стоимость его услуг и безоговорочное приятие предложений о частоте посещений и осмотров. А. П. Матвеев считал, что только в процессе врачебного осмотра можно выявить «верные» признаки беременности. Он впервые столь подробно описал формы акушерского осмотра, а именно «выслушивание живота беременной». К верным признакам беременности он отнес «маточный шум» и «шум детского места», о причинах которых он не имел представления[694]. Среди новых научных методов в определении беременности он указывал на необходимость «исследования мочи беременных»[695]. В России в середине XIX века не было специальных лабораторий, однако во Франции, Германии врачи предоставляли подобные услуги и весьма точно определяли факт беременности. А. П. Матвеев описал мельчайшие изменения в женском организме с развитием (по месяцам) беременности, указывая, что беременность в среднем длится 280 дней, но может затягиваться и до 308 дней. Он подробно описал случай «ложной беременности», наблюдавшийся им в клинике. Во втором томе «Курса акушерства…» А. П. Матвеев подробно описал болезненные состояния беременных, характеризуя известные причины выкидышей[696].

Медикализация родов существенно усиливалась за счет развития оперативного акушерства. Именно этой области знаний А. П. Матвеев посвятил отдельный том (3‐й) «Курса акушерства». Акушерские операции становились явным преимуществом врача, благодаря которым акушерская наука получила новый виток развития. А. П. Матвеев рассмотрел 14 видов акушерских операций, среди которых: «искусственное прободение оболочек яйца», наложение акушерских щипцов, поворот на ножку, поворот на головку, поворот на зад, извлечение руками, прободение головки младенца, эмбриотомия, «кесарское сечение», гастротомия, элитротомия, насильственное произведение родов, искусственное отделение детского места, искусственный выкидыш. Он описал возможность произведения «искусственного выкидыша», по сути абортирования, с сохранением жизни матери, операции при внематочных и многоплодных беременностях.

С 1840‐х годов в акушерской науке наблюдалось стремительное введение новых технических приспособлений. Врачи активно экспериментировали, стремясь не только облегчить течение родового процесса, но и увеличить собственную значимость и профессионализм в глазах «пациенток». После того, как Н. И. Пирогов начал применять наркоз (хлороформ) в 1847 году, в хирургических операциях врачи-акушеры также стали экспериментировать с использованием наркоза при трудных родах, требовавших проведения операций. Акушерство и хирургия сблизились настолько, что возник термин «хирургическое акушерство».

А. П. Матвеева интересовала проблема, связанная со стимуляцией родов при слабых потугах и вообще с трудными родами. Он описывал разнообразные новейшие способы европейских акушеров по стимуляции родового процесса, которые нередко были основаны на методах, использованных необразованными повитухами. А. П. Матвеев впервые использовал процедуру расширения маточного устья при помощи введения во влагалище губки, смоченной в аравийской камеди (впервые операция была использована Клюге в 1820 году), введения специального тампона (предложен Шолером в 1842 году), восковых бужей (использовал в 1848 году голландец Леман), особого маточного душа (применял с 1846 года Кивиш)[697]. Врачи-акушеры стремились рационализовать родовой процесс, стремясь доказать превосходство научного акушерства над народным.

Важной авторитетной областью для врача становилось именно пособие в случае трудных родов[698]. Если нормальные роды могла принять повитуха, то при возникновении осложнений ее знаний и имеющихся в ее распоряжении технических средств было недостаточно. Акушеры получили абсолютное превосходство над повитухами в области операции «кесарского сечения». Впервые в учебнике А. П. Матвеева уделено значительное внимание описанию производства этой операции, несмотря на то что врач признавал ее крайнюю опасность («7 из 10 умирают»). В рассматриваемый период врачи всё еще не могли определить причину столь частых смертей. А. П. Матвеев выделил два показания к ее проведению: слишком узкий таз роженицы и ее смерть. Перед проведением, по мнению А. П. Матвеева, врач должен был уведомить роженицу обо всех опасностях, и только после этого приступить к вмешательству. «Кесарское сечение», по описанию А. П. Матвеева, следовало производить на столе или кровати. Помощь при этом должны оказывать шесть человек: один занимается хлороформированием, «двое должны положить руки свои на живот роженицы по бокам разреза, чтобы не было выпадения кишек, четвертый – держит нижние конечности роженицы, пятый – подает инструменты, шестой – принимает младенца»[699]. Подготовка женщины к операции состояла в постановке ей клистира и приведения ее в «бесчувственное состояние» при помощи хлороформа. Врач должен был иметь широкий набор хирургических инструментов: «большой брюшистый бистурий», «пуговчатый бистурий», «жолобоватый зонд», а также пинцеты, крючки, лигатуры, ножницы, нитки, иголки, компрессы, широкая повязка для живота, пластырь. А. П. Матвеев рассматривал четыре варианта произведения разреза: «по белой линии», «с боку ее, параллельно с нею», «поперек, на одной стороне живота», «диагонально, в направлении от конца нижнего ложного ребра одной стороны, к середине горизонтальной ветви лобковой кости на другой стороне»[700]. А. П. Матвеев полагал, что разрез по белой линии наиболее оптимален, так как передняя стенка живота в данном месте наиболее тонкая, и этот способ предотвратит значительное перерезание кровеносных сосудов. Поперечный разрез не рекомендовался, так как после него, по мнению врача, «чрезвычайно плохо срастаются мышцы живота». А. П. Матвеев подробно описал все стадии операции, действия основных участников. Как и его предшественники, он указывал на то, что нет никакой необходимости зашивать разрезанную матку: «На рану покровов живота надобно наложить кровавый шов; на рану матки нет надобности накладывать шов, потому что сокращения ее сами сблизят края разреза между собой»[701]. Такой подход был основной причиной высокой смертности рожениц.

Применение обезболивания, предполагалось, должно использоваться только при хирургическом вмешательстве, в остальных случаях врач прибегал к народным способам обезболивания, применявшимся повитухами: натирать живот женщины теплым маковым маслом, прикладывать теплую фланель[702].

Особое внимание к акушерским манипуляциям во время трудных родов, использование специальных акушерских инструментов стали вызывать все больший интерес в работах отечественных врачей. Иван Павлович Лазаревич (1829–1902), ученик А. П. Матвеева, доктор медицины, работавший в Акушерской клинике св. Владимира в Киеве, предметом своей научной работы сделал процедуру впрыскивания матки для стимулирования родового процесса[703]. В рассматриваемый период он опубликовал результаты своих практических наблюдений, а впоследствии занялся разработкой всевозможных инструментов и приборов для использования при акушерских операциях. И. П. Лазаревич для впрыскиваний в матку использовал средства народной медицины – дегтярную воду, настой спорыньи, что свидетельствовало о тесной связи и даже преемственности между традиционным и научным акушерством в рассматриваемый период. И. П. Лазаревич изобрел также особый прибор для лучшего впрыскивания. Его исследование «Впрыскивание в матку…» стало одним из первых в России, в которых разбирались конкретные акушерские случаи, анализировались результаты применения новых технологических приемов, описывался подробный акушерский анамнез пациенток. В собираемый анамнез входили сведения о начале месячных отделений, общем состоянии здоровья женщины, перенесенных заболеваниях, характере протекания предыдущих беременностей, родов, состоянии здоровья во время текущей беременности[704].

Наблюдение за родильницами в послеродовой период окончательно утверждается в качестве раздела акушерской науки. А. П. Матвеев, в отличие от Н. Максимовича-Амбодика, полагал, что после родов необходимо перевязывать живот родильнице для лучших сокращений матки и восстановления физиологических функций женского организма, тем самым реабилитируя практику из народного акушерства[705]. Женщинам рекомендовалось устанавливать особые диеты, давать успокоительные средства, среди которых опиум и морфий, осуществлять кровопускание, «приставлять пиявок на живот». Самостоятельное грудное вскармливание вновь рекомендовалось применять каждой матери, однако врачи не настаивали. В случае отказа врач рекомендовал стягивать грудь женщине особой повязкой и давать принимать слабительные[706].

С середины 1850‐х годов в российской медицинской литературе подчеркивалось, что акушерство и гинекология – это разделы хирургии, поэтому методы исследования и лечения должны быть хирургическими. Именно в этом направлении стала прогрессировать научная мысль, изучающая «жизнь женщины, в отношении половых отправлений»[707]. На состояние гинекологического учения в России оказывали влияние успехи в этой области в западноевропейских странах. Значительных результатов добился Александр Александрович Китер (1813–1879), профессор кафедры акушерства и женских болезней Петербургской медико-хирургической академии. Он был автором двух значительных трудов – «Руководство к изучению акушерской науки» и «Руководство к изучению женских болезней»[708]. Учитывая тот факт, что по специальности А. А. Китер был хирургом (возглавлял кафедру хирургии в Казанском университете), ему удалось далеко продвинуться в сфере хирургической гинекологии. А. А. Китер первым в истории российской гинекологии провел операции по удалению матки (операция гистерэктомии)[709]. Он активно применял новые медицинские манипуляции: исследование при помощи маточного зеркала, прижигание шейки матки ляписом.

Медикализация деторождения с середины XIX до начала XX века

К середине XIX века произошла институционализация акушерской науки. Во второй половине XIX – начале XX века появилось значительное число работ по акушерству, опиравшихся уже не на переводные труды немецких коллег, а на собственную клиническую практику. Женская репродукция из интимного, табуированного опыта превратилась в подробно изученный физиологический процесс. Предмет акушерской науки стал рассматриваться предельно широко, включив в себя три состояния женщины: беременность, роды и послеродовой период как в нормальном, так и патологическом состоянии[710]. Среди множества учебников по акушерству выделился целый ряд, получивший статус образцовых. Эти учебники многократно переиздавались и были проверены на практике не одним поколением врачей. К учебникам подобного ряда можно отнести работы немецких профессоров (в переводе и обработке русских профессоров) М. Рунге, К. Л. Шредера и отечественных авторов А. Я. Крассовского, А. П. Матвеева, Н. И. Побединского, Н. Н. Феноменова, А. П. Губарева.

Врачи развивали практическое научное акушерство, способное им дать абсолютное преимущество перед специалистами в области народного акушерства. Авторитет врача и преимущества научного акушерства были связаны с внедрением новых технологий, которыми располагали клиники и не владели повивальные бабки, принимавшие роды на дому. Научное акушерство развивалось по пути усовершенствования научной диагностики беременности, внедрения различных способов обезболивания родов, оперативного акушерства и гинекологии. Одним из важнейших преимуществ врачей в родильной клинике стала возможность проведения оперативных вмешательств при трудных родах. Это имело исключительную важность, так как от успешности применяемых манипуляций зависела жизнь матери и плода.

В акушерской терминологии и практике стало внедряться понятие «анамнез» – так же, как и в терапии, хирургии. В литературе особое внимание стало уделяться описанию способов сбора акушерского анамнеза; в обязанности врача входил сбор самых широких сведений о физиологии женщины, особенностей развития репродуктивных функций организма[711].

Именно с этого периода беременность начала рассматриваться в качестве особого болезненного, патологического состояния, на развитие которого существенное влияние оказывал весь предшествующий телесный опыт женщин и общее состояние их здоровья. «Уже во время беременности женщина стоит на границе между здоровьем и болезнью, рискуя каждую минуту потерять равновесие здорового организма»[712], – таким образом характеризовалась хрупкость положения беременных.

Особым направлением в научном акушерстве стало акушерское исследование, главная задача которого – определить факт беременности и ее срок, выявить патологии, установить количество плодов в матке.

Для крестьянок определение факта беременности не играло существенной роли, так как это являлось естественной частью их повседневности. Однако для горожанок, чье прокреативное поведение всё больше рационализировалось, установление факта и сроков беременности становилось значительным событием. На помощь приходило научное акушерство, в особенности часть, связанная с диагностикой беременности. В учебниках по акушерству появился специальный раздел по диагностике беременности. Его содержание постоянно расширялось. Новые технические приспособления были направлены на максимально точное исследование женского организма. Женщина определялась в качестве объекта специального исследования. Возможность достоверного подтверждения беременности толкала женщин всё чаще обращаться к врачам. Государственные институты также стали чаще привлекать врачей для установления факта беременности при судебных процессах (для снижения уголовного срока для беременных, при семейных спорах, в случае изнасилования и проч.). В развитии акушерской диагностики были заинтересованы все стороны: пациентки, сами врачи (это повышало их авторитет в профессии), государство.

Профессор акушерства и женских болезней Императорского Московского университета, автор многочисленных трудов по акушерству и гинекологии А. П. Губарев посвятил отдельную работу наружному и внутреннему акушерскому исследованию[713]. Несмотря на все попытки обобщить данные о способах исследования женского организма, диагностика оставалась консервативной. Врачи продолжали пользоваться традиционными средствами, применяемыми повитухами: ощупывание и прослушивание. Во многом это было связано с этической стороной дела. Проблема «стыдливости женщин» перед врачами-мужчинами продолжала быть существенной проблемой на пути развития методов диагностики. Врачи продолжали делать ставку на развитие «наружного исследования». В своих работах врачи отмечали, что нужно приноровиться таким образом, чтобы производить осмотр женского организма, не обнажая его.

Женское тело становилось объектом для специальных акушерских измерений, призванных придать научный подход к диагностике состояния женского организма. На иллюстрациях и фотографиях в учебниках по акушерству и гинекологии – исключительно врачи-мужчины. Среди новых технических приспособлений – циркуль со шкалой («тазомер»), различные наперстки и катетеры, благодаря которым врач производил замеры женского таза, выявлял объем и высоту живота. Отклонение от «нормальных размеров» стало трактоваться в качестве патологии, которая могла стать основанием для последующего оперативного вмешательства. Страх перед возможными патологиями служил весомым основанием для женщин обращаться к врачам для произведения акушерского исследования.

Символом профессионального исследования становилось особое акушерско-гинекологическое кресло (стул), разные модели которых (в России пользовалась популярностью модель Шредера и Вейта) стали появляться в акушерских и гинекологических клиниках[714]. Новейшие кресла имели специальные ногодержатели, которые позволяли врачу обходиться без помощников (прежде при гинекологическом исследовании рекомендовалось ассистентам раздвигать, сгибая в коленях, ноги пациенток, удерживая их в таком положении). С конца XIX века получило распространение «внутреннее гинекологическое исследование». Женщина окончательно превращалась в пациентку, объект врачебных манипуляций. Несмотря на все еще сохранявшиеся традиционные способы «осмотра» женщин (на боку, коленно-локтевое положение, лежа на кушетке, стоячее положение) врачи отдавали предпочтение акушерско-гинекологическому осмотру на специальном кресле. Выбиралась поза наименее удобная для женщины, но максимально удобная для врачей, так как она позволяла специалистам провести максимально полный гинекологический осмотр. При этом желания и просьбы женщины все меньше брались в расчет. Во врачебных рекомендациях появились указания на то, что во время внутренних осмотров «не следует останавливаться перед различного рода просьбами поскорее закончить исследование»[715]. Гинекологические осмотры врачам рекомендовалось проводить в присутствии третьих лиц женского пола (повивальной бабки, акушерки, сестры милосердия, сиделки) с целью обезопасить себя от обвинений в безнравственных действиях[716].

Авторитет врача обосновывался необходимостью проведения регулярных акушерских исследований, даже на поздних сроках беременности. Главный аргумент – предотвращение опасных патологий.

Новые способы диагностики беременности и обнаружения патологий появились в начале XX века в связи с открытием В. К. Рентгеном рентгеновских лучей. Российские врачи в клинических условиях стали проводить эксперименты с использованием Х-лучей с целью точной диагностики беременности[717].

Происходило выделение особого раздела патологического акушерства – оперативного. Акушеры и гинекологи словно соревновались в представлении новых способов оперативного вмешательства. Это выражало не только желание помочь своим пациенткам, но и стремление укрепить свой научный авторитет, наравне с представителями хирургической специальности. На страницах учебников по оперативной гинекологии и акушерству женщины представлялись объектом для научного изучения[718]. Возможность предупредить осложнения при родах за счет оперативных вмешательств приводила к патологизации состояния женщин. Анализ врачебных манипуляций в родильных клиниках на протяжении XIX века демонстрирует существенный рост оперативных вмешательств. К концу XIX века врачи описывали различные способы чревосечений, что сделало возможным осуществление кесарева сечения и абортирования.

Преимущества обращения в клинику и авторитет врачей были связаны с внедрением правил асептики и антисептики. Значительное число рожениц погибали от родильной горячки, вызванной инфицированием организма. Еще в 1847 году венский акушер И. Земмельвейс, указав на связь высокой смертности рожениц в больницах с трупным ядом, передаваемым через руки медицинского персонала, стал активно внедрять в свою практику правила асептики и антисептики. В акушерской литературе стало уделяться значительное внимание правилам асептики и антисептики[719].

Значительные преимущества профессиональное акушерство предоставляло при обезболивании родового акта. В этом случае интересы пациенток и врачей совпадали. Возможность уменьшить родовые боли могла стать решающим аргументом при обращении в клинику. Несмотря на то что врачи не считали необходимым проводить обезболивание нормальных родов, они предлагали различные болеутоляющие средства. Фармацевтическая промышленность приходила на помощь роженице вместо традиционных процедур, употребляемых сельскими повитухами среди крестьянок. Самым широким в употреблении стал хлороформ. Рекомендовалось давать хлороформ с началом схваток, не доводя пациенток до потери сознания. Врачи экспериментировали в поисках облегчения родовых болей, указывая на благотворное влияние применения наркотических средств (через «подкожное впрыскивание», клизмы, постановку влагалищных тампонов) – морфия, кокаина, гидробромистого скополамина, хлоралгидрата, вдыхание газообразных веществ – эфира, «веселящего газа» (закись азота)[720]. Одним из новаторских способов облегчения родовых болей с конца XIX века стало обоснование возможности использования гипноза[721]. Все средства по обезболиванию приводили к тому, что физиологические функции женского организма ослаблялись, основной акцент в родовом акте переносился с роженицы на врача. Успешность родоразрешения все более зависела от профессионализма врача, а не от действий самой женщины.

Традиционные приметы и научные свидетельства беременности. Начало коммерциализации беременности

Развитие научного акушерства не могло не отразиться на повседневном опыте беременных. Под влиянием научно-медицинского дискурса на протяжении второй половины XIX века происходила медикализация состояния беременности, которая затронула преимущественно образованных горожанок, интеллигентных женщин, представительниц дворянского сословия. Беременность из обычного, естественного процесса превратилась в особое состояние, требовавшее новых знаний, специфического поведения и контакта с экспертными сообществами – врачами.

Основная цель этой главы состоит в том, чтобы изучить, как происходил переход от традиционных взглядов на образ жизни беременной к медицинскому описанию и контролю, каким образом формировалась нормативная сторона поведения беременных, связанная с представлениями о норме и патологии и транслируемая врачебным сообществом. Нас интересует, как новые знания трансформировали женскую повседневность, как медицинские знания разрушали сложившиеся суеверия и табу не только в поведении женщины, но и в восприятии собственной телесности.

Среди используемых источников – этнографические материалы, акушерская литература, а также автодокументальные источники. В отличие от бесписьменной крестьянской культуры, существовавшей исключительно в виде «устных историй», собранных этнографами, горожанки, представительницы интеллигентных слоев населения всё чаще описывали свое состояние беременности, родов в дневниках и воспоминаниях. В связи с изменением репродуктивного поведения горожанок, состоявшем в сокращении числа беременностей в их жизни, рождение ребенка становилось уникальным событием, которое фиксировалось в эгодокументальных источниках. Особую важность представляют «тексты рожениц» – часть женской автодокументалистики, в которой подробно описывалось поведение, образ жизни во время беременности и особенности деторождения. И если до середины XIX века женщины избегали описания собственной беременности (см. главу II), то во второй половине XIX века опыт деторождения стал занимать все большее место на страницах женских дневников и писем.

Диагностика беременности

В традиционной повседневности российских крестьянок определение факта беременности, как и сама беременность, не заслуживало особого внимания по той причине, что это событие было одним из многих «в долгой цепи рождений»[722]. Беременность являлась естественным, многократно переживаемым, «совершенно нормальным процессом»[723], что сказывалось на отношении к этому состоянию. «В нашей местности уходу за беременными не бывает»[724], – нередко сообщали крестьянки собирателям этнографического материала. Женщины рожали на протяжении всего репродуктивного периода. Если крестьянка репродуктивного возраста не кормила грудью (что считалось естественной контрацепцией, в связи с чем грудное вскармливание могло длиться до двух-трех лет), не рожала, она, как правило, находилась в состоянии беременности. В среднем здоровая замужняя женщина Центральной России рожала по 8–10 раз с перерывом в два года[725].

Крестьянка (равно как и члены ее семьи), вовлеченная в тяжелые хозяйственные работы, не придавала особой значимости переменам, происходившим в ее организме в связи с наступлением беременности. Женщина могла родить, при этом никто из ее окружения не был уверен в ее особом положении. Типична ситуация, о которой повествуют собиратели этнографического материала:

Крестьянин Иван Яковлев, проснувшись поутру, пошел во двор. В сенях он услышал, что кто-то пищит. Отыскал он место и увидал там в корзине ребенка. Стали судить, чей ребенок. А у крестьянина была дочка, за которой давно уже замечали, что она как будто беременна, но не знали достоверно: верно это или нет. Он и пошел туда и заставил ее сознаться[726].

Причина, по которой народная традиция, народное акушерство были безразличны к признакам беременности, связана как с образом жизни крестьянок, так и с окружавшими ее жизнь суевериями. Крестьянке не было смысла определять беременность, если она не могла управлять этим состоянием. Она не могла противостоять ему, ограничить количество деторождений. С другой стороны, народная традиция предписывала женщине до последнего скрывать свое состояние «в предупреждении того, что роженица должна мучиться за душу каждого человека, который будет знать о ее положении»[727]. Считалось, что беременную легко сглазить, что приведет к трудным родам («Оборони Бог, если кто спознает, что баба родит, замучит ее, ни за что не родит, как должно быть»[728]). Женщина, согласно народной традиции, могла рассказать о новом положении только повитухе и родной матери.

Представления о признаках беременности были результатом знаний, основанных на повседневном опыте и наблюдении. Эти знания передавались от матери к дочери, их трансляторами выступали также деревенские повитухи. Два основных признаки свидетельствовали о новом положении женщины: исчезновение «кровей» («рубашечного», «красок») и «шевеление ребенка в утробе»[729]. Прекращение месячных в ряде регионов называли «заносище»[730]. На их основании крестьянки определяли срок родов. Суть метода состояла в том, что от даты первого шевеления нужно было отнять двадцать недель или от времени прекращения «кровей». Однако женщинам редко удавалось точно определить дату, они могли ошибаться вплоть до месяца. Это было связано с тем, что занятая тяжелым трудом крестьянка не всегда могла зафиксировать движение плода.

Гораздо большее значение в жизни беременной женщины играли различного рода суеверия и приметы, происхождение которых корнями уходят в языческую традицию. Этнографы выделяют три группы примет, суеверий и ритуальных действий: предшествующие родам, непосредственно связанные с родами, послеродовые ритуалы и имянаречение. К примеру, в западных губерниях России (Минской, Витебской, Смоленской) бытовали представления о том, что беременная не должна становиться на веревку (угроза обвития пуповиной), наступать на кошку, собаку (будет шерсть на теле ребенка), смотреть на покойников, подходить к падали (смерть и болезни ребенка), пить прямо из котелка (дитя родится черным) и др.[731] Бытовали представления, что во время беременности, в особенности накануне родов, женщина не должна врать, воровать, сквернословить[732].

Среди примет, говорящих в пользу рождения ребенка, встречались: если у женщины при надевании платья подол окажется завороченным, то она в этом году непременно должна родить; если она наступит на штаны мужа; если у нее будет чесаться в ушах; если приснятся журавли[733].

В народной среде было немало суеверий, которые определяли пол будущего ребенка. Буквально в каждой губернии существовали свои особые признаки, о чем сообщали исследователи крестьянского быта. На рождение девочек могли указывать множество признаков[734]:

• Когда задают вопрос женщине о том, кого она родит, женщина покраснеет.

• Если первые три месяца беременности были тягостны.

• Снится колодец. (Нож или топор – признак рождения мальчика.)

• Женщина стала хуже выглядеть.

• Появление на лице сыпи («матежей»).

• Тихая, размеренная жизнь перед и во время беременности (энергичная деятельность родителей накануне и в первый месяц зачатия приведет к появлению на свет дитяти мужского пола).

• Форма живота: «возвышение левой стороны», в то время как признаком мальчика является «возвышение правой стороны».

У эстов было представление о том, что беременная не должна садиться на ведро с водой, иначе у нее будут только девочки[735].

С развитием научного акушерства состояние беременности патологизировалось, врачи начали рассматривать его не в качестве «естественного», нормального процесса, а со стороны отклонения от нормы, оценивая его скорее как болезнь. При этом врач становился единственным экспертом, способным достоверно определить признаки беременности, оценить возможные патологии, установить необходимость оперативного вмешательства. Врачи стремились изучить жизненный цикл беременной, максимально точно определяя сам факт наступления зачатия и точную дату родов. От их точности зависел профессиональный авторитет акушеров и степень доверия со стороны пациенток, а значит, частота обращения к ним женщин. Однако диагностика беременности («доказательства беременности»), несмотря на развитие акушерских знаний, в подавляющем большинстве оставалась традиционной. Врачи выделяли «сомнительные» (тошнота, расстройство пищеварения, непереносимость запахов, извращение вкуса, невралгии, ослабление слуха и зрения, головокружение), «вероятные» (остановка месячных, увеличение объема живота и размера матки и др.), «верные» (прослушивание сердцебиения плода и его шевеление) и «положительные» признаки беременности[736].

Акушерская наука второй половины XIX века была направлена на поиск максимально точных способов определения беременности. Значительное место в профессиональном акушерстве заняли практики гинекологического осмотра, который считался «краеугольным камнем акушерского искусства»[737]. Под влиянием акушерской науки женское тело превращалось в объект исследования врачей. Представители медицинского сообщества предлагали всевозможные способы «изучения» тела беременной с помощью осмотра, ощупывания, выстукивания, выслушивания. Необходимость посещения врачей обосновывалась не только важностью определения самого факта беременности, но и значимостью в выявлении всевозможных патологий[738]. Страх перед всевозможными опасностями и болезнями, описанными в медицинской литературе, толкал женщин все чаще обращаться к врачу.

При выявлении признаков беременности наблюдалась патологизация состояния женщины. Во врачебной среде существовал особый термин, обозначавший нервные расстройства беременных, – «родильно-лихорадочное состояние» (термин «токсикоз беременных» вошел в употребление только в 1910‐е годы). В то же время основными признаками для подавляющего большинства женщин являлись отсутствие регул и ухудшение общего самочувствия (тошнота, нервные срывы, головные боли и пр.). Именно эти признаки зачастую вводили женщин в сомнения. Между тем задержка менструаций была частым явлением в их жизни. Вследствие специфики женской одежды, состоявшей в ношении туго затянутого корсета, а также субтильной комплекции (прежде всего дворянок) регулы могли пропадать (состояние аменореи) или задерживаться без явных на то причин. Для врачей остановка менструации также не являлась абсолютным признаком беременности, о чем они писали: «Как известно, менструации могут исчезнуть при душевных возбуждениях, простуде, чрезмерных напряжениях, бледной немочи и при многих тяжелых заболеваниях»[739].

Гинекологи приводили многочисленные мифы своих пациенток относительно признаков наступления беременности. Известный столичный врач В. В. Дерикер в своей книге «Физиологическая история женщин» цитировал любопытные утверждения женщин. Одна из дам уверяла, что самым верным признаком для нее является «содрогание, боль около пупка»[740]. Другая была убеждена, что беременность наступает из‐за сильного «сладострастного наслаждения», которое возникает при половом акте одновременно у обоих супругов[741]. К «явным» свидетельствам пациентки относили также внезапную женскую полноту, сыпь на лице и теле, появление особых пятен на коже. Тяжелое душевно-психическое состояние, проявлявшееся в повышенной раздражительности, смене настроения, сонливости, тоже приписывали к признакам беременности. «А я раздражена, зла, браню попусту детей, сержусь на всех. Что это? Опять беременна?» – размышляла дворянка[742].

Горожанки плохо ориентировались в предвестниках беременности. Их ощущения часто не отражали реального положения дел, что свидетельствовало в пользу сложных отношений с собственным телом. Нередко в страхе перед новой беременностью любые расстройства организма, даже банальную простуду, женщины относили к проявлениям беременности. Встречались и противоположные случаи. Задержку и нарушение менструального цикла они списывали на какую-либо болезнь, не считая себя беременными. Женщины обращались к докторам с просьбами восстановить их здоровье, «отказываясь верить»[743] в свое новое положение. В качестве примера – случай, описанный одной из провинциальных дворянок. Не подозревая беременности, она посетила врача с жалобой на отсутствие регул. Она просила прописать необходимое восстановительное лечение. Гинеколог неожиданно для пациентки установил, что она беременна[744].

Врачи отмечали, что «женщины более достаточного класса… долго не верят в существование беременности и остановку регул всегда готовы приписать какой-нибудь другой причине»[745]. Елизавета Дрентельн, специализировавшаяся на акушерстве и гинекологии, приводила пример из своей практики: 43-летняя первородящая женщина до наступления родов не подозревала о своей беременности, «считая, что у нее просто, вследствие возраста, прекратились регулы и явилась в теле полнота»[746]. Перечисляя фактические проявления беременности (тошнота, отсутствие аппетита, сонливость, головокружение, учащенное сердцебиение), пациентка до последнего утверждала, что это малокровие дает о себе знать[747]. Нередко на страницах дневников и писем женщины сообщали о «ложной тревоге»[748]. Даже российские императрицы, окруженные штатом самых лучших врачей, нередко ошибались в определении собственной беременности. Например, Мария Федоровна, жена цесаревича Александра Александровича (будущего императора Александра III), прежде чем действительно забеременеть, несколько раз сталкивалась с феноменом «ложной беременности»[749]. Александра Федоровна, супруга Николая II, в надежде на рождение наследника настолько уверовала в свою беременность (пятую по счету), что была потрясена, когда на девятом месяце доктор диагностировал ее отсутствие (по совету придворного шарлатана француза Филиппа она не допускала к себе медиков)[750]. Ее ложная беременность сопровождалась всеми признаками настоящей беременности (отсутствовали регулы, рос живот, чувствовались шевеления плода)[751].

О распространенности «ложной беременности» сообщали врачи. Акушер-гинеколог Н. Марков наблюдал этот феномен в анамнезе нескольких своих пациенток. Он заметил, что данная аномалия чаще встречается у интеллигентных женщин, «одаренных истерической или вообще нервной организацией… склонных к психическим аффектам и самовнушению»[752]. Он полагал, что зачастую «ложная беременность» появляется у бездетных женщин, «влюбленных до безумия» в беременность, патологически стремящихся стать матерями.

Видимо, это явление было настолько частым в повседневной жизни женщин, что даже авторы-мужчины на страницах литературных произведений приводили случаи кажущихся беременностей своих героинь. Так, в «Вечном муже» Ф. М. Достоевский, повествуя о любовном треугольнике Настасьи Васильевны, описывал состояние «ошибочной беременности». Женщины, особенно молодые и первородящие, могли вплоть до первых шевелений плода (а это на 4–6‐м месяце беременности) ничего не подозревать о своем положении. «Оказалось, Сашка беременна. Что это, значит, она играет из меня дуру. Оказывается, есть уже движение плода, и она уверяет, что ничего не знала, не подозревала», – писала провинциальная дворянка[753].

К акушерам и гинекологам за подтверждением беременности женщины обращались и в том случае, когда намеревались произвести аборт. Об этом писала Л. Д. Менделеева-Блок. Заподозрив нежелательную беременность, она направилась к акушерке для получения точного диагноза[754]. Подобный сюжет представлен Л. Гумилевским в рассказе «Счастливый случай». Главная героиня Татьяна, осознав странность своего состояния, отправилась к акушерке, которая подтвердила догадки женщины[755].

Развитие научной медицины, публикация научно-популярных медицинских изданий оказывали влияние на появление «сознательного» отношения к собственному репродуктивному здоровью. Среди горожан, преимущественно обеспеченных и интеллигентных семей, намечалась тенденция контролировать собственную фертильность. В подтверждение этого – случай семьи Половцовых. Супруги настолько внимательно относились к деторождению, что им удавалось безошибочно диагностировать беременность уже на первом месяце. Екатерина Николаевна, следуя наставлениям мужа, фиксировала даты начала и окончания регул, даже в отсутствие супруга сообщала ему столь интимные сведения в личной переписке. Подобная атмосфера взаимного понимания, открытости и поддержки приводила к тому, что супруги полностью контролировали собственную фертильность. К явным признакам возникшей беременности Екатерина Половцова относила задержку регул, «покалывание в груди», «боли в пояснице»[756], которые проявлялись уже в первые недели после зачатия. Когда супруги обнаружили задержку регул, они тотчас обратились к гинекологу. Несмотря на фактическую беременность, врач так и не смогла диагностировать новое положение женщины[757]. Лучшие акушеры и гинекологи не гарантировали беременности раньше четвертого месяца. Например, подтверждение собственной беременности Мария Федоровна, будущая российская императрица, получила только на пятом месяце.

Причина столь позднего определения беременности состояла в том, что для врачей самым «верным» («положительным») признаком были прослушиваемые сердцебиения плода, что можно было успешно сделать на 3–5‐м месяце беременности при помощи стетоскопа. При этом акушеры не доверяли рассказам самих женщин, которые утверждали о шевелении плода («уверения самой женщины, что она чувствует движение, не имеют решающего значения»[758]). Даже гинекологический осмотр женщины не всегда давал правдивый результат о ее положении, что требовало высокой квалификации врача (именно это произошло в вышеописанном случае супругов Половцовых). «Но при всей осторожности до половины срока беременности, до совершенно решительных признаков, даже самый опытный акушер может ошибиться»[759], – констатировали акушеры.

Благодаря развитию медицинских знаний основным методом в определении срока беременности стал «метод Негели». Ключевой становилась дата последних регул («рубашечное»), к которой прибавляли девять месяцев и семь дней. На страницах женских журналов, в частности «Первого женского календаря», и популярной медицинской литературы нередко публиковались календари беременности, позволявшие установить приблизительную дату родов. Существовал другой способ подсчетов, не практикуемый сегодня: от начала последней менструации отнимали три месяца, затем прибавляли год и семь дней. Первые шевеления плода, которые традиционно совершались во второй половине пятого месяца, также вносили существенные коррективы в определение срока родов.

Беременные женщины считали все подсчеты приблизительными, поэтому нередко называли предположительную дату родов в терминах «в начале», «в середине» или «в конце» того или иного месяца. «До сих пор остается еще неизвестным, с какого времени надо считать начало беременности; поэтому и продолжительность ее не может быть точно высчитана»[760], – отмечал известный гинеколог профессор Н. И. Побединский. Однако частым явлением был неправильный отсчет беременности и, как следствие, неверное определение даты предстоящих родов. Это объяснялось тем, что большинство женщин не имели практики фиксировать собственные менструальные циклы, в связи с чем осложнялась как диагностика беременности, так и установление предполагаемой даты родов. Ошибиться со сроком родов на месяц-два было делом обычным. «Предполагаю также, что вы, вероятно, ошиблись на целый месяц сроком родов, как, впрочем, и весьма часто случается»[761], – писала пожилая женщина своей невестке.

Так же, как и современных, матерей позапрошлого столетия не мог не волновать вопрос об определении пола будущего новорожденного. Известно, что императрица Александра Федоровна, которая длительное время не могла родить наследника (на свет появлялись только дочери), имела внушительную папку бумаг с всевозможными рецептами того, как зачать мальчика[762]. Медицина не могла помочь в этом вопросе, поэтому устойчивость сохраняли традиционные приметы и суеверия. До второй трети XIX века врачи, подобно представлениям в народной традиции, считали, что на пол ребенка оказывает влияние образ жизни женщины вскоре после зачатия. В то же время под влиянием научных знаний появлялись новые «приметы», которые якобы могли оказать влияние на пол ребенка. В частности, среди врачей озвучивались мнения, что особое влияние на пол ребенка оказывают возраст родителей, их умственные способности, характер питания, эмоциональный настрой отца и матери накануне зачатия и даже в первое время беременности. Сильное расстройство женского самочувствия считалось признаком рождения мальчика. Пол ребенка пытались определить по внешнему виду беременной. Считалось, что мальчик появится на свет в том случае, если женщина в положении хорошо выглядела. Когда императрица Александра Федоровна в четвертый раз была беременна, окружавшие ее родственники надеялись, что на свет появится долгожданный наследник. Великий князь Константин Константинович записал в своем дневнике: «Она очень похорошела… все поэтому трепетно надеются, что на этот раз будет сын»[763]. Опытные врачи пытались определить пол ребенка через прослушивание плода. Считалось, что учащенное сердцебиение – признак девочки. Однако они часто ошибались. Так, после прослушивания плода врач сообщал Е. Н. Половцовой о рождении девочки: «По количеству ударов и по звуку Попова предположила, что будет девочка»[764]. Но в итоге родился мальчик.

В 1910‐х годах в научном сообществе российских акушеров и гинекологов прозвучала революционная идея в сфере диагностики беременности – использовать рентгеновские лучи[765]. Однако обоснованная акушерами теоретическая возможность применения подобного диагностического способа не получила в дореволюционной России практического применения.

Новые телесные практики

В традиционной культуре восприятие беременности в качестве естественного, многократно повторяющегося состояния приводило к тому, что у крестьянок отсутствовали особые практики, связанные с проведением беременности. Этнографы и врачи отмечали «почти полное отсутствие каких-либо гигиенических мероприятий, касающихся женщин», за исключением фиксации тех или иных примет, свидетельствовавших о характере родов, здоровье, половой принадлежности будущего ребенка[766].

Новые практики проведения беременности были связаны с развитием научного акушерства и формировавшимися в экспертном сообществе концептами материнства. Идеология «сознательного материнства», пропагандируемая прежде всего врачами, приводила к тому, что женщины стали обращать особое внимание на собственную телесность. Врачебный дискурс стал определять принципы правильного ведения беременности и подготовки к родам. Внутриутробное развитие плода стало рассматриваться в качестве важной части развития и даже воспитания ребенка. «В первый день беременности уже начинается воспитание будущего человека», – размышляли сознательные родители[767]. Разумеется, эти рекомендации касались исключительно горожанок, женщин из интеллигентных семей.

В источниках личного происхождения встречаются сообщения о том, что девушки, задумываясь о беременности и предстоявшем грудном вскармливании, проводили определенные манипуляции со своим телом: «Я помню, с ранней молодости я старалась отвыкать от того, чтобы спать ничком, потому что думала, что во время беременностей это будет неудобно, обмывала грудь холодной и грубой мочалкой, чтобы приготовить ее к кормлению и т. д.»[768]. В моду входила гимнастика («гимнастика Лоренца», «дыхание по системе Мюллера»). Впервые врачи доказывали важность «целесообразных гимнастических упражнений», среди них дыхательных упражнений на открытом воздухе и приседаний. К «хорошим физическим упражнениям» относили греблю, которая, по мнению врачей, «развивает грудную клетку и мышцы, входящие в состав брюшных стенок»[769].

Врачи активно пропагандировали принципы самостоятельного грудного вскармливания, которое было мало распространено среди интеллигентных женщин, традиционно пользовавшихся услугами кормилиц. В медицинской литературе стали появляться рекомендации по подготовке женщин к кормлению грудью. Для профилактики трещин сосков, вызванных грудным вскармливанием, рекомендовалось прикладывание к груди грубого холста, а также «гигроскопической ваты», пропитанной спиртом, простой водкой, ромом или крепким одеколоном; ежедневные обмывания груди холодной водой или щеткой с мылом, крепким чаем; обработка на ночь кожи сосков чистым борным вазелином. При появлении трещин рекомендовалось использовать карболовый раствор. Врачи также рекомендовали ежедневно делать массаж сосков, состоящий в их вытягивании, дабы укрепить и сделать устойчивей к предстоящему кормлению[770]. Описание подобных процедур встречается в женских дневниках. В частности, Е. Н. Половцова сообщала: «Накануне делала груди подкранной водой по 5 мин. Груди чешутся меньше, чем за неделю назад. Соски длинные. Неприятного чувства, если тянуть не особенно сильно, – нет»[771]. Дамы в положении с особым вниманием подходили к вопросам гигиены, все чаще отказываясь от неудобной дамской одежды в пользу специальных вещей для беременных.

В противовес традиционным для высших слоев общества представлениям на повседневную жизнь беременной («целый день лежать на кушетке, не двигаться, усиленно питаться») вестернизированные врачи на страницах периодических изданий стали пропагандировать для дам в положении активный образ жизни, доказывая его благотворное влияние на здоровье женщин. Российские врачи ориентировались не только на выводы зарубежных авторов, но и ссылались на данные отечественных этнографов, земских врачей. Именно они отмечали, что крестьянки, занятые тяжелым трудом вплоть до наступления самих родов, вполне успешно («легко и быстро») производят на свет потомство, в отличие от представительниц высших слоев общества.

Популяризатором здорового образа жизни беременных была врач М. М. Волкова, посвятившая этой теме не одну из своих работ («Половая гигиена женщины», «Беседы с женщинами о здоровье», «Мать и дитя», «Беседы о том, как надо охранять здоровье женщины, начиная с детства и кончая периодом увядания»), а также врач В. Н. Жук (автор многочисленных работ, но огромную популярность имел его труд «Мать и дитя»). Одним из существенных аргументов врачей в пользу активного образа жизни дам в положении была профилактика рождения ребенка большого размера: «…женщине часто бывает трудно разродиться – страдает и мать, погибает часто ребенок»[772]. С конца XIX века врачи все чаще стали отказываться от прежних рекомендаций ограничивать физическую активность в пользу частых регулярных пеших прогулок.

Все чаще среди интеллигентных женщин появлялись те, кто не ограничивал активный образ в период беременности. И если век назад подобное поведение было обусловлено приоритетом светской жизни, то в пореформенной России активный образ жизни был призван облегчить течение самой беременности и последующего родового процесса. Нередко дамы, привыкшие к регулярным заграничным поездкам, не отказывали себе в этом, находясь в положении. Так, А. Г. Достоевская своего первенца ждала в Женеве. Графиню П. С. Уварову первые роды застали в заграничной поездке с мужем. А. В. Левицкая сообщала о своем рождении в Ницце:

Родилась я в Ницце 3 февраля 1863 г. Мои родители любили путешествовать – часто ездили за границу… я была шестая в семье и родилась, как мне говорили, в Mardi gras, во время карнавала; в кринолине мама поехала с детьми кататься по Promenade des Anglais и принимала живое участие в Bataille de fleurs[773].

Срок до 8 месяцев считался вполне подходящим для дальних путешествий. Великосветская дама Ольга Валерьяновна Палей, часто находясь в положении, не лишала себя традиционных занятий – визитов, приемов. А. А. Знаменская, собираясь с многочисленными детьми к морю, писала: «А мне все-таки хочется ехать. Теперь я только еще на 4‐м месяце беременности…»[774] В Ялте она оставалась вплоть до восьмого месяца беременности.

Под влиянием врачебных предписаний формировалось представление об особой диете беременных. Рекомендовалось употреблять больше растительной пищи, меньше жирной, жареной. Если раньше употребление спиртных напитков (различных вин) дамами в положении никто не ограничивал, то теперь врачи настоятельно требовали от матерей полного отказа от них. В моду входили таблицы примерного рациона питания для беременных, где были расписаны калорийность, состав продуктов, необходимых для правильного развития плода и сохранения материнской красоты. Для субтильных женщин особую тревогу вызывали крупные размеры плода. В начале века среди женщин имела популярность специальная диета, которой рекомендовалось придерживаться за неделю до предполагаемых родов. Она предназначалась не столько для будущей роженицы, сколько для ее плода. «Диета Проховника» состояла в следующем: утром рекомендовалось выпивать чай или кофе с сухарями; в обед – мясо, рыбу, яйцо, салат, сыр (по желанию); вечером – на выбор тот же набор продуктов, что и в обед, с добавлением хлеба и масла. В течение дня разрешались фрукты (виноград, яблоки) и даже вино. Строго запрещались вода, суп, картофель, мучные блюда, сахар, груши[775].

Женщины в положение всевозможными способами скрывали наступившую беременность, в том числе используя специальный покрой платьев, скрывавший округлившийся живот. На картинах, фотографиях крайне редко можно обнаружить женщин в положении. Практики сокрытия беременности можно объяснить устойчивостью народной традиции скрывать вновь наступившую беременность (боязнь сглаза), а также высокими требованиями, предъявлявшимися к женщинам, ведущим публичный образ жизни. В конце XIX века велись споры среди общественности об уместности появления беременных учительниц, которые могли своим видом смущать учениц, в стенах учебных заведений. Многие женщины продолжали носить корсеты.

Появление дам в положении на светских мероприятиях вызывало активное обсуждение их внешнего вида, в особенности физического состояния. Нередко эти обсуждения были представлены на страницах женских писем и дневников. Интерес вызывало буквально все: во что была одета беременная, как вела себя, как двигалась, насколько изменилась ее внешность и т. д. При этом следует отметить критический подтекст повествований. Светские дамы стремились отыскать всевозможные изъяны как в поведении, так и во внешнем облике беременной. Дам в положении «критиковали» за излишнюю «бледность», за уставший вид, за набранный вес и проч. Это свидетельствовало о том, что к беременным женщинам, ведущим светский образ жизни, предъявляли высокие требования: они должны были следить за своей внешностью, одеждой, манерами, дабы соответствовать принадлежности к высшему сословию. В нелегком положении оказывались российские императрицы, за которыми неотступно наблюдал весь двор:

Как только Мария Федоровна появлялась на публике, сотни внимательных глаз буквально впивались в ее невысокую фигуру. А тем же вечером и на следующий день начинали обсуждать. Вы видели, как она бледна? Вы заметили, с каким трудом она ходит, как она неулыбчива, какие у нее появились странные пятна на лице?[776]

Крайне редко встречались положительные отзывы о том, как выглядели беременные. В преддверии собственного материнства двадцатилетняя девушка после посещения бала записала:

Одна из самых красивых дам была А. Базилевич, несмотря на то, что через 2 месяца у нее будет бебешка, она очаровательна… выражение лица ее чисто ангельское: спокойное, доброе и счастливое, несмотря на то, что она очень несчастная[777].

Внешний вид на поздних сроках беременности вызывал озабоченность у самих дам в положении. Провинциальная дворянка А. А. Знаменская сокрушалась по поводу «слишком огромного пуза», изменившейся до неузнаваемости «физиономии» и раздувшихся губ[778]. Е. Н. Половцова жаловалась на то, что ее чрезмерно «надувает» беременность[779]. Л. Д. Менделеева-Блок с отчаянием следила за метаморфозами своего тела. Она ненавидела плод за то, что он уродовал красоту ее фигуры: «Я не находила в душе ни одного уголка, которым могла бы полюбить гибель своей красоты»[780]. В ее представлениях идеал женственности никак не сочетался с обликом беременной женщины. Она воспринимала себя и собственное тело как нечто омерзительное:

Помню свое лицо в зеркале – совершенно натянутая кожа, почти без овала, громадные, как никогда ни до, ни после, полусумасшедшие глаза… С отвращением смотрела я, как уродуется тело, как грубеют маленькие груди, как растягивается кожа живота[781].

Первая беременность для аристократок, привыкших любоваться собственными формами, выставлять их напоказ в лучшем свете, подчеркивая все линии и изгибы, заставляла их по-иному взглянуть на себя и собственное тело. Ни одна из тех женщин, которые описывали себя во время беременности, не высказывалась позитивно в отношении собственного тела и внешнего вида. Подавляющее большинство, даже при условии счастливой семейной жизни, воспринимало свое тело как нечто враждебное своей сущности. «Все тело, такое незаметное в жизни девушки, вдруг стало тяжелым и неудобным. Пришлось бросить корсет, отказаться от танцев и быстрой ходьбы»[782], – вспоминала В. П. Багриновская.

«Эксперты» (врачи, педагоги, психологи), очевидно, под влиянием психоаналитической теории, обосновали важность психического состояния беременной женщины, считая, что негативные эмоции непременно отразятся на здоровье и характере будущего ребенка. В научной литературе существовал особый термин – «нравственная гигиена беременной», которая предписывала женщинам бороться со злостью, гневом, ненавистью, завистью. Будущей матери необходимо было «с любовью думать о своем внутриутробном плоде, оберегать его и, так сказать, воспитывать еще до рождения»[783]. Будущий отец размышлял:

Необходимо поставить мать в наивозможно лучшие условия физические, умственные, нравственные и эстетические… Может быть, если бы эту простую мысль понимало большее число людей… то на свете было бы гораздо больше умных, здоровых, нравственных и эстетически развитых людей[784].

Устойчивость имели традиционные суеверия, которые нередко транслировались и представителями научной медицины. Сохранялось уверенность, что беременных следует оберегать от испугов, сильных негативных впечатлений, страхов, так как они могут причинить физические или психические «уродства» ребенку. «Доказательством служат несчастные, родившиеся идиотами, потому что были зачаты при неблагоприятных обстоятельствах или в утробе матери подвергались страху, оцепенению, испугу и другим сильным потрясениям мозга»[785], – писал известный в XIX веке врач В. В. Дерикер. Можно сказать, традиционными были представления о том, что если в состоянии испуга беременная женщина схватится за какую-либо часть тела, то у ребенка непременно на том же месте возникнет отметина. «Сознательные матери» старались как можно чаще бывать на концертах, музыкальных вечерах, слушать симфонии – все для правильного развития эстетических наклонностей будущего дитяти. Сознательные родители настолько проникались мыслью о важности подготовки к беременности, что заблаговременно старались позитивно мыслить. В редчайшем по содержанию историческом источнике – интимном дневнике А. В. Половцова – автор признавался, что во время близости со своей женой он «думал о будущем ребенке и о том, чтобы он был действительно человеком»[786]. Таким образом, состояние беременности, с одной стороны, лишало женщин возможности проявлять естественные эмоциональные переживания, выказывать свою слабость, с другой – способствовало ее нравственному совершенствованию и рефлексии. «Я опять беременна. И это заставило меня строго взглянуть на себя. Во-первых, если мне суждено иметь ребенка, то мой нравственный уровень не может на него не подействовать», – отмечала мемуаристка[787].

Коммерциализация беременности

Наступившая беременность предписывала женщинам отказываться от модных тенденций в одежде. Новые ориентиры того, как должна выглядеть беременная, во что одеваться, стали задавать врачи. «Вообще беременная женщина в отношении к одежде необходимо должна правами и обязанностями матери принести в жертву все те требования моды, которые не совместны с ее положением»[788], – писал дореволюционный врач. Отечественные доктора, подобно своим западным коллегам, ополчились на модный атрибут женской одежды – корсет. Зачастую их носили даже 10–12-летние девочки, модные дамы не могли себя представить без корсета, который делал их талию «осиной», вызывая трепет и восхищение со стороны мужчин. Как только ни называли корсеты современники – «орудие пыток», «крайняя причуда», «наследованное от бабушек предубеждение» и проч., – спрос на них не заканчивался.

В начале XX века врачи объявили идейную войну традиционному атрибуту женского дворянского костюма: «Корсет, это знаменитое орудие пытки и обезображивания человеческого тела, должен быть строго изгнан»[789]. Возникшее в конце XIX века Общество охранения здоровья женщин обратилось в Министерство народного просвещения с инициативой запретить носить корсеты ученицам средних и высших учебных заведений. Мода входила в противоречие с требованиями гигиены.

С 1880‐х годов в научных исследованиях отечественных врачей (профессоров Б. И. Кияновского, В. Н. Жука) настойчиво доказывалось крайне негативное влияние корсетов на женское здоровье. Популяризаторы здорового образа жизни писали о том, что корсеты являются причиной многочисленных хронических заболеваний внутренних органов. Специалисты утверждали, что из‐за их постоянного ношения грудь и соски становятся плоскими, в результате чего многие дамы после родов не способны самостоятельно кормить грудью. Врачи установили, что корсет отрицательно влияет на регулы, задерживая их, нарушая естественный цикл. В связи с этим на страницах столичной и провинциальной прессы помещалось большое количество рекламных объявлений, в которых продавцы новинок фармацевтической промышленности обещали исправить все проблемы, связанные с задержкой менструации. В одном из многочисленных рекламных объявлений за 1914 год содержалось: «ДАМАМ высылается при задержке месячного периода гарантир., действующ., безвредный препарат… 4 р.»[790]. Помимо негативного влияния на регулы корсет оказывал губительное воздействие на положение матки. Врачи свидетельствовали, что у большинства женщин, носящих корсеты, матка находилась в ненормальном положении, отклонившись в ту или иную сторону. Это приводило к бесплодию, патологиям при беременности и родах, болезненности менструаций, выпадению матки. Ущерб репродуктивному здоровью наносили распространенные в дамском туалете тесемки, поддерживающие юбки. Эти, на первый взгляд, безвредные приспособления сдавливали внутренние органы, обостряя опасность возникновения всевозможных заболеваний. Короткие рукава и открытый лиф дамского платья, глубокое декольте также оказывали негативное воздействие на женское здоровье. Девочки-подростки, обучавшиеся в средних учебных заведениях, нередко стыдились полного бюста. В связи с этим распространенной практикой среди них было ушивание лифа платьев до такой степени, чтобы он максимально сдавливал грудь, тем самым сохраняя детские формы. Следствием таких манипуляций становилась неспособность женщины в дальнейшем самостоятельно осуществлять грудное вскармливание по причине неразвитости сосков. Многочисленные заболевания, связанные с органами грудной клетки (бронхит, воспаления гортани, простудные заболевания, чахотка, пневмония и др.), сопровождали дворянок на протяжении всей жизни. Если одежда крестьянских женщин имела функциональные удобства, оберегала их репродуктивное здоровье, то одежда горожанок, и прежде всего дам высшего света, оказывала крайне негативное влияние на их способность к деторождению. Первоначально на Западе, а затем в России дамы высшего света стали отказываться от привычных деталей женского гардероба. «Освобождение» от стесняющего корсета, многочисленных тесемок, глубоких лифов проходило параллельно с волной феминистического движения. Отрицание корсета явилось символом женской свободы и эмансипации в одежде.

В то же время активная критика корсетов, лифов, обуви на каблуках акушерами и гинекологами свидетельствовала о том, что беременные аристократки не спешили отказываться от привычной одежды[791]. Некоторые врачи (В. А. Кашеварова-Руднева), желая поддержать дам в положении, допускали ношение ослабленных корсетов вплоть до начала пятого месяца беременности. На Западе для любительниц тонких талий, находящихся в положении, появились «корсеты-реформ». Они в меньшей степени стесняли женскую фигуру, были сделаны из более мягких тканей и по многим своим признакам напоминали бандажи.

В продаже отсутствовала специальная одежда для беременных, в связи с чем ее часто шили на заказ. Врачи рекомендовали обзаводиться платьями короче тех, которые привыкли носить дамы: «Особенно предостерегаем беременных от ношения длинных со шлейфами платьев»[792]. М. Манасеина указывала, что в качестве одежды для беременных отлично подходят платья polonaise (женские наряды Robe à la polonaise вошли в европейскую моду в 1770‐х годах), если над ними провести важную манипуляцию – сделать широкими в талии. С. А. Толстая в воспоминаниях повествовала о том, как Л. Н. Толстой самостоятельно заказывал ей платье, выбирая при этом особый фасон:

На мне было очень коротенькое, коричневое, суконное платье, широко сшитое на беременность. Его заказывал и покупал сам Лев Николаевич, говоря, что за кринолином (широкая юбка со стальными обручами) и за шлейфами он свою жену не найдет; да и неудобно такое одеяние в деревне. Я и потом долго ходила в коротких платьях[793].

Главное требование к одежде для беременной – практичность. Если одежду для дам в положении можно было сшить, то с обувью дело обстояло сложнее. Среди дамской обуви преобладали узкие остроконечные кожаные башмаки (туфли, сапоги, ботинки) на каблуках. В начале века в моду вошли туфли, которые должны были «страшно сдавливать ногу»[794]. Несмотря на то что они были противопоказаны беременным (вызывали или усугубляли отек ног, были травмоопасны), многие дворянки продолжали пользоваться ими, не желая отказываться от модных тенденций.

Среди одежды для беременных появлялись новые приспособления, главная цель которых состояла в сохранении красоты женской фигуры. Женщинам рекомендовалось носить «нагрудники», прообразы современных бюстгальтеров. Для их изготовления не требовалось особого умения, поэтому каждая женщина, владевшая навыками шитья, могла обзавестись данным предметом гардероба. Еще в 1870‐х годах известная врач М. Манасеина в своем популярном руководстве описывала несложную технику изготовления элементарного «нагрудника»:

Нагрудник этот делается в четверть аршины полотна, длина же его должна равняться ширине груди от одной руки до другой; на месте, соответствующем руке, делается выемка, и нагрудник оканчивается с каждой стороны двумя проймами, из которых верхние проходят к спине над плечами, а нижняя вершка на два ниже груди; проймы эти застегиваются сзади крест накрест… Спереди на этом нагруднике делаются четыре складки, две снизу и две сверху; широкие основания этих складок обращены кверху вниз, вершины же их сходятся посреди нагрудника; таким образом на нагруднике получаются две выемки, соответствующие форме грудей[795].

Вместо корсетов и лифов, плотно сжимавших женское тело, беременным в конце XIX века рекомендовалось носить новинку европейской швейной промышленности – «бюстен-галтеры» («бюстодержатели»), «лифчики», или, как они именовались в провинциальных газетах, «грудодержатели»[796]. До эпохи их повсеместного употребления бюстгальтеры изначально рекомендовали носить беременным и кормящим женщинам «для поддержания молочных желез» и «чтобы не испортить красоты бюста». Лифчики первоначально рассматривались как часть корсета, «без костей», на плечиках[797]. Врачи также настойчиво рекомендовали женщинам в положении носить «свободный лифчик», который, в отличие от «грудодержателей», был длинным, вплоть до талии. Он состоял из двух клиновидных кусков ткани и надевался поверх белья. Он также был предназначен для поддержания груди. Эта идея, предложенная фактически врачами, была коммерциализирована. В 1889 году на Всемирной выставке в Париже француженка Эрмини Кадоль представила конструкцию для женской груди («корсетные чашечки»), которая вошла в обиход под названием бюстгальтер и имела ошеломительный успех у женщин. Запатентовано это изделие было в США Мэри Джекобс в 1914 году.

С особым трепетом представительницы обеспеченных слоев населения, «сознательные матери», относились к сохранению упругости кожи, предотвращению растяжек и профилактике отвисания живота. С этими вопросами женщины все чаще обращались к врачам, преимущественно в частные клиники[798]. Врачи прописывали различные мази, но всё большую популярность приобретали специальные приспособления.

В конце XIX века дамы стали использовать прообразы современных бандажей – «набрюшники». В медицинской литературе иногда их называли «поясом Юноны», «широким брюшным поясом». Первоначально «набрюшники» привозили и выписывали из‐за границы. Врачи обосновывали преимущества различных типов бандажей, среди которых особой популярностью пользовался американский бандаж, презентованный в России доктором В. А. Добронравовым на заседании Хирургического общества в Москве в 1876 году[799]. Однако с ростом спроса на бандажи стали появляться и отечественные изделия. В частности, Маркус Закс, помимо того что выпускал корсеты, в 1887 году основал Санкт-Петербургскую бандажную фабрику. Реклама его «набрюшников» размещалась на страницах как столичной, так и провинциальной прессы[800]. Самые изысканные «набрюшники» были доступны даже провинциалкам, которые могли заказать понравившийся экземпляр, выписав его по почте.

Ввиду дефицита и высокой цены бандажи часто передавали из одной семьи в другую, их перешивали, чинили. По примеру покупных бандажей нередко шили на заказ новые. Княжна С. Волконская писала родственнице: «Я там просила прислать старый бандаж княгини. Е. В. Грюнберг сказала, что если ей дадут старый, то она сделает новый так, что не нужно будет примерять»[801]. Далеко не всем по карману было приобретение новейших текстильных изобретений, поэтому бандажи нередко изготовлялись из доступного в каждом хозяйстве материала. В частности, бандаж мог быть изготовлен из бинтов, а также вязаной материи: «Если стенки брюшной полости очень растягиваются, то следует носить легкие бинты, пояса из кути или из вязаной материи; бинты эти полезно носить последние два месяца. Поясов с костями следует избегать», – отмечалось в специальной литературе[802]. Е. Н. Половцова на последнем месяце беременности сообщала, что часто бинтовала низ живота для его поддержания[803]. Практичными и безопасными считались вязаные бандажи, «брюшные пояса» из бумазеи. Самый простой способ самостоятельного изготовления «пояса» предполагал следующие действия: взять кусок бумазеи (широкий спереди и узкий сзади), вырезать полукругом по форме живота и сшить его с двух сторон. Однако акушеры критиковали самодельные бандажи («круглые подвязки»), считая, что они из‐за неправильных форм и материалов затрудняют кровообращение, и советовали добавлять «боковые ластики, идущие от чулок к краю бандажа»[804].

«Набрюшники» рекомендовалось носить уже с шестого месяца беременности, в особенности если речь шла о многорожавших женщинах. Для предотвращения растяжек («напряженности кожи на животе») аристократки прибегали к обмыванию кожи горячей водой, натиранию ее маслом или вазелином, раствором буры, миндальным маслом, смесью одеколона, глицерина и воды[805].

Новым фактом супружеской жизни интеллигентных семей явилось возникновение живого интереса со стороны будущих отцов к периоду беременности своих жен. Супружеская пара Половцовых на всем протяжении беременности Екатерины Николаевны по инициативе мужа вела дневниковые записи, где фиксировала свое физическое и эмоциональное состояние, количество сна, характер пищи, сопутствующие беременность мысли[806]. В собственных записях Анатолий Викторович Половцов отмечал особую важность интеллектуального совершенствования беременной женщины, считая, что этот факт непременно благоприятно скажется на умственном развитии ребенка. «Идейность» супругов выражалась в совместном чтении медицинской и педагогической литературы, в строжайшем соблюдении всех рекомендаций врачей. Примером нового типа взаимоотношений между супругом и беременной женой были и Федор Михайлович и Анна Григорьевна Достоевские. Анна Григорьевна отмечала трепетное отношение супруга к ее беременности, сравнивая его с заботой матери:

С чувством живейшей благодарности вспоминаю, как чутко и бережно относился Федор Михайлович к моему болезненному состоянию, как он меня берег и обо мне заботился, на каждом шагу предостерегая от вредных для меня быстрых движений, которым я, по неопытности, не придавала должного значения. Самая любящая мать не сумела бы так охранять меня, как делал это мой дорогой муж[807].

«Сознательная беременность» и врачебный патронаж

«Сознательное материнство», «сознательные матери» (conscious motherhood, moral mother) – словосочетания, впервые употребленные зарубежными учеными относительно европейских матерей конца XVIII века[808]. По их мнению, новая идеология «сознательного материнства» была связана с развитием капитализма. Ее носителями стали буржуазные слои общества. На смену «безразличным матерям» приходила «новая мать», смысл жизни которой сосредотачивался вокруг рождения и самостоятельного воспитания детей. Зарубежные исследователи полагают, что идеология «сознательного материнства» была связана с устойчивостью патриархата, который в условиях капиталистического развития приобретал новые формы – жесткое разделение сфер на условно мужские (служба, карьера, публичная активность) и женские (семья, дети, домашний быт). Новая идеология материнства была призвана ограничить вновь появлявшиеся горизонты публичной деятельности городских женщин сознательным уходом за детьми, воспитанием и образованием.

Зарубежные специалисты полагали, что среди российских матерей теория «сознательного материнства» не имела распространения и в их жизни на протяжении всего XIX века забота о детях занимала незначительное место[809]. Однако изучение автодокументальной литературы и источников медицинского характера доказывает, что в России также наблюдался переход от «безразличного» материнства к «сознательному» в интеллигентных семьях, семьях горожан с той лишь разницей, что он происходил на 50–70 лет позже, чем в Европе, в связи с общеэкономической отсталостью, запоздалыми либеральными реформами, неразвитостью научной медицины.

Идеология «сознательного материнства» неминуемо оказывала существенное влияние на отношение россиянок к деторождению. Формирование материнского культа, популяризация «сознательного материнства», рост числа детоцентристских семей, распространение популярной медицинской литературы, в которой авторы пропагандировали новое отношение интеллигентных женщин не только к уходу за младенцем, но и к собственной беременности, неминуемо оказывали влияние на традиционные практики проведения беременности и подготовки к родам. «Сознание своих материнских обязанностей относительно своего ребенка должно проявляться у матери не только со времени появления на свет маленького существа, но гораздо ранее; мать должна оказывать своему развивающемуся зародышу наибольшее попечение»[810], – отмечалось в популярном дамском издании.

Если в крестьянской среде повседневная жизнь беременной регулировалась исключительно моральными нормами, основанными на религиозных представлениях, народных приметах и суевериях, языческих верованиях[811], то с развитием медицинского знания, утверждением концептов «идеального материнства», новые экспертные системы (в лице прежде всего врачей) стали регулировать поведение и образ жизни беременной. Происходила медикализация повседневной жизни беременной.

С распространением концепции «осознанного материнства» горожанки стали уделять значительное внимание подготовке к будущим родам и материнству. В начале XX века в научно-популярной литературе появлялось все больше работ на тему гигиены беременных. Именитые авторы доходчиво излагали читательницам, во что одеваться, как питаться, как двигаться, к чему готовиться, что покупать, чем увлекаться во время беременности. Рекомендации авторов, безусловно, были рассчитаны на женщин из высших слоев общества, так как представительницы других социальных групп не имели ни физических, ни интеллектуальных, ни финансовых ресурсов к исполнению предписанной роли «сознательной матери». Автор классического учебника по акушерству Н. И. Побединский отмечал, что «женщины достаточного класса при доброй воле легко могут соблюдать все вышеуказанные предписания»[812]. Популяризаторами конструкта «осознанного материнства» стали врачи, педагоги, литераторы, художники и даже фотографы. Впервые беременность трактовалась ими как особенный период в жизни женщины, который требует сосредоточения сил, знаний и эмоциональных переживаний, позволяет всецело проявиться женской сущности, а также приносит ее обладательницам истинное счастье.

Эгодокументы, принадлежавшие интеллигентным женщинам пореформенной России, демонстрируют повышенное внимание к самому процессу протекания беременности. На страницах собственных дневников, личной переписки, воспоминаний женщины все чаще писали о протекании беременности, о самочувствии, о проблемах, которыми они тяготились, о том, как вели подготовку к родам и к появлению нового члена семьи. Ввиду сокращения числа деторождений в жизни горожанок материнство становилось уникальной практикой, а не бесконечным, подчас нежелательным явлением. «Новые матери» стремились быть экспертами в вопросах ухода за детьми и их воспитания. В связи с этим они активно штудировали литературу о гигиене беременных, основах ухода за младенцами, физиологическом, нравственном и интеллектуальном развитии детей. Накануне родов, например, Е. Н. Половцова вела подготовку к деторождению, словно готовилась к сдаче экзамена в университет, дни напролет штудируя книги по гигиене детского возраста, по уходу за новорожденными (Гейтца, труды Лоренца, «кормление грудью Ильинского»)[813]. Художники создавали образы заботливых матерей. Фотографы все чаще запечатлевали на снимках матерей, держащих на руках младенцев или окруженных детьми, младенцев на руках или в коляске, тем самым активно участвуя в пропаганде идей счастливого материнства.

Выражением «сознательного отношения» к беременности стала идея о важности и необходимости регулярных контактов будущих матерей с экспертными системами – источниками «сакральных знаний», способных уберечь женщину от многочисленных патологий. Так зарождался врачебный патронаж беременных.

Врачебный патронаж беременных

Женщина в положении на всем протяжении XIX века находилась в условиях доминирования традиционных практик независимо от ее сословного или социального статуса. В России отсутствовала система ведения беременности специалистами, в то время как на Западе формировалась врачебная практика ухода за будущими роженицами. Даже состоятельные женщины редко прибегали к консультативной помощи акушера или гинеколога. Это происходило только в случаях болезненной беременности и явной угрозы невынашивания. Обнаружить в документальных источниках информацию о профессиональном патронаже женщин в положении или о подтверждении их беременности врачами крайне сложно. Это дает основание относить проведение беременности к традиционной консервативной практике.

В условиях дорогих услуг частнопрактикующих врачей профессиональной консультативной помощью могли воспользоваться женщины из обеспеченных семей и исключительно по собственной инициативе. Определенные изменения в отношении горожанок к собственной беременности наблюдались с конца XIX века. Распространение «сознательного материнства» приводило к тому, что его сторонницы крайне внимательно относились к своим немногочисленным беременностям. Внутриутробное развитие плода, состояние будущей роженицы стало привлекать внимание как самих женщин в положении, так и их близкое окружение. Интересующие их вопросы они все чаще адресовали не к старшим, более опытным в семейных делах женщинам, а к авторитетным докторам. Замужние женщины стремились обзавестись знакомством с квалифицированным гинекологом или акушером. В его профессиональном участии они видели залог успешного течения беременности. Как правило, эту функцию на себя брали врачи, которые принимали первые роды у женщин или их родственниц. При возникновении новой беременности женщины посещали врачей, переписывались с ними для получения ответов на волнующие вопросы. Известный в России акушер-гинеколог, приват-доцент С. С. Холмогоров обратил внимание на все возрастающую тенденцию обращения к врачам дам в положении с просьбой «помочь им доносить до срока и родить живого»[814].

Содержатели частных акушерских и гинекологических лечебниц отмечали, что горожанки все чаще обращались к ним для установления факта беременности, для определения времени родоразрешения, для контроля собственного здоровья[815]. В конце XIX века некоторые частные акушерские лечебницы стали предлагать беременным стационарное лечение в случае возникновения жалоб, недомоганий и прочих состояний[816].

Подобная консультативная помощь могла осложниться тем, что частнопрактикующие врачи проживали в крупных городах, в то время как беременные находились в усадьбах. Нередко на выручку приходили мужья, которые, как правило, состояли на службе в городе. Показателен пример семьи Половцовых. Жена в письме сообщала супругу обо всех интересовавших ее вопросах, тот в свою очередь обращался к доктору за соответствующей консультацией. «У меня такая страшная головная боль, что я не двигаюсь с места. Сегодня весь день меня очень тошнит… Спроси у Анны Евгеньевны, что делать, если еще продолжится… Мне ужасно страшно…»[817] – писала Екатерина Николаевна. В другом письме она сетовала: «Очень жаль, что ты так мало сообщил мне из своего разговора с Анной Евгеньевной по поводу моей беременности»[818]. Муж передавал гинекологу даже самые интимные вопросы, связанные со здоровьем беременной жены (мучавшие «бели», болезненность сосков, допустимость сексуальных отношений во время беременности и пр.). Получив рекомендации профессионала, жена сообщала супругу, насколько они оказались действенными. На последнем месяце беременности Екатерина Николаевна Половцова при поддержке мужа регулярно (каждую неделю) посещала врача. Результаты гинекологического осмотра жены Анатолий Викторович скрупулезно вносил в дневник: «При последнем осмотре у Кати влагалище было гораздо меньше чувствительнее, чем прежде при раздвижении пальцев»[819]. Врач взвешивал женщину, вычислял набранный вес, измерял окружность живота, проверял отечность ног, прослушивал сердцебиение плода. Следует отметить, что характер осмотра беременной во многом напоминал современные гинекологические осмотры. Врач осуществлял «специальные исследования»: наружные, внутренние и комбинированные. Главная цель проводимых манипуляций состояла в получении максимальных сведений о характере предстоявших родов. Среди типичных вопросов, которые гинеколог задавал своей пациентке при составлении анамнеза, были возраст, число первых беременностей, болезни детского возраста, месячные, течение предшествующих беременностей, родов и послеродового периода, время появления первых движений плода[820]. Кроме того, врач уточнял дату последней менструации и даже время «плодотворного совокупления». Далее доктор проводил скрупулезный осмотр живота (размер, форма), определял положение плода, при помощи стетоскопа прослушивал сердцебиение, осматривал грудные железы, измерял форму таза. Учитывая интимность процедур, которые нередко были в новинку пациенткам, дамы в положении стремились посещать женщин-врачей.

Подобные консультативные практики во многом напоминали современный патронаж беременных с той лишь разницей, что они были доступны исключительно состоятельным семьям и не имели системного характера, то есть полностью зависели от воли пациентов. Пример Е. Н. и А. В. Половцовых демонстрировал совершенно новое отношение супругов к проведению беременности. Формировалось сообщество «экспертов» в лице сознательной жены, внимательного мужа и квалифицированного врача-гинеколога, которые тщательно вели контроль за состоянием беременной и развитием плода. Женщины, в свою очередь, актуализировали собственную значимость, привлекая внимание близких, прежде всего супруга, к своему новому положению. Если в доиндустриальной России беременность даже для дам из высшего сословия была естественным процессом, к которому мало кто проявлял интерес, то в новых условиях к нему подключалось все большее количество участников, формируя своеобразную «группу поддержки» беременной.

Частичный патронаж могли осуществлять семейные доктора. Об этом свидетельствуют обнаруженные истории болезней. Лечащий врач фиксировал различные стороны протекания беременности своей пациентки: время наступления, характер самочувствия, принимаемые лекарственные средства, особенности родового процесса, перенесенные заболевания. В частности, в историю болезни смоленской помещицы Софьи Павловны Волконской (Шуваловой) врач-немец подробнейшим образом заносил все данные относительно ее репродуктивного здоровья на протяжении более чем 30 лет (с 1877 по 1910 год)[821].

Если регулярные гинекологические осмотры были затруднены, врачи рекомендовали своим пациенткам заводить специальный «дневник беременности». В нем женщина должна была фиксировать все, что с ней происходило за девять месяцев (характер питания, самочувствие, прогулки, впечатления и др.)[822]. Предложенные врачами дневники по многим характеристикам напоминали современные карты беременных с той лишь разницей, что вести их должны были не специалисты, а сами дамы в положении. «Дневники беременных» не получили столь широкого распространения, как «дневники родителей» (в них родители записывали особенности физического, интеллектуального и нравственного развития ребенка), но все же их можно встретить в личных архивных фондах. В семье Половцовых, например, содержались подробные дневниковые записи первой беременности Екатерины Николаевны. Их уникальность в том, что супруги вели совместные наблюдения за характером протекания беременности.

С развитием частной медицины в моду входили различные формы диагностики здоровья беременной. В начале XX века в столичных городах появились химико-бактериологические лаборатории, услугами которых могли воспользоваться состоятельные дамы. Беременные аристократки все чаще практиковали сдачу анализов мочи. В то время эта процедура была недешевой. Стоимость общего анализа мочи в среднем составляла 10 рублей. В частности, в известном семействе Юсуповых представительницы женского пола регулярно отправляли анализы в престижные столичные лаборатории (доктора химии Пеля, доктора А. П. Шмита, Д. М. Цвета и др.). Члены семьи относились к результатам анализов весьма бережно, сохраняя их в семейном архиве (в настоящее время они находятся в фонде Юсуповых в РГАДА)[823]. Рост женского влияния в обществе, пробуждение женского самосознания приводили к тому, что представительницы высших классов стремились подчинить свою природу (в данном случае беременность) тщательному контролю извне. Рационализация сознания, развитие науки позволяли дамам в положении вести «научные наблюдения» за собственным состоянием и в случае отклонения вмешиваться в естественный процесс внутриутробного развития плода.

В начале XX века всё больше врачей подчеркивали важность организации государственного патронажа беременных. О. А. Шестакова в 1910 году писала:

У нас нет ни законов, ни обществ, заботящихся о беременной женщине. Она работает до последнего часа и даже нередко не обеспечена медицинскою помощью во время акта родов, даже в Петербурге[824].

Женщины-врачи, разделявшие идеи женской эмансипации, стремились защитить права работающих женщин, облегчить их участь, с другой – придать значимость женской репродукции на государственном уровне и рационализировать этот природный акт.

Идея общественной поддержки беременных была тесно связана с эволюцией гендерных ролей и статусов женщины в обществе. Материнство стало рассматриваться не только в качестве естественной сущности, природной обязанности женщины, но и ее социального и гражданского долга. В материнстве стали видеть форму общественно-полезного женского труда. И, как следствие, возникла необходимость его поддержки со стороны государства. Эмансипированные активистки женского движения требовали от государства системы социальных гарантий в осуществлении материнских обязанностей, тем самым акцентируя внимание на важности собственных ролей в обществе.

В медицинском сообществе доминировал тот взгляд, что попечение о матерях должно распространяться на три основных периода ее жизни: родовой, послеродовой и кормление грудью. Предродовое состояние женщины долгое время не рассматривалось в качестве объекта для государственной охраны и поддержки. К началу XX века акушеры и гинекологи стали приводить убедительные доводы в пользу того, что заботу о матерях и младенцах необходимо начинать с момента наступления беременности. Врачебный патронаж, по их мнению, должен был выражаться в профессиональном ведении беременности и дородовых консультациях. В частности, члены Всероссийского попечительства об охране материнства и младенчества полагали, что «попечение о ребенке должно начинаться еще до появления его на свет в убежищах для матерей, продолжаться в родильных домах и убежищах, а отсюда переходить в ясли и консультации»[825]. Многие врачи считали, что консультации для беременных необходимо сделать первым звеном в системе охраны материнства и младенчества. Отдельные деятели Попечительства выступали в пользу введения систематического контроля над женским репродуктивным здоровьем начиная с возраста ранней юности[826]. Известный доктор Н. Ястребов отмечал, что забота врачей о будущих матерях должна осуществляться еще до того времени, как девушки выйдут замуж, в период их школьного обучения. В связи с этим он предлагал «на первых порах» в программы учебных заведений повсеместно вводить курс детской гигиены и основы ухода за новорожденными. Доктор отмечал, что важно реализовывать меры по профилактике патологических выкидышей, мертворождений и преждевременных рождений[827]. Эту миссию должны были исполнять консультативные центры для беременных.

Впервые на практике поддержка женщин в предродовом периоде стала оказываться частными и общественными благотворительными организациями. В конце XIX – начале XX века в России функционировали филантропические общества, которые кроме всего прочего предлагали услуги бесплатного консультирования беременных. Они предоставлялись в Воспитательных обществах, а также в благотворительных организациях «Капля молока» (появились в России в начале XX века). Несмотря на то что «Капли» специализировались на распространении молочных кухонь для детей грудного возраста, некоторые из отделений общества охотно проводили бесплатный консультативный прием беременных. В частности, в рамках киевского общества «Капля молока» врачи принимали всех желающих, давая им различные советы по характеру проведения беременности, организации родов и уходу за новорожденными. В обществе практиковалось выделение пособий для нуждавшихся беременных женщин[828].

Впервые консультации беременных женщин в качестве «первого звена в системе охраны материнства и младенчества» были признаны Попечительством об охране детства и материнства, развернувшим масштабную деятельность в условиях военного времени (1914–1917)[829]. Врачам Попечительства принадлежала инициатива открытия так называемых «убежищ для матерей», где впервые практиковался особый подход к ведению беременности. Такие учреждения были основаны в Петрограде, Тамбовской, Тульской, Псковской губерниях. Если в обычные родильные стационары женщины поступали с началом схваток, то «убежища» предлагали новые услуги – помещение беременных в отделения в случае возникновения осложнений. В уставе таких убежищ отмечалось, что будущая мать может лечь в отделение за полтора месяца до предполагаемых родов. Женщины находились под пристальным присмотром врачей, которые контролировали правильное течение беременности и стремились предупредить появление осложнений.

В 1910‐е годы были озвучены идеи о важности патронажа беременных не только общественными организациями, но и представителями центральной и местной власти. По мнению активистов Всероссийского попечительства об охране материнства и младенчества, врачебный патронаж беременных должен был стать гарантом женского репродуктивного здоровья. Эти мысли были высказаны российскими врачами еще в 1906 году на Миланском конгрессе по вопросам социального призрения, Брюссельском конгрессе (1907) по борьбе с детской смертностью, III Международном конгрессе в Берлине по охране детей грудного возраста. Об этом же шла речь в отделениях Ведомства учреждений императрицы Марии, Отделе борьбы с детской смертностью и охраны детства (в частности, в проекте врача П. Ю. Кроля). Однако военное и революционное время поставило крест на инициативах дореволюционных врачей. В то же время многое из того, о чем они писали и что предлагали, стало воплощаться на практике уже советским правительством.

Идеи государственной поддержки женщин в период беременности, введения форм социального страхования по беременности и разумного ограничения их труда были озвучены А. М. Коллонтай в рамках социалистической идеологии. Суть ее концепции, сформулированной еще до революции, состояла в том, чтобы государственные органы власти обязали работодателей предоставлять женщинам восьминедельный дородовой и восьминедельный послеродовой отпуск (в том случае, если мать самостоятельно кормила грудью ребенка, продлить его до 13 недель); гарантировали выделение во время отпуска «вспомоществования» в размере среднего заработка; обеспечили роженицу бесплатной акушерской и медицинской помощью; заботились о повсеместном открытии консультаций для беременных[830]. Таким образом, меры поддержки, предложенные А. Коллонтай, чьи взгляды относят к радикальному феминизму, мало чем отличались от идей сторонников либерального феминизма, с той лишь разницей, что они были рассчитаны исключительно на представительниц пролетарского класса. Под влиянием этих идей власти приняли в 1912 году страховой закон, предоставлявший беременным женщинам 6-недельное пособие по случаю родов[831].

Несмотря на обилие идей о важности дородовых консультаций и попытки их реализации на практике, говорить о формировании системы врачебного патронажа беременных не приходится. Он продолжал оставаться привилегией для состоятельных родителей, стремившихся осуществлять уход за детьми в тандеме с «экспертами», чье влияние на материнскую повседневность становилось все более выраженным.

* * *

1. Результатом развития акушерских знаний на протяжении 1760–1860‐х годов стало то, что женское тело, его репродуктивные функции превращались в объект наблюдений, контроля и особых практик со стороны врачей-акушеров. Роженица из активного участника, субъекта родовой деятельности, по крайней мере в теории, превращалась в пассивный объект врачебных манипуляций. Повивальное искусство концентрировалось исключительно на процессе родоразрешения, акушерская наука включила в себя учение о половом развитии женского организма, о женских болезнях, о протекании беременности, «естественных» и «трудных» родах, послеродовом восстановлении, грудном вскармливании.

2. С конца XVIII века в России началось проникновение врачей-акушеров в сферу родовспоможения; оно не было столь агрессивным, как в истории западноевропейского акушерства. Гендерные стереотипы общества, устойчивость «женского пространства» родов выступали мощными препятствиями на пути медикализации родовспоможения. Повитухи продолжали быть основными участницами родов, именно повитух призывали на роды как в семьи привилегированных слоев населения, так и в семьи простолюдинов. Прослеживался значительный разрыв между теорией акушерской науки и практикой. Научному акушерству не удавалось вытеснить народное акушерство, женское пространство родов продолжало доминировать. Врачам было сложно проникнуть в «родильную комнату» в связи с устойчивым представлением общества о недопустимости присутствия посторонних мужчин при столь интимной процедуре, как роды.

3. Наблюдался процесс медикализации женского репродуктивного здоровья на страницах акушерской литературы, в то время как на практике сохранялось абсолютное доминирование народного акушерства. Научное акушерство распространялось со второй половины XIX века за счет открытия кафедр акушерства при университетах, позднее за счет формирования сети организованного профессионального акушерства (родильных отделений при больницах, клиниках).

4. Со второй половины XIX века социальный контроль со стороны государства и медицинский контроль все активнее стали захватывать и сферу родовспоможения. Этот процесс шел по пути обоснования престижа и профессионализма врачей-акушеров. Авторитет научного акушерства утверждался за счет развития учения об оперативном (хирургическом) акушерстве. Акушерские операции, применение новых технологических инструментов, гинекологические операции, особое «акушерское исследование» при помощи инструментов становились явными преимуществами врача. Научное акушерство утверждалось со стороны патологии и утверждения престижа врача перед лицом повитухи. Клиническое пространство стало сферой для деятельности врача-акушера, в то время как домашнее пространство – для деятельности повитух.

5. Результатом развития медицинских знаний в области акушерства, гинекологии, эмбриологии, гигиены в XIX веке стало их активное внедрение в повседневную жизнь общества. Происходила институционализация поведения роженицы, которая всё меньше ориентировалась на традиции и обычаи, все больше доверяя экспертному знанию, которое представляли дипломированные врачи, акушеры. Женское тело стало объектом наблюдений, контроля и особых практик со стороны медиков. Роженица из активного участника, субъекта родовой деятельности, по крайней мере в теории медицинских учебников, становилась пассивным объектом врачебных манипуляций. Именно медицина была институтом, нормализующим или патологизирующим деторождение, а медицинские критерии – ключевыми для разделения поведения женщины во время беременности, состояния ее организма на «нормальное» и «ненормальное».

6. На протяжении второй половины XIX века отношение к беременности и деторождению в целом претерпевало существенные изменения не только в институциональном изменении (развитие научного и профессионального акушерства, появление родильных клиник), но и на уровне практического опыта. До конца XVIII века беременность, частая спутница жизни женщины как в среде простолюдинов, так и в среде привилегированных сословий, никак не меняла женскую повседневность. Женщины продолжали вести привычный образ жизни: крестьянки – трудиться до непосредственного наступления самих родов, представительницы высших сословий – вести светскую жизнь, делать визиты. Единственным ограничителем их поведения выступали религиозные нормы, как христианские, так и языческие, которые тесно переплелись в культурном коде и отражали национальные особенности образа жизни. Беременность была естественным состоянием и частой спутницей повседневной жизни женщины. В ряду многочисленных деторождений женщины не придавали особой значимости этому состоянию. Ситуация начала существенно меняться со второй половины XIX века. Этот процесс был тесно связан с буржуазным развитием, который влиял на урбанизацию и коммерциализацию частной жизни, и развитием научного акушерства, способствовавшего медикализации репродуктивного поведения.

7. Рационализация сексуальности, сокращение числа деторождений в жизни горожанок и представительниц интеллигентных слоев населения, появление «экспертных систем» (врачебные рекомендации, диагностика, акушерские осмотры) меняли отношение женщин к беременности и родам. Под усиленным влиянием научной медицины, институционализации профессионального акушерства потребовалось не более века, чтобы беременность – естественное состояние женского организма – стала рассматриваться в качестве болезни, патологии, требовавшей особого вмешательства профессионалов и медицинского контроля. Это, в свою очередь, повлекло появление новых нормативных представлений о «нормальном» поведении беременных, вменявших женщине особые практики, культивировавшие в ее сознании страхи и новые эмоциональные переживания и предопределявшие необходимость ее взаимодействия с врачами. Она превращалась в «пациентку», а беременность – в диагноз. Процесс вовлечения беременной женщины в область медицинского контроля был вызван развитием акушерства и гинекологии и проникновением этих знаний в частную жизнь преимущественно горожанок.

8. Врачебный авторитет основывался на появлении технологических приспособлений, способных точнее определить факт наступления беременности, и на медицинских исследованиях, способствующих предотвращению патологических состояний. Женское тело превращалось в объект врачебного исследования, а сама беременная – в пациентку, «больную». Значительно место в профессиональном акушерстве заняли практики гинекологического осмотра. Врачи стали практиковать всевозможные способы осмотра, ощупывания, прослушивания, выстукивания женского тела для определения состояния плода и репродуктивного здоровья пациенток. Несмотря на проникновение медицинских знаний в повседневную жизнь беременных, устойчивость сохраняли и традиционные представления, особенно в части суеверий.

9. Одежда беременных, сексуальная жизнь, питание, встречи и прогулки – все эти стороны частной жизни женщин стали вовлекаться в круг медицинского контроля. С конца XIX века наблюдался процесс коммерциализации беременности. Под влиянием врачебных рекомендаций стали возникать различные приспособления, призванные улучшить репродуктивное здоровье женщин.

10. На протяжении второй половины XIX века под влиянием медицинского и публицистического дискурсов утверждалась идеология «сознательного материнства». Основное ее содержание состояло в важности контакта матерей (да и вообще женщин, заботящихся о собственном репродуктивном здоровье) с экспертными системами. Сознательное отношение к беременности выражалось в необходимости следовать врачебным указаниям, которые распространялись на образ жизни беременной, ее рацион питания, одежду, сексуальные отношения, заботу о теле. Идея врачебного патронажа беременных стала новым выражением врачебного контроля и идеалов заботы женщин о собственном репродуктивном здоровье.

11. Гинекологические осмотры становились значимой частью новой повседневности беременных. Формировалась технократическая модель контроля над женским телом, в основе которой – попытка установления точных показателей нормы и патологии. Средствами выражения врачебного контроля стали взвешивания, осмотры, сбор анализов. Прежде табуированные для обсуждения темы (начало регул, первый половой контакт, особенности сексуальной жизни) становились важной частью акушерского анамнеза. Регулярные контакты с врачами основывались на страхе пациенток перед возможными осложнениями в родах, которые во многом нагнетались самими врачами.

12. Первоначально элементы врачебного патронажа проникали в состоятельные семьи, которые могли воспользоваться услугами частнопрактикующих врачей. С начала XX века идея врачебного патронажа беременных из социальных низов, поддерживаемая государством, стала озвучиваться общественно-политическими деятелями и врачами-активистами. Впервые на практике поддержку женщинам в предродовом периоде стали оказывать частные и общественные благотворительные организации. Эта идея оказалась особенно актуальна в условиях Первой мировой войны. В 1910‐е годы стали обсуждаться идеи о необходимости внедрить врачебный патронаж беременных в социальную политику государства по охране материнства и младенчества.

13. Ориентируясь на современные подходы к трактовке понятия «медикализация беременности» как процесса, включающего «интерпретацию самой беременности как нарушения здоровья, которое обязательно требует экспертного медицинского вмешательства, и размышление о беременности как прежде всего о здоровье и болезни»[832], можно констатировать, что к началу XX века в России в общих чертах был заложен процесс медикализации беременности. Это выражалось прежде всего в том, что беременность была представлена в качестве патологического процесса, сопровождающегося высокими рисками, что нормальное течение беременности непременно должно осуществляться под контролем врачей и экспертных систем.

Глава IV

Из дома – в клинику. Деторождение между традицией и новацией[833]

Во всех культурах любого этноса родильной обрядности придавалось огромное значение[834]. Современные этнографы говорят об особой его субкультуре деторождения, «незримо объединяющей рожавших женщин и в последующие годы их жизни»[835]. В нашей стране интерес этнографов к теме рождения детей ограничен исследованием традиционных практик, существовавших в простонародной среде[836]. Предметом их изучения была исключительно устойчивая, мало подверженная изменениям традиционная родильная культура, составлявшая важную часть жизненного цикла крестьянских женщин. В зарубежной историографии изучение практик деторождения в прошлом и настоящем привлекает интерес широкого круга исследователей – историков, социологов, антропологов (см. главу I), в связи с чем используются междисциплинарные концепции и методы.

Важность изучения истории и этнологии родов в контексте женской истории в нашей историографии была заявлена первыми гендерными историками[837]. Разделяя их позицию, основное внимание мы концентрируем на изучении трансформации родильной культуры на протяжении XVIII – начала XX века, происходившей в городских слоях населениях. Именно в этой социальной когорте стала осуществляться модернизация культуры деторождения. Она была связана прежде всего с внедрением в повседневную жизнь практик научной медицины и начавшимся процессом медикализации деторождения. В этой связи представляет особый интерес, каким образом сосуществовали традиционные родильные практики и внедрялись новые медицинские знания, что чувствовала и переживала при этом сама женщина, как менялось пространство и окружение родов.

Нам важно определить, как и в результате каких процессов переходил перенос деторождения из домашнего в клиническое пространство. Мы стремимся изучить влияние развития акушерской науки, стационарного и организованного акушерства на женскую повседневность. Насколько процесс вхождения научного и стационарного акушерства в жизнь рожениц был естественным? Как происходило формирование технократической модели родов, которая превращала рожениц из активных участниц деторождения в пациенток? Нам важно проанализировать приобретения и потери женщин на пути медикализации деторождения. Отвечая на эти вопросы, нам хотелось «выписать» страницы, связанные с деторождением, из истории родовспоможения и истории медицины и вписать их в широкий культурный контекст, контекст российской женской культуры и женской истории начала XX века.

Вместе с ориентированием на принципы гендерной истории нам важно было дать голос самим участницам родов, как они описывали свой опыт, какими чувствами и переживаниями сопровождалась женская рефлексия. Учитывая тот факт, что письменная культура была распространена в основном в высших слоях российского общества, именно эти социальные группы представили для нас особенный интерес. Таким образом, мы ставим в центр исследовательского внимания домашние роды в интеллигентных семьях России индустриального времени, считая важным проанализировать в том числе и отношение самих женщин к столь важному событию в их жизни по ряду причин. Во-первых, «женские миры» (аксиосфера половины населения страны, иерархия его желаний и ценностей, жизненные приоритеты) почти не изучены; во-вторых, потому, что женщинам крайне редко дают голос на страницах исторических реконструкций, а если и используют его – то чисто иллюстративно; в-третьих, оттого, что повседневная жизнь высших, образованных слоев нашего общества, способных к рефлексии и словесному выражению своих переживаний, считается как бы априори известной по художественной литературе и потому не требующей специальных научных изысканий.

Мы также ориентируемся на подходы социальной истории медицины, полагая, что важно изучать не только историю научного (в данном случае медицинского), институционального знания, представленную от лица врачей и научных школ, а историю медицины от лица «пациентов» – самих женщин во взаимосвязи с важнейшими социальными процессами в обществе (промышленным развитием, урбанизацией, рационализацией сознания, трансформацией демографического поведения, эмансипацией, разрушением патриархальных устоев и проч.).

Институционализация и профессионализация повитушества. Повивальные бабки vs. врачи-акушеры

У истоков профессионального акушерства стояли повивальные бабки: именно их в последней трети XVIII века стали привлекать для получения теоретического образования, контролируемого врачами-мужчинами, и практической работы с населением. В этой главе речь пойдет о том, каким образом и почему повивальные бабки стали основой для распространения профессионального акушерства и медикализации деторождения.

Принимавшие роды всегда были одними из самых значительных и в то же время малозаметных, a потому безымянных акторов социальной и женской истории. Исследований о них в нашей литературе до обидного мало[838], поскольку изучающие историю науки концентрируются куда больше на истории медицины, ee инструментарии, открытиях в области лечебного дела, нежели на том, как все это изменило частные жизни женщин прошлого. Интересующая нас тема истории русского деторождения[839] позволяет сместить акценты и изучать проблему сразу в трех научных срезах: истории медицины (акушерки как проводницы научного знания в область родовспоможения), женской истории (механизмы формирования профессиональной гендерно-маркированной идентичности), исторической этнографии (контаминация традиций и новаций).

Нацелив исследовательский фокус на изучение процессов формирования профессиональной женской идентичности в сфере родовспоможения, мы ставили задачей реконструировать эту сферу квалифицированного женского труда, ee особенности, ee значимость для российской женской истории. Предваряя такую реконструкцию, отметим, что в русском языке XVIII века присутствовали разные термины для ee обозначения: повитушество, повивальное дело, бабичье дело; лишь в XIX веке стал проникать французский термин aider à accoucher («помогать разрешающейся от бремени»), который и породил ныне используемую лексему акушерство.

Нашим объектом исследования выступают образованные повитухи, которых в памятниках XVIII–XIX веков уточняюще именовали «ученые повивальные бабки» (именно их с 1870‐х годов, с распространением клинического родовспоможения, стали звать акушерками). Выявить этапы формирования акушерской специализации среди женщин, определить социально-статусный облик повитух, проанализировать спектр их деятельности, узнать особенности их взаимодействия с врачами и сельскими помощницами на родах мы считаем своими исследовательскими задачами.

Различные аспекты, связанные с развитием практик родовспоможения (от многочисленных обобщающих трудов по истории акушерства до исследований контроля над рождаемостью)[840], представлены в европейской и североамериканской историографии, зачастую в рамках отдельного направления. Многие авторы отметили непростые отношения, которые складывались с XVIII века между акушерками и мужчинами-врачами в процессе медикализации деторождения (переноса родов из домашнего пространства в стационары)[841]. В связи с этим мы ставим задачей определить присутствие или отсутствие таких тенденций в русской истории акушерства. Для этого мы обратились к законодательству Российской империи и медицинской литературе, опубликованной до 1860 года, которая в нашем случае выступает как источник. Также мы использовали архивные материалы (формулярные списки, письма, прошения, отчеты о деятельности), архивы родильных отделений (карты беременных), личные фонды, дела Физиката (врачебной управы – особого присутственного места в обеих столицах России), жандармского управления, благотворительных организаций, а также отчеты врачебных учреждений.

Вплоть до XVIII века сфера деторождения относилась к естественной практике. В связи с неразвитостью акушерской (и в целом медицинской) науки родовспоможение было целиком и полностью в руках необразованных («доморощенных») повитух, чья деятельность основывалась на опыте предков, традициях, религиозных воззрениях. Уже тогда были заложены основы для профессионального единства и передачи опыта из поколения в поколение тех женщин, кто умел «бабить» (помогать родильницам); первый закон, регламентировавший их занятия, появился в 1704 году[842]. В начале XVIII века в столичных городах России стали появляться заграничные образованные повитухи, первоначально привезенные для царских особ, а затем приезжавшие самостоятельно с целью заработка. Первой образованная повитуха была привезена из Брауншвейга для супруги царевича Алексея Петровича – брауншвейгской принцессы Софии-Шарлотты[843]. Известно имя голландской повивальной бабки фан-Гюзен, которая с 1718 года предлагала состоятельным горожанам Санкт-Петербурга свои услуги. В 1740 году к петербургскому двору была приглашена ученая повивальная бабка Энгельбрехт, а с 1754 года придворной повивальной бабкой стала Андриана Фондертар. Именно она впервые стала обучать повивальному делу жену купца Анну Селиверстову[844].

Стремительная вестернизация России и проникновение в нее светского научного знания, чем отмечен весь «осьмнадцатый век», имела своей составляющей и укрепление позиций научной медицины. Частью такого укрепления стало пристальное внимание государства к области деторождения. Процесс становления института профессионального повитушества происходил со второй половины XVIII века. Он был связан с зарождением научного акушерства в России, а также с формированием института акушерской клиники. На протяжении второй половины XVIII – первой половины XIX века были приняты основные законодательные акты, регламентировавшие профессиональную подготовку и труд повивальных бабок.

Поскольку процессы вестернизации начинались в стране с крупных городов, постольку и первые акушерские клиники появились первоначально именно в двух столицах, старой и новой, Москве и Санкт-Петербурге. В 1754 году тайный царский советник, лейб-медик, основоположник и организатор медицинского обеспечения в России Панайота (Павел Захарович) Кондоиди инициировал принятие закона об открытии особых повивальных школ и «о снабжении столиц и городов испытанными в сем искусстве повивальными бабками»[845]. Принятию закона предшествовал сбор сведений о всех практикующих повитухах в Москве и Санкт-Петербурге. В марте 1754 года П. З. Кондоиди с горечью сообщил правительству, «сколько злых следствий рожаницам за неимением ученых и искусных бабок ежедневно происходит», и предложил взять на учет всех городских баб, помогающих родильницам, ввести для них экзамены, работу лучших оплачивать из казны и, наконец, открыть в двух столицах по одной «бабичьей» школе для подготовки акушерок. Одновременно при императорском дворе появилась должность придворной акушерки, на которую первой была назначена голландка Адриана ван дер Шаар. Она наблюдала во время беременности великую княгиню Екатерину Алексеевну (будущую императрицу Екатерину II) и принимала у нее роды[846].

Согласно поданному лейб-медиком «Представлению», практикующие бабки должны были пройти аттестацию и, «кои будут достойны», приведены к присяге (отчего и бабок поначалу именовали присяжными; список присяжных бабок, которым разрешалось открыть самостоятельное дело по оказанию помощи роженицам, подавался властям «для народного известия»). Бабки обещали под присягой «днем и ночью ходить к роженицам богатым и убогим, какого б чина и достоинства они ни были», «к муке напрасно не склонять», a от «бранливых слов, клятв… шуток, неучтивых речей и прочаго совершенно удерживаться». Столичные повитухи были «освидетельствованы» (записаны в реестр), приведены к присяге, разделены на «старших» и «младших»[847].

Текст присяги повивальных бабок (редакция 1811 года):

Присяга повивальных бабок о должности их

Я нижепоименованная обещаю и клянусь Всемогущим моим Богом, пред Святым его Евангелием в том, что я должность мою, к которой я по указу Его Императорского Величества определена, со всякою ревностию и исправностию против предписанного мне порядка и данной Инструкции исправлять, к роженицам богатым и убогим, какого б чина и достоинства не были, когда востребована буду, днем и ночью, немедленно ходить, всякую возможную прилежность и усердие им оказывать, а ни которую злоумышленным образом пропускать, ниже пренебрегать, ежели родины продолжительные будут, к муке напрасно не склонять и не принуждать, а буду с терпеливостью ожидать настоящего времени, притом же бранливых слов, клятв, пьянства, непристойных шуток, неучтивых речей и прочего, совершенно удерживаться; к выкидыванию младенца дачею проносных и изгонительных лекарств, или каким-либо другим образом ни с кем и никогда соглашаться не буду и к тому себя употреблять ни за что не дам, ежели же случится противный и опасный случай у какой-либо роженицы, то не только заблаговременно более градских повивальных бабок, но по требованию нужды Доктора и Акушера просить и к тому неотменно востребовать имею. Когда же в равномерных случаях и к другим роженицам призвана буду, то верно и прилежно к лучшему советовать буду, и ничего, что полезно, успешно и способно к рождению быть может, ни от какой-либо злости, зависти, ненависти, ниже других причин ради скрывать не стану; когда же я употреблена буду к такой роженице, о которой или по месту, где находится, и по другим обстоятельствам, никому ведать не надлежит, и о такой роженице не разглашать мне и никому не сказывать; ежели же приключится странный и необыкновенный какой урод, то того же часа Медицинскому Начальству о том доносить буду, и ежели у которой-либо роженицы имеется какое увечье, или какая иная скорбь, то всего никому объявлять не буду, а содержать буду в совершенной тайности, разве одним пользующим ту особу Доктору или Лекарю и то с осторожностью объявлять буду; сверх же сего над определенными при мне ученицами прилежно смотреть буду, чтоб были поведения тихого, трезвого, честного и благонравного жития; при том же накрепко того наблюдать стану, чтоб оные ученицы к учению прилежно ходили и от себя их со всякою ревностию и радению обучать и к тому побуждать буду; а о неприлежных и непотребных Медицинскому начальству представлять истину должна; по прошествии каждого месяца во Врачебную Управу неотменно должна рапортовать письменно и без утайки имена и достоинства рожениц, коим я в том месяце служила, и освободились. Или умерли, а ежели где увидаю, что не освидетельствованная и неопробованная от Медицинского Управления женщина бабечье дело управляет, то тотчас о том с точным доказательством доносить непримину своему начальству. В заключение ж сей клятвы аще все вышеписанное не нарушимо сохраню, Господь Бог да поможет мне в сем да и будущем Веке спасением и благополучием и в деле звания моего успехом: буду же что нарушать буду умышленно, да последует мне противная, и в том целую Слова и Крест Спасителя моего. Аминь.

Источник: Отт Д. Сто лет деятельности Императорского клинического повивального института (1797–1897): Ист. – медицинский очерк. СПб.: Гос. тип., 1898. 1281 с.

Введение присяжной процедуры 29 апреля 1754 года Правительствующим сенатом по указу «О порядочном учреждении бабьичьева дела в пользу общества», с одной стороны, было направлено на ввод государственного контроля над деятельностью повитух, а с другой – на оформление профессионального статуса всех уже практикующих. Таким образом, еще до официального открытия повивальных школ власти подтвердили специализацию повитух без прохождения теоретического обучения, исключительно по факту их владения практическими навыками. Эти первые «освидетельствованные» должны были стать стратегической силой для развития акушерского образования в стране. Именно их впоследствии начали определять в разные повивальные школы для практической поддержки преподававших теоретический курс приглашенных врачей. Среди российских врачей акушерская специализация была крайне редкой, законодатель сделал ставку на развитие женского повивального образования. Это мудрое решение удачно вписалось в тогдашнюю систему медицинской помощи, не нарушило традиционных отношений между рожавшими и помогавшими им и не навязывало мужского «вторжения» в женское пространство родов. И все же, помимо повивальных бабок, в тезаурусе тогдашних законодателей нежданно появились и мужчины – «профессора бабичьего дела», «лекари-акушеры»[848]. Знание истории первых российских родильных домов позволяет увидеть в этих акторах иностранцев, которые поначалу практически не участвовали в процессе родовспоможения, но выполняли административные функции (координацию работы женщин-повитух). Исключительное право преподавать акушерскую науку также вручалось мужчинам: женщины вообще в те времена никакого профессионального обучения не получали и сами обучать не могли.

П. З. Кондоиди отлично понимал, что государственная казна не была рассчитана на затраты в области родовспоможения, отчего и настоял на том, чтобы в новой столице (Санкт-Петербурге) был введен особый налоговый «сбор с рожениц на содержание бабичного дела в казну». Он был невелик и зависел от социального статуса мужа роженицы[849]. Но попытка не увенчалась успехом. Роженицы всех сословий попросту перестали приглашать к себе присяжных бабок, довольствуясь услугами неграмотных знахарок. Такое положение вещей довело бы акушерок почти до нищенства. П. З. Кондоиди поэтому подал новое представление – об отмене обязательного сбора с рожениц, прося выделять из казны ежегодную сумму на поддержание бабичьего дела. Это было исполнено и стало новым шагом к формированию весьма замкнутого сообщества городских повитух.

Получение необходимого стартового капитала дало П. З. Кондоиди основание для открытия в 1757 году первых специальных учебных заведений для них – повивальных школ в Москве и Санкт-Петербурге. Преподавали там приглашенные иностранцы, главным образом немцы. Ведя преподавание, они одновременно собирали сведения о слушательницах – повитухах столицы; те же, в силу интереса к предмету, приходили из любопытства, походя обмениваясь, вероятно, знаниями о манипуляциях, практикуемых на родах. С преподавателями было негусто: упомянутые в документах того времени один профессор «бабичьего дела» и один лекарь-акушер были теми, кто имел некоторую теоретическую подготовку, но слабые практические навыки. Практиковаться было негде: с давних времен в России и до рассматриваемого времени мужчинам-врачам было запрещено касаться женского тела[850]. Классический врачебный осмотр не практиковался.

Первые известные преподаватели-профессора «бабичьего дела», известные русской истории, – это Иоганн Фридрих Эразмус в Москве (ординарный профессор анатомии и хирургии, обучавшийся в Страсбургском, а потом в Йенском университетах, после прошедший в Лифляндии экзамен на право преподавания и оттуда приглашенный в метрополию[851]) и Андрей (Андреас) Линдеман в Петербурге (статский советник, член Медицинского коллегии, родившийся в Ревеле, получивший степень в Германии, в Геттингене, в 1755 году и оттуда также вернувшийся в Россию[852]). За двадцать лет в Московской акушерской школе под руководством Эразмуса (до 1777 года) было подготовлено 35 повивальных бабок. И он, и Андрей Линдеман часто проводили «лекционы» у себя на дому по немецким учебникам, по сути дела, пересказывая собственные знания и наработки по-русски. Ученицы – a это были в основном практикующие уже повитухи – слушали преподавателей и делились с профессорами собственным опытом родовспоможения. Практические навыки, которые бы можно было подкрепить одновременным с преподавателями присутствием на родах, апробировались повитухами уже после прослушанного[853]. Рассогласованность теории и практики ощущалась с каждым днем все больше: как мы уже отметили выше, мужчинам-врачам было фактически запрещено прикасаться к беременной женщине[854].

Так что первый российский «профессор повивального искусства» Н. М. Максимович-Амбодик (1744–1812) сделал верную ставку на распространение профессионального акушерства через развитие женского повивального образования. Родился он на Полтавщине, окончил Киево-Могилянскую академию, Московский университет, обратил на себя внимание отличным владением иностранными языками и в числе троих студентов был отправлен на 6 лет в Страсбург учиться медицине по особой стипендии княгини Е. Д. Голицыной-Кантемир (она страдала многими болезнями и завещала направить огромную сумму из своего состояния на развитие акушерского дела в России)[855]. Страсбургская акушерская школа вообще оказала большое влияние на появление обученных акушерок в России: именно оттуда приглашались в обе столицы врачи. Там, вероятно, Амбодику пришла идея преподавать на родине с помощью фантома – «для изучения делать поворот младенца и прикладывать акушерские щипцы»[856]. В простейшем своем виде фантом был куклой, повторявшей костный женский таз и головку доношенного плода. Впервые созданный в Швеции, он был повторен в России и описан в первой переводной книге по акушерству, название которой сохранилось благодаря исследованиям типографии Н. Н. Новикова: «Городская и деревенская повивальная бабка, или Наставление самое простое и ясное: В вопросах и ответах состоящее, как поступать пред родами, во время родин и после оных, и какие спасительныя средства в таких случаях употреблять должно» (первое издание – 1764 год, второе – 1786)[857]. Изобретение фантома упростило преподавание акушерства и стало в России новым стимулом для врачей открыто критиковать казавшиеся вечными предубеждения о невозможности мужчинам обследовать женские тела. Перу Н. М. Амбодика принадлежит и первое оригинальное русское руководство по акушерству – «Искусство повивания, или Наука о бабичьем деле» (СПб., 1784–1786). Оно имело важное значение для эволюции профессиональной врачебной этики. Западная Европа того времени переживала эпоху увлечения утилитаристскими идеями Иеронима Бентама (1748–1832), который считал основной нравственности пользу. В России же казавшиеся очевидными для европейцев идеи пользы противоречили нормам православной морали, которая препятствовала быстрому проникновению «чужих» мужчин, а именно врачей, в частное женское пространство. Оно было все так же табуировано, что опять-таки создавало все возможности для профессиональной социализации подготовленных повитух.

Плацдармом для контаминации теоретического медицинского (главным образом иностранного) знания и практических навыков в области акушерства призваны были стать родильные госпитали, которые поначалу открылись при воспитательных домах для самых бедных, особенно незамужних, женщин в качестве тайного убежища. Рожать вне дома было во всех сословиях зазорно, поэтому даже в самых бедных городских семьях повитух всегда приглашали на дом. Открытие в 1764 году в Москве «родовспомогательного отделения» при Воспитательном доме, «родильного госпиталя» – «Прибежища сирых и неимущих родильниц» – в 1771 году в Санкт-Петербурге, прямо на Невском проспекте (там, где теперь находится Казанский собор), Училища повивального искусства и операторства (1784)[858] при родильном госпитале Санкт-Петербургского воспитательного дома было не только важным шагом в истории русской благотворительности. Эти пространства дали возможность повитухам получить практические навыки и собрать первую статистику клинических случаев[859].

Положение учениц повивальных школ и института было парадоксальным. Теоретическим знаниям обучали мужчины-акушеры, не имевшие должного практического опыта в сфере родовспоможения. Речь шла не столько о научении, сколько об обмене информацией между врачами и практикующими повитухами, которые обогащали своих педагогов знаниями об апробированных не раз манипуляциях и практиках[860]. Обучавшихся акушерству в Московском университете и Медико-хирургической академии студентов посылали в родильные отделения воспитательных домов, чтобы повитухи научили их навыкам принятия родов[861]. Возникла необычная для Западной Европы и привычная в России (и применявшая на всем протяжении первой половины XIX века) практика организации ученичества у практикующих повитух, пройдя которую все научившиеся принимать роды должны были после подкрепить свои умения теоретическими знаниями, сдав экзамен мужчинам-врачам[862]. A у самих врачей учениц не было. Приехавшие из‐за границы (и много мнившие о себе) иностранные лекари были заинтересованы в росте числа родильных отделений: там они собирали практический материал, наблюдая за ловкими руками повитух, ведь шансов быть призванными «на дом» эти мужчины-врачи не имели.

Значимым этапом в институционализации профессиональной деятельности повитух явилось принятие 20 сентября 1789 года[863] «Устава повивальным бабкам». Это и есть первый в российской женской истории документ, регламентирующий женский профессиональный труд. Основные требования, предъявляемые к профессиональным повитухам, состояли в необходимости пройти в медицинской коллегии «испытание» как доказательство владения теоретическими и практическими навыками, под присягой дать слово не заниматься абортированием младенцев «дачею проносных и изгонительных лекарств» («Ни с кем и никогда [в том] соглашаться не буду и к тому себя употреблять ни за что не дам»). Законодательно фиксировались и необходимые для профессии человеческие качества: повитухи должны были быть «доброго поведения», скромными, не болтливыми («соблюдая всегда молчаливость»), готовыми прийти на помощь «во всякое время, днем или ночью»[864], соблюдая… трезвость, «дабы во всякое время в состоянии были дело свое исполнять». «Недостаточным родильницам» (неимущим) они обязаны были «услуживать безденежно». Если повитуха получала жалование от казны, то ей запрещалось брать плату с рожениц[865]. Однако профессиональному акушерству не удавалось уничтожить устойчивую традицию преподносить подарки за принятые роды, распространенные в крестьянской среде. Деревенских повитух одаривали холстами, пирогами, медом, рушниками, хлебом и др. С появлением профессиональных повивальных бабок, в дальнейшем акушерок, как крестьяне, так и представители высшего сословия продолжали дарить им подарки[866].

Текст «Устава» заставляет признать его первым документом, подчеркнувшим приоритет теоретического, высокопрофессионального, медицинского (по сути же – мужского) знания над практическим, малопрофессиональным, отчасти знахарским женским. «Устав» впервые развел деятельность врачей и повитух. Повитухам не разрешалось осуществлять хирургические вмешательства, «наистрожайше» запрещалось «вступать в лечение от других болезней»[867], вменялось в обязанность приглашать профессора повивального искусства при трудных родах. Но таковых было мало! Так что в норму была введена возможность в трудных случаях звать вторую повитуху. И все же именно с этого распоряжения берет начало превосходство мужчин в медикализирующемся процессе родовспоможения в России.

Помимо родовспоможения «Устав» вменил повитухам в обязанность (что было следствием развития государственного контроля над репродуктивным поведением подданных) проводить освидетельствования женщин для установления факта избавления от беременности, плодоизгнаний, «лишения девства»[868]. После юридического казуса – истории с «девкой Елло», которую подозревали в детоубийстве (за него карали смертной казнью), но не смогли доказать факт ранее замеченной беременности, – такие доносы повитухи должны были подавать постоянно[869], a заодно информировать о всех известных случаях преждевременного разрешения от бремени.

Открытие в 1797 году при поддержке императрицы Марии Федоровны родильного госпиталя для бедных замужних матерей было новым шагом к институционализации женского профессионального повитушеского труда. При госпитале появилась Повивальная школа на 22 воспитанницы, впоследствии ставшая Повивальным институтом[870]. Следует отметить, что термин «институт» (от фр. institut – так по постановлению Конвента стали именовать крупные общественные школы во Франции) был впервые употреблен в России в отношении повивального учреждения (чуть позже – Мариинского института). Впервые государство дало возможность женщинам получить не только профессиональное образование, но и некие социальные гарантии труда. Окончившие курс девушки, именовавшиеся повивальницами или повивальными бабками, определялись для службы в различные города России, где им следовало прослужить на указанном месте не менее 6 лет[871]. Определенные на службу воспитанницы получали «экипировочными деньгами» 200–300 рублей[872]; на них надо было приобрести необходимые для родовспоможения инструменты («повивальный ящик»). Помимо финансовой поддержки, выпускниц информировали (через Министерство внутренних дел) о вакансиях по губерниям. Директор института распределял места, учитывая успехи каждой воспитанницы. Ей предоставлялись прогонные деньги, на которые она могла добраться до места своего назначения. Так родильные клиники не только помогали бедным родильницам, но укрепляли теоретическое и практическое образование повивальных бабок, работали «на усовершенствование и распространение повивальной науки» в провинциальные города[873].

Параллельно с развитием женского среднего повивального образования акушерская специализация стала проникать в высшее медицинское образование. Следует отметить, что преподавание акушерства в различных госпитальных школах практиковалось с 1763 года. Впервые при Медико-хирургической академии для будущих врачей с целью развития акушерской специализации была введена практика в родильных отделениях Воспитательного дома[874]. Для врачей родильные отделения были единственным местом, где они могли непосредственно присутствовать на родах и получить практические навыки.

По законам 1773 и 1797 годов в губерниях России появились медицинские управы, a них в составе медицинских чинов – акушерки[875]. Акушерская специализация среди врачей в провинции была крайне редка; пациентки избегали обращения к врачам-мужчинам, предпочитая им как раз направленных из столицы женщин-повивальниц[876]. Повивальные бабки рассматривались в качестве особой стратегической силы в продвижении имперской политики в новые присоединенные регионы, пограничные территории, при возникновении чрезвычайных ситуаций.

В столичных городах в начале XIX века зарождалась первая профессиональная иерархия в области акушерства. Пособие на родах должны были оказывать повивальные бабки, координацию их деятельности должен был осуществлять городовой акушер (в дальнейшем появились должности старшего и младшего акушера), который практически не призывался на роды, но принимал отчеты служилых повитух[877].

Важным этапом в институционализации повивального образования стал дополненный «Устав повивальным бабкам» 1816 года. Этот документ стал подробной инструкцией, описывающей характер деятельности повитух, «тактику родов», требования, предъявляемые к ним, особенности взаимодействия акушеров и повитух (см. ниже)[878].

С начала нового, XIX века к повивальницам стали предъявлять все больше требований. Их деятельность стала строже контролироваться, но и экзамен-испытание можно было уже сдать не только в Повивальном институте, но и в Медико-хирургической академии, a позже при врачебных управах. С 1838 года повивальные бабки были включены в состав девяти медицинских званий и степеней. Согласно новым правилам, все допущенные к сдаче экзамена на звание повитухи должны были иметь свидетельства трех случаев принятия родов, заверенные местным начальством[879].

В 1830‐х годах были открыты должности повитух при Министерстве внутренних дел и Министерстве государственных имуществ. Должности акушеров и повивальных бабок окончательно закрепились в составе гарнизонов санкт-петербургской и московской полиции[880]. Уличенные в различных преступлениях женщины часто объявляли себя беременными, ибо закон требовал таковым «пыток и наказания не чинить»[881]. Обученные повивальные бабки должны были вносить ясность: правду говорят преступницы или лгут. Нередко роды происходили в полицейских будках[882], которые для неимущих женщин, нуждавшихся в помощи, становились временным пристанищем. Пособие им оказывали повивальные бабки, состоящие на службе при полицейских участках.

Все большее внимание уделяли подаваемым повитухами ежемесячным отчетам[883]. Попытки запретить заниматься повиванием женщинам, не имевшим специального образования[884], успеха не возымели.

Вплоть до формирования земских и городских органов власти в 1860‐е годы клиническое родовспоможение, выраженное в открытии родильных домов и госпиталей, не получило развития в регионах России. Родильные клиники в виде экспериментальных учреждений существовали исключительно в столичных городах. Ученые повивальные бабки в далеких от столиц городах оставались единственными проводниками профессионального родовспоможения.

Курс их обучения в 1830‐х годах в Повивальном институте продлили с двух до трех лет. Поначалу излагали теорию, со второго курса учениц допускали на дежурства. Третий курс состоял исключительно из практических занятий, их якобы «давал» профессор, а по факту проводили «репетиторы» – повивальные бабки. Учитывая большой процент необразованных повитух, самостоятельно ведущих практику, и их нежелание очно образовываться, Повивальный институт открыл в конце концов двери и для вольнослушательниц. Те должны были в течение года посещать заведение, а затем на общих основаниях сдавать экзамен и получать аттестаты[885]. Чтобы распространить учет и контроль за повитухами на внегородские слои, с 1845 года в Повивальном институте был объявлен набор для женщин, желающих подготовиться по сокращенной и упрощенной программе в течение двух лет, чтобы получить звание «сельских повитух» и отправиться в сельскую местность[886]. Выпускницы школы сельских повитух были на ступень ниже выпускниц самого института и могли помогать на родах лишь в сельской местности.

Социальный статус и социальные роли повивальных бабок

Анализ нормативных документов, таким образом, убеждает, что к середине XIX века в акушерской профессии была выстроена профессиональная иерархия. Городские и уездные, старшие и младшие присяжные повивальные бабки подчинялись городскому акушеру (при его отсутствии – городскому врачу/лекарю), тот отчитывался перед врачебной управой (в Петербурге – перед медицинской коллегией), а с 1803 года – Министерству внутренних дел[887]. Термин «акушер» закрепился за мужчинами с высшим медицинским образованием, способными помочь на трудных родах; женщин все так же именовали повитухами[888]. Утверждалась профессиональная терминология по отношению к квалификации женщин, получивших разное специальное образование. На страницах законодательных документов, отчетов, в правовой литературе встречаются термины повивальные бабки, привилегированные повивальные бабки, вольнопрактикующие повивальные бабки, непривилегированные повивальные бабки, вольноповивальные повитухи, ученые повивальные бабки. Имевшие среднее образование – сельские повивальные бабки, – теории не знавшие, звались сельские повитухи или необразованные повивальные бабки.

К «привилегированным повивальным бабкам» относили выпускниц профильных учебных заведений (повивальных институтов и школ). Они служили при казенных заведениях и получали жалованье. Также они имели право заниматься частной практикой. «Вольнопрактикующие» повитухи подтверждали свою квалификацию посредством сдачи экзаменов, занимаясь в основном частной практикой, оказывая пособие в родах «на съемных квартирах».

Законодательно деятельность необразованных повитух не была запрещена, хотя попытки запретить делали[889]. Нехватка дипломированных специалисток была настолько острой, что власти разрешили опытным умелицам не только заниматься своим делом, но и получать во врачебной управе «на простой бумаге свидетельство» в том, что они могут «бабить» там, «где нет повивальных бабок».

Сохранившиеся формулярные списки женщин, состоявших на службе, позволяют сформировать обобщенный социальный портрет представительниц рассмотренной нами профессии[890]. Все они получали образование в столичных учебных заведениях, преимущественно в повивальных институтах Московского и Санкт-Петербургского воспитательных домов. Возраст – от 30 до 45 лет. Абсолютное большинство – бездетные, незамужние или вдовы, именно такими их хотели видеть законодатели[891]. Единственное, чем они могли друг от друга отличаться, – сословное происхождение: были среди них дворянки, мещанки, крестьянки, дочери купцов и священников. Очевидно, на пути к гендерному самоопределению – получению профессии, финансовой независимости, службе в официальных государственных учреждениях – акушерское образование давало много возможностей.

Сформировались представления и об идеальных качествах умелиц в бабичьем деле – как телесных, так и душевных. От повитух ожидалось крепкое телосложение, отличное здоровье, зрение, слух. В согласии с традиционными практиками, на роды нельзя было допускать женщин, страдавших физическими недугами, поэтому в нормативный акт это суеверие попало почти без комментариев: наличие у повитухи «отвратительных или неприятных телесных недостатков» было объявлено имеющим «вредное влияние на беременную и роженицу». Подробно описаны были даже руки – им «велено» было быть «не слишком толстыми и широкими», пальцам – гибкими в суставах. Явным достоинством считалось наличие у повитухи детей, собственного опыта родов, опыта воспитания девочек, которым мать могла передать свои навыки, знания, нравственные установки[892]. В народной традиции на нерожавших повитух («девок-повитух») смотрели с недоверием, называя их «непрощенными»[893]. Считалось, что с нерожавшими повитухами сложнее родить. На них лежала обязанность исполнять свой долг «во всякое время, днем или ночью, от кого бы призываема ни была, не взирая на лица»[894]. Уклонение от службы, ставшее причиной жалоб, могло стать причиной разбирательства с врачебной управой[895]. Обученным повивальницам запрещалось брать дополнительную плату за свою работу, оказывать предпочтения в принятии вызовов «в отношении состоятельных, именитых родильниц в угоду бедным»[896]. Нужно было самим быть благонравными и представлять акушеру, врачу или лекарю «рапорты» о «благонравном поведении» подопечных[897].

При отсутствии родильных отделений повивальные бабки работали «на дому», являясь по запросам родильниц или членов их семей. Согласно «Уставу повивальным бабкам» и Уложению о наказаниях, их деятельность строго регламентировалась. Трудными случаями (когда вызывались на помощь врачи) считались те, «когда через 12 часов после истечения вод младенец не родится»; закон перечислял также случаи сильных кровотечений, конвульсий у родильниц, невозможности «руковспомоществованием извлечь ребенка» – легко понять, что работа повитухи была нелегкой. Самонадеянность повивальницы могла быть наказана штрафом и даже привлечением к суду[898]. Сохранившиеся отчеты (рапорты) повивальных бабок в архивных фондах позволяют сформировать представление о характере их труда[899]. Так, повивальная бабка Василеостровской части столицы сообщала о принятии ею за январь 1824 года 18 родов, которые «совершались силами самой природы» и «имели благополучный исход». Городовой акушер был привлечен всего раз для совершения поворота на ножку, наложения щипцов, оперативного обеспечения выхода последа.

Работали столичные повитухи мастерски. Уровень мертворождений был низким: по отчетам городового акушера той же части Санкт-Петербурга С. Громова за 1824–1825 годы, число мертворождений не превышало 5 % от принятых родов[900]. Правда, сами повитухи в отчетах старались занизить число случаев собственных неудач: каждый смертельный случай при родах подробно разбирался во врачебных управах[901].

Отчеты повивальных бабок, служивших в уездах, говорят о том, что население крайне редко обращалось к их помощи, доверяясь необразованным деревенским повитухам[902]. Повитуха Ямбургского уезда Санкт-Петербургской губернии Е. Боас за весь 1823 год приняла 16 родов[903]. В 1830 году в письме во врачебную управу повивальная бабка Дорогобужского уезда Смоленской губернии Е. Гофман жаловалась, что целый месяц «не имела по должности своей никакого занятия по причине нахождения в г. Дорогобуже многих простых бабок», прося управу «прекратить» их деятельность[904]. Но образованные повивальные бабки, как и врачи-акушеры, по-прежнему вызывали недоверие и неприязнь[905]. Иной раз причины такой неприязни могли быть и финансовые. Обученные в столицах и прибывшие оттуда повитухи имели право на «вольную практику», но платить большие деньги «своим» богатые семьи не хотели, предпочитая (как им казалось) более надежных иностранок; лишь к середине XIX века предпочтения изменились и выбор стал делаться в пользу тех, кто обучился в России[906].

Специалисту-гендерологу важно подчеркнуть и то, что впервые в российской истории государством вводились гарантии женской профессиональной занятости. При трудоустройстве повивальных бабок местные власти обязаны были им оказывать всяческое содействие, это же вменялось врачам, в подчинении которых состояли повитухи[907]. В случаях переезда повивальной бабке предоставлялось новое место для службы. Помимо оплаты труда, эти женщины получали квартирные, прогонные деньги[908]. Как всяким госслужащим, им полагался ежегодный отпуск от одного до двух месяцев[909]. Впервые в истории женщины за свой плодотворный официальный труд получили право на государственную пенсию.

Этот труд не ограничивался родовспоможением. Повитухи проводили осмотры женщин, способствуя «распознанию здоровых и болезненных состояний», а также подтверждая факт беременности. Именно повивальные бабки стояли у истоков практической гинекологии в России; немало способствовали они и сбору информации для криминологов[910] – но эта область их деятельности лишь подтверждает казуальный характер тогдашнего права[911]: если в начале XIX века свидетельства повивальных бабок имели окончательную самостоятельную силу, то к середине века они стали подвергаться жесткой верификации со стороны врачей-мужчин. Врачебные управы критически относились к словам повитух, заставляя проводить осмотры с участием комиссий в составе врачей-акушеров и всевозможных поверенных[912]. Применение повитухами своих знаний не по назначению (абортирование по просьбе женщин) каралось каторжными работами[913]. Доказать факт произведения «плодоизгнания» было сложно, обнаружение подобных дел в архиве – большая редкость. В спорных случаях повитуха или врач инициировали разбирательство, включавшее неоднократные гинекологические осмотры[914]. В крупных городах повитухи привлекались и для регулярных осмотров проституток. Цели преследовались благие – определение женщин в лечебные заведения в случае обнаружения венерических болезней[915].

Расширяя круг обязанности повитух, закон XIX века предписал им «давать советы» беременным и родившим по уходу за ребенком[916], в случаях отказа рожениц забирать новорожденных; повитухи должны были оказывать «призрение подкинутым младенцам», определяя их в воспитательные дома[917]. В связи с ростом случаев отказа от детей в Санкт-Петербурге Министерство внутренних дел в 1809 году обязало повитух проводить беседы с матерями и убеждать их не отказываться от рожденных[918]. Иногда все те же повитухи помогали матерям в поисках кормилиц[919]. Учитывая интенсивность труда повитух, личное знакомство со множеством людей в округе, с первой половины XIX века акушерок стали допускать к оспопрививанию[920].

Несмотря на востребованность, огромный повседневный опыт и наличие некоторых медицинских знаний, труд повивальных бабок оплачивался намного хуже, чем врачей-акушеров, лекарей и фельдшеров: в провинции они могли получать 40–45 рублей в год (в столицах – 90–100 рублей) против 300–600 рублей, платившихся мужчинам[921]. Изучение формулярных списков врачей и повитух убедило нас в том, что женщин никогда не могли представить к государственным наградам, а врачи-акушеры за выслугу лет (от 12 и более) почти всегда получали «Анну на шею» (орден Святой Анны 3‐й степени)[922].

Процесс закрепления широких профессиональных полномочий за женщинами с каждым годом вызывал всё большие протесты среди мужчин-врачей; их настораживала самостоятельность повивальных бабок. Между тем в условиях доминирования домашних родов и ничтожного количества клиник мужчины-акушеры оставались на периферии родовспомогательной деятельности, а именно повивальные бабки выступали носительницами во многом табуированного знания. Открытого противостояния врачей и повитух в России не возникло именно потому, что за столетие сложилась система обучения практикующих женщин научным знаниям. В то же время дела врачебных управ являют множество скандалов, инициированных мужчинами-акушерами и лекарями, выдающими огромную неприязнь к тем, кого звали к рожавшим женщинам раньше, чем их[923].

Таким образом, основы профессионального статуса образованных повивальных бабок были заложены к середине XIX века. В пореформенной России профессиональное повитушество стало распространяться в регионы страны, проникая в уездные городки и сельскую местность. Профессиональные повитухи вытесняли необразованных «бабок». В 1860‐е годы в связи с масштабными реформами, затронувшими местное самоуправление, ученые повивальные бабки поступили на службу земству. В городах существовали должности городовых акушерок. С открытием родильных отделений, фельдшерско-акушерских пунктов повитухи числились в штате, но, как и прежде, должны были выезжать на дом к родильницам.

Образованные повивальные бабки (акушерки) во второй половине XIX – начале XX века

Во второй половине XIX века профессиональное акушерство развивалось за счет появления новых исследований в области акушерства, открытия кафедр акушерства при медицинских университетах и повивальных школах, увеличения числа родильных отделений, развития женского профессионального труда, что было связано с появлением первых женщин-врачей акушерской специализации. Среди апологетов профессионального акушерства были В. И. Кох, А. Я. Крассовский, Н. Н. Феноменов, В. С. Груздев, И. П. Лазаревич, Н. И. Побединский. С появлением для женщин возможности получить высшее медицинское образование сфера акушерства и гинекологии становилась одной из распространенных для них областей профессиональной специализации.

Насколько тяжело происходила институционализация высшего акушерского образования, несмотря на легитимность повивальных бабок, которые в системе профессионального акушерства все же находились в контролируемом и подчиненном положении по отношению к врачам-мужчинам, демонстрирует судьба первой в России женщины-акушерки, получившей высшее медицинское образование, Варвары Александровны Кашеваровой-Рудневой. Происходившая из еврейской семьи, проживавшей в глубокой российской провинции (в городе Чаусы Могилевской губернии и Велиже Витебской губернии)[924], несмотря на постоянные нападки со стороны мужчин-врачей[925] и скепсис в отношении ее профессиональной и научной работы, она смогла не только получить диплом врача, но и защитить диссертацию на степень доктора медицины на тему «Материалы для патологической анатомии маточного влагалища»[926].

С развитием высшего женского медицинского образования[927] стали появляться предложения о возможности привлекать женщин-врачей к управленческой деятельности в сфере родовспоможения. Несмотря на скепсис врачей-коллег, И. М. Тарновский, преподававший на Женских врачебных курсах, открыто высказывался в пользу того, что женщины-врачи (с акушерской специализацией) вполне могли бы заведовать городскими родильными приютами. Вероятно, впервые на должности заведующих городскими родильными отделениями женщины были избраны в 1883 году в Санкт-Петербурге: Е. Л. Пушкина стала заведующей Литейным родильным приютом, А. Д. Дылева, а затем М. Г. Сазонова – 2‐м Коломенским приютом[928].

С началом либеральных реформ 1860‐х годов и с развитием научного акушерства было обращено внимание на распространение профессионального родовспоможения не только в городах, но и в сельской местности. Профессиональное сообщество оценивало деятельность «доморощенных повитух» как вредную и губительную для здоровья женщин. В 1863 году Медицинский департамент Министерства внутренних дел принял циркуляр «О средствах к организации повивальных школ для повитух из крестьянского сословия»[929].

Правильная организация акушерского дела стала все больше волновать земские органы власти. Земские врачи рапортовали о «крайнем вреде»[930] деятельности необразованных повитух и сложности распространения профессионального акушерства[931]. Это было связано прежде всего с тем, что крестьянки продолжали избегать посещения профессиональных повитух, ограничиваясь самостоятельной помощью или призывом сельских необразованных «бабушек». По разрозненным статистическим данным, к организованной акушерской помощи обращались не более 1–2 % крестьянок[932].

Земская статистика и этнографический материал в отношении необходимости образованных повитух в сельской местности расходятся. В то время как земские врачи рапортовали о нехватке повивальных бабок и целесообразности увеличения их штата, крестьяне сообщали этнографам, что «напрасно земство платит жалованье» повитухам, так как на роды их «вовсе не приглашают». Считалось, что необразованные деревенские бабки «больше понимают, чем акушерки»[933].

На Первом съезде земских врачей Московской губернии в 1866 году земский врач Песков сообщал о неэффективности деятельности образованных повивальных бабок в сельской местности. Среди называемых причин – отношение крестьянок к родам как к явлению естественному, которое в большинстве случаев заканчивается благополучно. Образованные повивальные бабки и врачи ассоциировались с патологическими родами. В отличие от «простой повивальной бабки», которая помогала роженице по хозяйству, образованная ограничивалась только родами[934].

Такое положение дел способствовало развитию особой профессиональной специализации – сельских повитух, на которых обучали при родильных отделениях воспитательных домов. Выделялись отдельные места для земских стипендиаток. С целью экономии средств в 1880‐е годы стали открываться школы для сельских повитух при участковых земских лечебницах[935].

Несмотря на развитие профессионального акушерства и подготовку образованных повитух, в сельской местности сохранялась устойчивая традиция приглашения на роды пожилых необразованных повитух. Среди сельского населения считалось, что они более опытны и обладают некой «таинственной силой», способной помочь роженице[936]. Проблема распространения «рациональной акушерской помощи» сельскому населению стала ключевой на акушерских съездах. Врачи полагали, что вытеснить из деревни необразованных повитух можно только через распространение профессиональных повитух, привлекаемых из крестьянского населения, которые знали крестьянский быт, умели говорить с крестьянками на «их языке», были бы «своими людьми»[937]. В связи с этим посылать на акушерские курсы, в повивальные школы рекомендовалось крестьянок. Профессор акушерства Г. Е. Рейн, выступая на III Пироговском съезде, выразил убеждение, что самый оптимальный путь в подготовке образованных повитух – открывать в каждой губернии курсы, школы, в которых за относительно короткий срок (до года) обучать крестьянок повивальному делу[938].

На протяжении всего XIX века происходило столкновение образованных повивальных бабок с сельскими необразованными «бабушками», что символизировало противостояние народного акушерства научному. В ряде регионов Центральной России крестьянки не только не обращались к акушеркам, но и высказывали ненависть в их адрес: «Крестьянские жены ненавидят их, например, если будешь посылать за акушеркой, то скажет родильница: „Я скорее же соглашусь умереть, чем послать за акушеркой“»[939]. Врачи, располагая отрывочными статистическими данными, фиксировали крайне редкое обращение сельских женщин к образованным повитухам. В частности, в Новосильковском уезде Тульской области в 1897 году из 8722 родов акушерки оказали помощь только в 100; в Костромском уезде из 7150 родов повивальными бабками было принято 854[940]. Анализ общероссийских данных по деторождению в начале XX века показал, что обращение к необразованным повитухам составляло от 75 до 93 % в различных местностях России[941].

Было принято решение значительно увеличить число ученых повитух в уездах. Ежегодно земство отправляло стипендианток для обучения в Повивальный институт. Но эта практика была обременительна в финансовом отношении (200 рублей в год, что соответствовало жалованию фельдшера), в связи с этим провинциальные земства стали внедрять подготовку повитух при местных родильных отделениях[942]. Ученицы, прошедшие годичную подготовку, выдержавшие теоретический и практический экзамен, получали звание сельских повитух. Земские ученицы обязаны были после получения образования прослужить земству не менее 5 лет. С конца 1880‐х годов врачи губернского земства вступали в конфронтацию со столичными врачами, которые были убеждены, что подготовкой акушерок должны заниматься крупные профессиональные учебные заведения[943].

С 1890‐х годов в медицинских отчетах исчезло наименование «повивальные бабки» и окончательно закрепилось название «акушерки». В медицинской терминологии повитухами продолжили называть исключительно сельских умелиц без специального образования. Система профессионального акушерства, развиваемая земством, стала включать в себя три звена: врач-акушер, ученая повивальная бабка / акушерка, сельская повитуха.

Подробное изучение журналов уездного земского собрания города Духовщины позволило сформировать представление об организации родовспоможения в уездах. К 1880 году уезд был разделен на 4 врачебных участка, только в двух из них были акушерки[944]. Земские врачи продолжали указывать на нежелание населения пользоваться услугами профессиональных акушеров[945]. Так, на одном из врачебных пунктов акушерка за год принимала не более 20, а иногда и 10 родов. Подобная ситуация являлась одной из причин отсутствия родильных отделений при уездных земских больницах[946]. Помимо земских акушерок в уездах трудились частнопрактикующие сельские повитухи (получившие аттестат повитух в ходе краткосрочных курсов и сдавшие экзамен). Их деятельность практически никак не регламентировалась. В то же время земством была разработана схема поощрения их труда. Сельские повитухи обращались к земству за выплатой им вознаграждения после принятых родов, которое составляло 2–5 рублей в зависимости от сложности произведенной работы[947].

Определить более или менее точную цифру числа повивальных бабок в сельской местности представляется чрезвычайно сложным занятием. Незначительная их часть состояла на службе у земства, в то время как распространенными были услуги частнопрактикующих повитух, как образованных, так и без специального на то образования. В связи с этим более или менее близкие к истине данные исследователи собирали не в статистических отчетах земства, а в результате личных интервью с приходскими священниками. Количество повивальных бабок в регионах существенно колебалось. В Рязанском уезде, к примеру, на 420 селений числилось 864 «профессиональных деревенских повитух»[948]. Эти данные были получены не из официальных источников, а из показаний священников, которые предоставляли по просьбе врачей соответствующие сведения. Большая их часть не состояла ни на государственной, ни на земской службе. Они вели частную практику, которая практически никак не контролировалась. При этом были и так называемые семейные повитухи – женщины, оказывающие акушерскую помощь исключительно среди родственников. Эти «семейные повитухи» не имели официального статуса, их деятельность также никак не регламентировалась.

Социальное обеспечение земских акушерок было улучшено по сравнению с повитухами приказа общественного призрения. Их оплата труда составляла 250–400 рублей в год, им полагались квартирные, прогонные деньги, ежегодный тридцатидневный отпуск. Помимо оказания акушерской помощи им вменяли в обязанность «по возможности посеща[ть] роженицу и ребенка в течение первых дней, подавая советы относительно правильного гигиенического их содержания»[949]. При наличии свободного времени акушерки должны были выполнять различные поручения врача, зачастую не касавшиеся их прямых обязанностей. Незначительная отлучка могла стать причиной для внутриведомственных разбирательств[950]. Они имели право на выплату пенсии по службе, в случае нужды имели право обратиться в земство (даже по окончанию службы) за финансовой помощью. Некрологи в местных газетах, посвященные земским акушеркам, отличались теплотой и выражали большую признательность женщинам за их труд[951].

Десятого августа 1901 года Медицинским департаментом Министерства внутренних дел был принят циркуляр, согласно которому все практикующие повивальные бабки, получившие специальное образование, разделялись на два разряда. Повивальные бабки I разряда, в отличие от представительниц II разряда, имели право государственной службы. Для того чтобы получить звание I разряда, необходимо было изучать акушерство, женские и детские болезни в течение двух лет, а также иметь опыт приема 20 родов. Кроме этого, при поступлении к ним предъявлялся высокий образовательный ценз. Повивальные бабки I разряда предназначались преимущественно для городских родильных отделений, домов и приютов[952]. Курс обучения повивальных бабок II разряда был сокращен до одного года, им требовалось принять не менее 12 родов[953]. Их основное место работы – на селе, в акушерских, акушерско-фельдшерских пунктах, при сельских родильных приютах.

С конца XIX века врачи стали составлять и публиковать проекты по распространению «рациональной акушерской помощи» в сельской местности. При Императорском клиническом повивальном институте было учреждено бюро «для собирания материалов о положении повивального дела в России»[954]. Земствам были разосланы анкеты, где предлагалось ответить на вопросы относительно целесообразности реформирования положения акушерского дела в регионе, а также развития повивального образования и открытия родильных отделений. Составители проектов выражали убеждение, что контроль над родовспоможением должен находиться исключительно в руках врачей. Акушерки должны были занять подчиненное место, им отводилась роль вспомогательного персонала («акушерки всецело должны быть им подчинены, являясь только помощниками и исполнителями предписаний и назначений врачей»)[955]. Предлагалось уезды разбить на акушерские участки (с радиусом 10–12 верст), где должны функционировать врачебные пункты. По возможности в них предлагалось открывать родильные приюты или комнаты на несколько кроватей. В каждом из участков должен числиться акушер. За каждым селением, по замыслу, закреплялась повивальная бабка. Очевидно, что реализации данных амбициозных планов мешало отсутствие у земских органов власти достаточных средств.

Несмотря на развитие высшего женского медицинского образования, роста числа врачей-мужчин с акушерской специализацией, в акушерском деле повитухи (акушерки) продолжали рассматриваться в качестве важнейшего звена в развитии профессионального родовспоможениях. Причина этого явления состояла в том, что в традиционной русской культуре на повитуху, а позже на образованную акушерку, смотрели прежде всего как на помощницу, которая может дать добрый совет, всегда находится рядом с роженицей, разделяя ее страдания. Для крестьянок была важна та связь, которая устанавливалась между рожавшей женщиной и повитухой. Об этом не раз писали врачи, имевшие практику работы в сельской местности, и этнографы:

Акушерка обыкновенно гораздо ближе к семье, чем врач. Как женщина, она может вникнуть глубже во все порядки дома, подметив то, что недоступно врачу при мимолетном посещении. Кроме подачи необходимой помощи матери и ребенку во время родов, она часто является ближайшим другом дома, к совету которого очень часто прибегают в случаях, которые обществу кажутся маловажными[956].

В начале XX века в России насчитывалось 16 908 врачей, 12 363 – без учета крупных городов (Санкт-Петербурга, Москвы, Одессы, Варшавы, Кронштадта, Николаева), из них только 2,7 % женщин-врачей всех специализаций, в то время как повивальных бабок – 9358[957]. Распределение профессиональной акушерской помощи было крайне неравномерным. Большинство родильных отделений (и, как следствие, повивальных бабок) располагалось в городах (66 %) (таблица 1).

Основным местом их подготовки продолжали оставаться повивальные школы. Большинство из них принадлежало к Министерству внутренних дел (32 %), земским/городским органам власти (21 %), другая часть – к Министерству народного просвещения (15 %), остальные были открыты на общественные или частные средства (32 %). К началу XX века насчитывалось 34 регулярно действующих учебных учреждения, обучавших повивальному делу (таблица 2). Можно выделить три основных типа учреждений: повивальные институты, функционировавшие, как правило, при университетах, школы при больницах и родильных отделениях, и самостоятельные повивальные школы без привязки к образовательным и медицинским учреждениям.

Таблица 1. Численность врачей и повивальных бабок в России в начале XX века

Источник: Судаков И. В. Статистические данные по организации родовспомогательной помощи в России // Рейн Г. Е. Родовспоможение в России: Сборник докладов на IX Пироговском съезде. СПб.: Тип. Министерства путей сообщения, 1906. С. 90–91

Таблица 2. Число повивальных школ в России на 1902 год

Источник: Судаков И. В. Статистические данные по организации родовспомогательной помощи в России // Рейн Г. Е. Родовспоможение в России. Сборник докладов на IX Пироговском съезде. СПб.: Тип. Министерства путей сообщения, 1906. С. 87–88

К 1910‐м годам число акушерок в уездах возросло в два-три раза, практически во всех земских больницах были открыты родильные отделения, действовали родильные покои при врачебных пунктах в селениях, численность родов на одну акушерку возросла в два раза. Организаторы профессионального родовспоможения стремились отвечать запросам населения, помимо работы в стационарах акушерки обязаны были являться в дома и квартиры для принятия родов. В медицинскую терминологию вошло понятие «квартирные роды». По данным уездов, их число почти совпадало с количеством родов в стационарах[958].

Часто городские власти и земства использовали систему разъездной акушерской помощи. В таком случае город или сельская местность разделялись на соответствующие участки. Акушерки, состоявшие при больницах и фельдшерских пунктах, являлись на вызов к женщинам. Для земских органов власти подобная схема была наименее затратной. Однако врачи-акушеры в 1910‐е годы стали активно критиковать подобную практику, называя деятельность акушерок «бесконтрольной» и «безнадзорной», а значит, непременно опасной[959]. Их доводы сводились к тому, что единственным правильным способом развития «рационального акушерства» является расширение сети родильных отделений: «Необходимо навсегда уничтожить разъездную систему подачи акушерской помощи населению и заменить ее стационарной»[960].

Домашние роды с привлечением необразованных «бабок» продолжали доминировать в российской провинции[961]. По данным статистических отчетов Смоленской губернии за 1913 год, из 96 177 беременных в губернии больничной помощью сумели воспользоваться чуть более 2000 женщин, то есть 2 % рожениц[962]. Крестьяне не доверяли научному акушерству. Женщины крайне негативно высказывались в адрес акушерок, состоявших на службе у земства, полагая, что они гораздо меньше «понимают» в родах, чем обычные сельские «бабки». Крестьянки отказывались отправляться в родильные стационары. Они воспринимались как крайне опасные для родов места. Пугала крестьянок и та публичность, которую предполагали роды в стационаре. Женщине, традиционно рожавшей в домашней обстановке, в женском окружении, роды в стационаре казались в высшей степени ненормальными и противоестественными. Туда, как правило, их доставляли близкие родственники после длительных и неудачных попыток родов.

В 1910‐х годах в медицинских кругах стал обсуждаться вопрос о принятии особого положения, регламентирующего получение звания акушерок, который проходил в рамках концептуального пересмотра врачебного законодательства в России. Предлагалось давать звание акушерки, которое относилось к числу медицинских званий, только лицам, окончившим двухгодичное обучение в акушерской школе и имеющим соответствующий практический опыт (не менее 20 принятых родов), полученный во время обучения[963]. Несмотря на начало войны, обсуждение вопроса продолжилось. Стала прослеживаться профессиональная консолидация. Впервые в России появилась женская профессиональная организация акушерок – Киевское общество взаимопомощи акушерок и фельдшериц[964]. Оно стало инициировать обсуждение вопросов, связанных с улучшением правового положения акушерок. Их также волновала ситуация, связанная с обсуждением врачами-мужчинами законопроектов относительно статуса акушерок, которое проходило без присутствия последних. Деятельницы общества смогли добиться встречи с профессором Г. Е. Рейном для обсуждения статей законопроекта.

Пространство, техники и участники домашних родов

Основное содержание главы сосредоточено вокруг изучения новой культуры родов, складывавшейся в городской среде. Мы не преследуем цель описать традиционные роды в крестьянских семьях – они в той или иной степени изучались и рассматривались этнографами. Нам важно понять, как трансформировались домашние роды в условиях городской среды, как на практики деторождения повлияли процессы урбанизации, внедрения научных знаний в повседневную жизнь населения, меняющиеся социальные роли женщин. Мы исходим из того убеждения, что во второй половине XIX – начале XX века в процессе подготовки горожанок к родам и непосредственно родинах слились воедино традиционный опыт, сформировавшийся в народной среде, а также активно проникавшие в эту сферу научные знания.

Репродуктивное поведение женщин в аграрных обществах с доминированием традиционного уклада жизни во многом зависело от природно-географических условий. Процесс деторождения был естественным, он определялся традициями и религиозными представлениями населения. Распространение имели натуральные роды, при которых женщина была подвержена многочисленным рискам, но оставалась активной участницей процесса. В условиях крестьянской жизни деторождение было тесно связано с сельскохозяйственными циклами[965]. Наиболее очевидная взаимосвязь между природно-климатическими факторами и репродуктивным поведением крестьянок – время зачатия и, как следствие, время деторождения. Природные циклы оказывали непосредственное влияние на повседневную жизнь крестьян, связанную с сельскохозяйственными работами. Анализ статистических данных рождаемости, как общероссийских, так и по отдельным регионам Центральной России, показывает, что присутствовали колебания числа рождений. В странах Западной Европы колебания объяснялись «космическими факторами». Наибольшее число рождений в среде сельского населения приходилось на февраль, что предполагало зачатие в апреле-мае. Сексуальная активность связывалась с «выходом из оцепенения» после зимних месяцев[966]. В России можно выделить два пика рождений – в январе и в летне-осенние месяцы. Высокие цифры рождений в июле – октябре предполагали зачатие с октября по январь. Определяющее влияние на репродуктивное поведение крестьян оказывало окончание полевых работ.

Сельскохозяйственные циклы, обусловленные природно-климатическими условиями, накладывали отпечаток на сексуальную жизнь крестьянского населения. Согласно статистическим данным, первый пик зачатий приходился на первое полугодие, следовавшее сразу после сбора хлеба и окончания сельскохозяйственных работ с сентября по февраль. А. О. Афиногенов, исследовавший жизнь женского населения Рязанского уездас конца 1880‐х годов, зафиксировал, что на данный период приходилось около 60 % зачатий (таблица 3). Данные медицинской статистики показывают, что в первое полугодие, следующее за сбором хлеба, когда население сытнее, число зачатий выше среднего числа зачатий второго полугодия. В 50 губерниях европейской России наибольшее число зачатий в апреле и январе, наименьшее в июле и марте. Низкое число весенних рождений можно объяснить занятостью крестьянского населения, связанной с летними полевыми работами, и сниженным уровнем зачатий. Существенное влияние на низкие цифры рождений в декабре оказывал Великий пост в марте.

Таблица 3. Рождения и зачатия в Рязанском уезде в 1889–1898 годах

Источник: Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины и положение дела акушерской помощи этому населению. СПб.: Тип. штаба Отд. корпуса жандармов, 1903. С. 44–46.

Значительное число деторождений в летние месяцы оказывало влияние на материнскую повседневность. Несмотря на свое положение, женщины вынуждены были заниматься тяжелыми сельскохозяйственными работами. Дореволюционный этнограф Семенова-Тян-Шанская на вопрос «Что делает женщина во время беременности?» лаконично отвечала: «Всё», а именно «в доме справляет всю домашнюю работу, в поле – вяжет, полет, молотит, берет конопли, сажает или копает картофель, вплоть до самих родов»[967]. Беременность словно не замечали. Крестьянки продолжали трудиться до наступления схваток. Теплое время года и необходимость выполнять полевые работы оказывали непосредственное влияние на родильное место[968]. Несмотря на указание этнографов, что крестьянки выбирали особое пространство для родов (чаще вне дома, удаляясь в баню, хлев), в период сельскохозяйственных работ женщины часто разрешались непосредственно в поле, лесу, в дороге. Естественные роды проходили в природных условиях.

Впервые в изучении истории родильных практик взаимосвязь между культурой деторождения европейцев и их представлениями о природных и сельскохозяйственных циклах, в целом влияние природных факторов на практику деторождения описал историк, антрополог Жак Жели в книге «Дерево и плоды»[969], опираясь на французские источники раннего Нового времени. По мнению исследователей истории деторождения, эта взаимосвязь нарушается при переходе от аграрных к индустриальным обществам[970]. Процесс урбанизации, рационализация сознания, медикализация частной жизни приводят к смене модели родов. Традиционная культура деторождения заменяется технократической, которая тесным образом связана с развитием медицинской науки[971]. И если в странах Западной Европы этот процесс происходил со второй половины XIX века, в России ввиду доминирования аграрного общества длительное время сохранялась традиционная модель родов[972]. Клиническое родовспоможение проникало исключительно в городскую среду и касалось патологических случаев. Несмотря на развитие организованного акушерства, появление родильных отделений, значительное увеличение числа врачей, профессиональных повитух и затем акушерок, доминировали домашние роды. Домашние роды (или, как они назывались в XIX веке, роды «на дому», «разъездные роды»), особенно в регионах России, губернских и уездных городах, были основными в профессиональной деятельности врачей и акушерок на всем протяжении XIX века.

Культура деторождения, формировавшаяся в городской среде, таким образом, переставала зависеть от сельскохозяйственных циклов. Другое важное отличие от традиционных родов в крестьянской среде состояло в том, что новая модель домашних родов испытывала значительное влияние со стороны профессиональной медицины, что выражалось в привлечении образованного медицинского персонала, использовании новых технических средств и манипуляций.

Новая модель домашних родов. Подготовка к родам. Пространство родов

Опираясь на материалы эгодокументов, медико-статистические отчеты провинциальных и столичных врачей, частных родильных приютов, можно выделить три основные формы проведения родов, которые практиковали горожанки и представительницы интеллигентных групп населения. Несмотря на развитие знаний в области акушерства и гинекологии, открытие все большего числа стационарных родильных отделений, наиболее распространенными являлись домашние роды с приглашением профессиональных врачей или акушерок. На всем протяжении XIX века продолжали бытовать традиционные («по старинке») роды с участием повивальных бабок (в мемуаристике их нередко называли «бабушками»). В крайне редких случаях горожанки прибегали к родам в условиях государственных или частных стационаров (родильных приютов, лечебниц, родильных отделений). В условиях развития профессионального акушерства оформилось два типа родовспоможения: разъездное и стационарное. В случае разъездного родовспоможения специалисты приглашались на дом, тем самым сохранялась модель домашних родов. Практически все авторы учебников по акушерству, в том числе оперативному, написанных в начале XX века, предполагали, что осуществление серьезных оперативных процедур может происходить как в стационарах, так и на дому[973].

С развитием идеологии «сознательного материнства» стали популяризоваться практики подготовки к родам, «предродовое просвещение» становилось частью повседневности «новых матерей». Накануне родов впервые рожавшие женщины стремились как можно больше узнать о предстоявших испытаниях. Если раньше знания женщин ограничивались сообщениями более опытных подруг и родственниц, то с появлением значительного количества научно-популярной литературы о беременности и родах они охотно самообразовывались в этом вопросе.

Анализ книжного рынка в России конца XIX века показывает, что число публикаций на тему акушерства, деторождения и ухода за детьми стремительно выросло. Особенно популярными стали работы врача Владимира Николаевича Жука. Его книга «Мать и дитя» (впервые была опубликована в 1881 году) многократно переиздавалась и имела широкое распространение[974]. Он являлся автором многочисленных работ, раскрывавших особенности протекания беременности, подготовки к родам, грудного вскармливания, ухода за новорожденными. В условиях низкой половой просвещенности девушек, незнания элементарных вопросов женской гигиены (в семье об этом говорить было не принято) книги о физиологии родов воспринимались читательницами как откровение и непререкаемые источники знаний[975]. С развитием гендерного самосознания и женского просвещения представительницы образованных слоев населения стали обращать особенное внимание на телесные практики, связанные с деторождением. В сфере репродукции отсутствовала трансляция знаний от матери к дочери. В связи с этим научная литература становилась единственным источником сакральных знаний для будущих родительниц.

При благоприятном стечении обстоятельств женщины предпочитали рожать в собственном доме или квартире. Даже при постоянном жительстве в городе с приближением родов обеспеченные дамы удалялись за город. Это могло быть родовое имение или усадьба, где в спокойной обстановке ожидали начала схваток. Несмотря на развитие стационарной медицинской помощи, именно домашнее пространство считалось самым подходящим для разрешения женщины от бремени. Для подавляющего большинства женщин рожать вне дома было немыслимо и неприлично[976]. Считалось, что новорожденный непременно должен появиться в доме своих родителей. В традиционной родильной обрядности «родимому» месту, где встречаются мать и младенец, уделялось особое внимание[977]. В народе считалось, что оно может оказать существенное влияние на судьбу ребенка. Если среди крестьян присутствовала маргинализация «родимого» места[978], роженица нередко выбирала «нежилое, периферийное, отдаленное» место (баня, хлев, конюшня, подполье, клеть) или место, связанное с предметом ее труда (летом – в поле, на сенокосе, сеновале, молотьбе, в лесу), то среди горожан, российской интеллигенции роды происходили, если тому ничего не мешало, в супружеской спальне. Спальня превращалась в аксиологический центр, где во всех смыслах зарождалась новая жизнь (осуществлялись акты зачатия и рождения).

Важной частью предродового периода являлось приготовление комнаты роженицы, в которой должен был появиться новорожденный. Если дом имел анфиладную планировку, выбор падал на наиболее просторную, отдаленную от кухни и детской (дабы дети не становились случайными свидетелями) комнату. Устойчивым было поверье о необходимости ограничить число людей, знающих о наступлении родов. Считалось, что такая секретность будет способствовать более быстрому и благополучному окончанию родов[979]. В крестьянской традиции во время наступления родов из дома, если роженица находилась там, удалялись все родственники, детей, как правило, отправляли к соседям. В ряде местностей существовало поверье, что роды пройдут легче, если их проводить тайно. Роженица и повитуха могли скрывать выбранное ими «родильное место»[980]. Такая таинственность была связана с боязнью «дурного глаза». Даже повитуха, отправляясь на роды, никому не говорила, куда и зачем идет[981].

Заблаговременно, до наступления родов, специальным образом подготавливали комнату для роженицы: выносили все лишнее, меняли постельное белье, выбивали тюфяки, подушки и перины, подчас красили или оклеивали заново стены[982]. С развитием научной медицины семьи с достатком устраивали у себя на дому «уголок акушерской клиники»[983]. Обычная кровать могла превратиться в «операционное ложе». Кровать выставляли посреди комнаты, чтобы обеспечить доступ к роженице, застилали ее клеенкой. В народной традиции нередко под кровать ставили емкость с водой. Считалось, что это предостережет роженицу от послеродовых осложнений, прежде всего родильной горячки[984]. Акушерки, присутствуя на домашних родах, нередко практиковали роды в кресле[985]. Как правило, для этого использовалось обычное домашнее кресло, специально для этого приспособленное (застилали клеенкой и чистой тканью). Считалось, что полусидячая поза облегчает родовую деятельность. В связи с тем, что предсказать точную дату родов было невозможно, накануне предполагаемых родов кипятили большое количество воды (эти процедуры могли повторяться ежедневно в течение недели, а то и двух), меняя ее через день, чтобы к моменту прибытия акушерки или врача имелась вода хорошего качества в достаточном количестве, готовили значительное число чистого белья. В ожидании схваток женщины стремились всевозможными способами отвлечь себя. Они шили белье для новорожденного, вязали, читали, наводили порядок, раскладывали белье.

Накануне родов женщины старались подготовить все необходимые приспособления, которые могли бы потребоваться во время родов. С ростом медикализации родового процесса требования к предродовой подготовке рожениц увеличились. Акушеры отмечали, что «если женщина не в состоянии ничего приготовить к родам, то лучше уж ей идти рожать в родильный дом»[986]. Столичные магазины, а также некоторые аптеки имели в продаже «на случай внезапно наступающих родов» специальный «ящик для родов», где содержались все необходимые предметы: подкладное судно, Эсмархова кружка, биде, бандажи, перевязочные средства, клеенки, вата и др.[987] Состоятельные семьи могли позаботиться о приобретении «акушерской сумки», куда входили все актуальные инструменты для работы акушерки.

Одним из традиционных предродовых ритуалов был семейный молебен, призванный защитить роженицу. Молились особым святым, связанным с материнством и детьми. Одна немолодая дворянка накануне родов родственницы писала: «Я очень верю в мощную помощь родилицам Св. Евросиньи (sic!)… Посоветуйте отслужить там о родильнице молебен»[988]. Речь шла о Ефросинии (в миру Евдокии) – жене Дмитрия Донского, чей брак и чье материнство был символом любви и супружеской верности. В Центральной России распространенными были молебны перед иконами «Всех Скорбящих Радость» и святого целителя Пантелеймона[989]. В крестьянской среде нередко молитву о роженице называли «банной молитвой», что было связано с местом деторождения[990]. Напоминал традиционную подготовку к родам в народной среде и процесс снятия с роженицы всех стесняющих повязок, развязывания тесемок, поясов, раздевания до исподней сорочки.

Участники родового процесса: родственники (родители, мужья) и специалисты (врачи-акушеры, акушерки, повивальные бабки). Традиционные техники родов и новые акушерские практики

Окружение роженицы зависело от ряда факторов, но прежде всего от ее социального статуса, места проживания и финансового положения семьи. Если в крестьянской традиции забота об окружении роженицы (призыв повивальной бабки, родственников, опытных женщин) происходила с началом схваток, то в среде обеспеченных горожан, дворянок особое окружение роженицы формировалось за неделю до предполагаемых родов.

В традиционной культуре считалось, что повивальная бабка не должна видеть роженицу накануне родов, тем более осматривать ее[991]. Среди крестьянок было распространено убеждение о «безграничной силе своего железного здоровья», родильный акт воспринимался (особенно когда речь шла о повторных родах) как нечто естественное. В связи с этим роды происходили нередко без привлечения повитухи, которую звали позже для произведения действий с плацентой, перевязывания пуповины (перевязывать родильнице самостоятельно пуповину считалось грехом[992]), «правки ребенка». В некоторых регионах Центральной России обходились и вовсе без повитух, призывая их исключительно при трудных родах[993]. Если сельские повитухи, не имеющие специального образования, не справлялись («сбегали»), то звали других, в самую последнюю очередь обращаясь за помощью к образованным повитухам, врачам.

В крестьянской среде, несмотря на все усилия в организации профессиональной акушерской помощи, распространения в городах и селах услуг образованных повивальных бабок, предпочтение отдавалось сельским необразованным повитухам. Среди крестьянок бытовало убеждение, что необразованные повитухи, которые в основном были женщинами пожилыми, лучше знают толк в деле родовспоможения. Было распространено мнение, что молодые образованные повивальные бабки неопытные и мало разбираются на практике. Считалось также, что деревенские бабки обладают «таинственной силой», которая помогает роженице[994]. Выбор в пользу сельских повивальниц был обусловлен не только сложившейся традицией, но и особым подходом к делу. Как правило, призываемая на роды сельская (необразованная) повитуха брала на себя всю домашнюю работу, которую прежде выполняла роженица. Повитуха не ограничивалась исключительно пособием при родах, она координировала деятельность членов семьи, помогала женщине по хозяйству, проводила различные ритуальные действия.

Важным действующим лицом в окружении роженицы, как в крестьянских, так и в дворянских семьях, была ее мать. Эта практика была распространена вплоть до конца XIX века. Отсутствие на родах матери рожавшей объяснялось исключительными обстоятельствами, препятствующими приезду: болезнью, природными катаклизмами, чрезмерной удаленностью. В письме к дочери, например, мать извинялась, что не может прибыть на роды, так как «здоровье отца очень плохо»[995]. Среди крестьянок, особенно первородящих, также встречалась практика за некоторое время до родов уходить в дом матери. Присутствию на родах матери, свекрови придавался особый смысл[996]. Среди женщин бытовало поверье о том, что конфликты с матерью (в том числе со свекровью) перед родами недопустимы. Женщины верили, что ссора окажет негативное воздействие на сами родины и на новорожденного. Об этом повествовала М. К. Тенишева в своем дневнике:

Как раз перед моими родами муж поссорился с матерью. Мы перестали видеться. Во время моих страшных мучений, длившихся четверо суток, я вдруг вспомнила одно старинное поверье: если перед родами не примириться с матерью, не разродишься. Тут же я просила доктора телеграфировать ей в Любань, что я прошу ее благословения и жду на крестины. Она ответила доктору: «Скажите Николаевым решительный ответ: крестить не буду». Меня это страшно огорчило, и спустя несколько часов у меня объявилась родильная горячка[997].

Это обстоятельство волновало княгиню больше, чем сам процесс родов. На родах могли находиться более опытные подруги роженицы, которые оказывали всевозможную помощь акушерке.

Горожанки редко обходились самопомощью, заботясь о заблаговременном вызове повитухи. Самыми важными лицами в новой модели родов, формировавшейся в городской среде, несомненно, были врачи, образованные повивальные бабки, впоследствии акушерки. В условиях доминирования домашних родов они превращались в могущественных покровителей семьи, от которых зависело супружеское и семейное счастье. Привлечение на роды врача или акушера/акушерки, чьи услуги оценивались в несколько раз выше, чем услуги повитух, считалось выражением благосостояния семьи. Дружбой с врачами и акушерами дорожили. С ними консультировались во время беременности, накануне родов. Л. Н. Толстой называл их «новыми, важными лицами» для каждой семьи.

Практика призыва образованных специалистов впервые стала встречаться в семьях дворян. Перед родами, как правило, на жительство в усадьбу они приглашали акушерку (акушера) или повивальную бабку. Документальные источники пестрят подобными упоминаниями. В 1860–1870‐х годах дамы из состоятельных семейств зачастую обращались к иностранным специалистам, которых самостоятельно «выписывали» из Европы. Иностранные акушерки, чьи услуги за рубежом оплачивались все хуже (поскольку там рожать многие горожанки уже предпочитали в больницах, именно туда и уходили работать знавшие родильное дело специалисты[998]), регулярно приезжали в российские города с оказанием соответствующих услуг. Они давали об этом рекламные объявления в местных газетах.

Считалось, что уровень европейской медицины и подготовки специалистов несравненно выше отечественного. Кроме того, к концу XIX века в Европе активно стала использоваться анестезия при помощи эфира или хлороформа (впервые примененная в конце 1840‐х годов), несмотря на христианское убеждение в том, что дочери Евы должны принимать страдания и относиться к ним как к должному[999]. В России же обезболивание применялось скорее на полях сражений при проведении срочных ампутаций (впервые – в годы Крымской войны), то есть думали о мужчинах[1000]; о женщинах отечественные врачи, вводившие изобретение Н. И. Пирогова во врачебную практику, вспоминать не спешили. Во Франции повитухи обвиняли врачей в том, что тем не хватает терпения и они слишком быстро прибегают к помощи хирургических щипцов[1001]; в нашем же отечестве врачи и повитухи на рубеже XIX–XX веков часто не имели ни того, ни другого.

«Выписать» заграничную акушерку было весьма дорогим удовольствием. В письме к беременной дочери, датируемом 1878 годом, мать указывала, что «при теперешнем курсе… эта затея будет стоить более 500 рублей»[1002]. Эта сумма могла приближаться к годовому окладу земского врача или гимназического учителя. Поэтому даже в богатых семьях с конца 1870‐х годов от иностранных специалистов отказывались в пользу отечественных. С конца XIX века важным аргументом стало появление неплохой подготовки акушеров в России[1003], о чем быстро пошла молва: «Хороших ученых повивальных бабок у нас множество, не только в Москве, но в каждом городе… и ведь благополучно рожают»[1004], – отмечалось в личной переписке. В пореформенной России, ввиду развития профессионального женского образования, акушерки и повивальные бабки имели хорошую подготовку. Они пришли на смену доморощенным сельским повитухам.

В связи с этим в последней трети XIX века на роды, даже в состоятельные семьи, в большинстве случаев приглашали отечественных акушерок. Судя по рекламным объявлениям провинциальной прессы 1880–1890‐х годов, распространенным явлением был приезд в губернские города столичных акушерок. Они снимали квартиры, в которых могли предоставлять услуги роженицам, при этом подчеркивая свой профессионализм в деле родовспоможения. «АКУШЕРКА ГАРБУЗОВА, приехавшая из Москвы и служившая там при одной из больниц в продолжение нескольких лет, предлагает роженицам свои услуги. Особ же, почему-либо не желающих родить дома, может принять у себя»[1005], – одно из многочисленных рекламных объявлений об акушерских услугах в провинциальной газете.

Дворянки стремились отыскать свободную акушерку, определив ее на временное жительство к себе в усадьбу, дабы та не отвлекалась на свою основную работу или на других рожениц. Акушерка приезжала в усадьбу за неделю, а то и за месяц до предполагаемых родов, стараясь наладить контакт с роженицей. «У нее уже живет акушерка, такая милая, симпатичная особа… Она ожидает числа 10-го»[1006], – писала в письме к мужу некая О. Тидеман[1007]. О том же сообщала С. А. Толстая: «Жила у меня акушерка, полька, воспитанная и учившаяся при Дерптском университете акушерству… Звали ее Марья Ивановна Абрамович… Марья Ивановна принимала всех моих детей, кроме одного, к которому не поспела»[1008].

К выбору специалистов подходили с особым вниманием. Доверяли исключительно «проверенным», тем, кто ранее принимал роды в той же семье или кого рекомендовали родственники и знакомые. Большую роль играла репутация повитухи. В личной переписке часто встречаются упоминания о «достойных акушерах», авторы нередко спрашивали совета друг у друга, к кому лучше обратиться. Супруги Волконские много рассуждали о российских акушерах, выделяя при этом два типа: честных, говорящих роженице только правду, и тех, кто стремится представить все в радужном свете, скрывая реальное положение дел[1009]. Сами супруги так до конца и не определились, какой тип лучше и предпочтительнее для роженицы и ее семьи. Среди аргументов в пользу того или иного акушера встречались следующие: «руки золотые», «знаток своего дела», «был у меня на трех родах» и др. Доверяли также акушерам и врачам с солидной акушерской практикой, работавших в стационарных родильных отделениях. З. Шарапова при выборе акушерки на третьи роды писала: «Я Анну Ивановну в этот раз не возьму… Я беру ту, которая принимала у Саши и Любы Васильевых. Живет она в Мариинском Родильном доме, и после 10 июля совсем свободна, потому что у них начинается ремонт, и она может приехать ко мне заранее»[1010].

Если же акушерка проживала близко, то ее могли позвать при непосредственном наступлении схваток. К этому часто прибегали семьи, жившие в городе. Заблаговременно приглашать специалиста не было смысла, если с наступлением схваток можно было за короткое время доставить его к роженице при условии существующей договоренности. А. А. Знаменская сообщала в дневнике, что, как только почувствовала себя «скверно», «послала за бабкой»[1011]. При наступлении схваток Е. С. Кавос (вошедшая в историю нашего искусства как художница и график, участница выставок передвижников) «написала письмо» акушерке[1012]. Однако риск при этом был высок, так как рабочий день акушерок был достаточно загруженным и непредсказуемым. Нередко застать дома специалиста, даже если с ним имелась договоренность, было не просто, о чем повествовал Григорий Петрович Волконский в письме к матери: «Вчера вечером акушерку не застал дома. Пошел сегодня в 11 ч[асов] и также не застал. Оставил свою карточку и просил зайти сегодня до 8 вечера. Пока ее нет. Очевидно, она на практике где-нибудь»[1013].

Врача на роды приглашали крайне редко даже в начале XX века, что было связано с этической стороной дела и сохранением женского пространства родов. Это касалось как крестьян, горожан, так и состоятельных групп населения. Так, врач Генрихсен, работая в течение 6 лет в Киевской губернии, не разу не был приглашен на роды с их наступлением, только в случае возникновения осложнений (на четвертый день!)[1014]. Известный профессор акушерства А. Я. Крассовский, описывая свою практику в 1860‐х годах, отмечал крайнюю сложность в допущении врачей мужчин в случае домашних родов:

Публика более доверяла повивальным бабкам, чем акушеру, которого допускали к акушерским исследованиям с большой неохотой, особенно в частной практике. Мне самому приходилось испытывать невыносимое нравственное состояние, по целым часам просиживая вдали от роженицы, не только не исследуя, но и не видя ее ни разу в течение родов, для того только, чтобы по окончании их взойти, по приглашению, в комнату роженицы, пощупать пульс и удалиться[1015].

К квалифицированной помощи крестьянское население прибегало исключительно при возникновении тяжелых патологий. На страницах губернской газеты был описан один из типичных случаев, показывающий алгоритм привлечения медицинского персонала на роды. При наступлении схваток крестьянка позвала деревенскую повитуху, которая, по мнению автора заметки, только шептала «бессознательно молитвы» и «ничего не делала, кроме вреда», приговаривая: «Видно Богу так угодно, голубушка… Если Бог не дает – не поможет дохтур»[1016]. За акушеркой, находившейся при врачебном пункте за 10 километров, послали только на шестой день мучений родильницы, «когда несчастная мученица полузамерла, кончились „нажимы“ и младенец замер». Акушерка, понимая трудность положения, вызвала доктора, который «застал лишь охладевший труп роженицы с младенцем во чреве». Общие показатели принятых родов профессионалами были незначительны. Крестьянское население «неохотно» обращалось за помощью к услугам врачей и акушерок[1017].

Состоятельные семьи, дабы получить квалифицированную помощь, вместо акушерки могли пригласить врача или одновременно акушерку и врача. Княгиня Ирина Дмитриевна Татищева указывала, что при рождении ее сестры в имении Ворганово Смоленской губернии, когда наступили схватки, «позвали молодого доктора»[1018]. Провинциальная тверская дворянка Трубникова в письме к отцу сообщала: «Сегодня в час дня приехала к нам Лидия Ивановна, во время же родов была только бабка с Егоровной»[1019]. С. А. Толстая вспоминала: «К вечеру из Тулы приехал доктор Шмигаро… за ним послали по просьбе акушерки, которая видела, что роды очень затягиваются…»[1020] Е. С. Кавос при наступлении родов вначале пригласила акушерку, а чуть позже женщину-врача.

На плечи акушерки возлагалась ответственность за правильное течение предродового процесса. Если она видела осложнения, то убеждала семью роженицы пригласить доктора. «Лада провела ужасную ночь. С субботы (ночи) в 3 ч. – она почувствовала первые приступы, которые все усиливались. Легла в постель в 6–7 часов вечера снова. Акушерка потребовала акушера, думая, что придется вынимать ребенка щипцами!» – сообщал Н. Ф. Финдейзен в собственных дневниковых записях[1021]. Об этом решении она могла заявить накануне родов. В обеспеченных семьях была распространена практика посещения акушеркой женщины на последнем месяце беременности. Она проводила физиологический осмотр, делала соответствующие замеры (данные заносились в особый акушерский дневник), давала инструкции по устройству комнаты роженицы и выносила решение о необходимости присутствия на родах врача.

В том случае, если медицинский персонал был в шаговой доступности, использовался и такой вариант: при ухудшении общего самочувствия, наступлении схваток звали акушерку, врач мог на протяжении дня заглядывать к роженице, определяя степень готовности к родам и контролируя действия акушерки. Окончательно доктор приезжал с началом родового процесса, и акушерки ему подчинялись, выполняя все приказы и не имея толком возможности откликнуться на потребности женщин. Врач-акушер Н. Н. Феноменов в своей практике применял способ общения с акушерками при помощи записок. Он настоятельно рекомендовал акушеркам, повивальным бабкам, посылающим за врачами, в записке излагать все подробности родового процесса, дабы врач мог заранее определить какие инструменты и медикаменты ему будут необходимы[1022].

В отношении родов, протекавших на дому, закон не имел особых инструкций. Врачи и акушерки освобождались от обязанности отчитываться за принятые роды перед кем бы то ни было. В то же время в законе содержались статьи, призывавшие к ответственности акушерок и врачей в случае оказания неквалифицированной помощи, что в современной медицине относится к разряду «врачебных ошибок». В Уложении о наказаниях в редакции 1885 года в статье 870 особо отмечалось, что в случае допущения акушерками, повивальными бабками во время принятия родов «по незнанию своему более или менее важных ошибок» они лишались права заниматься акушерской практикой, «доколе они не выдержат нового испытания»[1023]. Повивальная бабка подвергалась аресту до трех месяцев, если, «находясь при трудных родах, предпримет такую операцию, для которой она обязана… требовать помощи акушера или врача» (статья 877). В связи с этим при возникновении осложнений, дабы снять с себя груз ответственности, акушерки привлекали врачей. В том случае, если врач не являлся на призыв акушерки, закон предусматривал наложение на него высокого штрафа.

От профессионализма акушерки зависели жизни матери и ребенка, здоровье рожениц и характер послеродового восстановления. Ольга Олохова, повествуя о своих беременностях и родах, отмечала, что при первых родах к ней были приглашены акушерка и врач, о квалификации которых она ничего не знала. В итоге ее роды превратились в тяжелейшие мучения. Сама акушерка комментировала: «Мы с доктором сделали все, чтобы вас уморить, да Господь бог спас вас»[1024]. Родовой процесс затянулся, а послеродовое восстановление продолжалось несколько месяцев. По вине некомпетентности акушерки не удалось наладить грудное вскармливание. На следующие роды она приглашала акушерку, которую ей рекомендовали знакомые, обойдясь без врача, присутствие которого на родах ей показалось бесполезным.

Изучение женской автодокументалистики показывает, что, несмотря на наличие профессиональной врачебной помощи, родильницы чаще обращались к акушеркам и повитухам и даже «бабкам», оставляя врача на самый тяжелый случай. Врач В. Н. Жук отмечал, что около 90 % родов в интеллигентных семьях России производятся при помощи акушерок без привлечения врачей[1025]. Даже на роды первых лиц государства чаще приглашали акушерок. В частности, когда разрешалась первенцем Мария Федоровна, позвали «м-ль Михайлову»[1026]. На родах у Александры Федоровны (жены Николая II) также присутствовали, исключая самого мужа, только женщины: свекровь, родственница Элла и акушерка[1027].

Показательны первые роды С. А. Толстой (жены писателя), которые принимала акушерка, в то время как врач находился в другой комнате, готовый при возникновении затруднений прийти на помощь. Зачастую врач играл роль «зрителя» и только в исключительных случаях вмешивался в работу акушерок. Сложно найти однозначное объяснение этому факту. Во-первых, сам процесс родов относился к традиционной женской практике, главной участницей которой на протяжении веков была повитуха, а впоследствии более образованная акушерка. Во-вторых, не стоит сбрасывать со счетов особый моральный подтекст родового процесса: благовоспитанные, к тому же первородящие женщины искренне смущались мужчин-врачей, предпочитая им специалистов женского пола. Однако найти дипломированного врача-женщину было сложно, поэтому врачам предпочитали повитух, а затем акушерок. О том, что к врачам-мужчинам, не только принимавшим роды, но и вообще осматривавшим женщин, было много претензий, доказывали скандальные случаи конца XIX века, связанные с гимназическими врачами. Известность получили жалобы дворянок в отношении училищных врачей-мужчин, проводивших регулярные осмотры учениц. В итоге в 1908 году Министерство народного просвещения распорядилось принимать на врачебные должности женских гимназий преимущественно женщин. Если профессиональный врачебный осмотр девочек вызывал такие тревоги у родителей, то можно предположить, что присутствие постороннего мужчины приносило явный дискомфорт роженице. Не стоит сбрасывать со счетов материальный фактор: вызов врача стоил значительно дороже, нежели акушерки и повитухи. К тому же считалось, что акушерки более опытны, чем врачи. Е. С. Кавос, пригласив на роды и акушерку и женщину-врача, с горечью вспоминала: «…но потом я очень жалела, что за ней послала. Можно было отлично и без нее; она была очень неприятная, придирчивая к Долиной (акушерке. – Примеч. авт.) и с ней ссорилась – и расходов меньше»[1028].

Заметные изменения в окружении рожениц стали происходить в первые десятилетия XX века. Все чаще среди лиц, присутствовавших на родах, были врачи. Предпочтение все также отдавалось женщинам-врачам, но их количество было ничтожным, поэтому у постели рожавшей оказывались мужчины медицинской профессии. Так потерпела крах традиционная форма женской солидарности. Барьеры благопристойности рухнули стремительно: если во времена Бориса Годунова врач, расспрашивавший женщину о ее самочувствии, был бы изгнан как бесстыжий проходимец, то в начале XX века горожанка, желавшая родить, обращалась к доктору, ее новому «природному» защитнику. Это надежное доказательство того, что происхождение этого табу в русской культуре имело характер скорее культурный, нежели «природный». Понятно, образованные женщины сами постепенно приобщились к медицинской практике, но получение ими доступа к профессии было тогда в России в далеком будущем[1029].

Важным соучастником родового процесса был муж роженицы. В различных местностях России среди крестьянского населения был распространен обычай «кувады», когда муж не присутствует на родах, но в различной степени сопереживает роженице, совершая определенные действия[1030]. При трудных родах, к примеру, ему вменялось имитировать женские страдания, мужчина должен был кричать, перепрыгивать или пролезать через препятствия, то есть совершать определенные действия-преодоления. В ряде губерний мужу предлагалось принять в пищу те или иные продукты. К примеру, в одном из описаний практики мужчина должен был употребить смесь из горчицы, перца, хрена, соли, пшена и сахара. Муж мог непосредственно присутствовать на родах. В таком случае он выполнял конкретные поручения повитухи, направленные на механическую помощь роженице. Он мог поддерживать жену, которая располагалась на коленях или корточках. Известны ритуалы, при которых роженица ходила вокруг стола, а затем перешагивала через лежащего на полу мужа.

Присутствие мужа на родах непосредственно в родильной комнате было характерно и для семей горожан и интеллигентных сословий. Согласно мемуарной литературе и свидетельствам врачей, при повышенной чувствительности муж мог находиться в отдельных покоях, ожидая разрешения жены. Он мог оказывать всевозможную помощь повитухе или врачу. Именно муж зачастую вызывал соответствующего специалиста. Присутствие и соучастие мужа на родах была не столько отголоском народных практик (кувады), сколько элементом зарождения «сознательного отцовства». В этом можно усмотреть существенное отличие от домашних родов в США или странах Западной Европы, где в окружение роженицы попадали исключительно женщины[1031].

Подготовка роженицы к родам. Родильные позы

Представители профессиональной медицины XIX века крайне отрицательно относились к методам сельских повитух, которые для ускорения родов просили рожениц активно ходить, прыгать, поднимать тяжести, садиться на качели и проч.[1032] Врачи и образованные повитухи рекомендовали им оставаться в постели, избегать физических нагрузок и резких движений. В крестьянской традиции, напротив, накануне родов существовали различные обрядовые действия, призванные облегчить родоразрешение. В различных местностях встречался обряд хождения роженицы. Ведомая повитухой, она должна была перешагивать различные предметы (порог, тропинку, дорогу, дугу, оглоблю, даже лежащего мужа), ходить вокруг различных предметов (к примеру, вокруг стола, отдавая земные поклоны и прося прощения у отца и матери)[1033].

Оказавшись в руках профессиональной акушерки (повитухи) или врача, роженица должна была следовать всем их рекомендациям. Новой предродовой манипуляцией, свидетельствовавшей о медикализации родового процесса, было принятие роженицей ванны (вместо прежней бани), после которой акушерка проводила очищение кишечника беременной. Для женщин эта процедура была в новинку. Столь откровенные действия с их телом вызывали страх и удивление[1034]. Повивальная бабка, как правило, осматривала роженицу, ощупывала живот, могла прослушивать сердцебиение, реже проводила внутреннее акушерское исследование. Влияние научной медицины в той или иной степени меняло поведение сельских необразованных повитух. В конце XIX века появлялись свидетельства об использовании ими некоторых правил асептики и антисептики.

В крестьянской традиции, в зависимости от местности, встречались различные родильные позы: стоя, лежа, сидя, полусидя, на коленях, на корточках, в подвешенном положении и др. Женщины рожали на полу, на кровати, скамье, на подвешенном холсте и т. д. (таблица 4). Поведение роженицы было свободным, ее действия, положение тела были направлены на максимально естественное деторождение. В абсолютном большинстве случаев происходили вертикальные роды.

Распространенной среди крестьянок была родильная поза «на корточках» или коленях с согнутым вперед туловищем. Роды на коленях встречались в Малороссии и южных губерниях. Для более эффективного родового акта женщина упиралась на те или иные предметы, при этом ее могли придерживать повитуха или муж. Положение повитухи было различным: она располагалась впереди роженицы или, наоборот, обхватывала ее сзади. В отдельных местностях нередко встречались роды в висячем положении. При этом сооружались специальные приспособления: к потолку прикрепляли веревки и куски холста (в виде качелей), за которые роженица могла держаться или повиснуть на них. При этом сами роды получили аллегоричное сравнение с процессом «вытряхивания» ребенка, родить означало «вытрясти». Часто встречалась совместная родильная поза жены и мужа. Муж садился позади роженицы, обхватывая ее руками. По рекомендации повитухи или самостоятельно (если уже был опытным) муж надавливал на живот женщине от груди до лона. Происходила процедура «выдавливания» плода.

Таблица 4. Родильные позы у русского населения

Источник: Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины и положение дела акушерской помощи этому населению. СПб.: Тип. штаба Отд. корпуса жандармов, 1903; Рейн Г. Е. О русском народном акушерстве. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1889; Жук В. Н. Легенды и поверья русской народной медицины // Акушерка. 1902. № 7–8. С. 106–108.

На заре зарождения научного акушерства врачи вполне положительно относились к практикуемым роженицами и повитухами различным родильным позам. Российские акушеры первой половины XIX века, в отличие от своих немецких и французских коллег, представляли женщине куда больше свободы в ходе родоразрешения, настаивая на том, что вмешательство повитухи или врача должно происходить, когда «силы природы недостаточны»[1035]. Следуя традициям народного акушерства, российские врачи не навязывали роженицам определенной (единственно возможной) позы для родов, не ограничивали пространство родильного места, большое значение придавалось «пожеланиям» самой роженицы[1036]. В период схваток роженица была вольна занять любое положение.

Врачи первой половины XIX века предлагали различные варианты родильных поз, при этом источником их знаний нередко был этнографический материал о практиках родов в различных местностях России. Д. И. Левитский перечислял следующие варианты положений роженицы: стоячее, сидячее, коленопреклонное, пониклое (на коленях и локтях), лежачее на спине, отдавая предпочтение последнему варианту (однако он еще не закрепился в качестве единственно возможного)[1037]. Учитывая тот факт, что абсолютное большинство женщин рожали дома, в акушерской литературе предусматривались различные варианты местоположения роженицы. Роженица могла разместиться на специально подготовленной кровати (женщина занимала продольное или поперечное положение), домашнем кресле или специальном «повивальном стуле» (его также называли «родильным креслом»). Повивальные бабки отдавали предпочтение поперечному положению на кровати, при этом под поясницу непременно подкладывалось что-то для возвышения, а ноги на полу упирались в стену или стулья[1038]. В XVIII – начале XIX века в семьях были распространены родильные стулья, которые передавались из поколения к поколению. Повивальный стул имел подвижную спинку, доску-седалище с прорезанным в ней отверстием, которое в случае надобности могло задвигаться, особые ступеньки для укрепления ног, перила с подвижными рукоятками. Под спину роженицы подкладывалась подушка, а под стул – таз «для истечения нечистот во время родов»[1039]. «Родильное кресло» могли устроить из предметов домашнего обихода. В литературе приводилось описания конструирования кресла из двух стульев: одинаковые по размеру стулья сзади связывались, а спереди чуть раздвигались[1040]. К. Верман в пособии для повивальных бабок описал оригинальное положение женщин при родах: роженица усаживается на раздвинутые колени мужа, который обхватывает ее и поддерживает до окончания родоразрешения. При этом он добавил, что «женщины, которые таким образом разрешались, уверяли, что так сидя, разрешение есть самое покойное»[1041].

Приведенные варианты расположения рожениц свидетельствовали о том, что народное акушерство, основанное на традиции и опыте, оставалось устойчивым среди населения, а представители научного акушерства первой половины XIX века не спешили его отрицать, а скорее, напротив, применяли эти знания в собственной практике. Так же, как и в народной традиции, в учебнике по акушерству при родах для облегчения потуг роженице рекомендовалось использовать полотенце, которое привязывалось к ножкам или спинке кровати[1042].

Ситуация стала существенно меняться во второй половине XIX века, что было связано с развитием научного акушерства, открытием родильных стационаров. Профессиональное акушерство унифицировало родильные позы и место родов. Положение лежа на кровати (в условиях стационара в кресле или на операционном столе) становилось единственным легитимным с позиции научного акушерства. Все иные позы оценивались врачами, как «первобытные»[1043]. Женское тело воспринималось, как объект врачебных манипуляций, движения и позы роженицы должны были быть ограничены для максимального удобства работы профессионалов. Акушерки или врачи могли экспериментировать не с родильной позой, а типом укладывания рожениц. Некоторые из них в собственной практике применяли укладывание роженицы поперек кровати, считая, что поперечная постель обеспечивает наилучшее положение (спинно-ягодичное)[1044].

Обеспечить положение лежа при родах было возможно лишь в стационарах. При домашних родах сохраняли устойчивость традиционные практики. Приглашенные на роды врачи нередко сталкивались с желанием женщин принять более удобную для них позу. Врач Евтушевский сообщал, что прибыл на роды к 26-летней женщине «по случаю замедления родов». Врач в течение 12 часов безуспешно пытался вызвать роды, предложив в конечном итоге «наложить щипцы». Роженица же предложила разрешить ей принять более естественную для нее позу. Женщина находилась стоя, обхватывая руками шею мужа, муж ее держал сзади. По сообщениям врача, через 4 часа роды закончились благополучно[1045].

В отличие от врачей, строго следовавших научной теории, повивальные бабки могли прибегнуть к традиционным родильным позам. С наступлением схваток образованная повитуха могла разрешить роженице встать, даже немного походить, но затем укладывала ее на кровать, приподнимая верхнюю часть туловища для лучшего напряжения мышц брюшного пресса. По аналогии с народной традицией к кровати рожавшей женщины акушерки привязывали полотенце, держась за которое, роженица усиливала потуги. Врачи же прибегали исключительно к средствам научной медицины. К примеру, использовали специальный «ногодержатель», который в условиях отсутствия помощников выполнял функцию фиксатора ног роженицы, создавая при этом комфортные условия для работы акушера[1046]. В условиях стационара распространен был «ногодержатель Отта». Непосредственно перед родами акушерка омывала тело роженицы, живот накрывала салфеткой или марлей, на ноги надевались чистые чулки, что считалось неотъемлемым атрибутом.

Акушерские инструменты, средства обезболивания

Сельская повитуха, не имевшая специального образования, не использовала практически никаких инструментов, кроме воды, иногда спиц и нитей (для возможного перевязывания пуповины), во время родового процесса. В народной традиции считалось, что сами силы природы должны помогать женщине. В некоторых регионах деревенские повивальные бабки считали грехом облегчать страдания роженицы[1047]. В традиционной культуре родов повивальная бабка часто занимала пассивную, «выжидательную» позицию, скорее утешая и успокаивая роженицу, «не вмешиваясь в обычное течение родов»[1048] и предоставляя возможность женщине самостоятельно разрешиться от бремени. Несмотря на это, при затяжных родах среди крестьян использовались средства народной медицины с целью ускорения родоразрешения. При ослаблении потуг народная медицина предполагала использование всевозможных настоев и порошков из спорыньи, камфоры, чернобыльника, «прыгунца», пороха, крепкую водку[1049] (таблица 5).

Таблица 5. Средства для ускорения родового процесса в народной медицине

Источник: Жук В. Н. Легенды и поверья русской народной медицины // Акушерка. 1902. № 7–8. С. 106–108; Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда… С. 84.

Некоторые из используемых средств имели особое символическое значение. К примеру, повитухи средней полосы России использовали «прыгунец» (прыгун, бальзамин, недотрога обыкновенная, разрыв-трава), с которым были связаны мистические поверья о его способностях открывать любые запоры, открывать оковы. По аналогии с тем, как выскакивало семя при дотрагивании до стручка растения, считалось, что и женщина, применяя данное средство, также быстро родит (возрастет выталкивающая сила матки)[1050]. Смысл употребления пороха также был связан с ассоциацией стрельбы, то есть быстрого движения.

При затягивании родового процесса, появлении осложнений в народной медицине на помощь приходили разнообразные символические по природе суеверные действия. В различных регионах России они могли существенно отличаться. Проводилась процедура развязывания узлов, снимания колец, отпирания замков, открытия печных труб, развязывания животных, находившихся на привязи. Для облегчения родов проводились различные манипуляции с роженицей. Ей надевали хомут, усаживали на колени к мужу, просили трижды обойти стол с приговором «как скоро раба Божия обойдет вокруг стола, так скоро и родит»[1051]. Кроме этого, роженице давали дуть в бутылку, жевать собственные косы, есть хлеб с вшами, пить воду с мылом, нюхать табак (для вызывания рвотного рефлекса и чихания) и проч.[1052] У эстов предлагали мужу розги, которыми он должен был бить роженицу. В Олонецкой губернии муж использовался любопытным образом: он должен был надеть вывороченную шубу и пройтись по селу, дабы снять порчу[1053]. В ряде регионов роженицу заставляли залезать в горячую печку и париться там. Использовались также и религиозные обычаи: молитвы (при трудных родах молились святой Анастасии Узорешительнице), зажигание венчальной свечи, служение молебнов, просьбы к священнику отворить в храме царские врата, что могло сопровождаться заговором с просьбой Богородице «сойти с престола Господня, взять свои золотые ключи и отпереть у рабы Божьей масные ворота и выпустить младенца на свет, на свет Божий»[1054]. В данных практиках слились воедино языческие суеверия и религиозные воззрения.

Деревенские повитухи при трудных родах могли прибегать к прокалыванию плодного пузыря. При этом использовались подручные средства: палец, спица, шпилька, кусочек сахара[1055]. Врачи с предубеждением смотрели на подобные процедуры, но некоторые из них все же признавали эффективными (к примеру, сильные сокращения матки при употреблении спорыньи).

В отличие от деревенских повивальниц, в распоряжении образованных повитух и акушерок был традиционный набор инструментов и специальных средств: кружка, маточный и клистирный наконечники, подкладное судно, вата, марля, ножницы для перевязки пуповины, холодная кипяченая вода, кипяток, иногда медикаментозные обезболивающие. Врач располагал более широким набором перевязочных, лекарственных средств, акушерских принадлежностей, позволявшим производить оперативные процедуры на дому. В условиях домашних родов остро стояла проблема асептики и антисептики. Известные гинекологи не раз подчеркивали, что часто акушерки и врачи не только не дезинфицируют акушерские принадлежности, но даже не моют руки перед родами пациенток[1056]. Профессор Н. Н. Феноменов настоятельно призывал врачей, принимавших роды на дому, не использовать специальных сумок для переноски инструментов, а заворачивать их в обычную простыню. Перед началом родового процесса он убеждал акушерок и врачей тщательным образом кипятить инструменты непосредственно в доме роженицы.

Одной из инноваций в условиях домашних родов было робкое применение средств обезболивания и наркоза. В народном акушерстве также использовались практики обезболивания, основанные скорее на отвлечении роженицы (давали пить различные снадобья, растирали поясницу мазями, просили мужа совершать различные действия и др.). С появлением обезболивающих препаратов горожанки стали просить врачей избавить их от сильной родовой боли. Так зарождалась «анальгизация» родового акта, свидетельствовавшая о формировании элементов технократической модели родов. Однако эта практика встречалась в России не так часто, как в Европе. В начале XX века простейшие средства могли находиться в «акушерском наборе», более дорогие покупались заранее или во время родов в аптеках и аптечных магазинах. В употреблении врачей и акушеров были хлороформ, морфий, эфир, «веселящий газ» (закись азота), а также кокаин, опиум и даже гипноз, о чем сообщали врачи и сами роженицы[1057]. Новые способы применения кокаина были использованы доктором Н. Мансуровым. При болезненных маточных сокращениях он смазывал кокаином слизистую носа, что приводило к уменьшению болей. Он подтвердил теорию западных акушеров о том, что «воздействие на слизистую оболочку носа путем рефлекса передается и на половую сферу, точно так же, как установлено и обратное влияние»[1058]. Известный в России акушер-гинеколог профессор Н. Н. Феноменов убеждал коллег, ссылаясь на свой длительный опыт практической работы, что наилучшим наркозом является применение хлороформа в сочетании со смазыванием слизистой носа роженицы 2 % раствором кокаина и впрыскиванием под кожу раствора морфия[1059]. Профессор Н. И. Побединский рекомендовал отказаться от впрыскивания кокаина в спинномозговой канал, указывая на большую эффективность его в виде влагалищных тампонов. Указания на применение обезболивающих содержались в художественной литературе того времени, а также в женских дневниках. Так, в романе Л. Н. Толстого «Анна Каренина» Константин Левин с началом родов жены (Кити) едет за доктором, по пути собираясь приобрести в аптеке опиум. При этом провизор долго не соглашался продать ему препарат, только сбивчивые объяснения Левина о тяжелых родах Кити и о настоятельных рекомендациях доктора убедили его.

Современные исследователи, изучающие влияние феномена боли на развитие человечества, выделяют оборотную сторону анальгезии для экзистенциального опыта человека и его культурной истории. Они считают, что попытки тотального физического контроля боли, устранения опасности болевого шока и летального исхода оперируемых в конечном итоге приводят к редуцированию и обесцениванию жизни[1060]. Применение анальгетиков во время родов становилось привилегией для женщин из обеспеченных слоев общества, которые страховали себя от чрезвычайной боли. Однако этот процесс отдалял женщин от традиционного естественного переживания родового процесса. Благополучное течение схваток, потуг, появление плода и выход последа все менее и менее зависели от самой роженицы. Квалифицированные специалисты, обезболивание, новые инструменты и манипуляции – вот главные действующие лица нового родильного акта. Роженица в этом процессе все чаще занимает второстепенное место. Несомненно, профессионализм специалистов, возможность ослабить боль – благо цивилизации. Но игнорирование самой роженицы в этом процессе, очевидно, обесценивает саму жизнь с самого ее первого дыхания.

Научное акушерство предлагало новые методы – преимущественно оперативные. Если роды затягивались, акушерка или врач могли ускорить процесс, прибегая к искусственному возбуждению родов. Это также свидетельствовало о медикализации родового процесса. Чаще всего решались на искусственный разрыв плодного пузыря, что, как известно, могло привести к рождению ребенка «в рубашке» (с остатками плодного пузыря на лице, что было опасно для первого вздоха младенца). В отличие от народной традиции прокалывание осуществлялось при помощи специального инструмента – маточного зонда. Тем же самым занимались акушеры в просвещенной Европе, однако довольно быстро такое ускорение было приравнено к впрыскиванию в матку мыльной воды – то есть спровоцированному выкидышу[1061].

В случае затруднения проходимости плода врач, в том числе и при домашних родах, все чаще прибегал к особым акушерским операциям. С одной стороны, это свидетельствовало о росте профессионализма врачей и акушерок, с другой – о формировании технократической модели родов, в которой женщины становились всё более пассивными, а врач полностью контролировал процесс, рассматривая женское тело как объект для собственных манипуляций. Наиболее частыми были «поворот на ножку», разрыв плодного пузыря, разрез половой щели, нередко приходилось вытаскивать ребенка при помощи «щипцов» (операция наложения щипцов), применение которых негативно сказывалось на младенце. При возникновении тяжелых патологий в родах врачи могли произвести на дому операцию эмбриотомии, состоящую в процедуре внутриутробного раздробления плода. Однако чаще всего врачи были не готовы к подобной манипуляции из‐за отсутствия специальных инструментов[1062]. С развитием организованного родовспоможения инструкции для повивальных бабок, акушерок, врачей предполагали, что при трудных родах необходимо было доставлять роженицу в родильные отделения.

В автодокументалистике рожденные при помощи «щипцов» дети нередко назывались «испорченными». Детей, появившихся на свет раньше срока, а также с ослабленным здоровьем, некрасивых называли «плохими» и «недоносками» (такой термин употреблялся даже в научной литературе). А. А. Знаменская писала о рождении седьмого по счету ребенка: «Он родился плохой, больной, некрасивый»[1063]. К категории «нежизнеспособных» детей относили рожденных до 28‐й недели при росте менее 40 см и весе ниже 1500 г. Нормальным (доношенным) считался мальчик в среднем весом 3330 г и девочка весом 3220 г при росте 50 см. Крупным считался ребенок 4000–4500 г. В мемуарах встречались сообщения о рождении детей до 5000 г («ребенок большой, весу 10 фунтов»)[1064]. Детей свыше 5000 г относили к категории «чрезмерно развитых» и «детей-великанов»[1065]. Например, крупные дети рождались в семьях российских императриц Марии Федоровны и Александры Федоровны. Долгожданный сын Алексей весил 4660 г при росте 58 см[1066], а их первая дочь Ольга при росте 55 см имела вес в 4500 г (10 фунтов)[1067]. Очевидно, что при субтильности императриц подобные размеры ребенка были смертельно опасны для матери.

Несмотря на развитие знаний в сфере гинекологии, распространение операций «чревосечения», нередко семьям по настоянию врача приходилось делать выбор между жизнью роженицы и потенциального дитяти. В воспоминаниях И. Д. Голицыной сохранился сюжет, датируемый концом XIX века: «Когда начались роды, позвали молодого доктора. Через некоторое время он вышел из комнаты роженицы, отвел моего отца в сторону и сказал, что надо быть готовым пожертвовать матерью или ребенком. Следует сделать выбор»[1068]. В конечном итоге все закончилось благополучно: ни мать, ни ребенок не пострадали. Этот сюжет демонстрирует готовность врача в неприспособленных условиях, в домашней обстановке, произвести кесарево сечение. В учебниках по акушерству начала XX века авторы допускали возможность проведения «кесарского сечения» на дому[1069]. Однако ни в автодокументальных свидетельствах женщин, ни во врачебных отчетах не удалось найти информации о реально проведенной процедуре кесарева сечения в домашних условиях. Разумеется, этот факт не исключает существования подобных операций в частной врачебной практике.

Послед

После появления на свет новорожденного в течение получаса акушерка или врач контролировали выход «детского места» (последа). В. П. Багриновская так описала это странное для нее действие: «Как странно, что он стал плоский. Но спина болит еще нестерпимо. Еще что-то теплое и мягкое скользит по ногам – „место, место“ – порывисто говорят женщины. А чувствую, что какая-то горячая, густая волна хлынула из меня»[1070]. В народном акушерстве повитухи ограничивали внутреннее физическое вмешательство в этот процесс, стараясь, чтобы он осуществлялся естественно. При затруднении выхода последа на помощь вновь приходили снадобья на основе спорыньи. Использовались различные процедуры: растирание живота родильнице, щекотание, бинтование живота и др.[1071]

Профессиональные повитухи и врачи занимали более активную позицию, используя различные действия, направленные на извлечение из полости матки последа. В стационаре распространенным явлением было «операционное пособие» под названием «ручное отделение последа»[1072]. Эта процедура могла проводиться и в случае домашних родов при достаточной квалификации врача или акушера. А. А. Знаменская писала: «Родила трудно, чуть не умерла. Место вытаскивали руками, если бы не Максимов, я бы непременно сгибла»[1073]. Источники личного происхождения свидетельствуют, что в городской среде исчезало особое отношение к последу, уходили в прошлое ритуалы, связанные с ним (захоронение, высушивание и сохранение)[1074]. Во многих местностях считалось, что, оставляя родильницу, повитуха должна была забрать послед и зарыть его в глухом отдаленном месте[1075]. В контексте научной медицины послед воспринимался в качестве побочного продукта родовой деятельности, а не как особый предмет для символических действий.

Новорожденный

Специалист, принимавший роды, проводил первые манипуляции с новорожденным. В отличие от народных обрядов, где пуповину новорожденному перерезал отец, в городских семьях это была, вероятно, малозначимая и формальная медицинская процедура. О ней не пишут ни счастливые отцы, ни роженицы. В народной медицине манипуляциям с пуповиной придавалось особое значение. Как правило, ее перевязывали обычный шерстяной или «суровой» ниткой. Когда пуповина высыхала и так называемый «пупок» отпадал, то его завертывали в ткань и старались сберечь, полагая, что он особым образом оберегает здоровье ребенка[1076]. Из врачебных отчетов известно, что при перевязке пуповины распространение получил гипс («скорее сушит гангренизирующийся остаток пуповины и удаляет зловоние при отпадении жирных и мокнущих пуповин»)[1077]. Особое обращения с «пупком», несмотря на распространение научной медицины, сохранялось вплоть до середины XX века.

Далее следовала процедура очищения ребенка. Наиболее безопасным и полезным для новорожденного считалось обмывание с натиранием его тельца сырым яичным желтком (вместо мыла). Обмывание ребенка также не носило символического смысла, превращаясь исключительно в гигиеническую процедуру.

Несмотря на возросшую научную подготовку акушерок и сельских повитух, среди них нередко встречалась средневековая процедура «правки» ребенка. Суть манипуляций состояла в том, что повивальная бабка, если находила какие-либо анатомические изъяны на теле ребенка (угловатую голову, асимметрию рук или ног, кривизну в спинке или грудке), то с помощью рук прибегала к нажимам и поглаживанию, словно вылепливая идеальные пропорции новорожденного. В описании послеродовых манипуляций «бабки», принимавшей роды в крестьянской семье, дореволюционная исследовательница О. П. Семенова-Тян-Шанская указывала: «Бабка купает младенца… при этом бабка иногда „расправляет“ головку младенца, придавая ей руками более округлую форму. Поправляют и носик, если он приплюснутый»[1078]. Учитывая, что те же «бабки» нередко принимали роды у дворянок, можно предполагать, что подобные практики производились и на дворянских детях. Даже в популярном труде по гигиене В. Н. Жука содержатся следующие указания:

Только после первой ванны необходимо внимательно осмотреть новорожденного, чтобы убедиться, все ли части тела его сформированы, нет ли каких-нибудь неправильностей и, в случае нужды, принять все меры к устранению их, если только это возможно[1079].

Американская исследовательница К. Калверт в своей знаменитой книге «Дети в доме», описывая родины в американских семьях конца XVII века, также упоминала о данной процедуре среди акушерок. Она объясняла подобное поведение убежденностью общества, что новорожденный – это «комочек плоти», который необходимо преобразовать в настоящего человека[1080]. И если, по мнению американского историка, эта традиция исчерпала себя на Западе к началу XX века, то в провинциальной России подобные манипуляции с телом новорожденного продолжали встречаться, равно как и тугое пеленание, которое также было призвано придать правильную форму всем частям тела малыша. В связи с этим в популярных медицинских пособиях авторы настойчиво продолжали указывать на недопустимость «вытягивания», «распрямления» ножек и ручек ребенка[1081].

Послеродовой период в жизни матери

Завершение родового процесса знаменовало наступление родильного периода в жизни женщины, когда из роженицы она превращалась в родильницу. Послеродовое восстановление у горожанок, интеллигентных женщин протекало, как правило, непросто и хлопотно. Этот период, по мнению врачей, длился до восьми недель.

В начале XIX века в семьях после появления на свет очередного отпрыска были распространены массовые визиты родственников, сопровождавшиеся обильным общением, поздравлениями, вручением подарков. С. А. Толстая, рожая в 1860‐х годах первенца, вспоминала, что ночью сразу после родов все домочадцы были разбужены. В родильную комнату вносили шампанское, все пили за здоровье матери и новорожденного[1082]. Ее родственница, присутствовавшая там, также свидетельствовала: «Подали шампанское и ходили поздравлять ее, я настояла, чтобы и меня пустили»[1083]. На протяжении второй половины XIX века в организации послеродового периода дворянок под влиянием настойчивых увещеваний врачей произошли значительные перемены. Исчезали шумные поздравления и визиты, вместо этого родильница и ребенок изолировались от посторонних лиц на несколько недель, а то и месяцев. Главный аргумент врачей состоял в необходимости профилактики различных инфекций. В крестьянских семьях открытость послеродового периода, по сообщению этнографов, сохранялась вплоть до начала XX века[1084].

На время восстановления родильницы в обеспеченных семьях нанимали особый персонал: сиделку для женщины и (в случае необходимости) кормилицу для новорожденного. Нередко работу сиделки предлагали акушеркам и повитухам, удачно принявшим роды. Это являлось продолжением крестьянской традиции, состоявшей в том, что повитуха оставалась при родильнице несколько дней. За отдельную плату вести наблюдение за восстановлением женщины могли врачи и акушеры, которые ежедневно навещали своих подопечных. После первых родов Александры Федоровны (жены Николая II) за ее уходом и развитием ребенка вели тщательный контроль известнейший акушер-гинеколог Дмитрий Оскарович Отт и акушерка Евгения Конрадовна Гюнст. Они проводили осмотры императрицы, присутствовали при кормлении, купании ребенка, измеряли, взвешивали его. Акушерка оставалась при Александре Федоровне на протяжении трех месяцев[1085].

В крестьянской среде роль повитух в послеродовом восстановлении состояла преимущественно в исполнении всевозможных ритуалов. Известен, к примеру, любопытный ритуал «размывания рук», состоявший в совместном испитии специально приготовленной воды и молитве[1086]. С развитием научной медицины послеродовой период также медикализировался в связи с развитием учения о «диэтике питания», женской физиологии, правильной подготовке к кормлению грудью.

Е. С. Кавос сообщала, что после родов акушерка приходила 17 раз, женщина-врач – 10 раз[1087]. В. П. Багриновская длительное время не хотела отпускать акушерку, так как ее присутствие прибавляло уверенности в собственных силах. Она описывала свое тяжелое состояние после того, как настало время расставания с акушеркой: «Присутствием акушерки еще снималось с меня бремя ответственности, но вот она ушла и не придет больше. Я лежа смотрю ей вслед и удивляюсь, почему же она не взяла с собой мальчика?»[1088]

Такая практика существенно отличала Россию от Западной Европы: там к началу XX века приходящие медсестры и няньки стали такими же, как и акушерки, подчиненными врачей, буквально их прислугой. Там к ним никто не прислушивался – они были лишь исполнительницами воли обученных лекарей[1089]; в России же повитухи и няньки все еще сумели сохранить некоторую независимость и существенно помогали женщинам после родов, опираясь на свой опыт женской профессиональной помощи.

В тех семьях, где отношения между супругами были теплыми, муж мог сам заботиться о здоровье жены, проводя дни напролет у ее постели. В семье Половцовых Анатолий Викторович после очередных родов жены оказывал ей всевозможную помощь. Он следил за общим состоянием ее организма, измерял температуру, кормил, давал ей лекарства[1090]. Можно сказать, это свидетельствовало о появлении в высших образованных слоях общества «нового супружества», в рамках которого мужья не перекладывали миссию заботы на плечи нанятого персонала (как это практиковалось в самых просвещенных странах Европы[1091]). Врач или акушерка оставляли для мужей подробные инструкции по уходу за родильницей. Понятно, что на плечи акушерок был возложен спектр более интимных и менее приемлемых для мужчин операций (помощь в омовении, в том числе половых органов, помощь при очищении кишечника, которому придавалось тогда большое значение, бандажирование бинтами живота и т. д.).

В отличие от малообеспеченных женщин в городе и особенно в деревне, состоятельные дамы могли себе позволить длительное послеродовое восстановление. И чем больше было средств на него, тем более капризной могла быть в этот период недавно родившая. Императрица Александра Федоровна после рождения дочери Ольги долго восстанавливалась. Она настолько плохо себя чувствовала, что первое время после родов вынуждена была передвигаться в особом инвалидном кресле[1092]. Для восстановления здоровья она регулярно принимала соляные ванны. После первых родов княжны Ирины Юсуповой, племянницы императора, ее состояние резко ухудшилось, в результате чего она вынуждена была около года восстанавливать здоровье. Т. Л. Сухотина-Толстая после сложных родов (два рожденных ребенка оказались мертвыми) отмечала, что весь год ее преследовали болезни, оправиться от родов ей было крайне тяжело: «Здоровье мое сильно расшатано, всю осень я хвораю: то бронхит, то колит, то ангина. А главное, почки больны, есть маленький нефрит и разные уремические проявления»[1093].

От нескольких недель до месяцев женщины проводили в постели, набираясь физических и душевных сил. Даже при внешнем благополучии родильницы ей назначался абсолютный постельный режим (в среднем продолжительностью до двух недель), не предполагавший даже незначительных передвижений. Спустя неделю постельного режима женщинам дозволялось послушать легкое чтение, но рекомендовалось избегать чрезмерных разговоров. Несмотря на удачные роды, Е. Н. Половцова чувствовала себя крайне плохо. На пятый день после родов ее муж писал: «Катя сильно слаба. Груди сильно набухли. Температура 38,4 градусов»[1094].

Графиня П. С. Уварова отмечала, что ее муж очень удивлялся, когда доктор сообщил, что «раньше 15 дней нельзя будет покинуть постели»[1095]. После двух недель, проведенных в кровати, дворянка писала: «Я сегодня первый раз встала с постели. У меня закружилась голова, я упала бы, если не …»[1096] В отношении собственного состояния нередко употреблялась характеристика «плохая». Спустя три недели после родов женщина писала: «Силы мне немного стали изменять… Физически пока сил хватает, но нравственно я разбита до нельзя, а я так слаба, что как сама выкупаю Котю, то хоть ложись, спины не чувствую»[1097]. Вероятно, причиной длительного восстановления являлись большая кровопотеря, инфекции и постродовая депрессия. Несмотря на развитие учения об асептике и антисептике[1098], эти знания не так стремительно проникали в сферу домашних родов, что приводило к инфицированию организма родильницы и ее длительному восстановлению.

М. К. Тенишева упоминала о недельной «родильной горячке»: «Я поправлялась очень медленно. По приказанию доктора моя бабка, добродушная, но вульгарная женщина, осталась при мне сиделкой»[1099]. О недельном «жаре» сообщала и А. А. Знаменская[1100]. «Родильная горячка» – общее название тяжелого послеродового состояния женщины, выражавшегося в инфицировании организма. Эта патология, согласно дневниковым записям дворянок и свидетельствам врачей, являлась распространенной при домашних родах, в связи с ограниченностью средств асептики и антисептики. В родильных отделениях «родильная горячка» практически не встречалась. А. А. Знаменская указывала, что только спустя три месяца после родов ей «сделалось лучше»[1101]. Тяжелейшее послеродовое состояние описывала Ольга Олохова, которая впервые смогла взять на руки дочь, когда ей исполнилось пять месяцев. Почти два месяца родильница пролежала на спине, родные были уверены в ее скорой смерти[1102].

В том случае, если постродовых патологий не наблюдалось, врачи настаивали провести не менее десяти суток в постели, при этом первые два дня необходимо было лежать на спине, с третьего-четвертого дня разрешалось ложиться на бок и вставать. На протяжении 5–6 суток запрещалось сидеть. В комнату родильницы рекомендовалось впускать только самых близких родственников. Объяснялось это не столько опасностью занесения инфекции, сколько профилактикой душевного расстройства женщины: «Должно сколько возможно удалять лишних посетителей и пустое любопытство, потому что между прочими легко могут попасться такие лица, которые сами по себе произведут неприятное впечатление, или такие, которые надоедят болтовней, передадут известие некстати, сообщат новость не вовремя»[1103], – отмечал врач. Среди запрещенных процедур значилось чтение книг, так как считалось, что излишняя умственная работа также оказывает негативное влияние на восстановительный процесс. Что касается прогулок, то врачи их разрешали спустя месяц после родов при условии благоприятного течения послеродового периода[1104].

Послеродовой период в жизни горожанок, «сознательных матерей» все больше медикализировался. Им на помощь приходили новейшие средства медицины и фармацевтической промышленности. Эти нововведения были призваны сохранить красоту женского тела и снизить возможность появления гинекологических патологий. Все чаще на страницах научных и научно-популярных журналов можно было встретить рекламу обезболивающих средств, помогавших, как обещали производители, снять послеродовые боли. В частности, к таковым относилось специализированное болеутоляющее средство Mammin-Poehl Ovariw-Poehl Aspirin, применявшееся также при дисменорее и аменорее[1105].

С целью ускорения сокращения матки, предотвращения всевозможных гинекологических отклонений, а также для профилактики «вислого живота» сразу после родов акушерка накладывала женщине что-то похожее на давящую повязку из обычного бинта. В прошлое уходила «правка живота», которая активно применялась сельскими повитухами для того, чтобы «золотник» (матка) встал на место[1106]. Под влиянием научной медицины распространение получил специально сконструированный академиком А. Я. Крассовским брюшной бинт, он же именовался бандажом. В ходу также были «набрюшники», которые носили и во время беременности в качестве бандажа. «Набрюшник» надевали на четвертый день после родов, оставаясь в нем на протяжении нескольких месяцев. Для многажды рожавших одной из существенных проблем становился «отвислый» живот. В связи с этим среди «сознательных матерей» все чаще стал использоваться профилактический бандаж, сконструированный отечественной акушеркой Е. Андреевой. Именно женщина-врач предложила использовать не обычные плотные, а вязаные (растягивающиеся) бинты, комбинируя их с обычными. Бандаж застегивался спереди и заканчивался вязаными короткими панталончиками. Во имя сохранения фигуры его назначали носить на протяжении полугода после родов. Цены на эти изделия были высоки – от 5 рублей (то есть они стоили столько же, сколько 2 кг красной икры или офицерский ранец в 1913 году[1107]). Такая конструкция получила широкое распространение в Европе под названием «русский бандаж».

В гигиенических целях применяли «дамские гигиенические подушки», используемые женщинами как во время регул, так и в послеродовой период. Не только столичные, но и провинциальные газеты пестрели объявлениями о продаже соответствующей текстильной продукции. «Гигиенические подушки» можно было приобрести в аптекарских магазинах. Они продавались спрессованными в пакетики по 6–12 штук, их цена составляла от 80 копеек до 2 рублей. Средства интимной гигиены могли быть вязаными, из бумажной ткани, а также из «древесной сулемовой ваты»[1108]. Ввиду экономии предлагались «дамские подушки» многоразового использования, в рекламных объявлениях подчеркивалось удобство их стирки. Родившим женщинам к «гигиеническим подушкам» рекомендовали приобретать «дамский пояс» для их поддержания. Пояс был изготовлен из «высококачественной резины», цена его варьировалась от одного до двух рублей. Наиболее распространенными были изделия доктора Фюрста, включавшие небольшой «набрюшник», к которому на особых застежках прикреплялась подушечка с сулемовой ватой. По сообщениям отечественных акушеров, в конце XIX века среди женщин высшего сословия имел распространение «регулоприемник Perioden-Taschen», состоявший из коротких сетчатых панталон, к которым был пришит резиновый мешок. Стоили они довольно дорого – от 10 рублей.

Формирование стационарного акушерства. Родильная клиника как пространство для экспериментов

В представленной главе мы не задаемся целью описать историю появления и развития родильных домов, отделений, акушерских кафедр, что составляет предмет историко-медицинских исследований. Наша основная цель – выявить основные причины появления родильных отделений, а вслед за этим понять, как за полтора столетия родильные отделения смогли стать легитимным пространством для родов, вымещая традиционную практику домашних родов. Нам важно понять, почему этот процесс протекал неравномерно и неоднозначно в различных регионах России. Мы стремимся связать развитие профессионального родовспоможения с развитием научного акушерства, акушерской клиники и стационарного родовспоможения в целом. Для нас важным было описать складывание пространства родильной клиники в XIX веке, характер взаимодействия врачей и пациенток, способы внедрения новых манипуляций с женским телом, которые меняли не только повседневность рожавших, но и в целом родильную культуру. Наконец, нам важно было установить, как вследствие переноса родов из дома в клинику менялись представления о нормах и патологиях, каковы приобретения и потери этого процесса для женщин, науки, медицинского сообщества и государства. Мы употребляем термин «родильная клиника» как наиболее общее понятие для родильного стационара (приютов, домов, убежищ), которое характеризовалось особым родовым пространством, построенным на изоляции, участии исключительно экспертного (профессионального) сообщества, особых принципах взаимодействия между пациентками и экспертами.

Впервые особый взгляд на «клинику» как новое пространство для понимания здоровья и болезни, нормы и патологии, контроля и подчинения представил французский философ, историк медицины Мишель Фуко[1109]. В своей работе «Рождение клиники» он высказалмысль, что на исходе эпохи Просвещения с развитием научной медицины в Западной Европе рождается новое пространство для лечения – «клиническое»[1110]. Исторически, по мнению Фуко, клиника – это больница, в которой организовано практическое обучение врача. Клиническое пространство превращается в место, в котором человек (пациент) становится объектом для исследования врача или студента. Анатомо-хирургический подход, основанный на практике, наблюдении, активных действиях врача, становится важнейшим в деятельности врача. Клиника создает особую систему правил поведения, которой пациент должен подчиняться и соблюдать все нормы. Клиническое пространство воплотило не только интересы пациенток (снижение смертности, внедрение новых акушерских операций, относительная безопасность)[1111] и врачей (появление практического «материала», возможность повысить собственный профессиональный авторитет), но и государства. С развитием городов встала задача особым образом организовать общественное здравоохранение. Возникла необходимость в контроле деятельности врачей (необходимость специальной подготовки, защита от шарлатанов), унификации средств лечения, контроле поведения больного, научном описании признаков тех или иных болезней. Клиническое родовспоможение стандартизировало услуги, вводило жесткие рамки норм и патологий, координируя поведение пациенток гораздо эффективнее, чем религия или право. Клиника приобретала статус оптимального места для реализации этих задач, превращаясь в важнейший инструмент биполитического контроля поведения человека[1112].

Первые родильные отделения в России появились во второй половине XVIII века. На протяжении XIX века происходило формирование стационарного акушерства, пространства родильной клиники. С развитием профессионального и прежде всего организованного акушерства родильная клиника становилась особым пространством для родов. По аналогии с народной традицией, где роженица должна была быть изолирована перед наступлением родового акта, занять периферийное, малодоступное место (баня, хлев, конюшня, сарай или особая часть дома) с присутствием исключительно повитухи (реже членов семьи), в профессиональном акушерстве таким местом должна была стать родильная клиника. На протяжении всего рассматриваемого периода профессиональное родовспоможение реализовывалось как в родильной клинике, так и в домашних условиях (разъездная акушерская помощь), которая сопровождалась приглашением на роды профессионалов (врачей, образованных повивальных бабок). Практика домашних родов оказывалась чрезвычайно устойчивой. Лишь в первое десятилетие XX века врачи стали склоняться к тому, что профессиональное родовспоможение должно реализовываться исключительно в особых условиях стационара: «С научной точки зрения весьма желательно, чтобы каждые роды, как и каждая хирургическая операция, совершалась в особых, приспособленных помещениях»[1113].

Первые родильные клиники – пространство для экспериментов

Первые родильные отделения открывались исключительно в столичных городах, являясь не самостоятельными учреждениями, а «придатками к воспитательным домам»[1114]. Открытие родильных отделений при Московском воспитательном доме (в 1764 году), при Санкт-Петербургском воспитательном доме (в 1771 году) было связано с демографическим вопросом. Ввиду высокой младенческой смертности, инфантицида, организаторы воспитательных домов, среди которых был И. И. Бецкой, посчитали целесообразным сохранять жизнь младенцев через предоставление возможности незамужним беременным женщинам «секретно» рожать при родильных отделениях с возможностью законно оставлять новорожденных, получив за это небольшую «компенсацию». По замыслу организаторов первых родильных отделений, это должно было препятствовать совершению женщинами «плодоизгнаний» или убийству матерями новорожденных. Первоначально Московский родильный дом был предназначен исключительно для «незаконно» родящих женщин. Только в 1805 году было открыто отделение для «законных» рождений, то есть для женщин, состоявших в браке. Исследователи, изучавшие историю акушерства[1115], как правило, подчеркивают, что основной причиной появления родильных клиник была забота государства о здоровье рожениц. Была ли эта причина единственной? И насколько она являлась определяющей в социальной политике государства?

Для того чтобы понимать цели появления первых родильных отделений, необходимо проанализировать, где и при каких заведениях они открывались. Вплоть до середины XIX века родильные отделения появлялись преимущественно при университетах, повивальных школах, институтах. Пациенток, поступавших в клиники, нередко называли «акушерским материалом»[1116]. Открывались родильные стационары исключительно в столичных городах, именно сюда приезжали иностранные специалисты в области акушерства, трудились первые российские врачи-акушеры. С развитием научного акушерства в первой половине XIX века и освоением этой специальности врачами-мужчинами возникало существенное противоречие практического характера. Мы уже останавливались на проблеме взаимодействия повивальных бабок и врачей-акушеров, отмечая, что первые владели практическими навыками, в то время как врачи разбирались в родовспоможении преимущественно в теории (в основным по переводным немецким книгам), не имея возможности закрепить свои знания на практике. Культура домашних родов, народное акушерство характеризовались «женским пространством» родов. Женщины отказывались от услуг профессионалов-мужчин. Сами врачи, описывая развитие научного акушерства во второй половине XVIII века, осторожно отмечали: «Общественное мнение не совсем охотно мирилось с мыслью о необходимости освидетельствования женщин мужчинами»[1117]. Родильные отделения могли стать благоприятной и фактически единственной средой для развития практических навыков врачей, для апробации их научных теорий и экспериментов, на основе которых можно было защищать свой научный авторитет и «продвигать» себя в профессии.

В связи с этим цель первых родильных домов была напрямую связана с развитием научного акушерства. Родильные дома могли стать прекрасным полигоном для развития клинического акушерства. Этот факт отмечали первые отечественные историки акушерства: «Учреждение это в первую эпоху своего существования стало служить не только лечебно-благотворительным целям, но и учебным, при том не только для повивальных бабок, но и для студентов»[1118]. Таким образом, главной целью первых акушерских клиник была подготовка образованных повитух и врачей-специалистов, а также развитие научного акушерства благодаря апробированию новых инструментов и манипуляций с женским телом. По мысли создателей, родильные отделения должны были совмещать теоретическое обучение и практику. Именно таким путем развивалась отечественная научная медицина. К примеру, в первых госпиталях, основанных Петром I, лечение сопровождалось обучением навыкам в области хирургии. Важным отличием гражданских лечебных заведений (к которым относились родильные отделения) от военных госпиталей было в том, что они содержались за счет общественных и частных пожертвований, в то время как последние – за счет государственной казны.

В 1797 году в Санкт-Петербурге по инициативе императрицы Марии Федоровны был основан Повивальный институт, а при нем родильное отделение, которое было призвано прежде всего выполнять функцию развития практических навыков у будущих повивальниц. Возможность практиковаться в своих теоретических знаниях предоставлялась и врачам-акушерам. Если в медицинских учебных заведениях отсутствовали родильные отделения, то студенты направлялись в воспитательные дома. Так, основанная в 1798 году Медико-хирургическая академия в Санкт-Петербурге наравне с другими медицинскими специальностями вела подготовку врачей в области акушерства. Первоначально студенты проходили практику в родильном отделении при Воспитательном доме[1119].

В первых родильных отделениях прослеживалась «клиентская специализация». Если при воспитательных домах родильные отделения предназначались для незамужних и бедных женщин («незаконные рождения»), то отделение при Повивальном институте – для «неимущих беременных женщин» (для «законных рождений»)[1120].

Таким образом, вплоть до середины XIX века организованное акушерство было представлено родовспомогательными заведениями при учебных заведениях и при университетских кафедрах (таблица 6), находившимися в столичных городах. В исключительных случаях родильные отделения появлялись при больницах. Первое подобное отделение было открыто при Калинкинской больнице в Санкт-Петербурге в 1822 году. Оно также было специализированным родильным заведением, так как предназначалось для «пособия при родах» женщинам, зараженным венерическими болезнями, поэтому имело неофициальное название «секретная больница»[1121].

Учитывая, что основное предназначение заведений – научение будущих врачей и повивальных бабок практическим навыкам, родильные отделения располагались при учебных заведениях и общее число мест («кроватей») было незначительным. Так, в Санкт-Петербурге к 1860‐м годам при населении в 600 тысяч человек в четырех родильных отделениях насчитывалось 125 акушерских кроватей[1122]. При Московском университете в 1806 году была открыта акушерская клиника на 4 кровати[1123]. Соответственно, число родов в подобных родильных отделениях при университетах было незначительным. В акушерской клинике при Харьковском университете за первые 6 лет существования было принято всего 6 родов[1124].

Родильные клиники становились пространством, позволявшим женщинам скрыть «незаконные рождения»[1125]. Среди рожениц был высок процент незамужних женщин, нередко оставлявших новорожденных при больницах. Последних затем передавали в воспитательные дома. К примеру, в акушерском отделении клиники акушерства и женских болезней при Императорской военно-медицинской академии в 1880‐х годах около 20 % новорожденных было отправлено в воспитательный дом.

Таблица 6. Первые родильные госпитали в XVIII – первой половине XIX века

Разнообразие форм родильных клиник во второй половине XIX – начале XX века

Новый подход к организованному родовспоможению был связан с разразившейся в 1868 году в столице больничной эпидемией, в результате которой в стационаре погибали до 20 % рожениц[1126]. Одной из причин резко возросших случаев инфицирования в родильных отделениях стало увлечение в университетской среде патологоанатомическими театрами. По возвращению от операционных столов в родильные палаты преподаватели и студенты «приносили с собой заразу, которую и передавали роженицам»[1127]. Родильные дома стали внушать страх роженицам, наблюдался отток и без того немногочисленных пациенток. Петербургская санитарная комиссия поручила специалистам выдвинуть предложения, направленные против распространения эпидемий в родильных домах. Появилась идея открытия небольших стационаров на несколько коек («маленьких, разбросанных по городу родильных приютов»)[1128]. Предполагалось, что это предупредит распространение массовых эпидемий. В Санкт-Петербурге было открыто четыре небольших родильных приюта, разместившихся первоначально в городских полицейских домах[1129]. Приюты предназначались для неимущих рожениц. Заведование приютами было поручено полицейским акушерам, трудились в них повивальные бабки, которые состояли на службе при полицейских участках (в случае привлечения женщин к суду и возможному заключению повитухи должны были осматривать подозреваемых с целью установить факт беременности). Приюты содержались преимущественно на средства общественных, частных пожертвований и сумм, выделяемых городскими органами власти. Учитывая нестабильность финансирования, численность пациенток на протяжении 1870‐х годов колебалась (таблица 7). Эксперимент с открытием небольших родильных домов дал свои результаты. Удалось существенно снизить процент материнской смертности. С 1877 года число городских приютов для неимущих в Санкт-Петербурге увеличилось до 9, что сказывалось на увеличении числа пациенток.

Таблица 7. Деятельность городских родильных приютов при полицейских домах для неимущих рожениц в Санкт-Петербурге за 1869–1881 годы

Источник: Призрение недостаточных рожениц, нуждающихся в общественной помощи. Городские родильные приюты в С.‐Петербурге в 1868–1885 гг. СПб.: Тип. Шредера, 1887. С. 9, 12–13.

С распространением учения асептики и антисептики врачи стали приводить убедительные доводы в пользу того, что самое безопасное место для деторождения – акушерская клиника. Невозможность обеспечить должный уровень асептики и антисептики в условиях домашних родов становилось основным аргументом в пользу родильных стационаров.

На протяжении XIX века выделилось несколько типов родовспомогательных учреждений в зависимости от их принадлежности: самостоятельные родильные отделения (приюты), акушерские клиники при медицинских учреждениях, родильные приюты, принадлежавшие городским (позже земским) органам власти и частные родильные приюты. Наименьшей популярностью среди женщин пользовались акушерские клиники при учебных заведениях, так как «эти учреждения имеют своей целью обучение студентов»[1130].

Возглавляли родильные отделения, как правило, именитые профессора: Д. О. Отт (родильное отделение при Повивальном институте), В. М. Рихтер (акушерская клиника при Московском университете), А. Я. Крассовский (Надеждинский родильный дом).

В начале 1880‐х годов в Санкт-Петербурге насчитывалось 20 родовспомогательных заведений, предназначенных для неимущих рожениц. К ним относились родильные дома, акушерские клиники, родильные отделения в больницах, родильные приюты города и частные (благотворительные) приюты (таблица 8)

Таблица 8. Родовспомогательные заведения Санкт-Петербурга и число рожениц, принятых в них бесплатно в 1882 году

Источник: Призрение недостаточных рожениц, нуждающихся в общественной помощи. Городские родильные приюты в С.‐Петербурге в 1868–1885 гг. СПб.: Тип. Шредера, 1887. С. 33.

К концу XIX века родильные стационары стали существенно отличаться по размерам и по характеру проводимых в них медицинских вмешательств. С одной стороны, существовали крупные родильные дома, имевшие большое количество палат, специализированные операционные, родовые комнаты, благоустроенные помещения. С другой стороны, распространение получили небольшие родильные приюты, располагавшиеся часто на съемных квартирах, состоящие из одной-двух комнат, не приспособленные для оказания операционных пособий. Если родильные дома были предназначены для патологических родов (наличие вместительной, технически оснащенной операционной), то приюты были рассчитаны исключительно на нормальный родовой процесс без осложнений и патологий.

Важным отличием этих двух типов родильных стационаров было распределение обязанностей между врачебным персоналом. В крупном родильном доме медицинские обязанности разделялись между врачами-акушерами и повивальными бабками. В данных учреждениях, как правило, функционировали повивальные школы, гинекологические отделения. В родильном приюте врачебные обязанности исполнялись одним лицом, содержалось минимальное число повивальных бабок[1131]. Были распространены «убежища» для беременных и рожениц, которые, как правило, принадлежали частным лицам и были рассчитаны на одну, реже две кровати. Законодатель строго не регламентировал число кроватей в родильных стационарах. Только в 1883 году в Санкт-Петербурге были утверждены временные правила для организации родильных приютов, согласно которым к таковым относились родовспомогательные учреждения, вмещающие от трех до шести кроватей[1132].

В проектах по дальнейшему развитию организованного родовспоможения в столице врачи предлагали сохранить различные типы родильных стационаров. Врач-акушер Г. И. Архангельский полагал, что «для правильного ведения дела» в области организованного родовспоможения в городах должны функционировать «благоустроенные родовспомогательные заведения» трех категорий[1133]. К первой он относил «центральные родильные дома», акушерские клиники, родильные отделения при городских больницах. Эти учреждения, по мысли врача, должны были специализироваться преимущественно на патологических, проблемных родах. Вторую группу должны были составить «родильные приюты, как постоянные учреждения», являвшиеся «филиалами» родильных домов и предназначавшиеся для правильных родов. Наконец, к третьей группе он относил «родильные приюты, как временные учреждения», малогабаритные, размещавшиеся в съемных квартирах для приема родов у неимущих рожениц.

На протяжении второй половины XIX века в столичных городах формировалась сеть родовспомогательных заведений, основанных на общественные и частные пожертвования. Среди получивших известность столичных заведений – Надеждинское заведение (с 1864 года, с 1904‐го имело титул «Императорское»), Мариинский родовспомогательный дом (по инициативе профессора М. И. Горвица с 1870 года), Гаванский приют (с 1876 года по инициативе великой княжны Александры Петровны), Александрийский родильный дом (1895 год, на средства лютеранского прихода св. Петра). Продолжилось открытие акушерских отделений при институтах (при Женском медицинском институте), при больницах (при Мариинской больнице для бедных, в Александринской женской больнице, при Николаевском военном госпитале[1134]).

Несмотря на то, что родильные отделения открывались вне учебных заведений, сохранялся прежний подход, состоявший в совмещении образовательной и родовспомогательной цели. При родильных госпиталях часто основывались повивальные школы. К примеру, при открытии в 1870 году Мариинского родовспомогательного дома при нем расположилась повивальная школа[1135]. Столичные клиники на всем протяжении XIX века продолжали рассматриваться врачами, докторами медицины в качестве важного пространства для сбора клинического материала и повышения собственного научного авторитета. Доктор медицины А. А. Муратов, бесплатно заведуя частным родильным приютом в Москве, признавался, что «как стационарные, так и амбулаторные больные служат материалом для моих клинических лекций»[1136].

Институциональная история клинического акушерства демонстрирует устойчивую тенденцию повышения численности пациенток. До середины XIX века численность пациенток столичных родильных отделений могла колебаться, но тренд на повышение их числа сохранялся. Эта тенденция, наметившаяся со второй половины XIX века, наблюдалась преимущественно в столичных городах. Образцовым с точки зрения архитектурной организации, технической оснащенности, работающего персонала считался родильный госпиталь при Повивальном институте в Санкт-Петербурге. Он был наиболее многочисленным по количеству пациенток родовспомогательным заведением. Число пациенток в 1890‐е годы значительно выросло, к концу XIX века дойдя до полутора тысяч (таблица 9).

Таблица 9. Численность пациенток родильного отделения при Повивальном институте в Санкт-Петербурге за 1883–1897 годы

Источник: Отт Д. Сто лет деятельности Императорского клинического повивального института (1797–1897): Ист. – медицинский очерк. СПб.: Гос. тип., 1898.

Таблица 10. Численность пациенток Мариинского родовспомогательного дома за 1870–1892 годы

Таблица 11. Стационарные и домашние роды в Москве за 1888–1895 годы

Анализ данных Мариинского родовспомогательного заведения в Санкт-Петербурге показывает, что за 20 лет численность пациенток возросла в шесть раз (таблица 10)[1137].

Менее чем за 10 лет число стационарных родов в Москве возросло в пять раз (таблица 11), к началу 1890‐х годов их число превысило число зафиксированных домашних родов, что можно считать началом существенной трансформации системы родовспоможения[1138].

К началу XX века в столице сложилась полноценная система родовспомогательных заведений. Организованное клиническое родовспоможение вытесняло домашнее акушерство. Родильные клиники из патологического и экспериментального пространства превращались в естественное пространство для родов, в том числе и нормальных. В систему столичных родовспомогательных заведений входили 4 родильных дома, 24 приюта, 11 родильных клиник и отделений при больницах, частных лечебницах и отделений при медицинских учебных заведениях[1139].

В начале XX века с развитием оперативного акушерства, учения асептики и антисептики появился термин «рациональное родовспоможение». Оно предполагало: 1) главную роль врача, акушерки должны были служить вспомогательным персоналом; 2) важность врачебного наблюдения на протяжении всего периода беременности; 3) деторождение должно осуществляться в «специально оборудованном месте»[1140]. «Правильная акушерская помощь» стала ассоциироваться с родильными клиниками – «специальными родовспомогательными учреждениями»[1141]. Домашние роды подвергались всё большей критике за невозможность организовать «правильную акушерскую помощь». В легитимации родильной клиники в качестве единственного «рационального места» для деторождения были заинтересованы и властные институты, так как клиническое пространство позволяло контролировать репродуктивное поведение населения.

К 1901 году в России насчитывалось 504 родовспомогательных заведения разного рода[1142]. В эту статистику не попадали фельдшерские участки, при которых была предусмотрена акушерская помощь и могли числиться повивальные бабки, ввиду сложности сбора данных об их деятельности. В начале XX века профессиональное (стационарное) родовспоможение было распространено крайне неравномерно. Организованное акушерство в начале XX века было связано преимущественно с городской жизнью. Родильные учреждения функционировали в губернских городах, в уездных городах и сельской местности доминировало народное акушерство. Данные различных регионов существенно отличались. В столичных и университетских городах с достаточным числом родильных клиник профессиональное акушерство приобрело легитимность в глазах населения. В Санкт-Петербурге и в Москве 56–58 % родов были стационарными. В губернских городах процент стационарного родовспоможения с трудом доходил до 10 %. В уездных городах к подобным услугам прибегали в среднем 1,2 % рожениц[1143].

Таблица 12. Число стационарных родов в России в 1901 году

Источник: Судаков И. В. Статистические данные по организации родовспомогательной помощи в России // Рейн Г. Е. Родовспоможение в России: Сборник докладов на IX Пироговском съезде. СПб.: Тип. Министерства путей сообщения, 1906. С. 57–101; 92–93.

В среднем по России в начале XX века случаи клинического родовспоможения составляли 1,8 % от всех родов. Без учета крупных городов (прежде всего Санкт-Петербурга, Москвы и Варшавы) в стране было зафиксировано 0,8 % стационарных родов (таблица 12). Процент родов с оказанием профессиональной акушерской помощи в 1901 году в 18 губерниях России составил 2,1 %[1144].

В начале XX века были реализованы попытки собрать воедино все статистические данные по числу родовспомогательных учреждений, в том числе коммерческих, принадлежавших частным лицам (таблица 13). Количество родовспомогательных учреждений в различных регионах значительно колебалось. Существование подобного рода заведений во многом зависело от позиции городских властей и от участия благотворителей, так как акушерские клиники существовали в основном за счет общественных и частных сборов. Значительное число родильных отделений было представлено в промышленно развитых регионах, так как содержателями частных родильных приютов нередко были фабриканты. Их содержатели весьма часто открывали родильные комнаты (приюты) непосредственно на своих предприятиях.

Ведомственная принадлежность родильных отделений также была различной. Значительное число родовспомогательных заведений принадлежало частным лицам (включая заведения при фабриках) и общественным организациям. На их долю приходилось около 40 % всех заведений. Остальные учреждения содержались городскими и земскими органами власти, Министерством внутренних дел, Министерством народного просвещения (при образовательных учреждениях) и Министерством путей сообщения.

На протяжении первого десятилетия XX века столичные родильные дома пользовались все большим спросом. Численность пациенток за несколько лет возрастала в два-три раза (таблица 14, с. 324). Это свидетельствовало в пользу того, что стационарное родовспоможение в столице приобретало легитимность среди женщин. Оно расценивалось как наиболее оптимальное пространство для деторождения. Заведующие городскими отделениями, содержатели частных родильных приютов сообщали о нехватке кроватей и переполненности стационаров.

Разница между тенденциями в развитии столичного родовспоможения и акушерской помощи в других регионах России была колоссальной. К 1914 году 60 % родов в Санкт-Петербурге были стационарными[1145]. По сообщениям отдельных авторов, процент стационарных родов в столице доходил до 80 %[1146]. В крупных городах России цифры существенно отличались. Если в Саратове к 1910 году, согласно медицинской статистике, четверть родов приходилась на стационарные, то в Нижнем Новгороде – более половины[1147].

Таблица 13. Список родовспомогательных заведений и повивальных школ по губерниям на 1905 год

Источник: Судаков И. В. Статистические данные по организации родовспомогательной помощи в России // Рейн Г. Е. Родовспоможение в России: Сборник докладов на IX Пироговском съезде. СПб.: Тип. Министерства путей сообщения, 1906. С. 57–101.

Таблица 14. Численность пациенток Городского родильного дома им. А. А. Абрикосовой

Источник: Отчеты родовспомогательных учреждений, находящиеся в ведении Московского городского общественного управления за 1914 г. М.: Городская тип., 1916. С. 31

К 1917 году в Санкт-Петербурге насчитывалось 19 родильных домов, акушерская помощь оказывалась в 39 учреждениях, в том числе в отделениях при больницах[1148]. В ведении Московского городского общественного управления к 1914 году состояло 10 родильных домов и приютов[1149]. Революция в практиках родовспоможения состояла в том, что клиническое акушерство стало доминировать в столичных городах. Родильная клиника из патологического пространства превращалась в единственное легальное место для родов. Однако изменения эти оставались противоречивыми: в регионах по-прежнему доминировали домашние роды и народное акушерство.

Родильные клиники в регионах России. Роль земства в развитии стационарного акушерства

Профессиональное акушерство в России, зародившееся во второй половине XVIII века, проникало в повседневную жизнь населения неравномерно, завися от территориального фактора (городская/сельская местность, столица/провинция), социально-экономических условий, устойчивости традиционного образа жизни. В то же время между столицей и провинцией были существенные различия. В Москве и Санкт-Петербурге родильные отделения открывались при образовательных учреждениях, которые специализировались на подготовке повитух или при кафедрах акушерства медицинских университетов, по причине того, что врачам нужна была клиническая база и собственная практика для продвижения научного авторитета. В большинстве провинциальных городов отсутствовали соответствующие учебные заведения. В то время как к началу XIX века в Москве и Санкт-Петербурге были открыты первые учебные заведения (повивальные школы, Повивальный институт), функционировали родильные приюты (при воспитательных домах и при Повивальном институте), был введен курс акушерства в университетах[1150], деятельность столичных ученых повитух подлежала регламентации, профессиональное акушерство в провинции фактически отсутствовало.

Начало формирования профессиональной акушерской помощи в провинции было положено в 1797 году после повсеместного введения медицинских управ в губерниях и включения в состав медицинских чинов должности акушера[1151]. Эта специализация среди врачей была крайне редка. Пациентки избегали обращения к врачам-мужчинам, предпочитая им необразованных женщин-повитух. Осознавая эти сложности, законодатели сделали ставку на продвижение профессионального акушерства за счет образованных повивальных бабок (состояли при врачебных управах, подчиняясь городовому акушеру/врачу), которые в основном работали на дому, по вызову.

Несмотря на принятые попытки стимулировать развитие профессионального акушерства в провинции в первой половине XIX века[1152], вплоть до земской и городской реформ Александра II клиническое родовспоможение в провинции не получило распространения и не рассматривалось в качестве приоритетной области в медико-социальной работе с населением. На протяжении всей первой половины XIX века профессиональное акушерство в провинциальных городах России было представлено в основном повивальными бабками, подчинявшимися городовому акушеру. Ученые повивальные бабки оставались единственными проводниками профессионального родовспоможения. Стационарное родовспоможение не только в сельской местности, но и в большинстве губернских городов отсутствовало. Это объяснялось различными факторами: неразвитостью в целом в регионах научного акушерства, которое на первых этапах было тесно связано с университетами, отсутствием у провинциальных властей средств для открытия родильных приютов, слабостью, вплоть до второй половины XIX века, благотворительных начинаний в провинции и устойчивостью традиционных способов родовспоможения.

В регионах России, где отсутствовали университеты, а значит, не было необходимости в акушерских клиниках для практических занятий, отсутствовала почва для развития клинического родовспоможения. Содержание родильных госпиталей не входило в смету государственных расходов, их существование зависело от участия общественной и частной благотворительности. Слабость благотворительных инициатив провинциального общества в первой половине XIX века препятствовала открытию родильных клиник и приютов. Ситуация стала меняться с учреждением губернских и уездных земств, которым вменялось реализовывать на местах медико-социальную политику через организацию земских больниц, поэтому стационарное акушерство в провинции стало медленно набирать обороты после проведения земской и городской реформы.

В неземских губерниях открытие родильных приютов во многом зависело от уровня промышленного развития региона, от включенности населения в благотворительную деятельность. В отличие от столичных родильных отделений (где основной целью открытия было наличие практического материала для врачей и будущих повитух), главная цель провинциальных родильных клиник – помощь при трудных (патологических) родах. Родильные отделения рассматривались как место для «ненормальных случаев, требующих хирургической помощи»[1153]. Клиническое пространство родов приравнивалось к патологическому. В связи с этим в родильные клиники направлялись исключительно женщины, у которых возникли сложности родоразрешения. Как правило, их посылали повитухи и акушеры для совершения оперативных вмешательств. К концу XIX века всё чаще клиентками родильных отделений становились женщины, имевшие осложнения после попыток самостоятельно вызвать выкидыш.

Даже в крупных городах открытие родильных отделений было сопряжено с многочисленными трудностями. Земские и городские власти стремились экономить на акушерской помощи, не относя ее к мероприятиям первостепенной важности[1154]. В родильных отделениях было незначительно число кроватей и, как следствие, малое число родовспоможений в общей статистике. К примеру, открытое Лихачевское родильное отделение при Казанской губернской земской больнице за 1875 год оказало помощь только 45 женщинам[1155].

Сложности в организации клинического родовспоможения в российских городах рассмотрим на примере Смоленска – неуниверситетского губернского города, типичного для центральных и северо-западных губерний России.

Впервые родильное отделение в губернии было открыто в 1866 году при Смоленской губернской земской больнице. Первоначально приют был открыт на 8 коек и предназначался для оказания помощи при трудных родах, а также для бедных родильниц, не имевших возможности вызвать на дом повитуху. Состоявшие при врачебной управе городские повивальные бабки были прикреплены к родильному отделению и перешли на службу в земство. Изучение отчетов отделения, а также журналов заседаний земства демонстрирует значительные проблемы с финансированием. Многократно ставился вопрос о закрытии отделения[1156]. В 1904 году дело дошло до губернатора, который наложил вето на обсуждение вопроса о закрытии стационара[1157]. Местные благотворители, благотворительные общества не участвовали в поддержке заведения. Катастрофическая ситуация с бюджетом приводила к тому, что на фоне стремительного роста обращений в родильное отделение в начале XX века коечный фонд сокращался в целях экономии средств[1158]. Острая нехватка финансирования приводила к тому, что весь штат отделения состоял из одной повивальной бабки и одного врача, который чрезвычайно редко присутствовал на родах. Акушерка обязывалась постоянно находиться при отделении. С этой целью ей было выделено место для проживания в самой больнице, рядом с палатами родильниц.

Вопрос об открытии городскими властями родильного отделения был поднят лишь в 1910‐х годах, что было связано с ростом спроса населения на профессиональную акушерскую помощь. Учитывая ограниченность финансирования, городская управа предложила малобюджетный вариант экстренной медицинской помощи при родах. В 1914 году на частной квартире акушерки А. М. Григорьевой были введены дежурства ночной и дневной акушерок, куда за «пособием» могли обратиться родильницы[1159]. Работа акушерок была приспособлена под запросы населения: существовал как прием на квартире, так и выезд акушерок на дом.

Инициаторами развития клинического родовспоможения могли выступать не только местные власти, но и профессиональные сообщества. С начала XX века врачебные сообщества в регионах всё чаще выступали в пользу расширения стационарной акушерской помощи. В 1903 году, к примеру, в Брянске был открыт родильный приют по инициативе местного общества врачей, которые инициировали благотворительный сбор средств[1160]. Врачебные сообщества нередко обвиняли повивальных бабок в том, что те якобы мешают в развитии стационарного родовспоможения, отговаривая женщин обращаться туда[1161]. Однако открытие родильных приютов в городах России затруднялось по причине отсутствия финансового обеспечения. Земства не располагали достаточными суммами, а сборы благотворительных средств были невысоки.

Вплоть до проведения земской реформы помощь при родах в селах и деревнях выражалась в абсолютном доминировании народного акушерства и в сохранении практик самопомощи женщин при родах (женщины рожали самостоятельно, без привлечения посторонних лиц). Вопрос о предоставлении организованной акушерской помощи сельскому населению не являлся актуальным для земства, по крайней мере вплоть до конца XIX века. В 1898 году, готовясь к съезду русских врачей, врач А. Г. Архангельская писала: «Рассматривая историю родовспомогательного дела в земских губерниях, мы приходим к заключению, что эта отрасль медицины не занимает видного места в общей земской деятельности»[1162].

Земская статистика, отчеты и записки земских врачей свидетельствуют о противоречивой ситуации. С одной стороны, они писали о катастрофической нехватке профессиональной акушерской помощи в сельской местности, сопровождавшейся повышением среди населения спроса на услуги образованных повивальных бабок[1163]. В этой связи земства предлагали посылать деревенских женщин для обучения акушерству, открывать повивальные школы в губернских городах. При существовании значительных проблем с финансированием земские врачи считали целесообразным делать ставку на открытие акушерских и фельдшерско-акушерских пунктов на селе. С другой стороны, те же земские врачи фиксировали нежелание сельских женщин пользоваться стационарной акушерской помощью и обращаться к ученым повивальным бабкам. Логика деревенских женщин была проста, о чем сообщали те же земские врачи:

Для нормальных родов бабка потому неудобна, что при ней все равно приходиться брать свою же повитуху для исполнения всякой черной работы при роженице. Наконец, роженицы издавна привыкли к многим приемам, которые не употребляются повивальными бабками, это опять повод бабок избегать[1164].

Осознавая тот факт, что необразованные повитухи могли быть искуснее образованных, даже известные профессора в области акушерства рекомендовали врачам с особым вниманием подходить к практикам народного родовспоможения. В частности, Г. Е. Рейн, известный врач-акушер, профессор, организатор акушерской помощи, считал, что традиционные практики родовспоможения могут быть изучены и быть полезны в профессиональном акушерстве. Он полагал, что основное преимущество народного акушерства – то, что оно основано на практике, которой так не хватает научному акушерству:

Здесь веками накоплялись наблюдения народа над процессами, повторяющимися почти ежедневно; при том наблюдения эти производились при обстановке, совершенно отличной от той, в которой собираются данные, служащие основой для научного акушерства. Таким путем создалось… акушерство экспериментальное, акушерство сравнительное, столь же важное для научного акушерства[1165].

Народное акушерство Г. Е. Рейн позволил себе называть «экспериментальным акушерством».

Земство, заботясь о собственных финансах, осознавало неэффективность внедряемых мер по организации акушерской помощи. В частности, А. Г. Архангельская сообщала, что при затратах на каждую сельскую повивальную бабку в 1890‐х годах 180–300 рублей в год она принимала за это время от 6 до 12 родов. Таким образом, получалось, что земству каждые роды обходились в приличную сумму – от 15 до 50 рублей, что было невыгодным («не оправдывало возложенные на нее ожидания»)[1166].

С конца 1880‐х годов земства стали предлагать развивать стационарное акушерство на селе за счет фельдшерско-акушерских пунктов, что делало акушерскую помощь населению менее затратной. По мысли законодателя, фельдшерицы должны были оказывать населению лечебную помощь, что считалось их основным занятием, акушерская помощь – дополнительным[1167]. Для этого на фельдшерско-акушерских пунктах размещались одна-две кровати для родов. Подготовка подобного рода специалистов – фельдшериц-повитух (позднее назывались фельдшерицы-акушерки) – проходила при губернских больницах. Предполагалось, что такие пункты должны «перевоспитывать» население, на деле доказывая все преимущества профессионального акушерства.

Чтобы понять, как была организована акушерская помощь на селе, мы подробно изучили журналы земских собраний Духовщинского уезда Смоленской губернии. К 1880 году уезд был разделен на 4 врачебных участка, только в двух из них были акушерки[1168]. Земские врачи продолжали указывать на нежелание населения пользоваться услугами профессиональных акушеров[1169]. В среднем на акушерских (фельдшерско-акушерских) пунктах акушерка за год принимала не более 20, а иногда и 10 родов. Подобная ситуация являлась одной из причин отсутствия родильных отделений при уездных земских больницах[1170]. Помимо земских акушерок в уездах трудились частнопрактикующие сельские повитухи (получившие аттестат повитух в ходе краткосрочных курсов и сдавшие экзамен). Их деятельность практически никак не регламентировалась. В то же время земством была разработана схема поощрения их труда. Сельские повитухи обращались после принятых родов к земству за выплатой им вознаграждения, которое составляло 2–5 рублей в зависимости от сложности произведенной работы[1171].

К квалифицированной помощи крестьянское население прибегало исключительно при возникновении тяжелых патологий. Случаи такого поведения демонстрировали типичные заметки из губернских газет. Крестьянка позвала деревенскую повитуху, которая, как писал автор заметки, только шептала «бессознательно молитвы» и «ничего не делала, кроме вреда», приговаривая: «Видно Богу так угодно, голубушка… Если Бог не дает – не поможет дохтур»[1172]. За акушеркой во врачебный пункт, расположенный за 10 километров, послали только на шестой день мучений родильницы. Акушерка, понимая трудность положения, вызвала доктора, заставшего «лишь охладевший труп роженицы с младенцем во чреве». Описанный на страницах провинциальной печати случай демонстрирует как нежелание крестьянок пользоваться услугами профессионалов, так и катастрофическое положение дел с доступностью профессионального родовспоможения.

Общие показатели родов, принятых профессионалами, были незначительны. Крестьянское население «неохотно» обращалось за помощью к услугам врачей и акушерок[1173]. Родовой акт рассматривался как естественный процесс, не требовавший врачебного вмешательства. Продолжали преобладать домашние роды с привлечением необразованных «бабок»[1174]. По данным статистических отчетов за 1913 год, из 96 177 беременных Смоленской губернии больничной помощью сумели воспользоваться чуть более 2000 женщин, то есть 2 % рожениц[1175].

Существенная разница между ситуацией в столичных и провинциальных городах отражалась на том, что статистика обращений населения к организованному родовспоможению была крайне низкой. В 1910‐е годы клиническое родовспоможение стало рассматриваться как важная часть медико-социальной политики государства. В 1913 году специальная комиссия при Петроградском акушерско-гинекологическом обществе заявила, что в городах услугами стационарных родильных отделений должны пользоваться более 50 % рожавших. Для реализации этой цели, по мнению членов комиссии, необходимо было на каждые 1000 человек населения иметь 0,7 кровати[1176]. Местные органы власти не располагали ресурсами для реализации столь амбициозных целей.

Частные родильные клиники

Институционализация частых родильных клиник прошла несколько этапов. Начало было положено с коммерциализацией услуг родовспоможения. У истоков этого процесса стояли образованные повивальные бабки, которые вели частную практику в городах. Закон позволял ученым повивальным бабкам, сдавшим соответствующие экзамены и подтвердившим свою квалификацию, не только выезжать на дом для оказания соответствующих услуг, но и открывать собственные «убежища».

Из автодокументальных источников, принадлежавших привилегированным слоям населения, известно, что женщины этого круга обращались к частнопрактикующим образованным повитухам[1177]. Вплоть до 1860‐х годов авторитетными профессионалами в данной области считались заграничные акушерки, но с развитием повивального образования в России и появлением ученых акушерок в провинции на смену заграничным акушеркам пришли отечественные. Изучение объявлений провинциальных газет показало, что реклама услуг профессиональных акушерок с конца 1870‐х годов стала вполне распространенной. Из текста объявлений видно, что зачастую акушерки снимали квартиры и вели практику, принимая рожениц за плату[1178]. Они специализировали на услугах секретных родов («особ же, почему-либо не желающих родить дома, может принять у себя»)[1179], а также за отдельную плату предлагали «заботу о детях»[1180]. Сложно установить, каким образом акушерки реализовывали «заботу о детях», равно и то, как законодательно регламентировался этот вопрос, насколько они были вправе определять детей в воспитательные дома или содержать их у себя. В отдельных регионах России были зафиксированы криминальные случаи с участием акушерок[1181]. К частнопрактикующим акушеркам за помощью обращались преимущественно незамужние женщины с целью сокрытия самого факта родов.

Вслед за частнопрактикующими повивальными бабками, выезжавшими на дом или предлагавшими принять роды в своей квартире, с 1870‐х годов стали появляться частные акушерские клиники, родильные приюты и убежища. Этот процесс был связан с развитием научного акушерства, проникновением мужчин в акушерскую специализацию и получением ими соответствующей квалификации. Частные клиники подчинялись («состояли под надзором») Врачебному управлению. Согласно Врачебному уставу, частные лечебницы должны были предоставлять ежегодные отчеты о своей деятельности во врачебное управление.

Первые частные родильные приюты характеризовались непостоянством деятельности. Нередко основанные частными лицами приюты могли переходить к городским властям. В частности, в 1876 году доктор А. Ф. Петров, приехав на службу в Екатеринбург, открыл небольшой родильный приют в квартире акушерки. Через год город взял содержание приюта на свой счет, а в 1884 году приобрел для него специальное здание[1182].

Одной из первых частных акушерских лечебниц стала лечебница доктора медицины и акушера Варнавы Алексеевича Добронравова «для страдающих женскими болезнями и беременных», открытая в 1880 году. В описании причин содержатель в основном перечисляет причины финансового характера: «Из приезжающих… иногородних больных не все обладают средствами, чтобы… пользоваться комфортабельной гостиницей, и лучшими врачебными советами»[1183]. Хоть В. А. Добронравов и ссылается на перенятый им опыт организации подобных клиник за границей, во многом принципы первых частных клиник, принадлежавших врачам, не отличались от подобных заведений, содержательницами которых были повивальные бабки. Акушерская лечебница размещалась непосредственно в доме врача, где для оперативных целей была выделена и специальным образом обустроена отдельная комната.

К началу XX века прием частных врачей-акушеров пользовался высоким спросом в крупных городах. Только в одной столице частный прием вели свыше 120 врачей-акушеров[1184].

Принцип поступления пациенток был схож с поступлением в казенные родильные дома. Женщины предоставляли о себе сведения (имя, «законные виды на жительство»). В том случае, если пациентка намеревалась сохранить «секретность» своего поступления, она вкладывала записку со своими данными в запечатанный конверт. Владелец клиники выдавал расписку с обязательством вернуть конверт.

В организации частной клиники было немало отличий от казенных родильных отделений. Несомненным преимуществом была возможность неограниченное время оставаться в клинике. Пациенток размещали в отдельной комнате. В частной клинике не было ограничения по сроку пребывания. Между содержателем клиники и пациентками заключался договор. При желании пациенток их могли свободно посещать родственники и знакомые.

Плата за пребывание могла существенно колебаться. Минимальная стоимость содержания в частных родильных приютах (в отдельной палате) составляла 15 рублей в сутки, однако чаще всего оплата определялась «по взаимному соглашению с учредителем»[1185]. В клинике В. А. Добронравова плата зависела от рода предоставления услуг, но не могла быть меньше 100 рублей в месяц. За 10–14 дней проведения в частной клинике беременные в среднем платили 100 рублей, за месяц – 150. Лечебница предоставляла услуги резервирования места в случае внезапного наступления родов. Такая услуга стоила 25 рублей. В частной клинике доктора В. А. Бродского стоимость одного дня в общей палате составляла 10 рублей, в палате на 2 кровати – 25 рублей. Если пациентка выбирала отдельную комнату, то ей необходимо было заплатить от 50 до 100 рублей в зависимости от условий и времени пребывания. За оперативное вмешательство требовалось вносить отдельную плату по соглашению с владельцем клиники[1186]. В столичных частных родовспомогательных заведениях плата за роды и шестидневное содержание доходила до 50–60 рублей[1187].

Так же, как и повивальные бабки, содержатели частных лечебниц предоставляли услуги содержания (брали детей «на присмотр»[1188]) и определения дальнейшей судьбы новорожденных. Ребенка можно было оставить на содержание, что стоило 450–600 рублей в год. Это внушительная сумма, равная годовому жалованью врача. Передача на содержание ребенка осуществлялась через подписание «письменных условий» в присутствии одного поручителя, а также при предоставлении расписки об исправном перечислении платы. Если мать не забирала ребенка и не просила взять его на содержание, младенец передавался в воспитательный дом.

Нередко при частных родильных отделениях располагался штат кормилиц, услугами которых могли воспользоваться женщины. В рекламном объявлении смоленской акушерки М. А. Богдановской-Лукиной читаем: «Имеет комнаты для беременных рожениц и родильниц со всеми удобствами, а также доставляет и кормилиц»[1189].

В частных клиниках, как правило, предлагались услуги не только родовспоможения, но и гинекологического лечения. Спрос на частные родильные клиники был обусловлен возможностью производства искусственного выкидыша, что нередко называлось «открыть задержавшиеся регулы»[1190]. Существенным аргументом в пользу частных клиник была повышенная анонимность принятия пациенток. Особенно это было важным в случае принятия «секретных родов». В этой связи услуги «секретных родов» были чрезвычайно популярны в частной практике акушерок («Акушерка Клюквина в Вязьме предлагает помещение и уход за женщинами, приезжающими за советами к докторам, а также принимает секретных рожениц и заботу о детях»[1191]).

Частные клиники, как правило, были небольшими. Они включали несколько палат, родильную комнату и операционную. Однако встречались родовспомогательные отделения внушительных размеров. Открытое в 1907 году родовспомогательное заведение доктора В. А. Бродского в Москве находилось в отдельном здании и состояло из 18 комнат[1192]. С внедрением правил асептики и антисептики к родильной комнате стали относиться с особым вниманием. Ее стремились изолировать от обычных палат, в том числе для того, чтобы женщины не слышали криков рожавшей. Содержатели частных лечебниц особенно внимательно подходили к вопросам гигиены: регулярные проветривания, ежегодные ремонты родильной комнаты (белили, оклеивали новыми обоями), ежедневная «пульверизация комнаты» и мебели, находившейся в ней (как правило, раствором карболовой кислоты, душистого тимоля)[1193].

К началу XX века в России насчитывалось около 40 % родовспомогательных заведений, открытых на частные и общественные средства (в том числе благотворительные)[1194]. К исключительно частным заведениям, ориентированным на коммерческую деятельность (принадлежали врачам и повивальным бабкам), относилось 98 родильных учреждений (без учета данных по Москве и Московской губернии), что составляло 29 % всех родовспомогательных заведений (осуществлялись самостоятельные подсчеты по статистическим данным родильных отделений и врачебной статистики, приведенным в трудах И. В. Судакова)[1195]. В таких городах, как Варшава, Одесса, а также в Киевской губернии частные родильные приюты были особенно распространены.

На всем протяжении XIX века устойчивую популярность имели недорогие «убежища» для беременных и рожениц, содержавшиеся повивальными бабками. Значительное их число было зафиксировано в таких городах, как Санкт-Петербург, Варшава, Одесса, а также в Казанской губернии. «Убежища» были рассчитаны на одну, реже две кровати. Они были уникальны в том отношении, что содержательницами выступали женщины. Подобное положение дел вызывало критику со стороны врачей-мужчин, которые призывали законодательно запретить женщинам быть владелицами «убежищ»[1196]. Их основным аргументом был непрофессионализм повивальниц, хотя это противостояние скорее отражало конкурентную борьбу за профессиональный авторитет и автономность между врачами и повивальными бабками.

Вторую группу частных родильных приютов и лечебниц составляли благотворительные заведения, открытые на частные или общественные пожертвования (без поддержки городских властей) с целью предоставления помощи неимущим слоям населения.

Подобные учреждения стали возникать с 1880‐х годов как в столице, так и в провинциальных городах. В начале 1880‐х годов в Санкт-Петербурге числилось 4 родовспомогательных заведения благотворителей, куда принимались неимущие роженицы: акушерская клиника баронета Виллие, родильные приюты Гринвальда, Охтенский, Гаванский[1197].

Основателями частных приютов были состоятельные семьи, купцы и фабриканты. С инициативой открытия часто выступали женщины (жены, дочери) или мужчины в память о своих женах или дочерях. В таком случае благотворительное заведение получало именной статус основателя или человека, в честь которого оно открывалось. Благотворительная деятельность в области родовспоможения нередко была связана с личным опытом субъекта (гибель жены во время родов, лечение от гинекологических недугов, сложные роды и проч.). В 1885 году, к примеру, по инициативе купеческой семьи (прежде всего Софьи Дмитриевны Думновой, жены купца 1‐й гильдии Владимира Васильевича Думнова) в Москве была основана женская лечебница с гинекологическим и родильным отделениями. Организация лечебницы была поручена доктору медицины А. А. Муратову, пациенткой которого являлась С. Д. Думнова[1198]. Цель заведения состояла в оказании акушерской и гинекологической помощи «неимущим пациенткам». Однако для того, чтобы лечебница имела постоянный доход, в ней принимали также женщин за плату, которая полностью направлялась на поддержание работы самого заведения.

Распространенной была практика посмертного открытия родильных приютов. Состоятельные люди в завещании определяли сумму и тип лечебного заведения. Так, крупный московский купец, меценат Гаврила Гаврилович Солодовников в завещании распорядился выделить 1 миллион рублей из его наследства на строительство родильного приюта в Серпухове, который был открыт в 1907 году и получил наименование «родильный приют имени Г. Г. Солодовникова». Схожей оказалась история открытия родовспомогательного заведения с классами для обучения повивальных бабок в Костроме на средства по завещанию купца и фабриканта Ф. В. Чижова.

Благотворители нередко выделяли внушительные суммы для строительства новых зданий и благоустройства акушерских и гинекологических отделений. Как правило, инициаторами выступали жены и дочери обеспеченных промышленников и купцов. Елизавета Васильевна Пасхалова, дочь крупного суконного фабриканта Василия Носова, в 1880‐х годах выделила средства на строительство новой благоустроенной акушерской клиники при Московском университете[1199]. При нем же была открыта новая гинекологическая клиника на средства фабриканта Т. С. Морозова по инициативе его жены Марии Федоровны Морозовой[1200]. Особое отношение к сфере репродуктивного здоровья было вызвано личными драмами, связанными со смертью малолетних детей.

Благотворительные родовспомогательные заведения открывались при обществах врачей, при различных приютах помощи для бедных, при городских и земских больницах. К примеру, в 1880‐е годы среди благотворителей Смоленска возникла идея систематизировать медицинскую помощь роженицам. В 1888 году по инициативе вольнопрактикующего врача В. А. Чудовского при Смоленском благотворительном обществе был открыт родильный приют для бедных рожениц[1201]. В попечительный совет вошли известные в губернии дамы – жена губернатора Е. П. Сосновская и княгиня Е. И. Суворова-Рымникова[1202]. Заведующей приютом стала старшая городская акушерка В. И. Лебедева[1203]. Система оказания помощи роженицам была организована так, что за услуги врачей пациентки должны были платить (от 50 копеек до 1 рубля за каждый день пребывания в лечебнице), после чего эти расходы им возмещало благотворительное общество. Приют был доступен для законных и незаконных рождений, преимуществом пользовались незамужние, по мнению организаторов – наименее защищенный слой родильниц. Отчеты свидетельствуют о том, что за «пособием» обращались представительницы различных сословий и классов, многие оставляли детей в отделении – они позже направлялись в детские приюты или отдавались в семьи. Несмотря на авторитетный попечительский совет, приют ежегодно терпел недофинансирование, его многократно переносили в разные части города, зачастую акушерки работали в нем без оплаты. Просуществовав 6 лет, в 1894 году приют был закрыт.

Среди благотворительной общественности Смоленска в 1910‐е годы возникла идея оказания адресной помощи родильницам. Индивидуальный подход в призрении бедных родильниц состоял в том, что женщины накануне или после родов могли обратиться в благотворительное общество Смоленска с письменной просьбой выделить средства для оплаты услуг акушера. Женщинам предоставлялась возможность самостоятельно определить место родов (дом или больница), выбрать акушерку или врача. Согласно отчетам, в 1914 году на роды благотворительным обществом было выделено 1025 рублей (136 женщин обратилось за помощью), в то время как на лечение от разного вида заболеваний всего 728 рублей, что говорит в пользу востребованности этой статьи социальной помощи в обществе[1204].

Смоленские благотворители, активно поддержавшие развитие народного, гимназического образования, жертвуя средства в пользу социальных низов, открывая на свои средства детские приюты, не проявляли особых инициатив в оказании родовспомогательной помощи. Единственный благотворитель, известный в губернии предприниматель С. А. Барышников на свои средства содержал в селе Николо-Погорелом врачебный пункт, где была открыта должность акушерки[1205].

Статистический анализ данных по всем родовспомогательным заведениям в России, открытым к началу XX века, показал, что наибольшее число родильных клиник находилось в городах с сильным купеческим сословием и с развитым фабричным производством. Крупные фабриканты на собственные средства открывали родильные приюты (нередко при фабриках), жертвовали значительные суммы капиталов на открытие родовспомогательных заведений. При промышленных предприятиях насчитывалось 112 учреждений, что составляло около 22 % родильных заведений в России[1206]. Как правило, это были небольшие комнаты на несколько кроватей, функционировавшие при фабричных больницах. Одним из крупнейших, прекрасно оснащенных учреждений подобного типа был родильный приют Путиловского завода в Санкт-Петербурге, документация по которому сохранилась в ЦГИА СПб. Значительное число частных благотворительных родовспомогательных заведений, не считая столичных городов, было открыто в Костромской, Киевской, Владимирской, Казанской губерниях, что свидетельствовало о состоятельности населения и развитом филантропическом движении.

Антропология родильной клиники

Главным признаком формирующегося на протяжении XIX века профессионального акушерства было оказание услуг родовспоможения людьми, имевшими особую институциализированную (научную) подготовку. Проводниками профессионального акушерства выступали врачи-акушеры и обученные повивальные бабки. В первой половине XIX века их деятельность, как правило, проходила на дому. Однако с развитием научного акушерства, медикализацией родовспоможения, ростом числа хирургических вмешательств стало развиваться и клиническое родовспоможение. Стационарное родовспоможение первоначально выступало в качестве полигона для развития практических навыков будущих повивальных бабок и врачей-акушеров. Именно этим объяснялся факт открытия первых родильных учреждений при учебных заведениях. Вплоть до середины XIX века на стационары смотрели преимущественно как место для патологических родов.

К концу XIX века в результате развития научной медицины, акушерской теории и практики, процесса медикализации повседневной жизни беременных формировалась новая модель родовспоможения. С развитием стационарного родовспоможения формировалось особое пространство родильной клиники. Основные принципы клинического пространства родов – изоляция рожениц, превращение их в пациенток (позднее – «больных»), взаимодействие с экспертными системами в лице профессиональных врачей-акушеров, повивальных бабок, позднее акушерок. Стационары стали рассматриваться в качестве легитимного места для родовспоможения. Клиническое родовспоможение по своим признакам приближалось к тому, что сегодня относят к технократической модели родов. По мнению американских историков, социальных и культурных антропологов, технократическая модель родов – продукт легитимации клинического родовспоможения[1207]. С одной стороны, утверждавшаяся технократическая модель родов создавала преимущества: снижение материнской и младенческой смертности, предоставление оперативной помощи в случае затруднения родового процесса, обезболивание родовой деятельности, профессиональный уход, новые медицинские технологии и инструменты. Но эта модель имела свои издержки, связанные прежде всего с тем, что происходил процесс патологизации родовой деятельности, женщина рассматривалась в качестве объекта для врачебных манипуляций, «рожающей машины», ребенок воспринимался как продукт, а больница – как фабрика; стандартизировались процедуры, а эмоциональное состояние роженицы игнорировалось; экспертное сообщество полностью доминировало над областью родоразрешения, обесценивая особый женский опыт. Для выстраивания в современных условиях холистической (целостной) модели родовспоможения, в которой роды рассматриваются в качестве естественного здорового процесса, женщина выступает активной участницей, ее эмоциональному состоянию уделяется значительное внимание, но в то же время используются современные медицинские технологии, важно понимать, каким образом одна модель сменялась другой, что при этом теряли и что приобретали женщины.

Цель представленной главы – рассмотреть с антропологического ракурса особенности организации пространства первых родильных клиник, его эволюцию, процесс медикализации родовспоможения, превращения рожениц из активных участниц родового процесса в объект для врачебных манипуляций. Нам важно установить, каким образом разрушалась модель естественных родов и утверждалась биомедицинская, технократическая модель, что приобрели и что потеряли женщины в этом процессе. Очевидно, что возникавшие родовспомогательные заведения существенно отличались по масштабам, оснащению, организации, составу участников и проводимым медицинским вмешательствам. Понимая этот факт, мы стремились, основываясь на отчетах различных медицинских заведений, рассмотреть принципы организации как образцовых родильных клиник (Императорского клинического повивального института, Петроградского родовспомогательного заведения и др.), так и небольших родильных приютов и «убежищ».

Организация клинического пространства и материального быта

В императорской России к началу XX века сложились основные принципы организации родильной клиники. Несмотря на существование различных типов родильных отделений, образцом для многих заведений считался родильный госпиталь Императорского клинического повивального института. В той или иной степени родовспомогательные заведения в регионах стремились следовать заданным образцам, хотя в абсолютном большинстве случаев они были недостижимы ввиду требуемых значительных затрат.

К организации клинического пространства крупнейших госпиталей подходили с особым вниманием, о чем свидетельствует совместное участие в разработке архитектурных планов ведущих архитекторов и врачей. К примеру, в проектировании нового здания Императорского клинического повивального института в начале XX века принимал участие титулованный профессор Д. О. Отт, его идеи воплощал профессор архитектуры Л. Н. Бенуа[1208]. Акушерская клиника при Императорской военно-медицинской академии была построена по проекту академика Г. Е. Рейна.

Родильные дома, в отличие от приютов, убежищ и родильных отделений больниц, являлись массивными зданиями со значительным числом палат, операционными, смотровыми, дезинфекционными, дежурными комнатами, многочисленными дополнительными постройками. Планировка основного здания имела традиционные черты, характеризовавшие больничное пространство: широкий длинный коридор с палатами.

Важными принципами клинического пространства были изоляция и сегрегация пациенток. Вне зависимости от размеров родильной клиники в ней существовали как минимум два отделения: родильное и послеродовое. Первоначально сегрегация пациенток подразумевала разделение на «секретных» (незамужние женщины, чья беременность относилась к разряду «незаконной»), желавших сохранить в тайне факт родоразрешения, и «законных» (состоявших в браке). Их палаты располагались в различных концах здания. Один из первых проектов изоляции рожениц по принципу семейного положения был разработан в 1808 году врачом-акушером С. А. Громовым[1209]. С внедрением правил асептики и антисептики раздельное размещение предполагалось для здоровых и инфицированных женщин. Отделение для инфицированных рожениц могло называться по-разному: «септическое», «изоляционное», «лазарет», «для инфицированных», «заразное», «сомнительное». В него определяли женщин, поступавших с явно выраженным септическим процессом или с высокой температурой. Принцип изоляции пациенток стал выражаться в запрете родственникам посещать палату родильного отделения. В дальнейшем этот принцип распространится на все отделения родильной клиники.

Операционные. С развитием акушерской науки, применением всё большего числа хирургических операций важным преимуществом клинического родовспоможения стали широкие возможности использования оперативного вмешательства в случае возникновения патологии. Операционные стали ключевым преимуществом клинического родовспоможения и символом авторитета врача перед домашними повивальницами. К началу XX века в большинстве родильных отделений имелись операционные, что было связано с развитием акушерской науки и практики в области хирургических вмешательств. Родовой акт патологизировался, и возрастало число применяемых оперативных вмешательств, что иллюстрируют статистические данные родильных отделений. Операционная становилась аксиологическим центром родильной клиники. К ее организации предъявлялось все больше требований. Профессор Д. О. Отт в своих учебных изданиях подробно описывал, каким образом должна быть устроена операционная[1210], уделив особое внимание архитектурным решениям, технологии и качеству родильных кресел, освещению, мебели, расположению хирургических инструментов.

В крупных родильных клиниках, как правило, располагались две операционные – большая и малая. В университетских родильных клиниках к операционным предъявлялся особый подход, так как они занимали важное место в практическом образовании будущих врачей. Оперируемая пациентка рассматривалась в этом случае в качестве особого объекта, над которым не только совершались определенные действия, ее тело становилось предметом для обучения, своеобразным «живым фантомом». В связи с этим конструкции операционных при университетских клиниках были однотипными, напоминавшими амфитеатр со специальными местами для зрителей-слушателей[1211]. Интересным образом было сконструировано пространство в операционной акушерской клиники Императорской военно-медицинской академии и родильного госпиталя Повивального института в Санкт-Петербурге. В центре круглой операционной находился стеклянный павильон, буквально на уровне второго этажа размещались несколько ярусов для зрителей, рассчитанных на 60 человек[1212]. Приходившие студенты превращались в зрителей, которым выдавали бинокли. Оперируемая пациентка находилась в экстремальном положении. За производимыми над ней манипуляциями могли наблюдать до 100 человек, включая врачебный персонал. Для лучшего освещения профессор Отт разработал специальный шлем с лампочкой для врача, получивший название «лобная лампа»[1213]. Поведение врачей на операциях не всегда соответствовало современным стандартам. К примеру, врач вполне мог оперировать «с сигарой в руках»[1214].

Центральное место в операционной занимал родильный стол или вариации родильного кресла. На всем протяжении XIX века акушеры предлагали различные варианты родильных кресел (кровати, стола), которые становились неотъемлемым атрибутом родильной клиники. Врачи экспериментировали с разработкой операционного стола наиболее удобного не для пациенток, а для медицинского персонала.

При проведении полостных операций роженицу размещали на операционном столе. При иных вмешательствах она помещалась в родильное кресло, которое могло двигаться вверх и вниз с целью изменения положения роженицы относительно горизонта. Образцовым считался металлический операционный стол, который располагался на оси и мог поворачиваться на 360 градусов, а также менять наклон[1215]. Акушеры и гинекологи «соревновались» в изобретении оптимального операционного кресла (кровати), а также средств, фиксировавших положение тела роженицы для максимально удобной работы врача. Распространение получили приспособления профессора акушерства и гинекологии Д. О. Отта. Вместо металлических операционных кроватей он сконструировал более дешевый деревянный вариант операционного гинекологического кресла, который оценивался в 30 рублей[1216]. Он был устроен таким образом, что пациентку можно было фиксировать в различном положении (даже вниз головой) и проводить над ней всевозможные медицинские манипуляции. Для удобной фиксации ног пациенток врач предлагал специальные приспособления, которые получили название «ногодержатели Отта». При отсутствии у врача предлагаемой конструкции Д. О. Отт предлагал вариант простого ногодержателя, сделанного из подручных материалов (платков, бинтов и проч.). При помощи этого изобретения нижняя часть тела женщины была полностью обездвижена, что давало возможность врачу свободно проводить медицинские процедуры. Все новые изобретения закрепляли подчиненное положение женского тела в формирующейся технократической модели родов.

Врачей не волновал вопрос, как будет выглядеть пациентка в условиях коллективного оперативного вмешательства и наблюдения, моральная сторона вопроса была второстепенной. На картинках учебников по гинекологии и акушерству начиная с последней трети XIX века детально изображались различные позы оперируемых и осматриваемых пациенток, во многом напоминающие тела на средневековых конструкциях для пыток[1217]. Женщина рассматривалась исключительно в качестве объекта медицинского вмешательства, врачи полностью контролировали ее тело.

В небольших родильных приютах с ограниченным финансированием операционные могли вовсе отсутствовать. При необходимости проведения оперативных вмешательств в операционную превращалась палата роженицы.

В начале XX века в столичных родильных клиниках стали появляться рентгеновские кабинеты и диагностические лаборатории. Рентгеновские снимки становились важным средством при назначении операций и корректировке методов акушерской помощи.

Палаты. Первоначально родильные дома, предназначенные для бедных рожениц, содержали большие палаты (дородовые и послеродовые), рассчитанные на 6–12 пациенток. Но со временем стали появляться одиночные палаты, за размещение в которых необходимо было вносить повышенную плату. Одиночные палаты также ранжировались в зависимости от организации пространства и уровня комфорта. В ряде палат была предусмотрена дополнительная кровать для родственников, которые могли находиться вместе роженицей или родильницей. Появление таких палат свидетельствовало в пользу того, что с последней трети XIX века услугами родильных домов стали пользоваться обеспеченные клиентки. Клиническое пространство приобретало легитимность в восприятии широких слоев городского населения.

В оснащении родильных клиник не было жестких стандартов. В XIX веке пространство родильной клиники только зарождалось. Врачи были свободны в реализации своих предпочтений при организации родильных госпиталей, часто экспериментируя. Это касалось мебели, в особенности кроватей для рожениц и операционных столов. В Императорском клиническом повивальном институте использовались экспериментальные кровати, разработанные Д. О. Оттом. Он считал, что в работе акушера и гинеколога важнейшее место занимает правильное освещение. По его проекту к спинкам кроватей (ножной части) были прикреплены лампы. Кровати для рожениц несколько отличались от других больничных кроватей тем, что были выше. Предлагались различные варианты для большей устойчивости кроватей для рожениц. В частности, кровати снабжались колесиками только в головной части, в ножной части к ножкам кроватей прикреплялись резиновые вставки. В более простых родильных приютах использовались обычные железные кровати, на которых лежали белые полотняные мешки, набитые сеном или соломой. Использовали также кровати, сконструированные профессором Н. В. Ястребовым. Этот образец отличался тем, что кровать могла разделяться на две части, в результате чего легко «из простой постели превращалась в поперечную»[1218].

С развитием учения в области гигиены в родовспомогательных заведениях стали появляться ванные комнаты. Дезинфекции рожениц начали уделять особое внимание. Палаты родильной клиники непременно были снабжены умывальниками с холодной и горячей водой. В благоустроенных родильных домах в каждой палате за специальной драпировкой размещалось биде. В начале XX века все родильные клиники были снабжены помещениями для стерилизации инструментов, использовался автоклав.

Традиционную обстановку родильных палат составляли столик (ночной или письменный), стулья, шкаф, иногда кресло и кушетка. На окнах могли висеть занавески, это придавало палате ощущение домашнего уюта. В больших родильных домах на дверях палат размещались рамочки, куда помещались фамилии пациенток. В правом верхнем углу, по аналогии с «красным углом» в крестьянских избах, размещалась икона, обычно с изображением Богородицы.

Послеродовые палаты располагались в особом отделении. Они могли быть общими (вмещали до 10–12 кроватей) и одиночными. В первой половине XIX века не было жестких стандартов относительно совместного или раздельного содержания матери с новорожденным. Как правило, новорожденные размещались в отдельном помещении – «детской». В комнате располагалось несколько десятков детских кроваток. В некоторых родильных домах в «детских» использовались красные занавески. Считалось, что занавески именно этого цвета имели благоприятное действие на кожу новорожденных[1219]. С помощью акушерок или прислуги детей 5–7 раз в день доставляли матерям для кормления. С развитием идеалов материнской заботы в XIX веке грудному вскармливанию стали придавать большее значение. В родильных клиниках дежурные акушерки всегда присутствовали при вскармливании новорожденных, обучая кормлению перворожениц[1220].

Для удобства идентификации новорожденных стали использовать детские браслеты, которые соответствовали идентификационному листку матери. Они крепились на ручку ребенка вскоре после рождения. На браслетах, как правило, указывался номер ребенка, такой же номер располагался на кровати матери новорожденного. В некоторых отделениях использовались медальоны, которые крепились к кроваткам новорожденных. С формированием концепта «сознательного материнства», защищавшего принципы тесного контакта матери и новорожденного, рядом с кроватью родильницы стали появляться детские кроватки. Совместное содержание матери и ребенка было также выгодно в финансовом отношении. Родильной клинике удавалось сэкономить средства, которые прежде шли на содержание сиделок и дополнительных акушерок.

С конца XIX века особое внимание стали обращать на детей, рожденных раньше срока. В медицинской литературе их называли «недоноски». В крупных родильных домах для них устраивали отдельные комнаты с грелками. В распоряжении столичных родильных клиниках появились специальные аппараты для выхаживания «недоносков», которые символично напоминали деревенскую печь, куда крестьянки помещали рожденных раньше срока младенцев, поэтому такая практика в ряде местностей называлась «припекание». В Императорском клиническом повивальном институте специальные грелки для «недоносков» доктора Лиона располагались в палатах[1221]. Эти технические приспособления создавали необходимую температуру для поддержания жизнедеятельности недоношенных младенцев.

Ориентация родильных домов на образовательную цель (обучение будущих врачей) оказывала влияние на организацию пространства. При крупных родильных домах располагались ассистентские, кабинет профессора, квартиры для медицинского персонала. Многие родильные дома имели учебные классы, где обучали студентов медицинских факультетов и повивальных бабок. Частым явлением было проектирование при родильных домах и отделениях квартир врачей, акушерок, обслуживающего персонала, что было связано с необходимостью их экстренного присутствия на родах.

Родильные госпитали, имевшие несколько этажей, стали оснащаться лифтами («подъемные машины», «подъемные платформы»)[1222], которые решали проблему транспортировки пациенток из одного отделения в другое.

Среди помещений первых родильных домов XIX веке были как вполне привычные для современных рожениц (приемные, смотровые, палаты, операционные, буфеты, уборные), так и нетипичные для нынешних больниц. В ряде родильных клиник были устроены специальные крестильные комнаты («крещальни») для младенцев, где могли присутствовать приглашенные на крестины гости. В крупных стационарах могли находиться курительные комнаты, оборудованные креслами, классными досками и даже фантомами. Предполагалось, что именно там между медицинским персоналом обсуждались наиболее интересные врачебные случаи («эта комната представляется излюбленным местом, где зачастую обсуждаются наблюдавшиеся интересные случаи»[1223]). В столичных родильных домах могли существовать дополнительные помещения, что было связано с различными экспериментальными методами лечения. В Императорском клиническом повивальном институте, к примеру, были водолечебница, грязелечебница, кабинет для лечения светом, кабинет для лечения массажем, кабинет для газолечения.

Провинциальные родильные отделения, если таковые вообще были, разительно отличались от столичных больниц, что было связано с ограниченностью средств у городских и земских властей. С 1870‐х годов в связи с распространением случаев инфицирования в крупных родильных домах стали появляться небольшие родильные приюты. Они не имели собственного помещения, размещаясь на каком-либо этаже (или части этажа) больницы или даже на съемной квартире, были рассчитаны на 2–5 кроватей[1224]. Во многих провинциальных отделениях невозможно было соблюдать принцип изоляции инфицированных женщин в связи с отсутствием достаточных помещений[1225]. Врачи писали об антисанитарных условиях, существовавших в отделениях: тесноте, отсутствии полноценной операционной, послеродовых палат, приспособленных клозетов[1226].

С конца XIX века начали исчезать отделения, предназначавшиеся для «секретных» рожениц. Это было связано с тем, что количество замужних пациенток стало превышать число незамужних. Кроме того, в обществе наблюдалось более терпимое отношение к внебрачным беременностям.

С развитием стационарного акушерства повышались требования к организации родильных приютов. К 1910‐м годам оформились определенные стандарты относительно таких учреждений, которые закрепляли основные принципы организации клинического пространства родов. Согласно предписаниям, любой, даже самый небольшой, родильный приют на несколько коек должен был иметь следующие отделения: «смотровую и ванную», родильную палату, операционную, палаты для послеродовых, палату для изоляции, служебные помещения[1227]. Предусматривались некоторые принципы в организации пространства. Так, палаты должны были приходиться на солнечную сторону, операционная – выходить на северо-восток, требовалось наличие двух выходов, раздельное размещение палат для беременных и родильниц. В ряде родильных приютов послеродовые палаты стали разделяться. Полагалось, что женщинам, которые выдержали «большие операции» (к таковым прежде всего относили кесарево сечение), «пребывание в общей родильне было бы тягостно», а значит, для них должны быть выделены специальные палаты[1228]. Символом родильных отделений стал зеленый фонарь. Именно он размещался над входом с той целью, чтобы в ночное время роженицы могли без труда обнаружить его местоположение[1229].

Пациентки родильной клиники: социальный состав, причины обращения

На протяжении XIX – начала XX века состав пациенток родильных отделений претерпел существенные изменения. Вплоть до последней трети XIX века родильная клиника ассоциировалась преимущественно с патологическими родами. Существенной причиной обращения в стационар являлась возможность получения более квалифицированной помощи после невозможности родить «силами природы». Оперативное акушерство становилось абсолютным преимуществом клинического родовспоможения. Зачастую в стационар поступали женщины со «срочными родами» (внезапными или с началом потуг), с серьезными осложнениями. По данным родильного отделения Московского воспитательного дома, около 84 % рожениц в 1887 году поступали с «вполне развившимся ходом родов»[1230]. В медицинских отчетах нередко сообщалось о доставленных женщинах, «измученных продолжительными родами, требующих оперативной помощи»[1231]. Врачи родильных клиник сообщали, что зачастую их клиентками становились крестьянские женщины, которые на протяжении длительного срока не могли самостоятельно родить, в связи с чем по настоянию сельских повитух их везли в городскую лечебницу. Врач одной из московских акушерских лечебниц в отчете писал: «Из деревень везут в город почти исключительно тех рожениц, над которыми много и бесполезно потрудились деревенские повитухи. И когда повитухи, истощив свой скудный запас акушерских сведений, отказывались от измученной роженицы, тогда только эту несчастную везли в город»[1232]. Этим объяснялось то, что пространство родильных клиник, в особенности в провинциальных городах, где население предпочитало домашние роды, являлось патологическим.

В качестве примера можно привести описание родового процесса прибывшей в родильное отделение женщины, рожавшей уже в пятый раз: «25 января, в 9 часов утра поступила роженица, 32 лет. Околоплодный пузырь прорван бабкой 23 января на дому до прибытия, матка открыта на 1,5 пальца, плод в I затылочном положении. Найдено: t=38,8, живот сильно вздут и чувствителен, отек легких. Рвота постоянная. Несмотря на возбуждающие, роженица через 13 часов после поступления умерла, не разрешившись»[1233]. Прошло двое суток с начала родов, прежде чем женщина обратилась за профессиональной врачебной помощью.

Еще один типичный случай поступления роженицы в родильное отделение (Костромская губерния):

Почувствовав время родов, к ней позвали баушку-повитуху. Долго билась с ней повитуха, наконец, отказалась и ушла; тогда пригласили другую старуху-повойку из соседней деревни. Эта оказалась энергичнее первой и прям взялась за свои обычные приемы… Она стащила бабу на полати и повесила с полатей вниз головой, привязав ее за ноги! ‹…› Побившись около больной еще около часа четыре, сбежала. Послали опять за той старой старухой, которая была раньше. ‹…› У ребенка вытащила лишь одну ручку, и, более не успев ничего сделать, тоже ретировалась, но посоветовала свести больную в с. Ваганово за 10 верст, «там де больно хорошая баушка есть». Ваганьковская старуха… посоветовала ехать в Галич… Вся эта поездка проходила в октябре месяце по ужасной дороге и в навозной телеге. По совету ваганьковской старухи, больную привезли в город и положили в больницу. Врач констатировал смерть ребенка и вытащил его инструментами[1234].

Содержатели частных клиник также указывали, что большая часть их пациенток – женщины с трудными родами, в результате которых врачи накладывали щипцы для искусственного извлечения плода[1235].

Таблица 15. Сословный состав пациенток акушерского отделения Военно-медицинской академии в 1884–1891 годах

Источник: Вофф И. Медицинский отчет акушерского отделения клиники акушерства и женских болезней при Императорской Военно-медицинской академии с 1 января 1884 г. по 1 января 1891 г. СПб.: Тип. В. Эттингера, 1891. С. 6.

Состав пациенток родильных клиник на протяжении XVIII – начала XX века существенно изменился. На протяжении XIX века пациентки родильных домов, как правило, происходили из беднейших слоев населения. В родильную клинику обращались женщины, не имевшие возможности в городе нанять повивальную бабку.

В родильных стационарах рожениц ранжировали на «законных», которые рожали в браке, «незаконных», рожавших вне брака, и «секретных», основное требование которых состояло в сокрытии факта их беременности и родоразрешения. Зачастую количество «незаконных» и «секретных» рожениц превышало число «законных». В частности, по данным родовспомогательного отделения Московского воспитательного дома за 1887 год, 57,9 % рожениц приходилось на долю незамужних, а значит, «незаконных»[1236]. По данным Санкт-Петербургского родовспомогательного отделения, в 1880‐е годы до 65 % пациенток были незамужними[1237]. Медицинские отчеты Смоленского родильного отделения свидетельствуют, что доля незаконных рождений в начале XX века составляла более трети всех родов в больнице[1238]. Таким образом, основная доля рожениц в стационарах вплоть до конца 1870–1880‐х годов в столичных городах и 1910‐х годов в регионах России – незамужние женщины, желавшие скрыть факт своей беременности и деторождения.

Доминирование крестьянского сословия в социальной структуре российского общества отражалось на статистике. В акушерской клинике Военно-медицинской академии в 1884–1891 годах социальный состав распределился следующим образом (таблица 15).

Представительницы привилегированного сословия упорно не желали обращаться в родильные отделения, предпочитая им домашние роды. Основные пациентки стационаров – женщины из социальных низов (прислуга, ремесленницы, работницы)[1239]. По профессиональному роду деятельности значительная часть пациенток столичных родильных отделений была из прислуги (кухарки и горничные). Анализ данных родильных клиник столицы показывает, что вплоть до 1880–1890‐х годов до 20 % пациенток оставляли новорожденных в стационарах. Родильные клиники с момента своего появления предоставляли услугу приема младенцев, от которых матери отказывались. Основная роль родильных домов в данном случае состояла в передаче «подкидышей» в воспитательные дома, тем самым препятствуя распространению случаев инфантицида или оставления детей в опасных для их жизни местах[1240]. Как правило, оставлявшие детей женщины имели внебрачные беременности, что косвенно может свидетельствовать о распространении сексуальных связей между нанимателями и прислугой, в том числе домогательств со стороны хозяев-мужчин.

С конца XIX века состав пациенток родильных отделений стал меняться. Среди пациенток все больше становится замужних женщин. В акушерское отделение клиники акушерства и женских болезней при Императорской военно-медицинской академии в 1880‐х годах замужних пациенток поступило 1479, в то время как незамужних – 1961[1241]. В социальном отношении за помощью в клиники стали обращаться не только малообеспеченные горожанки, но и представители средних слоев населения. Родильные отделения, предназначавшиеся изначально для бедных «секретных» (незамужних) рожениц, со временем становились легитимным местом среди горожанок. Социальный состав пациенток к этому времени был неоднородным. Среди пациенток родильных клиник стали появляться вполне состоятельные женщины, что доказывает наличие одиночных палат, пользование услугами которых было недешевым удовольствием. Так, в 1902 году в родовспомогательном отделении Санкт-Петербурга за пребывание в секретных номерах необходимо было заплатить 40–45 рублей за 9 дней, что в 8 раз превышало плату за нахождение в общих «законных» и «незаконных» палатах.

Женщины, поступавшие в родильные отделения, отличались от нынешних тем, что в условиях практического отсутствия средств рационального ограничения деторождений, они имели многочисленные беременности. Разрозненная акушерская статистика показывает, что в конце XIX века у четверти пациенток было 5 и более родов. Число беременностей доходило до 19[1242].

Возрастной диапазон пациенток мог существенно колебаться. Поступали женщины от 15 до 55 лет. Наибольший процент пациенток составляли женщины 21–30 лет. Среди первородящих доминировали женщины в возрасте от 21 года до 25 лет.

О том, как менялся социальный состав пациенток, к примеру, позволяют проследить отчеты родильного отделения Смоленской земской больницы. Вплоть до середины 1880‐х годов количество рожениц в родильном отделении Смоленска не превышало 100 человек в год. Значительный рост числа клинических родов наблюдался в 1890‐е годы, достигнув к началу века 369 рожениц в год[1243]. Услугами отделения пользовались как горожанки, так и уездные жительницы, на долю которых приходилось около половины деторождений. Скачок в числе родовспоможений в Смоленской губернии наблюдался в 1908–1911‐м годах. В последних отчетах за 1915 год было зафиксировано 1017 деторождений. С началом Первой мировой войны число пациенток отделения выросло по причине того, что уровень благосостояния населения снизился (многие не могли оплатить услуги частнопрактикующих акушерок), появились беженцы. Кроме того, оказали влияние и такие факторы, как эмансипация женщин и десакрализация сексуальности. Менялся социальный состав рожениц. Если в первые десятилетия существования отделения за помощью в него обращались бедные слои населения, «несостоятельный рабочий элемент», то в 1910‐е годы пациентками становились женщины из обеспеченных семей, жены чиновников, офицеров[1244]. Однако в общей статистике деторождения процент женщин, пользовавшихся услугами родильных стационаров, был незначительным. Если судить по статистическим отчетам за 1913 год из 96 177 беременных в Смоленской губернии больничной помощью сумели воспользоваться чуть больше 2000 женщин, что составляет всего 2 % рожениц[1245].

Повседневная жизнь пациенток родильной клиники

Первые отрывочные свидетельства о повседневной жизни рожениц в стенах родильных домов датируются концом XVIII века. В родильный госпиталь при Повивальном институте в Санкт-Петербурге роженицы принимались в любое время дня и ночи и могли оставаться в госпитале до полного «выздоровления». Как и в любом медицинском заведении, жизнь обитательниц родильного госпиталя подчинялась строгому расписанию: подъем, утренний туалет, молитва, прием пищи. В клинике было заведено любопытное правило: все беременные должны были «дневать у рожениц», что предполагало обмен определенными знаниями, навыками, а также помощь в уходе за младенцем и его пеленании[1246]. Первоначально не было ограничений на посещение рожениц и родильниц родственниками. Запрет накладывался на передачу домашней пищи, лекарств и белья.

Первые родильные клиники были ориентированы исключительно на оказание услуг по родовспоможению, поэтому роженицы прибывали в отделение не заблаговременно, а непосредственно с наступлением схваток. Многие из беременных не успевали добраться до стационаров, роды проходили в буквальном смысле «в дороге», в связи с чем в медицинских отчетах выделялась категория «уличных родов».

С развитием клинического родовспоможения, прежде всего с появлением сети частных клиник, беременным стали предоставлять услугу непосредственного наблюдения перед родами. За отдельную плату их могли разместить в родильном отделении. Замужние женщины, выбрав роды в стационаре, заранее договаривались о предоставлении им одиночной палаты, куда их отвозили мужья при приближении срока[1247]. К началу XX века в родильные клиники все чаще стали принимать женщин «заблаговременно» до наступления родов. При родильных отделениях, располагавшихся при учебных заведениях, был открыт прием для беременных. Это было сделано не столько для оказания каких-либо пособий, организации ухода за беременными, сколько с целью наблюдения за ними в качестве «обучающего материала». Научная медицина патологизировала беременность, превращая ее из естественного процесса в болезненный и опасный для здоровья женщины и плода. Женщина попадала под врачебный контроль до непосредственного наступления родов.

С институционализацией клинического родовспоможения стандартизировались прием и содержание рожениц. Посещение родственников было ограничено. Поддержать роженицу могли только семьи, способные оплатить одиночную палату. Косвенные подтверждения находим в мемуарной литературе:

Позавчера был Мамин. Когда я упрекнул его в том, что финал его романа «Золото» сильно запутан, он стал извиняться: «Я дописывал его в больнице, когда в соседней комнате рожала моя жена»[1248].

Прибывших женщин встречал дежурный, в случае «незаконной» беременности разрешение на размещение давал сам врач. Женщинам выписывался билет, в котором сообщалось, в какие сроки они должны будут приехать в стационар. Если прибывало несколько рожениц, а свободных кроватей было недостаточно, то практиковался прием женщин по жребию[1249].

Особое отношение было к «секретным» роженицам, которые выражали желание сохранить в тайне факт своей беременности и деторождения. К «секретным» относили женщин, забеременевших вне брака или тех, кто «по семейным обстоятельствам или из чувства стыдливости опасаются огласки своей болезни»[1250]. В различных учреждениях была выработана процедура сохранения личной тайны. Как правило, «секретные» роженицы оставляли запечатанный конверт с информацией о себе (имя, место жительства, перечень лиц, которых необходимо известить в случае смерти женщины). Если роды заканчивались благополучно, то конверт возвращали женщине, если нет – вскрывали и оповещали родственников. В частных клиниках сохранение личной тайны пациенток гарантировал сам директор, у которого хранились соответствующие «конверты»[1251].

При обращении в родильную клинику роженицы направлялись в регистрационную, где дежурный врач или практикующие студентки (будущие повивальные бабки, акушерки, позднее – врачи) в амбулаторных листах или специальных журналах фиксировали анамнез пациентки. Первые подобные записи появились в столичных родильных клиниках в 1830‐х годах. Они содержали минимальные сведения о пациентках: состояние здоровья, вероисповедание, возраст. К началу XX века информация о пациентках стала носить детализированный характер. Врачей интересовали не только сведения о происхождении пациенток, но и число беременностей, родов, выкидышей; собиралась информация о перенесенных заболеваниях, о начале и характере регул, об особенностях протекания предыдущих беременностей и проч. Карточки беременных стали все больше напоминать историю болезни пациентов других отделений. Появились подробные сведения о физиологических и об анатомических особенностях организма роженицы и новорожденного, продолжительности родов, ежедневные данные о температуре тела.

После посещения дежурного роженицы направлялись в приемную (смотровую), где врач осуществлял осмотр (внутреннее и внешнее «исследование») и, в случае необходимости, проводил процедуру «очищения» – позднее она стала называться «дезинфекцией»[1252]. С развитием стационарного акушерства правилам асептики и антисептики стали придавать особое значение. К началу XX века процедура дезинфекции была жестко регламентирована. Женщина рассматривалась прежде всего как объект для врачебных действий. Этот «объект» должен был быть идеально подготовлен для организации работы врача. При поступлении в родильное отделение пациентки непременно принимали ванну, позже практиковалось принятие душа. Непременным условием стало проведение дезинфекции половых органов. В зависимости от состояния поступающих им могли предложить различные варианты дезинфекции: мытье с мылом и солевым раствором, а также с раствором карболовой кислоты, сулемы; в практику входило обязательное спринцевание пациенток, а также постановка клизмы[1253]. Если родильный приют не имел специального помещения для дезинфекции, то пациентке предлагали провести дезинфекцию при помощи эсмарховской кружки. Женщина лишалась собственной одежды. Ей выдавали стерильное больничное белье – сорочки с длинными рукавами, чулки, полотенца. Весь комплекс больничных мероприятий, связанных с принудительным гинекологическим осмотром, который в большинстве случаев проводили мужчины, процедурами дезинфекции, переодевания, вероятно, носил травмирующий для пациенток характер, так как был направлен на десакрализацию женской интимности и многочисленных табу в области сексуальной и телесной культы того времени, разрушая женское пространство подготовки к родам и деторождения. Роды из глубоко индивидуализированной, личностной практики превращались в набор стандартизированных действий, в которых происходило обезличивание пациенток.

В условиях стационара родильницы и их новорожденные обеспечивались одинаковыми предметами обихода: посудой, бельем, одеждой. Пользование своими вещами запрещалось. Помимо пеленок, распашонок и «подгузок» во второй половине XIX века была предусмотрена выдача свивальников. Несмотря на появлявшиеся аргументы врачей отказаться от практики свивания детей, народная традиция оказывалась устойчивой даже в клинических условиях[1254].

В каждом отделении были предусмотрены свои правила относительно распорядка дня. К 1910‐м годам в повседневной жизни пациенток родильных отделений наблюдалась стандартизация. К примеру, в послеродовом отделении городского родильного дома им. С. В. Лепехина в Москве распорядок дня включал в себя[1255]:

5.30 ч. – подъем, умывание родильниц,

6.00 ч. – кормление детей,

6.30 ч. – уборка и чай,

8.00 ч. – выписка родильниц,

9.00 ч. – кормление детей,

12.30 ч. – обед,

14.00 ч. – чай,

15.00 ч. – кормление детей,

15.30 ч. – уборка детей и родильниц,

18.00 ч. – кормление детей,

20.00 ч. – чай для родильниц,

21.00 ч. – кормление детей,

24.00 ч. – последнее кормление детей.

Ежедневно проводились обходы врачей, директора родильного дома. С начала XX века, с развитием педиатрической науки, распространение получили ежедневные консультации врачей-педиатров. В столичных заведениях стали появляться женщины-врачи, специализировавшиеся на детских болезнях и дававшие консультации для пациенток по «рациональному кормлению и уходу за детьми»[1256]. В 1910‐е годы в практику родильного дома вошла раздача женщинам, подлежавшим выписке, информационных листков со сведениями о правилах ухода и принципах грудного вскармливания.

В женской автодокументалистике описания родов в стационаре встречаются крайне редко. Их удалось обнаружить в литературных воспоминаниях Т. Фохт-Ларионовой, воспоминаниях Л. Д. Менделеевой-Блок, Н. А. Миротворской, дневниках А. А. Алексеевского, Ф. Ф. Фидлера, В. И. Бычкова[1257]. О своем рождении в 1900 году Т. Фохт-Ларионова сообщала, что появилась она в частной родильной лечебнице на Никитском бульваре. Ссылаясь на слова матери, она указывала, что роды были очень тяжелыми, у новорожденной был обнаружен «родимчик», вследствие чего они с матерью провели в больнице длительное время[1258]. Нередко обратиться в стационар заставляло сложное течение родов.

Продолжительность содержания пациенток в родильных клиниках со временем увеличилась. Если в первой половине XIX века женщины проводили в стационаре в среднем 5 дней, то в начале XX века выписка женщин из родильных отделений происходила, согласно больничным инструкциям, «…не прежде, как состояние их здоровья то позволяет и, по возможности, не ранее 9–10 дней»[1259].

Отсутствовали стандарты относительно оплаты больничного содержания. Родильные дома могли самостоятельно устанавливать плату за предоставляемые услуги, поэтому цена в них могла существенно варьироваться. Женщинам с различным достатком предоставлялись различные условия содержания. С развитием клинического родовспоможения в госпиталях открывалось всё больше бесплатных мест. Но, учитывая постоянные финансовые затруднения родильных госпиталей и отделений, отсутствие постоянного государственного содержания, клиники не могли отказаться от платных пациенток. В городских и университетских родильных стационарах (в платных палатах) плата была существенно ниже, чем в частных (в 10 раз). В начале XX века в столице платные палаты в университетских клиниках обходились в среднем в 1–2 рубля за день[1260]. Частные клиники устанавливали собственные расценки. В среднем содержание в частной клинике обходилось в 100–150 рублей в месяц[1261]. По сравнению с городскими родильными приютами частные клиники предлагали уход за беременными и предварительное поступление в отделение, в связи с чем плата, как правило, обозначалась за месяц.

Медикализация деторождения, инструментарий родильной клиники

В рамках клинического родовспоможения, в особенности с развитием научного акушерства, стал заметен процесс медикализации деторождения. Современные исследователи оценивают термин «медикализация» не только со стороны улучшения медицинских технологий, но и со стороны усиления контроля медицинских институтов над жизнью человека[1262]. В свою очередь, медикализация рассматривается в качестве центрального инструмента в биополитическом контроле над поведением человека (см. подробнее в гл. 3)[1263]. На всем протяжении XIX века в родильных клиниках формировались биомедицинская (технократическая) модель родов. Ее утверждение было связано с двумя важнейшими факторами: развитием акушерской науки и утверждением клинического родовспоможения в крупных городах. Врачи превращались во всемогущих экспертов, окончательно вытесняя (в рамках стационарного родовспоможения) акушерок. Главная черта технократической модели – восприятие женского тела как несовершенной машины, которая без помощи профессионалов не в состоянии произвести ребенка[1264]. Клинические роды рассматривались в качестве единственного легитимного места для деторождения, естественные роды в домашних условиях с конца XIX века все чаще стали оцениваться как опасные, отягощенные высокими рисками. Родильная и гинекологическая клиника становилась пространством для исследования женского организма. Женское тело превращалось в объект для медицинских вмешательств. Безусловно, женщины получали неоспоримые преимущества, связанные с уменьшением рисков, однако пациенткам родильных отделений предписывалась пассивная роль и полное подчинение врачебному контролю. Женщины, поступавшие в родильные отделения, стали оцениваться не просто как «пациентки», но как «больные». Во многом это было связано с тем, что изначально клиническое пространство воспринималось исключительно как патологическое. Это подразумевало наличие у поступавших женщин тех или иных отклонений от нормального родового процесса. Процесс родов стандартизировался (позы роженицы, поведение медицинского персонала), появились представления о нормах и патологиях (анатомия женского тела, время схваток и родов, положение плода и др.), что в теории медикализации репродукции (Дж. Левитт, К. Риссман) рассматривается в качестве важнейших признаков технократической модели родов[1265]. Хирургические операции, медицинские инструменты стали важным аргументом в пользу выбора родов в стационаре. Пациентки родильных клиник лишались свободы действий, всё в меньшей степени они могли контролировать свое тело и сам процесс деторождения. Рассмотрим эти процессы более подробно.

По образцу других отделений врачи стали собирать анамнез и составлять «истории болезней» рожениц. Даже если роды у женщины протекали без осложнений, в больничных документах история родов стала называться «история болезни»[1266]. Если в первой половине XIX века в журналах родильных стационаров размещались минимальные сведения о пациентах, то к концу XIX века врачи собирали внушительный анамнез. Медицинская терминология, описывающая родовой акт, превращалась в описании врачебной истории болезни.

Роды – это акт вполне естественный, физиологический, но этот акт чрезвычайно непрочный в своем правильном течении, он чреват всякими осложнениями, его ход усеян терниями и всякими опасностями… ‹…› И во время беременности, и в особенности во время родов, а также в первое время после родоразрешения женщина подвергается опасности заболевания, влекущего за собой или инвалидность, или смерть[1267].

Первые стандарты в течении родового процесса были связаны с установлением норм в отношении временного течения родового акта. Анализируя принятые роды, врачи стали фиксировать среднее течение родового процесса. Начался процесс, связанный со стандартизацией родовой деятельности. Отклонение от установленной средней величины могло стать критерием для необходимости оперативного вмешательства. Считалось, что средний период родового процесса у первородящих состовляет 18 часов 45 минут, у многородящих – 10 часов 58 минут; средняя продолжительность родов – 13 часов 34 минуты[1268]. В отчетах родильных клиник продолжали встречаться весьма продолжительные роды, которые заканчивались благополучно. Согласно отчетам санкт-петербургских клиник, более чем у 20 % первородящих роды длились 20–30 часов, у 10 % первородящих 30–50 часов и, наконец, у 5 % – более 50 часов[1269]. В первой половине XIX века нередко в отчетах родильных отделений продолжительность родов могла быть до 100 часов[1270], во второй половине XIX века подобных цифр уже не встречалось. Все случаи, превышавшие закрепленные стандарты, квалифицировались в качестве патологии и требовали оперативного вмешательства.

Понятие «медицинская норма» стало ключевым в определении способности женщины к самостоятельным родам. Наиболее частым признаком, свидетельствовавшим о возможных нарушениях родовой деятельности, в больничном пространстве становилось «сужение таза». В 1910‐х годах в родильных приютах Москвы до 20 % беременных имели подобный диагноз[1271], следствием которого было оперативное вмешательство. Постановка диагноза «узкий» или «суженный таз» могла стать оптимальной возможностью для врачей оправдывать неудачный исход родовой деятельности пациенток. Придание важности женской физиологии, влияющей на родовой процесс, способствовало медикализации состояния самой беременности. Экспертное сообщество врачей конца XIX века убедительно доказывало важность регулярных осмотров беременных с необходимыми измерениями их тела.

К началу XX века в родильных клиниках непременными атрибутами стали специальные средства и инструменты для осмотра пациенток. Акушерские и гинекологические осмотры, регулярные анализы оказались чрезвычайно важны при работе профессионалов. Авторы учебников, доктора медицины словно соревновались в поиске способов оптимального гинекологического осмотра. В медицинской лексике нередко встречался термин «тушировать», что означало произвести гинекологическое исследование[1272]. Наиболее показателен в данном смысле учебник по гинекологии известного доктора медицины Д. О. Отта. Ученый и практикующий врач разработал разнообразные способы внешнего и внутреннего гинекологического осмотра, придумал специальные приспособления для того, чтобы максимально обездвижить женское тело и дать возможность врачу наиболее продуктивно работать (см. выше). Длительное время врачи не имели возможности (или были очень ограничены в ней) вести практику с роженицами, так как женщины обращались исключительно к повивальным бабкам. С появлением и распространением организованного акушерства, символом которого выступала родильная (или гинекологическая) клиника, в которой доминировали мужчины (только они могли проводить оперативные действия и контролировали работу повитух и акушерок), женское тело становилось объектом для исследования. В учебнике Д. О. Отта представлены около 20 различных поз для внешнего и внутреннего осмотра пациенток, среди которых такие экстремальные, как положение головой вниз с разведенными, обездвиженными при помощи «ногодержателя», связанными ногами[1273].

Акушерские клиники превращались в особое пространство для родов, наполненное новыми материальными артефактами. Врач в акушерской клинике обладал значительным количеством инструментов, которые символизировали его профессионализм и превосходство над повивальными бабками, призываемыми на домашние роды. Большинство инструментов были заимствованы из хирургии. Впоследствии на основе хирургических разрабатывались специфические акушерские инструменты (акушерские ложки, зеркала, расширители, ножницы, иглодержатели, различные скальпели, пинцеты, зонды, зажимы, всевозможные щипцы, различные вариации ножниц и др.).

Непосредственно в родильной комнате и операционных появляются различные акушерские (родильные) кресла и столы. До последней трети XIX века родильные кресла мало чем отличались от образцов, которые могли использоваться при домашних родах. В столичных родильных домах использовались дорогие зарубежные родильные кровати, имевшие сложную конструкцию. Поскольку стандарты только зарождались, многие врачи конца XIX – начала XX века могли экспериментировать. Акушеры-гинекологи К. А. Раухфус, Д. О. Отт разработали новые кресла-кровати, которые позволяли лучше фиксировать положение роженицы с помощью специальных колец и ремней. Классическим на века стало родильное кресло, разработанное в начале XIX века акушером-гинекологом А. Н. Рахмановым, получившее наименование «рахмановское кресло». Кресло было специально сконструировано для родильного дома А. А. Абрикосовой, директором которого он являлся.

Трансформации подвергались и гинекологические кресла. Если прежде в клиники доставляли заграничные кресла, предложенные преимущественно немецкими или английскими врачами, то к началу XX века появилось достаточное число отечественных экземпляров, разработанных российскими акушерами и гинекологами[1274]. Наиболее популярными креслами для осмотра пациенток были «шредеровское кресло», сконструированное известным акушером, автором много раз переиздававшихся учебников Шредером, и «кресло Симса»[1275].

Акушерские операции

Технократическая модель родовспоможения предполагала взгляд на женское тело, как требующее профессионального вмешательства. Важнейшим преимуществом родильной клиники и проявлением зарождавшейся модели технократических родов становилась возможность применения оперативного акушерства. Врачи-акушеры стали доминировать над акушерками, так как только врачи могли осуществлять «оперативные пособия», акушеркам и повивальным бабкам строго запрещалось применять хирургические инструменты. Через оперативные пособия мужчинам удавалось проникнуть в некогда табуированную область женской повседневности, тем самым разрушая «женское пространство» родов, представленное роженицей и повитухой.

Статистические данные акушерских отделений свидетельствуют о стремительном росте оперативных вмешательств с 1860‐х годов. Анализ отчетов родильного госпиталя при Императорском клиническом повивальном институте в Санкт-Петербурге показал, что до середины XIX века операционных вмешательств было минимальное количество. За 1797–1844 годы при 4366 родах было сделано 312 оперативных вмешательств (7 %), большинство из которых относилось к разряду «малых» («повороты», «разрыв плодного пузыря»)[1276]. В период с 1860 по 1882 год оперативные вмешательства составили уже около 10 % от всех родов[1277]. К концу XIX века до 20 % родов сопровождались хирургическими вмешательствами[1278]. В 1910‐е годы в родильных отделениях Москвы количество операций доходило до 30 % от принятых родов[1279]. В родильном доме в память С. Т. Морозова в 1914 году оперативные вмешательства составляли 28 % от числа принятых родов[1280] (таблица 16).

Подобные тенденции были характерны для регионов. В родильном отделении Смоленской земской больницы процент оперативного вмешательства до 1890 года не превышал 10 %. В последующие десятилетия он неуклонно рос, достигнув к 1915 году четверти всех принимаемых родов. В начале XX века 45 % родильниц были поставлены те или иные формы патологий[1281]. Данные начала XX века Брянского родильного приюта (таблица 17) показывают, что около 30 % женщин была оказана оперативная помощь. Кроме этого, наблюдался стремительный рост числа мертворождений и выкидышей (около 20 % от всех родившихся), что свидетельствовало в пользу самостоятельных попыток женщин прервать беременность.

Таблица 16. Численность пациенток и оперативные вмешательства в родильных домах г. Москвы, состоящих в ведении Московского городского общественного управления, за 1914 год

Источник: Отчеты родовспомогательных учреждений, находящихся в ведении Московского городского общественного управления за 1914 г. М.: Городская тип., 1914.

Таблица 17. Акушерская и гинекологическая помощь пациенткам Брянского родильного приюта в 1903–1910 годах

Источник: Онисимов Г. Д. Краткий обзор деятельности родильного приюта Брянского общества врачей за 1903–1910 гг. Брянск: Тип Я. Н. Подземского, 1910.

Наблюдавшиеся тенденции повышения оперативных вмешательств в родовспоможении объяснялись различными причинами, но прежде всего тем, что развитие акушерской науки, клинических родов было тесно связано с внедрением новых техник и технологий. Безусловно, возможность проведения оперативных вмешательств могла спасти жизнь женщин при трудных родах, облегчала их страдания. Но нужно учитывать и другую сторону наметившегося процесса. Хирургические вмешательства нередко отражали интересы врачей, так как позволяли демонстрировать превосходство стационарного акушерства и усиливать авторитет врачей перед лицом повивальных бабок. Оперативное акушерство стало ключевым преимуществом в формирующейся технократической модели родов, где женщина была не активной участницей, а объектом для совершения медицинских процедур. Среди оперативных вмешательств были распространены: искусственное вскрытие плодного пузыря, различные внутренние повороты («поворот на ножку»), с конца XIX века в практику клинического родовспоможения входили операции кесарева сечения, краниотомия, операция Порро (абдоминальное кесарево сечение с ампутацией матки), выжимание плода, «прободение головки» и др.

Распространенные среди повитух оперативные пособия в виде прокола плодного пузыря в стационаре стали выполнять с помощью специальных инструментов и в условиях соблюдения правил асептики и антисептики. При крайнем затруднении прохода плода через родовые пути использовались техники наложения щипцов, формы которых в условиях стационара были многообразными. Наиболее частыми в использовании были щипцы Лазаревича, Симпсона, Левре, Брауна, Буша, Зейферта. Наличие в родильных клиниках акушерских щипцов, которыми не располагали повивальные бабки, практиковавшие на дому (эта манипуляция не входила в их профессиональные навыки), было важным аргументом в пользу того, чтобы отправляться в стационар при затруднительных родах. Наложение щипцов могло стать единственным способом спасения жизни женщины.

В условиях родильного стационара самыми распространенными акушерскими процедурами и операциями были: наложение щипцов Лазаревича (инструмент для извлечения плода, представляющий собой прямые щипцы с параллельными браншами, в остальных моделях бранши пересекались), «поворот на ножку», чревосечение, эмбриотомия (раздробление плода с последующим его извлечением через родовые пути). В современной гинекологии акушерскую манипуляцию «поворот на ножку» не применяют, заменив ее кесаревым сечением. В прошлом «поворот» использовался при косом и поперечном положении плода. Сама процедура состояла во введении специалистом руки в полость матки, поиске и захвате ножки плода (иногда при помощи специальной нити или ремня), повороте плода «на ножку» и извлечении. Эта манипуляция была достаточно опасной, ее частым результатом становилась смерть роженицы или младенца. Для акушерских операций врачи конструировали новые технические приспособления в виде операционных столов и кресел. Предлагались всевозможные варианты: от горизонтальных до кресел, в которых женщины располагались вниз головой.

В женской автодокументалистике XIX века крайне редко описывался опыт деторождения в акушерских клиниках. Самые сильные страхи женщин были связаны с применением хирургических инструментов. Тяжелую картину родового процесса описывала Л. Д. Менделеева-Блок:

Четверо суток длилась пытка. Хлороформ, щипцы, температура сорок, почти никакой надежды, что бедный мальчик выживет… Я лежала: передо мной была белая равнина больничного одеяла, больничной стены. Я была одна в своей палате и думала: «Если это смерть, как она проста…». Но умер сын, а я нет[1282].

Она испытала все возможные осложнения, сопровождавшие роды: неправильный выход ребенка, требующий наложения щипцов (что особенно пугало рожениц), родильную горячку после родов, отсутствие молока и, самое страшное, гибель ребенка. Из воспоминаний Н. А. Миротворской:

Скопин. Сегодня мы были у Лаговых. Лиза приехала из больницы. У нее родился ребенок – девочка, которую назвали Верой. Через шесть дней после родов Лизе позволили выйти из больницы. Лиза похудела, побледнела. Она нам рассказывала про процесс родов. Какие страдания!.. «Их ни с чем сравнить нельзя», – говорит Лиза[1283].

Операция кесарева сечения. Важным признаком формирования технократической модели родов и проявлением медикализация деторождения явилось всё большее применение операций кесарева сечения в условиях стационара. Легитимным местом для проведения подобной операции признавалась исключительно родильная клиника. «Производство операции должно быть предпринимаемо в клиниках, родильных домах и больницах, словом – там, где имеется под руками все, что нужно, согласно современным требованиям», – писал о «чревосечении» известный российский акушер[1284].

«Кесарское сечение» – одна из древних акушерских операций, свидетельства о существовании которой сохранились с древнейших времен. В Древнем Риме при Цезаре был принят закон, согласно которому операция кесарева сечения стала обязательной в случае смерти роженицы. До XVII века эта процедура называлась «кесаревой операцией». В 1581 году хирург Франсуа Руссе (François Rousset) в 1581 году в трактате Traitte nouveau de l’ Hysterotomotokie, ou Enfantement Caesarien, по всей видимости, впервые употребил термин «кесарево сечение». Когда впервые была сделана операция на живой женщине, свидетельства расходятся. Считается, что впервые кесарево сечение на живой женщине было проведено в XVI веке придворным врачом французского короля Амбруазом Паре. Однако исход операции был всегда неудачным. Женщины умирали по причине того, что разрез на матке не зашивался. Вплоть до XIX века считалось, что матка естественным образом может срастись. Полагалось, что достаточно зашить кожный покров. Кровь из матки попадала в брюшину, и роженицы погибали от септического заражения. Пожалуй, первым удачным случаем проведения кесарева сечения можно считать операцию швейцарского ветеринара Якоба Нуфера, выполненную на собственной жене. Ему удалось извлечь живого ребенка, женщина не только осталась живой, но и впоследствии естественным образом родила ему еще несколько детей[1285].

В России в первой половине XIX века операция кесарева сечения была большой редкостью. Несмотря на распространенность этой процедуры в акушерской практике стран Западной Европы и США, в России «кесарское сечение» делалось крайне редко. Вплоть до 1870‐х годов операция проводилась в подавляющем большинстве случаев на мертвой женщине[1286]. В 1842 году М. В. Рихтер в Московском родильном доме произвел «кесарское сечение», в ходе которого младенец выжил, но мать умерла. За это он был удостоен награды – бриллиантового перстня[1287]. В 1876 году итальянский врач Эдоардо Порро провел кесарево сечение с удалением матки (считается, что первоначально эта идея принадлежала отечественному акушеру Г. Е. Рейну, который проводил опыты удаления матки на животных и предложил в 1876 году проводить это на беременных женщинах), в результате которой удалось предотвратить смерть женщины. В историю этот вид кесарева сечения вошел как «операция Порро»[1288]. Существенным образом продвинулась техника кесарева сечения после того, как немецкий врач Макс Зангер предложил в 1882 году особым образом накладывать шов на стенку матки[1289]. В результате проводимых им операций удавалось сохранить женщинам детородную функцию, случаи смертности при операции существенно сократились (составляли 19 %).

С распространением правил асептики и антисептики результаты операций становились более удачными. Однако до начала XX века к операции кесарева сечения врачи прибегали нечасто. В связи с этим о каждом случае чревосечения врачи подробно сообщали в научных публикациях и отчетах родильных отделений[1290]. В акушерской клинике Императорской военно-медицинской академии впервые такая операция была проведена в 1862 году профессором А. Я. Крассовским[1291]. С 1884 по 1891 год в академии было произведено одно кесарево сечение, закончившееся летальным исходом для пациентки[1292]. Анализ данных московских, санкт-петербургских, варшавских, казанских, киевских родильных приютов показал, что в конце XIX века кесарево сечение проводилось в 0,05 % случаев от общего числа родов[1293]. В начале XX века при акушерской клинике Московского университета случаи «кесарского сечения» составили 0,1 %[1294]. Акушер В. В. Потеенко проанализировал все известные ему случаи чревосечения на живой женщине в российских родильных стационарах за три десятилетия – с 1880‐х до 1910 года. Всего ему удалось обнаружить 159 случаев кесарева сечения на живой женщине[1295]. В провинциальных городах кесарево сечение делалось крайне редко. К примеру, в родильном доме имени З. Ф. Могилевцевой в Брянске с 1910 по 1914 год было сделано четыре операции, то есть в среднем по одной операции в год[1296].

Показания к этой операции (основной показатель – сужение таза, наиболее критическим считался наименьший размер внутренних размеров таза, не превышающий 5,5 см) способствовали медикализации состояния беременности[1297]. Так обосновывалась необходимость консультации беременной женщины с врачами, проведения ее осмотра и соответствующих замеров. С того времени, как акушеры стали придавать большее внимание правилам асептики и антисептики, а главное, зашивать не только кожные покровы, но и матку, с появлением обезболивающих операция кесарева сечения становилась все безопаснее. Символом безопасности явилось сокращение числа летальных исходов после операции. Если в 1880‐е годы в Повивально-гинекологическом институте процент смертности доходил до 40 %, то в конце 1890‐х годов, по данным столичных клиник, он не превышал 16 %, а к 1910 году составил не более 7 %[1298]. Однако опасность последующих осложнений была велика, в связи с чем роженицы, как правило, наотрез отказывались от кесарева.

«Кесарское сечение» выполнялось преимущественно в крупных родильных домах, в родильных клиниках при университетах. Не было жестких стандартов относительно проведения самой операции. Врачи по своему усмотрению использовали различные вариации операции (поперечные, продольные разрезы), тем самым утверждая свой авторитет в науке. Д. О. Отт считал наиболее безопасным типом кесарева сечения влагалищное кесарево сечение. Этот тип операции появился только в 1896 году и крайне редко использовался по причине высоких требований к профессионализму врачей-акушеров. К 1910‐м годам классическим стало считаться кесарево сечение с продольным разрезом брюшных стенок[1299]. Операции кесарева сечения проводились на специальном столе, который использовался при чревосечениях (хирургическая операция вскрытия брюшной полости). Отношение самих женщин к операции кесарева сечения было негативным. Операция воспринималась как нечто противоестественное природе и омерзительное по своей сути.

Оперативные вмешательства интенсивно применялись при преждевременных родах и выкидышах. Нередко они использовались в качестве помощи женщинам, самостоятельно пытавшимся избавиться от нежелательной беременности. Статистические данные свидетельствуют в пользу высокого процента выкидышей (в том числе «законных», то есть абортов), их доля могла составлять до 19 % от числа родившихся. В своих отчетах врачи подчеркивали устойчивую тенденцию все большего поступления женщин с признаками самостоятельного прерывания беременности. Относительно высокой была и детская смертность. Однако следует отметить, что в статистику отчетов включались как мертворожденные, так умершие вскоре после рождения (доношенные и недоношенные). При анализе этой статистики также важно понимать, что рост мертворождений был вызван самостоятельными попытками женщин вызвать прерывание беременности. Если эти попытки были на поздних сроках и женщина обращалась в стационар, то результаты ее действий записывались как «мертворождение», если же на ранних сроках – то как «выкидыш». Поэтому высокий процент мертворождений был вызван не столько низким уровнем развития акушерской помощи, сколько наметившейся тенденцией женщин регулировать деторождение при помощи самостоятельного абортирования.

В рассматриваемый период пространство родильной клиники только формировалось. Не было жестких стандартов как в отношении применяемых операций, так и в целом относительно методов акушерской помощи. Для врачей сохранялось поле для экспериментов. В родильных клиниках, преимущественно крупных столичных, могли содержаться кабинеты для лечения осложнений при беременности, стимуляции родовой деятельности и улучшения послеродового восстановления. У врачей была относительная свобода в выборе и применении средств лечения. Использовалось свето– и водолечение, радиотерапия, электролечебницы, газолечение и проч.[1300] При Императорском клиническом повивальном институте проводилось изучения влияние звуковых волн на родовую деятельность, в связи с чем кровати пациенток были снабжены специальными микрофонами для прослушивания музыки[1301].

В начале XX века появился экспериментальный метод лечения и даже стимуляции родовой деятельности – при помощи электричества. Он внедрялся в различные медицинские направления, в том числе в акушерство и гинекологию. Все в том же Императорском клиническом повивальном институте располагался специальный электротерапевтический кабинет, где проводились манипуляции над пациентками при помощи «прерывистого тока», статического электричества, электромагнита[1302]. Эксперименты с применением электрического тока в акушерстве и гинекологии вызывали особый врачебный интерес. Врач Харьковской городской больницы М. М. Миронов, вводя электрод в шейку матки на различные глубины, установил, что если вводить электрод в саму матку, то сокращения станут особенно интенсивными. С помощью электрического тока, таким образом, он предложил делать искусственное прерывание беременности[1303].

Анестезия. Медикализация деторождения выражалась в стремительном проникновении в родильную клинику средств обезболивания. Оперативное акушерство утверждалось благодаря появлению анестезии. Впервые наркоз при родах применил шотландский акушер Джеймс Янг Симпсон в 1847 году. Первоначально он использовал эфир, а затем хлороформ[1304], смачивая им платок, который подносился к лицу пациенток. Вскоре эта процедура была применена акушером Джоном Сноу в 1853 году во время родов королевы Виктории, что сделало само обезболивание привлекательным среди аристократических кругов. В середине XIX века в России во врачебном сообществе встречалось применение народных средств, снимавших боли. В частности, использовалась «спорынья внутрь»[1305], хотя к концу XIX века употребление подобного средства уже не встречалось. Если в условиях домашних родов врачи на свое усмотрение могли дать легкое обезболивающее женщинам, то в родильных клиниках это становилось нормой. Не было жестких стандартов относительно средств обезболивания. К концу XIX века для обезболивания в условиях стационаров применялся чаще всего хлороформный наркоз, а также эфир, морфий, опий[1306]. Для хлороформирования была изобретена специальная маска. Обезболивание, приводившее пациенток в бессознательное состояние, несомненно, имело преимущество в части избавления женщин от страданий. Роженицы, пользовавшиеся услугами стационарных родов, могли обращаться к врачу провести обезболивание в страхе перед предстоящими схватками, даже если сама беременность протекала абсолютно нормально. К примеру, причиной применения обезболивания могла быть просьба женщины:

Доктору Бурлакову пришлось применить хлороформенный наркоз по настойчивому требованию роженицы, которая просила о безболезненном проведении родов, отчасти из боязни перед родовыми болями, отчасти же из‐за своей нервозности[1307].

Наркоз превращал роженицу в «идеальную пациентку». Хлороформирование позволяло врачам проводить комплекс медицинских манипуляций, лишая женщину активной роли в родах.

О смертности женщин в родильных отделениях

При распространении научного, профессионального акушерства врачи обратили особое внимание на показатели смертности женщин при родах. Статистические данные часто использовались как важнейшее доказательство опасности народного, традиционного родовспоможения, символом которого выступали деревенские необразованные повитухи.

Врачи сообщали о высокой смертности при родах, полагая, что только распространение профессионального акушерства способно изменить ситуацию[1308]. Однако анализ разрозненной статистической информации первой половины XIX века показывает, что женщины умирали не столько при самих родах, сколько от послеродовых инфекций. Указания врачей на высокую смертность в родах без привлечения профессионалов были преувеличенными. В отчетах повивальных бабок крайне редко встречался смертельный исход рожениц или младенцев. В большинстве случаев роды «совершались силами самой природы» и «имели благополучный исход». Анализ отчетов городового акушера Василеостровской части Санкт-Петербурга Сергея Громова за 1824–1825 годы показал, что число мертворождений не превышало 5 % от принятых родов[1309]. В то же время процент смертности в родильных отделениях мог доходить до 20 %. В связи с этим убежденность, что профессиональное акушерство существенно снижало риски смертности в родах, относительна. Стационарные роды снижали риск занесения инфекций в женский организм и, как следствие, опасность родильной горячки.

Статистические данные по материнской смертности имеют множество погрешностей, что осложняет выводы. Главный источник фиксации смертности женщин при домашних родах – метрические книги, так как чрезвычайно малое число женщин обращалось в родильные отделения. Священник делал запись «умерла от родов», даже если смерть наступала вскоре после родов. В связи с этим сложно классифицировать, от чего, собственно, умирала женщина: от послеродовых инфекций или в результате малоквалифицированной помощи при родах.

Афиногенов, анализируя данные земской статистики конца XIX века, указывал, что смертность среди крестьянок доходила до 14 %, при этом основная причина состояла в послеродовых инфекциях[1310]. Высокий процент смертности при родах среди крестьянок был также обусловлен распространенными практиками самостоятельного прерывания беременности, попытками избавиться от нежелательной беременности. Из обнаруженных им 454 случаев смертности рожениц за 1889–1898 годы менее половины (48 %) приходилось на смерть непосредственно в родах, остальная часть – от послеродовых инфекций, родильной горячки, преждевременных родов. Афиногенов указывает, что на 1000 родов крестьянок Рязанского уезда приходилось 5,1 смертного случая, или 1 смертный случай на 193,8 разрешившихся женщин[1311]. Эти цифры являлись средними для регионов России. Максимальные цифры были зафиксированы в Новгородской губернии, впрочем, как и уровень младенческой смертности (таблица 18).

Таблица 18. Таблица смертности рожениц и родильниц в губерниях России

Источник данных: Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда. С. 66

Несмотря на распространение профессионального акушерства в городах, смертность рожениц-горожанок оставалась приблизительно на том же уровне, что и смертность крестьянок. Более 20 % женщин в клиниках вплоть до конца XIX века страдали различными послеродовыми осложнениями, среди которых самым распространенным, впрочем как и при домашних родах, была родильная горячка[1312]. Проанализировав данные по 23 городам Европейской России, врач А. И. Котовщиков заключает, что в среднем на 1000 деторождений приходилось 6,67 случая смертности рожениц[1313]. Обобщив данные по Санкт-Петербургу с 1765 по 1860 год (таблица 19), Котовщиков приходит к любопытному выводу: несмотря на годовые колебания, смертность рожениц за рассматриваемый период не изменилась. Фактически эти данные свидетельствовали о том, что вплоть до середины XIX века распространение профессионального акушерства в столице не оказывало влияние на уровень материнской смертности в родах.

Высокая смертность в родильных отделениях, которая нередко превышала смертность рожениц в условиях домашних родов, может быть объяснена различными причинами. Вполне очевидная причина: женщины, как правило, поступали в больницы в тяжелом состоянии, после неудачных попыток самостоятельно родить или оказания себе различных вариантов «самопомощи». Стационары становились местом патологических родоразрешений. Не менее важная причина смертности в родильных отделениях, как и в результате домашних родов, – инфицирование женского организма. В условиях стационара септические заражения, инфекции активно передавались от одной пациентки к другой.

Таблица 19. Смертность рожениц и родильниц в Санкт-Петербурге за 1765–1859 годы

Источник: Котовщиков А. И. О смертности рожениц и родильниц. Сравнительная разработка данных западноевропейских государств и некоторых губерний России. СПб.: Тип. Императорской Академии наук, 1880. С. 62–63.

Существенный прорыв в решении этой проблемы совершил врач-акушер Венского родильного дома И. Ф. Земмельвайс в конце 1840‐х годов. Он предположил, что высокий процент смертности рожениц (до 50 %) в клинике связан с распространением инфекции. Земмельвайс писал: «Родильная лихорадка является не эпидемией, а эндемией. Она распространена не везде, а только в родильных учреждениях»[1314]. Он обязал врачей производить стерилизацию рук. Эта простая процедура имела внушительный эффект: процент смертности рожениц сократился в семь раз. Однако вместо признания он получил жестокое осуждение коллег и был отправлен в психиатрическую лечебницу. Его идеи были подтверждены спустя два десятилетия Луи Пастером, обнаружившим стрептококк в крови больных родильной горячкой. Эти открытия позволили изменить принципы содержания пациенток.

В России правила асептики и антисептики стали внедряться во второй половине XIX века. Существенно снизить смертность рожениц в Петербургском родовспомогательном заведении позволило использование начиная с 1874 года правил асептики и антисептики, которые состояли в употреблении карболовой, салициловой, борной кислоты, сулемы, позднее спирта, а также ограничение числа рожениц на акушерку или врача[1315]. В образцовом родильном приюте – родильном госпитале Императорского клинического повивального института в Санкт-Петербурге – смертность родильниц оставалась на протяжении 1840–1880‐х годов неизменной – 3–4 %[1316]. Содержатели частных клиник также внедряли правила асептики и антисептики с конца 1870‐х годов, отмечая, что они перестали наблюдать у пациенток родильную горячку[1317].

В 1910‐е годы материнская смертность в стационарах существенно снизилась. По данным профессора Л. И. Бубличенко, общая смертность в этот период в родильных отделениях не превышала 0,5 %[1318]. Наименьший процент смертности рожениц наблюдался в столичных родильных отделениях – до 0,2 %[1319]. В провинциальных городах смертность рожениц в стационарных отделениях была в два раза выше.

Смертность рожениц, согласно статистическим данным родильного отделения Смоленской земской больницы, была невысокой. С 1879 по 1915 год было зафиксировано 48 смертельных случаев, что составило менее 1 % от количества принятых родов. Низкую материнскую смертность подтверждают также отчеты уездных земских больниц[1320]. Однако скрупулезное изучение отчетов по гинекологическому отделению больницы показало, что существовал способ статистически снизить смертность рожениц. Зачастую при осложнениях роженицы отправлялись в гинекологическое отделение, и в случае их смерти они попадали в отчеты по гинекологическому отделению, а не родильному, при этом без указания причины смерти[1321]. Получалась, что женщины умирали не от родов, а от гинекологических операций.

Данные родильных отделений свидетельствуют о существенном росте числа мертворождений/выкидышей в начале XX века. В родильном отделении Смоленска к 1915 году они достигли рекордных цифр – 26 % от принятых родов, что в 5 раз больше, чем в конце XIX века. Схожее положение дел демонстрируют цифры по больнице Вяземского уезда. В 1915 году выкидыши составили 16 % от общего числа родов[1322]. Врачи осознавали истинные причины роста, состоявшие в увеличении количества криминальных абортов[1323]. Зачастую женщины обращались за помощью после самостоятельных попыток прервать беременность, которые приводили к осложнениям. Смоленские земские врачи были настроены достаточно либерально, отмечая, что вопрос абортов нужно перенести из плоскости исключительно нравственной в область медико-санитарную. По их мнению, общественные организации, властные структуры должны прилагать больше усилий в оказании квалифицированной помощи населению[1324]. Данных о производстве абортов в родильном отделении не было обнаружено до 1890 года. Впоследствии, несмотря на запрет «плодоизгнаний», аборты производились легально по медицинским показаниям. Ежегодно производилось два-три аборта, в 1910‐е годы их число удвоилось. Ввиду существования проблемы криминальных абортов и роста числа выкидышей в 1913 году земство запланировало ввести в действие специальную операционную для абортов[1325].

Состав медперсонала

В родильных клиниках была выстроена иерархия медицинского персонала. Родильным стационаром заведовал врач-акушер, при учебных клиниках заведующими, как правило, были профессора, они же преподавали акушерские дисциплины. Первоначально врачи-акушеры выполняли в основном административные и учебно-теоретические функции. С развитием оперативного акушерства они взяли на себя исключительную функцию в проведении акушерских и гинекологических операций, которые не могли выполнять повитухи, а впоследствии акушерки.

Основной состав медицинского персонала представляли повитухи, акушерки, фельдшерицы. С развитием стационарного акушерства среди медицинского персонала все больше становилось врачей-акушеров. Помимо заведующего (директора) в родильных отделениях могли быть профессора (акушеры), врачи, врачи-консультанты, ассистенты и старшие и младшие ординаторы (позднее наименование «старшие» и «младшие» было исключено), лекари. Выделялись разные должности акушерок. Они могли разделяться на старших, младших, дежурных.

В 1910‐х годах при отделениях могли состоять госпитантки и экстернатки[1326]. Они обучались на акушерок и проходили соответствующую практику. Учитывая ненормированный рабочий график, квартиры для них могли быть устроены непосредственно при клиниках. Именно они проводили основные манипуляции с роженицами, осуществляли их прием, вели наблюдение за ними, дежурили, оказывали родовспоможение в случае нормальных родов, собирали акушерский анамнез, вели истории болезни.

Помимо медицинского персонала при родильных клиниках были сиделки, которые относились к разряду прислуги. В обязанности сиделок также входило непосредственное присутствие в палатах и оказание помощи роженицам и родильницам. Наличие прислуги в родильных отделениях могли себе позволить преимущественно столичные отделения с достаточным финансированием. В среднем на десять рожениц полагалась одна прислуга. В 1910‐е годы с развитием сестринства при родильных и акушерских отделениях стали работать сестры милосердия, которые осуществляли уход за пациентками. Труд сестер милосердия обходился дешевле, чем работа акушерок. Опыт призвания сестер милосердия в родильные отделения отмечался как положительный[1327]. В родильных отделениях по-разному были организованы дежурства врачей и акушерок. К примеру, в родильном доме им. С. В. Лепехина врачи должны были выходить на суточные дежурства раз в неделю, акушерки – «через два дня в третий»[1328]. Дежурства были распределены по отделениям и палатам.

С начала XX века с развитием педиатрического патронажа в отделениях столичных акушерских клиник стали появляться должности педиатров, в обязанности которых входило наладить должный уход за новорожденными, а также вести консультации с матерями по грудному вскармливанию[1329]. Эта должность встречалась не так часто, зачастую врачи-педиатры были приходящими, не состоя в штате отделений.

Женщины-врачи и акушерки облачались не только в белые халаты, но и в белые платья, которые менялись вместе с халатами. Прислуга облачалась в светло-серые платья.

* * *

1. Если охватить всю историю русской медицины и социальной политики за рассмотренное нами столетие, можно сделать вывод о том, что деторождение в России стало тогда делом государственной важности. Именно демографические задачи, вставшие перед европеизированной страной, заставили «заметить» ранее безымянно и неупоминаемо трудившихся повитух. Масса законодательных установлений XVIII – первой половины XIX века не просто регламентировали их профессиональную подготовку и труд, но ставили задачей аккуратно потеснить «неграмотных баб» от их веками сложившихся практик и поставить на их место обученных, образованных мужчин-врачей со всей полнотой власти и авторитета. Но процесс этого вытеснения был не одномоментным. Длительность его в России заставила ввести особую административную должность: «повивальная бабка». Это была одна из первых (если не первая) профессиональная область приложения женского труда. И если с открытием высших медицинских курсов, получением доступа женщин к высшему медицинскому образованию спор в различных слоях общества о возможности допускать «ученых дам» к врачебной практике долго не утихал, то деятельность повивальных бабок в профессиональном акушерстве была уже легализована столетие назад.

2. Повитухи доминировали в акушерской сфере в силу устойчивости традиционных представлений о том, что роды – дело женское, посещение и осмотр чужим мужчиной был недопустим. В силу этого медицинская специализация мужчин в акушерстве была редка и непопулярна. При отсутствии клинического акушерства (родильных отделений) в регионах России, повивальные бабки являлись фактически единственными проводниками научного акушерского знания. С развитием медицинского образования и достижением успехов в «бабичьем деле» они оставались важными субъектами социальной жизни российских городов. Благодаря им медленно, но верно шло вытеснение знахарских практик, использовавшихся сельскими необразованными помощницами на родах, контаминации народного практического и врачебного теоретического знания, медицины и социальной помощи (оспопрививание, призрение подкидышей, поиск кормилиц, гинекологические осмотры в судебных разбирательствах).

3. Несмотря на включение в реестр профессий и свою востребованность в обществе, повивальные бабки были дискриминированы системой профессионального труда: их жалование было существенно ниже выплат врачам и лекарям, в судебных процессах результаты их освидетельствования подвергали сомнению или не брали в расчет. И все же между повивальными бабками и врачами-акушерами в России не было столь открытого противостояния, как в западноевропейских странах. Во-первых, потому, что мужчин-врачей с достаточной акушерской подготовкой было мало и государство пошло по пути институционализации женского труда, признания его профессиональным. Хотя по закону деятельность повивальных бабок была подчинена врачам-акушерам, последние (как ни ругали порой неграмотных помощниц) без них часто обойтись не могли. Врачи считались контролирующими работу повитух, но сами практически не участвовали в принятии родов. Во-вторых, Россия оставалась страной слабоурбанизированной. Сколько ни продвигали в стране идею создания родильных госпиталей, сколько ни развивали акушерское образование, пространство родов в абсолютном большинстве случаев оставалось домашним, особенно вдали от городов.

4. Очевидно, что на пути к получению одной из немногих в России профессиональных специальностей, финансовой независимости, службе в официальных государственных учреждениях акушерское образование давало ту возможность, без которой не мог быть «запущен» механизм создания профессиональной гендерной идентичности. Процесс, связанный с вытеснением повивальных бабок и утверждением врачебного (мужского) авторитета, проходил в рамках клинического родовспоможения, которое стало атрибутом социальной жизни не ранее начала XX века.

5. На протяжении XIX века под влиянием новых медицинских знаний в городской среде складывалась особая культура домашних родов. Подавляющее большинство горожанок продолжали рожать дома, стационарное акушерство рассматривалось как патологическое пространство для родов. Под влиянием практического внедрения новых достижений в акушерстве и гинекологии, повышения уровня подготовки отечественных врачей, коммерциализации материнства на протяжении второй половины XIX века формировалась отдельная культура рождения, для которой были свойственны особые процедуры, действия, состав участников, отличавшие ее от родов в народной традиции. Домашние роды в городских семьях оказались сферой пересечения традиционных практик (отказ от стационарной медицинской помощи, появление на свет ребенка в домашней обстановке, семейные молитвы накануне родов, избегание мужского окружения на родах, привлечение повитух, вера в приметы, молебны, «правка» ребенка) и инноваций, связанных с развитием научного знания (предродовое просвещение на основе специальной медицинской литературы, приобретение накануне родов особых медицинских приспособлений, призыв профессиональных врачей и акушеров, использование современных болеутоляющих, применение новейших средств, облегчавших послеродовое восстановление). Вследствие медикализации репродуктивного поведения горожанок беременность и роды стали рассматриваться в качестве патологии, особого болезненного состояния, требовавшего интенсивного вмешательства представителей врачебного сообщества. В городских семьях исчезали символические ритуалы, сопровождавшие родовой процесс в крестьянской среде; обрядовая сторона играла все меньшую роль. Контроль над родами переходил в руки квалифицированных специалистов, которые вместо ритуалов использовали современные медицинские средства и манипуляции.

6. Культура домашних родов, сформированная в городской среде в XIX веке, содержала слабые элементы технократической модели родов в части использования новых медицинских инструментов, внедрения первых стандартов относительно призыва специалистов, медикализации. Однако женщины продолжали сохранять свободу в области выбора родильных поз, состава участников родов, призыва специалистов, используемых средств для ослабления родовой боли. Роженица была активной участницей родового процесса, а не «рожающей машиной»[1330]. Это характеристики биомедицинской и технократической моделей родов соответственно, сформированных в рамках стационарного акушерства. Это дает основание относить сложившуюся культуру домашних родов к холистической модели родов, в которой женщина выступает субъектом, находящимся в окружении семьи, профессиональной заботы, в естественной домашней обстановке. Это уже не естественная модель родов, которая в силу различных причин повышала риски для женщины (отсутствие специальных условий для родов, особой подготовки, помощников), но еще не технократическая модель, превращавшая женщину в «машину для родов», исключительно объект для врачебных действий.

7. К основным чертам родин в городской среде начала XX века можно отнести следующие: распространение домашних родов; ограничение призыва на роды профессиональных врачей (их присутствие не означало непосредственного участия в родовом процессе), предпочтение отдавалось акушеркам; относительно слабая (по сравнению со странами Западной Европы и США) медикализация родовой деятельности; частое присутствие мужа на родах; физически и психически женщины были не готовы к предстоящему событию; роды проходили сложнее, чем в других социальных группах; послеродовое восстановление затягивалось; сохранялась процедура «правки» ребенка; для восстановления женщины всё чаще прибегали к новейшим изобретениям (болеутоляющие, «набрюшники», бандажи, «гигиенические подушки», «дамские пояса», «регулоприемники»).

8. Домашнее пространство считалось самым подходящим для разрешения женщины от бремени. Если среди крестьян присутствовала маргинализация «родимого» места, роженица нередко выбирала нежилое, периферийное место (баня, хлев, подполье), то в состоятельных семьях горожан, дворян роды происходили в супружеской спальне. Спальня превращалась в аксиологический центр, где во всех смыслах зарождалась новая жизнь. Роженица и ее семья накануне предполагаемого события должны были самостоятельно подготовить все необходимые для родов атрибуты и приспособления (родильную комнату, средства гигиены, специальные медицинские предметы, а иногда и инструменты), а также договориться с врачом, акушеркой или повитухой. В условиях доминирования домашних родов акушеры превращались в могущественных покровителей семьи, от которых зависело супружеское и семейное счастье. Привлечение на роды врача или акушера/акушерки, чьи услуги оценивались в несколько раз выше, чем услуги повитух, считалось выражением благосостояния семьи. Предпочтение отдавалось женщинам-врачам и акушеркам ввиду особого морального подтекста родового процесса: благовоспитанные, к тому же первородящие дворянки искренне смущались мужчин-акушеров, предпочитая им специалисток женского пола. Послеродовой период у состоятельных горожанок все больше медикализировался. Им на помощь приходили новейшие средства медицины и фармацевтической промышленности. Эти нововведения были призваны сохранить красоту женского тела и снизить возможность появления гинекологических патологий.

9. Появление родильных отделений в государстве свидетельствует о зарождении клинического родовспоможения, которое является частью организованного, научного (профессионального) акушерства. Процесс медикализации деторождения приводил к тому, что экспертные системы (врачи, а вслед за ними органы власти через соответствующую социальную политику) стали рассматривать родильную клинику в качестве единственного легитимного места для родов. Этот процесс длился более полутора веков, имея противоречивые результаты и неравномерно внедряясь в повседневную жизнь населения в различных регионах России. Клиническое акушерство было призвано унифицировать процесс родовспоможения, регламентировать процедуры медико-социальной помощи беременным и роженицам. Не менее важной целью этого процесса было усиления контроля со стороны государства над частной сферой жизни населения через контроль тела в целом и репродуктивного поведения в частности. Развитие клинического родовспоможения защищало интересы не только пациенток, врачей, но и государства.

10. Первые родильные клиники появились в конце XVIII века при медицинских учебных заведениях и воспитательных домах исключительно в столичных и университетских городах. Их главная задача состояла не столько в заботе о здоровье женщин, сколько в возможности развивать практические навыки у врачей. Врачам-акушерам, имевшим хорошую теоретическую подготовку, студентам медицинских заведений катастрофически не хватало практического материала ввиду табуирования родового процесса и сохранения женского пространства родов. В условиях домашних родов невозможно было заставить женщин обращаться за помощью к врачам-мужчинам. Их авторитет и профессионализм напрямую зависел от уровня развития практических навыков. В связи с этим история появления первых акушерских клиник в России была тесно связана с интересами врачей-мужчин, которым остро не хватало «практического» материала для развития собственных профессиональных навыков, укрепления научного авторитета и развития системы образования будущих врачей-акушеров. Поэтому первые родильные клиники явились пространством для врачебных экспериментов и акушерского образования.

11. Формирование системы клинического родовспоможения, которая являлась составной частью профессионального (организованного) акушерства, продолжалось на протяжении всего XIX века. Развитие клинического родовспоможения было тесно связано с буржуазным развитием и благотворительным движением второй половины XIX века. Стационарное акушерство в регионах, лишенных университетов, со слабым благотворительным движением, стало развиваться с 1860–1870‐х годов в связи с земской и городской реформами. Именно с этого периода стал наблюдаться существенный рост родильных клиник. Родильные отделения содержались в большинстве случаев за счет общественных и частных пожертвований, среди которых значительный вклад вносили купцы, промышленники и крупные фабриканты. К концу XIX века в городах клиническое родовспоможение стало коммерциализоваться, появлялось все больше частных клиник. Их преимуществом была повышенная анонимность, широкий спектр услуг (от присмотра новорожденных до предоставления услуг кормилиц).

12. Первоначально клиническое акушерство ассоциировалось исключительно с патологическими родами, местом, где женщине могли оказать оперативную помощь в случае сложных родов. Только в крупных российских городах к концу XIX века клиническое родовспоможение стало рассматриваться в качестве оптимального места для деторождения. В регионах продолжали смотреть на стационары как на пространство для патологических родов.

К началу XX века сосуществовало три системы родовспоможения: клиническая (стационарная), практика домашних родов под руководством образованного персонала, традиционные сельские роды без привлечения профессионалов. Клиническое родовспоможение утвердилось и доминировало исключительно в столичных городах; в регионах России, в уездных городах и сельской местности устойчивость сохраняло традиционное акушерство. Стационарные роды приобретали легитимность исключительно среди горожанок. Оплотом в распространении клинического родовспоможения в сельской местности должны были стать фельдшерско-акушерские пункты. Однако все проводимые мероприятия по продвижению клинического родовспоможения на селе не давали реальных результатов. Устойчивость сохраняло народное акушерство, все формы профессионального родовспоможения вызывали недоверие у крестьянского населения.

В развитии клинического пространства родов были заинтересованы все участники процесса: государство, профессиональное сообщество врачей и сами роженицы. В условиях родильной клиники было легче осуществлять контроль над репродуктивным поведением женщины, внедряя представления о норме и патологии. Врачебному сообществу клиника давала важный практический материал, позволявший укреплять собственный авторитет в профессии. Наконец, пациентки получали возможность облегчить собственные страдания благодаря применению обезболивания, воспользоваться помощью при трудных родах.

13. Развитие клинического родовспоможения в XIX веке характеризовалось разнообразием форм родильных стационаров. Выделилось несколько типов родовспомогательных учреждений, в зависимости от их принадлежности: самостоятельные родильные отделения (приюты), акушерские клиники при медицинских учреждениях, родильные приюты, принадлежавшие городским или земским органам власти, и частные родильные приюты. В крупных родильных клиниках трудились врачи-акушеры и повивальные бабки; содержались операционные, родовые комнаты, благоустроенные палаты; были созданы условия для патологических родов. Мелкие родильные приюты были рассчитаны на несколько кроватей, операционные отсутствовали; в них трудились в основном повивальные бабки.

14. Клиническое родовспоможение разрушало традиционную культуру родов, основанную на свободном поведении роженицы, сохранении женского пространства родов, использовании религиозных обрядов, средств народной медицины. Значительное место в клиническом родовспоможении в начале XX века заняло оперативное акушерство. Несомненно, оно было призвано помочь женщинам при возникновении трудных родов. Но в то же время оперативное акушерство продвигалось не всегда в интересах женщин. Оно было призвано поднять авторитет врачей-акушеров, стремившихся сравняться с их коллегами-хирургами, которые занимали самое высокое место в иерархии врачебных специальностей. В условиях стационаров женщины теряли свободу распоряжаться собственным телом. Они превращались в объекты для подчас жестоких экспериментов врачей-мужчин. Родильные отделения не всегда были безопасным местом для роженицы. Несмотря на внедрение правил асептики и антисептики, высокими были цифры материнской смертности.

15. Клиническое родовспоможение через введение стандартов содержания, представлений о нормах и патологиях при родах полностью контролировало поведение пациенток. Организованное родовспоможение характеризуется новым родовым пространством (перенос из дома в клинику), новыми участниками (вместо необразованных бабок-повивальниц – профессиональные повивальные бабки, впоследствии акушерки и врачи-акушеры), новыми манипуляциями (применение медицинских инструментов и техник, оперативные вмешательства, обезболивание) и новыми нормативными отношениями между врачами и пациентами (особые правила приема и содержания, изоляция рожениц, унифицированная одежда, режим, подчинение пациенток врачебным указаниям и др.). Процесс медикализации деторождения приводил к тому, что экспертные системы (врачи, а вслед за ними органы власти через соответствующую социальную политику) стали рассматривать родильную клинику в качестве наиболее безопасного места для родов.

16. В рамках клинического родовспоможения формировалась технократическая (биомедицинская) модель родовспоможения. С одной стороны, утверждавшаяся технократическая модель родов создавала преимущества: снижение материнской и младенческой смертности, предоставление оперативной помощи в случае затруднения родового процесса, обезболивание родовой деятельности, профессиональный уход, новые медицинские технологии и инструменты. Но эта модель имела свои издержки. Важными принципами клинического пространства родов являлись изоляция и сегрегация пациенток, введение жестких представлений о норме и патологии. Среди важнейших признаков клинического родовспоможения: патологизация родового процесса; рост оперативных вмешательств; пациентки лишались индивидуальности, они должны были полностью подчиняться правилам и режиму родильной клиники, превращаясь в объект врачебных действий; рост формального контроля над пациентками (строгость в режиме, требования к одежде, запреты на посещения); стандартизация действий, осуществляемых над роженицами (дезинфекция при поступлении, анатомо-физиологические измерения, акушерско-гинекологические осмотры, зачастую публичные); легитимация единственной родильной позы – в положении лежа, запрет на активные действия пациенток при схватках и непосредственно в родах; активная роль врача, акушерки.

Глава V

Эмоциональные переживания беременности и родов на страницах эгодокументов второй половины XIX – начала XX века[1331]

За исключением последних двух десятилетий[1332], чувства были в нашей исторической науке маргинальным предметом исследования, а потому исследователи прошлого от них открещивались. Обращение к автогинографиям – женским автобиографиям прошлого – позволяет поставить вопрос, ранее в отечественной исторической антропологии не ставившийся: вопрос об эмоциональной составляющей процесса рождения детей. Существующие исследования, в которых уделяется внимание эмоциональным переживаниям родового акта, посвящены преимущественно традиционным или современным родам[1333]. С этой точки зрения женская повседневность изучалась крайне мало, преимущественно на материале XVIII века[1334]. Антропология рождения в высших слоях российского общества на рубеже XIX–XX веков практически не рассматривалась[1335]. Эмоциональную составляющую и ее проявления исследователи никогда не ставили в центр своего изучения; предметом исследовательского наблюдения были традиции, ритуалы, предметный мир, но не эмоции. В этой главе предметом изучения будут проявления эмоций среди представительниц и представителей высших слоев российского общества России, так как именно в этой среде существовала практика ведения автодокументальных записей (дневники, воспоминания), на страницах которых раскрывались эмоциональные переживания, связанные с деторождением.

Образованные женщины, преимущественно представительницы дворянского сословия, на страницах дневников и воспоминаний второй половины XIX века стали охотнее, по сравнению со своими предшественницами, делиться описанием собственных родов. Можно выделить две основные причины того, что некогда табуированные темы даже на уровне женского письма стали «проговариваться» и приобретать легитимность в женском восприятии, составлять ценность для авторов и раскрывать их гендерную идентичность.

Во-первых, родильный акт в глазах самих женщин во второй половине XIX века получил определенную степень легитимации благодаря научному дискурсу о сути материнства и важности подготовки к нему. Создавая образ «идеальной матери», так называемые эксперты (врачи, литераторы, педагоги) придавали значимость традиционным материнским практикам, наделяя их биологическую сущность особым социальным значением. Тем самым они выводили из тени описательства табуированные самими женщинами сюжеты, связанные с интимными женскими практиками, важнейшее место из которых занимали роды. В. П. Багриновская, оставившая наиболее подробные (из обнаруженных) повествования о родах, как раз указывала на то, что побуждающим мотивом для нее стали слова писателя Г. И. Успенского, который критиковал женщин за отсутствие подробных описаний чувств, испытываемых во время родов[1336].

Во-вторых, важно и то, что изображение родильного акта и сопутствующих ему эмоциональных переживаний свидетельствовало в пользу изменявшегося гендерного порядка: в обществе стала доминировать идеология «обособленных сфер». Женское пространство, несмотря на процессы эмансипации, стало ассоциироваться исключительно с домом и материнством, к чему так неистово стремились создатели образа «идеальной матери». Концепты детоцентристской семьи, «сознательного материнства», развиваемые в экспертном и публицистическом дискурсе пореформенной России, способствовали тому, что женщины из образованных слоев общества всё больше концентрировались вокруг собственного (женского) антропологического опыта, связанного с деторождением.

Легитимация родового акта в женских нарративах. Депривация себя

На страницах эгодокументов представлены эмоциональные переживания женщин в положении, позволяющие репрезентировать психологический портрет будущей роженицы. Женские переживания беременности воплощали разнообразную и зачастую противоречивую палитру чувств. По мнению современного философа Юлии Кристевой, противоречивость ощущений беременной объясняется прежде всего рождением новой материнской сексуальности в противовес существовавшей женской сексуальности[1337]. Женщина преодолевает собственный нарциссизм, вырабатывая особое отношение к ребенку и к себе, особенно в том случае, если рождение ребенка – результат свободного сознательного выбора, а не часть традиционной женской репродуктивной безысходности.

Ребенок – это она сама. Мать в отношении к ребенку независима от любви и от ненависти, если этот ребенок отмечен чертами любимого отца, равно как если он похож на ненавистного отца. Во всяком случае, это эротический объект и в глубине своей существо автономное, другое. Здесь зарождаются отношения между нами и «другим», и это чудо, как индивидуум может этого достигнуть. И это всегда матери, которые делают это[1338], –

утверждала Ю. Кристева.

Насколько переход от женской к материнской сексуальности мог осуществляться драматично и непредсказуемо, демонстрирует пример Любови Дмитриевны Менделеевой-Блок (жены поэта Александра Блока). В своих воспоминаниях она крайне негативно отзывалась обо всем том, что было связано с женской фертильностью. В юности она признавалась, что «ненавидит» материнство. При вступлении в брак ее терзала мысль о потенциальной беременности. А Блок обещал своей невесте, что у них никогда не будет детей. Ее это вполне устроило. Однако, забеременев вскоре после свадьбы, Любовь Дмитриевна впала в отчаяние. Беременность она сравнивала с тяжелой болезнью, с безумием, с событием, которое отбирало у нее «все самое дорогое» – свободу и самообладание. Менделеева-Блок всевозможными способами сопротивлялась сложившейся ситуации. Сложно объяснить, чем было вызвано крайне негативное восприятие материнства. Она «твердо решила устранить беременность»[1339]. В то же время Менделеева-Блок так и не решилась сделать аборт, наверное не столько по этическим соображениям, сколько из‐за страха смерти или причинения вреда своему здоровью. Известно, что врачи отказали ей в криминальной услуге («выпроваживали» ее, читая при этом долгие нотации), а обращаться к сомнительным акушеркам было чревато здоровьем и даже жизнью. Не имея реальной возможности произвести аборт, она всем своим поведением нарочито демонстрировала презрение к зарождавшейся жизни и желание подавить ее. Любовь Дмитриевна продолжала флиртовать с мужчинами, вела свободный образ жизни эмансипированной, независимой женщины, не желающей стеснять себя нуждами потенциального ребенка. Откровенные описания своего поведения на 4–5‐м месяце беременности являются ярким доказательством пренебрежения к своему положению:

С самым антипатичным и чуждым мне актером из всей труппы шла вечером на «поплавок» на Куре, и пила с ним просто водку… В полном смятении чувств целовалась то с болезненным, черномазым мальчуганом… то с его сестрой, причем только ревнивое наблюдение брата удерживало эту любопытную, хорошенькую птичку от экспериментов, к которым ее так тянуло[1340].

Ее признание – «я делала то, что не делала никогда ни до, ни после» – может говорить не столько о стремлении не замечать своей беременности, сколько о желании подавить зарождавшуюся жизнь внутри себя. В данном случае сложно провести границу между садистскими и мазохистскими наклонностями личности. Убивая «другого» в себе, в конечном итоге молодая женщина причиняла физические и душевные страдания самой себе.

Карен Хорни, выдающаяся последовательница Зигмунда Фрейда, была убеждена, что «в нашей культуре мазохистский феномен чаще встречается у женщин, чем у мужчин»[1341]. В особенности это проявляется, по мнению Хорни, в области половых отношений женщины и материнстве. Классик психоаналитической и философской мысли Эрих Фромм полагал, что садистские и мазохистские тенденции отражают невротическое состояние личности. Эти противоположные явления призваны, по его мнению, помочь индивиду «избавиться от невыносимого чувства одиночества и бессилия»[1342]. Вероятно, странное поведение Любови Дмитриевны во время беременности, которое на первый взгляд может показаться крайним проявлением эгоцентричности характера, было обусловлено как раз тем, что она испытывала острое чувство одиночества и совершенно не была готова к предстоящему событию. «Я была очень брошена», – признавалась она на страницах собственного дневника[1343]. Самые близкие люди не могли оказать ей какой бы то ни было поддержки: мать и сестра были за границей, муж пил и крайне безразлично относился к ее переживаниям. Она испытывала сильный страх перед родами и потенциальными материнскими обязанностями.

Сложное психическое состояние Менделеевой-Блок (фактически невротическое состояние) во время беременности отразилось на родовом акте, который протекал с серьезными осложнениями. Испытав самые противоречивые чувства, оказавшись на грани жизни и смерти, неожиданно для самой себя она признавалась, что была рада рождению дочери. Переход от женщины к матери, очевидно, состоялся, вызывая в ней новую гамму положительных переживаний. Однако драматизм ее положения состоял в том, что ребенок вскоре умер. После этого события Любовь Дмитриевна всерьез задумывалась о самоубийстве, что, по мнению теоретиков психоанализа, является крайней степенью выражения мазохистских наклонностей личности[1344].

Подобный случай был описан К. Хорни («случай пациентки Z»). Она полагала, что страх перед беременностью и деторождением один из самых упрямым у женщин. К. Хорни объясняла его традиционными психоаналитическими категориями: сложными переживаниями детства, сформировавшими у пациентки негативный образ материнства, а также феноменом кастрации и эдиповым комплексом[1345].

Существенное влияние на женские переживания беременности оказал медицинский дискурс второй половины XIX века. Именно в этот период появилось значительное число научных и научно-популярных работ по акушерству и гинекологии. Процесс медикализации деторождения приводил к тому, что врачи стали относить беременность не к естественному состоянию, а к патологическому, требовавшему особого поведения и соблюдения особенных практик. Вероятно, это явилось одной из причин того, что в женских эгодокументах беременность и предстоящее рождение воспринимались со страхом и тревогой. Дореволюционный врач В. В. Гориневский по этому поводу писал: «Многие женщины, будучи беременными, охотно считают себя больными, всякий пустяк истолковывается ими в смысле болезни…»[1346] Беременных дворянок, судя по автодокументальным источникам, в большей степени заботило не здоровье плода, а «немалая доза серьезных страданий», которую приносила беременность. Из 19 дневниковых записей о шевелении плода удалось найти упоминание только в двух случаях, а рассуждения о собственной изменившейся фигуре и плохом самочувствии – в каждом из текстов.

Поведение женщин во время беременности, их переживания во многом были обусловлены двумя важнейшими факторами: количеством деторождений, характером взаимоотношений с мужем, а иногда и с матерью. В случае гармоничных супружеских отношений при условии первой беременности женщины в подавляющем большинстве воспринимали свое состояние с воодушевлением. Ведь именно этого от них ожидали окружающие. Гендерный контракт традиционного общества накладывал на женщину обязанность воспроизводства потомства, вне которой она рассматривалась неполноценной. «Сознательные матери» бросались штудировать научно-популярную литературу, изучая особенности своего нового положения. Молодые аристократки стремились к близкому общению с уже рожавшими женщинами. Происходил акт их погружения в субкультуру материнства, начинался процесс инициации будущих матерей.

Если первые дети, особенно мальчики, вызывали радость у супругов, то последующие могли вносить разлад в их отношения. Несмотря на развитие идей женской эмансипации, появление возможностей для профессиональной самореализации, на женщин продолжали смотреть с позиции осуществления ими основной функции – деторождения, что свидетельствовало об устойчивости и многомерности патриархата. Замужние женщины зачастую не могли преодолеть цепь бесконечных беременностей и родов. Нередко их осуждали даже самые близкие люди (мужья, матери) – либо за низкую плодовитость, либо за чрезмерность деторождений. «Беременную меня никогда не любил муж», – признавалась в своих воспоминаниях А. А. Знаменская[1347]. Несмотря на распространение противозачаточных средств, многим женщинам эта практика казалась неприличной и немыслимой в их супружеской жизни. Нередко они вынуждены были рожать до полного истощения, при этом не находя сочувствия со стороны супруга. Беременность и роды становились не долгожданным событием, а неотвратимым следствием супружества, которое уже не приносило радости ни самой роженице, ни ее мужу. Показательна ситуация А. А. Знаменской. Забеременев в четвертый раз, она писала:

…тогда-то померкло мне ясное небо. Мне казалось, что я опускаюсь куда-то глубоко, глубоко, откуда нет боле выхода. Скверное это было положение! Недовольство мужа за то, что я продолжаю родить, кормление детей, возня с ними и няньками… ясное сознание, что я остаюсь совершенно одна…[1348]

Эта категория женщин продолжала нести миссию добропорядочной матери, поддерживая репутацию замужней женщины и создавая образ многочисленного счастливого семейства, но в глубине души оставаясь одинокими, несчастными и неудовлетворенными судьбой.

Интеллигентные женщины, склонные к рефлексивным размышлениям, впадали в депрессивное состояние, когда осознавали всю тяжесть традиционного гендерного порядка. Имея за плечами опыт родов, переживая все последствия послеродового состояния, не отойдя от бесконечной «возни» с малолетними детьми, женщина испытывала при новой беременности не радость, а страх и отчаяние. Важно и то, что неограниченные беременности, отсутствие репродуктивной свободы обесценивали переживания материнства. В связи с этим женщины, лишенные возможности ограничивать деторождение, как правило, негативно воспринимали все новые беременности, даже при условии успешного брака и гармоничной семейной жизни. Их интеллектуальное и духовное развитие выходило далеко за пределы исключительно матримониальных ролей. Однако часто они не имели возможности реализовать себя в иных сферах, так как были ограничены традиционными гендерными ролями патриархального общества – жены и матери. Показательна история все той же А. А. Знаменской. Заняться своими любимыми делами – писательством и благотворительностью – она смогла только в зрелом возрасте, после того как выросли дети и умер муж. «Третий возраст» и вдовство приносили столь желанную свободу, возможность личной самореализации и творчества.

Жизненный сценарий графини П. С. Уваровой во многом схож. После смерти мужа, известного археолога А. С. Уварова, и взросления детей она успешно реализовалась в сфере археологии, став первой женщиной – председательницей Московского археологического общества.

Несмотря на различие в ощущениях, абсолютное большинство авторов дневниковых записей во время беременности испытывали страх смерти, а их поведение отличалось депривацией собственного «я» и табуированием своего положения. Суть страхов беременной предельно точно выразила Симона де Бовуар в известной работе «Второй пол»:

Беременность – это драма, переживаемая женщиной внутри себя; женщина ощущает беременность и как обогащение, и как потерю; зародыш составляет часть ее, и одновременно он, как паразит, эксплуатирует ее; она им владеет и сама в полной его власти; в нем все будущее; вынашивая его, она чувствует себя огромной, как вселенная; но само это богатство уничтожает ее, у нее ощущение, будто она сама – ничто[1349].

Этнографы, исследуя традиционные родильные культы, процесс родов и предшествующую им беременность, называют сами роды «переходным» состоянием, сравнивая их с актом «умирания» и возрождения[1350]. Женщина, особенно при первых родах, окончательно прощается с девичеством, не только порождает на свет нового человека, но и сама перерождается, становясь матерью. Т. Б. Щепанская в отношении будущих рожениц употребляет термин «метафора смерти», что, по ее мнению, выражается в распространенных практиках деперсонализации женского тела и женского «я».

Женские страхи включали в себя страх собственной смерти, смерти ребенка, внутриутробной или при рождении, появления на свет уродливого младенца. Е. И. Жуковская писала: «Я очень любила детей и, когда была девушкой, мечтала о радости сделаться матерью, но теперь факт этот привел меня в отчаяние»[1351]. На протяжении беременности ее не покидали мысли о собственной смерти и возможном выкидыше.

З. В. Арапова, считая, что вновь забеременела, так описывала свои чувства на страницах дневника:

День проходил за днем… все более и более являлись доказательства, что я беременна. Что я пережила за 2 недели, не могу описать! Страх за новые роды, боязнь новых волнений за жизнь ребенка и т. д. Одну ночь я уже не спала, у меня сделалась нервная бессонница…[1352]

А. А. Знаменская, будучи в пятый раз беременной, признавалась: «Нынче мне часто является мысль о смерти. Не суждено ли мне умереть нынешними родами?.. Умирать хорошо… Как не хочется умирать»[1353]. Она настолько верила в близость смерти, что в преддверии родов составила завещание. И если в истории западного акушерства подобные практики позже XVI века уже не встречались[1354], в России ввиду высокой материнской смертности, примитивности акушерских технологий и зачастую слабой научной подготовки врачей, ожидание смерти было типичной записью в нарративах рожениц. На всем протяжении беременности А. А. Знаменская постоянно размышляла о смерти[1355]. Е. Н. Половцова писала мужу: «Я ужасно боюсь смерти. Родной мой, мне хочется жить и жить»[1356].

Страх женщин перед смертью ребенка был вызван частыми случаями самопроизвольного прерываниями беременности и мертворождениями. В обиходе был термин «выкинуть» («Дай Бог, только чтобы она теперь была бы покойна, чтоб ей теперь не выкинуть, потому что говорят, она теперь беременна»[1357]). Даже у императриц, несмотря на заботу лучших акушеров, роды нередко протекали с осложнениями. Известно, например, что первые роды Александры Федоровны не обошлись без применения акушерских щипцов, которых особенно страшились женщины. Частые случаи самопроизвольного прерывания беременности у дворянок объяснялись общей слабостью их здоровья. Субтильное строение тела (средний вес дворянки в конце XIX века не превышал 55 кг[1358]), особенности дамской одежды (корсеты, шнуровки, подвязки, многослойность одежд, сковывающее движение) накладывали отпечаток на способность к деторождению. Многочисленные выкидыши (выкидышем называлось рождение плода раньше 28 недель от начала беременности) у женщин из состоятельных семей врачи объясняли изнеженностью организма и его общей слабостью. Врачи противопоставляли поведение женщин из высшего сословия образу жизни крестьянок, сопряженному с регулярной тяжелой работой, что, по их мнению, делало тело женщины крепким и выносливым в родах. В развивавшемся медицинском дискурсе особое место занимала тема, связанная с женской сексуальностью. Обосновывался тезис о вредности половых отношений между супругами во время беременности. Врачи утверждали, что причиной самопроизвольного прерывания беременности выступало сексуальное возбуждение женщины и половая невоздержанность супругов.

Драматичная картина частых беременностей и их невынашиваний представлена на страницах дневника Т. Л. Сухотиной-Толстой (старшей дочери Л. Н. Толстого), которая неоднократно находилось в положении. Самые сильные тревоги были вызваны страхом внутриутробной смерти плода и собственной смерти во время родов. Текст ее дневника буквально пестрит «метафорами смерти»:

Срок родов в июле, так что тепло может меня спасти…

Я могла только об этом и думать, только и делала, что прислушивалась к движению ребенка, и когда долго его не ощущала, то от ужаса обливалась потом и дрожала…

Хочется умереть. Хотя знаю, что это стыдно и малодушно. Думаю, что не умру, потому что люди, близкие к смерти, бывают кроткие и добрые и равнодушные к жизненным вопросам. А я не такая[1359].

Вновь возникавшая беременность была серьезным моральным и физическим испытанием для мемуаристки. На всем протяжении беременностей ее преследовал один и тот же недуг – значительное увеличение «белка» (свидетельство эндометрита), что приводило к выкидышам. Дневник Т. Л. Сухотиной-Толстой уникален, так как в нем она подробно описывала свои эмоциональные переживания, вызванные частыми мертворождениями. Очередную внутриутробную смерть ребенка она воспринимала с облегчением:

Я рада, что я теперь уверена в погибели ребенка. Но не могу еще прийти в себя. Все будущее за эти несколько месяцев было связано с ребенком. Я ничего себе не представляла в жизни до самой смерти, что не было бы освещено этим будущим сыном или дочерью, и теперь все меняется, и я еще не могу найти почвы под ногами[1360].

Следующую беременность, возникшую через несколько месяцев после выкидыша, она встречала записью: «Готовлюсь к тому, что опять он не выживет, но это нелегко»[1361]. Несмотря на многочисленные выкидыши, мемуаристка вновь и вновь пыталась забеременеть. Это делало ее жизнь зависимой от традиционного жизненного сценария, предписанного женщине, в котором репродуктивные функции являлись основными.

Чем были обусловлены женские страхи и фобии во время беременности? По всей видимости, всей предшествующей историей медицины[1362] и тем, как рассказывалось (а точнее – как раз не рассказывалось) молодым, впервые рожавшим женщинам о том, что кроется за пологом спальни, что значит быть замужней женщиной и будущей матерью. Случайно приобретенные знания о собственной сексуальности трансформировались в представлениях благовоспитанных девочек во что-то «мерзкое», «грязное», «отвратительное», «скверное», унижающее и порочащее их возвышенную натуру. Следующим после дефлорации драматичным событием в половой и материнской социализации было осознание репродуктивных особенностей собственного организма. Тяжесть родового акта, боязнь его неправильного течения и использования акушеркой специальных средств (щипцов), проведение врачом процедуры эмбриотомии (внутриутробного раздробления плода), высокий процент смертности рожениц и детей во время родов – все это усугубляло эмоциональные переживания дам в положении. Страх умереть во время родов был типичным для большинства женщин в положении. Это чувство притуплялось при наличии многочисленных беременностей. Вместо него появлялись недовольство и разочарование самой беременностью, которая воспринималась как традиционное, часто повторяющееся и неизбежное явление. А. А. Знаменская, прощаясь с жизнью при первых пяти беременностях, при последующей признавалась: «Родить я не боюсь…»[1363]

Популяризаторы «истинного материнства», врачи и педагоги, в противоположность женским страхам и фобиям в преддверии родов культивировали совершенно иные чувства – радости, трепета, восторга. Известная писательница, активная участница женского движения Евгения Ивановна Конради в произведении «Исповедь матери» своим читательницам представляла романтичную картину материнства:

Помните ли вы, словом, ту пору, когда вы впервые, в опьянении стыдливой гордости и недоверчивой радости, сказали себе, что станете матерью? Помните ли вы, с каким напряженным вниманием, доходившим до мнительности, до ребячества, вы следили за всем, что подтверждало ваше упование, как вы приветствовали самые физические страдания, придавшие новое вероятие тому, чего вы так страстно желали? Помните ли вы, наконец, это торжество достоверности, этот безумно-радостный и целомудренно-сладостный трепет, которым все существо ваше отозвалось на первые слабые трепетанья, говорившие вам так таинственно и так внятно о возникшей в вас новой жизни…[1364]

Вполне вероятно, что было немало женщин, именно так воспринимавших свое новое положение. Однако подавляющая часть женских «текстов» свидетельствует о другом. Е. И. Конради, скорее всего, писала не о том, как есть, а о том, как должно было быть, научая «новых матерей» образцовому поведению во время беременности. Экспертное сообщество (врачи, педагоги) создавали новый конструкт материнства, призванный культивировать материнские роли в обществе. «Сознательная мать» должна была встречать рождение нового гражданина не с чувством страха и отчаяния, а с трепетом, радостью и гордостью.

Еще одной схожей тенденцией в поведении беременных была депривация своего состояния, которая отражалась на их поведении и даже образе мыслей, представленных на страницах дневников и в личной переписке. Мемуаристки редко употребляли термин «беременность». Вместо этого они использовали слова и выражения вроде «находилась в положении», «интересное положение», «надежды», «моя болезнь». Женщины словно стремились не замечать своего нового состояния, тем более не «шантажировали» окружающих им. Они редко писали о том, чего им хочется, вместо этого терзаясь мыслями о настроениях, желаниях, чувствах близких людей (чаще всего мужа). Размышления дам в положении, представленные на страницах их дневников, фокусировались не столько на их внутреннем состоянии, сколько вокруг того, что думали близкие. Светская дама О. В. Палей признавалась, что, как она ни старалась размышлять о будущем ребенке, мысли ее сосредотачивались на одном – муже Павле[1365]. Т. Л. Сухотина-Толстая после очередного выкидыша волновалась о состоянии мужа, здоровье отца, но не о собственном положении: «Теперь я только думаю о том, чтобы не обидеть кого-нибудь и, если в силах, делать, что могу, до того времени, когда совсем не слягу… Мишу мне невообразимо жалко… Папа болен…»[1366] Для провинциальной дворянки А. А. Знаменской на первый план также выходили переживания, связанные с отношением к ней мужа. Это свидетельствовало о деперсонализации беременных, доминировавшей патриархатной зависимости жены от мужа, отказе от собственного мнения и полном посвящении себя мужчине. В «уничтожении собственного Я», в попытке «за счет этого преодолеть невыносимое чувство бессилия» Эрих Фромм видел одну из сторон мазохистских наклонностей личности[1367].

В том случае, если муж, которому женщина полностью подчинялась, интересовался беременностью супруги, разделял ее переживания, она также с воодушевлением оценивала свое новое состояние. Семейство Половцовых является этому доказательством. А. В. Половцов с особым трепетом относился к беременности своей жены. Он интересовался мельчайшими подробностями ее состояния. Половцов просил жену в случае своего отъезда в письмах описывать ему все, что с ней происходило. Эти сведения являются уникальными, так как женщины крайне редко рассказывали мужу о типично женских ощущениях: шевелении плода, увеличении груди, регулах и т. д. В интимных посланиях супруги называли плод «пиввовекунчиком» от слова «пивво» (этимология термина не ясна), которое они употребляли для обозначения сексуальных отношений. «Сейчас разденусь и лягу в постель. Внизу живота чувство как будто все опустилось… Наш родной пиввовекунчик расходился страшно, но я теперь уже не боюсь его»[1368], – писала Е. Н. Половцова мужу. Она сообщала ему обо всем том, что тревожило ее. Подобное взаимопонимание и взаимная поддержка супругов – редкость для супружеских отношений конца XIX века, но все же они демонстрировали традиционно зависимое положение женщины. В данном случае скорее наблюдалась трансформация типичного гендерного поведения мужчины, но не женщины, которая оставалась по-прежнему зависимой в эмоциональных переживаниях и своем поведении от мужчины. А. В. Половцов, увлеченный новыми установками врачей и педагогов относительно «сознательного материнства», требовал от жены идеального поведения. Она повиновалась.

Процесс «умирания» и деперсонализации выражался в традиционных представлениях на образ жизни дам в положении, включавших многочисленные табу: ограничение деятельности и передвижений, сексуальное воздержание, отказ от обычной одежды, избегание художественной фиксации образа и фотоизображений. Любая деятельность рассматривалась как вредящая здоровью матери и младенцу. В научно-популярных книгах о деторождении, написанных в абсолютном большинстве мужчинами-врачами, присутствовала идея превратить беременность в своего рода контролируемый аскетизм – лишить женщину всех увеселений, в том числе таких безобидных, как катание на качелях и танцы (даже медленные)[1369]. В итоге многие интеллигентные женщины, узнав, что находятся в «интересном положении», больше оставались дома, реже выезжали в гости и вообще меньше показывались на людях. Как и распространение легенд об аисте, который принес ребенка, смысл удаления от общества выражал желание скрыть схожесть процессов воспроизводства у людей и животных, затушевать близость женщин (якобы большую, нежели у мужчин) к миру последних. В. П. Багриновская, забеременев первый раз, удивлялась тому, что все советы врачей, знакомых состояли в запрете что-либо делать: «Не утомляйся, береги себя, не нагибайся, не поднимай руки кверху и т. д.»[1370]. Врач М. Манасеина в научно-популярной работе 1870 года, посвященной матерям, подробно описывала виды деятельности, которых должны были избегать беременные: посещать концерты, театры и церкви; «не ходить слишком скоро»; «избегать езды в экипажах»; не танцевать, не прыгать, не бегать; не сидеть согнувшись, не наклоняться слишком низко; не поднимать тяжести, не поднимать высоко руки; избегать громкого чихания, «сильного хохота, рыданий»; не употреблять косметических средств; не читать сладострастных романов, возбуждающих тело и психику[1371].

Учитывая неприспособленность большинства интеллигентных женщин к тяжелым нагрузкам, а также одежду, уродовавшую фигуру, постоянное ношение корсета (некоторые дамы не расставались с модным атрибутом вплоть до 7‐го месяца беременности) и общую слабость здоровья, беременность и роды часто протекали с осложнениями. Женщины жаловались на общее недомогание, головокружение, боли в пояснице. Даже положение императорствующих особ, окруженных лучшими докторами, мало чем отличалось. О постоянной слабости и тошноте сообщали Мария Федоровна (жена будущего императора Александра III), Александра Федоровна (жена Николая II). Николай Александрович писал своей матери: «…бедную Аликс все время тошнит (вчера 4 раза), отчего она чувствует себя слабою и очень изводится своим состоянием»[1372]. О. В. Палей, жена великого князя, также жаловалась: «Меня тошнит и тошнит… выше сил!»[1373] В дневниковых записях провинциальных дворянок также часты упоминания о приступах тошноты. В тех или иных случаях недомоганий беременным рекомендовалось больше отдыхать. Так, против тошноты существовало следующее средство: «Лечь в темной комнате в кровати на спину и не делать резких движений, особенно головою»[1374]. Врачи прописывали препараты железа, фосфора, бромистые препараты и даже кокаин, которые, по их мнению, избавляли от тошноты и улучшали пищеварение. Л. Селикова, тверская дворянка, в письме к тетке сетовала: «До сих пор я чувствовала себя очень хорошо и легко, но теперь стало так трудно, что я не могу рассчитывать много работать»[1375].

Нервозность беременных усугублял дискомфорт от неудобной, сковывающей движение одежды. Многие дамы на страницах собственных дневников жаловались, что платья не сходятся. Только состоятельные женщины могли позволить себе разнообразный и, что немаловажно, изысканный гардероб во время беременности. Остальным приходилось спешно перешивать платья, покупать бóльшие по размеру. В условиях отсутствия в продаже одежды для беременных женщины заказывали себе платья у портних или шили самостоятельно. Для женщин, имевших многочисленные наряды, ограничить себя 1–2 платьями было настоящей трагедией.

Дамам в положении общество предписывало полный или частичный отказ от сексуальных отношений. Современники не допускали эротизм женщин-матерей, считая, что хорошая мать должна всю себя отдавать ребенку и быть асексуальной. Известным антиподом этой идеи стал художественный образ Анны Карениной. Сексуальные отношения женщины во время беременности, кормления грудью большинство «экспертов» (акушеры, педиатры) считали недопустимыми и противоестественными как с моральной, так и с физиологической стороны. Некоторые из них приписывали подобные практики к разряду извращений. «Половые сношения с беременными, безусловно, противупоказуются ввиду их вредного влияния на женщину…»[1376] – писал известный российский врач В. Н. Жук. Е. А. Покровский, врач-педиатр, категорично настаивал: «Половые сношения законны только тогда, когда от них могут произойти дети, следовательно, не законны во время беременности и кормления»[1377]. О «нецелесообразности» и «вреде сношений» во время беременности писала женщина-врач Елизавета Дрентельн[1378].

Существовавшие подходы отражали характерное для традиционных обществ амбивалентное восприятие женщины: женщина-любовница (проститутка) или жена-мать, занимающая позицию «ангела в доме» (angel wife)[1379]. Основным аргументом в их риторике был якобы закон природы, согласно которому зачавшая самка не подпускает к себе самца. Считалось, что интимная близость беременных женщин негативно сказывается на их здоровье и ставит под угрозу жизнь плода. «Разве не чудовищно удовлетворение полового инстинкта беременной или кормящей ребенка грудью женщиной?»[1380] – писала врач М. И. Покровская. Таким образом, врачебное сообщество настойчиво защищало принцип материнской асексуальности, хотя современные психоаналитические теории (М. Фуко, Ю. Кристева) относят материнство к особому роду женской сексуальности. Зачастую рождение больных и слабых детей, частые выкидыши, слабость роженицы, длительность послеродового восстановления объясняли невоздержанностью супругов во время беременности. С яркой критикой в адрес таких супругов выступал русский классик Л. Н. Толстой[1381].

Взгляд русского философа, знатока брачных отношений В. В. Розанова на характер супружеских отношений во время беременности относился к разряду исключительных. Он придерживался мнения, что нет никакой необходимости прерывать совокупления, так как их прекращение может привести к нервным срывам у женщин. «А между тем женщина 30-ти лет, с прерванными привычными совокуплениями, – есть что-то еще более страдальческое и несчастное, нежели девица 17 лет до совокуплений: ибо известно, что… всякая беременная, покинутая ласками мужа, есть соломенная вдова на девять месяцев»[1382], – писал он в известном произведении «Люди лунного света». Философ опровергал позицию врачей, которые указывали, что исполнение супружеского долга во время беременности ослабляет силы матери.

Противоречивость врачебных предписаний и реального положения дел доказывают супружеские признания, которые изобилуют откровениями об активной половой жизни во время беременности. Женщина-врач Е. Дрентельн не без удивления писала: «Занимаясь акушерством в течение многих лет и имея перед собой довольно большой материал для наблюдения, меня чрезвычайно поражало то обстоятельство, что многие беременные женщины не только не уклоняются от супружеских ласк, но даже ищут их»[1383]. Она указывала на то, что некоторые из ее интеллигентных пациенток жаловались на сильное половое влечение, сопровождавшее всю беременность. При этом она подчеркивала, что в народной среде, в отличие от высших классов, накладывалось табу на сношения во время беременности. Несмотря на запреты, женщины в положении признавались о преследовавших их страстных желаниях. В чрезвычайно редком источнике – интимном дневнике А. В. Половцова – содержались прямые указания на то, что супруги во время беременности практиковали «осторожные» «пивво» (сексуальные отношения). Он описал первый опыт интимных отношений с женой после того, как стало известно о ее положении:

Утро. Ну, теперь давай пивво (К.). Подушку подложили под мошонки. Вкладывать м. было трудно, чтобы не надавливать на живот. К. было немного больно. «Д. заросла» (К.). Я все время держался на руках и совсем не надавливал на живот. У Кати не было. Я слишком боялся. У меня удовлетворение было, но жалко, что не взаимно[1384].

При этом Половцов подчеркивал, что с наступлением беременности жена признавалась в обостренных желаниях близости и сама просила об этом[1385]. Длительные перерывы в нормальных сексуальных отношениях приводили к тому, что вскоре после деторождений женщины вновь беременели. «Я помню, как после рождения Мишучика – Миша радостно протянул мне объятия, восклицая – тоненькая, опять тоненькая! Ох теперь!»[1386] – вспоминала дворянка, намекая на разгоревшуюся страсть мужа.

Либерально настроенные врачи не рекомендовали входить в «половые сношения» первые три месяца беременности и четыре месяца до предполагаемых родов, то есть советовали ограничить сексуальные отношения двумя месяцами второго триместра. Известный автор учебника по акушерству (многократно переиздававшегося) Н. И. Побединский считал, что у беременных женщин «половые сношения должны быть оставлены или совершаться крайне редко»[1387]. Будучи большим реалистом в половых вопросах, он допускал сексуальные отношения на протяжении всего срока беременности, кроме последних двух месяцев.

Изучение семейных фотографий, получивших повсеместное распространение к началу XX века, демонстрирует отсутствие снимков интеллигентных женщин в видимом положении беременности. Несмотря на популярность семейных портретов, фотографий родителей с младенцем на руках или одного младенца, сохранялось традиционное табуирование вида беременных, накладывавшее негласный запрет на визуальное закрепление облика дам в положении. Это позволяет имплицитно предполагать, что образ беременной женщины по-прежнему считался сакральным, его изображение – сугубо интимным, а значит, в широких кругах недопустимым.

Доказательством депривации вида беременной стал спор, возникший в 1880‐х годах в педагогических кругах[1388]. Следует отметить, что новым явлением в повседневной жизни города было занятие беременных женщин профессиональным трудом, среди которого доминировало учительство. Большая часть учительниц женских гимназий – дворянки. Зачастую учительство являлось единственным средством их содержания, в связи с чем, находясь в положении, они продолжали работать. Возможность трудиться беременным давал министерский циркуляр от 28 августа 1880 года, по которому замужество не являлось препятствием для учительства, однако там была существенная оговорка:

В отдельных случаях, если семейные обязанности препятствуют какой-либо учительнице с успехом исполнять прежние обязанности по службе, то вопрос об оставлении ее при гимназии должен быть решен для каждого случая отдельно[1389].

Появление беременных учительниц в гимназиях было воспринято неоднозначно со стороны мужчин. Вполне серьезно в конце XIX века обсуждался вопрос об «уместности» в стенах учебных заведений вида беременных женщин. В Министерство народного просвещения стекались мнения различных педагогических советов женских и мужских гимназий. Одни резко критиковали учительство беременных, высказывались мысли о неспособности женщины с детьми должным образом исполнять свои рабочие обязанности; другие защищали «естественный» вид беременных, который, по их мнению, не может внушить учащимся вредных мыслей. В правилах приема в некоторые учебные заведения, дающие профессиональные навыки, подчеркивалось недопущение к обучению беременных, даже на курсы повивального искусства, которые, казалось бы, были непосредственно связаны с беременностью и родами. Несмотря на повсеместный допуск учительниц в положении к преподаванию, в 1910‐х годах Санкт-Петербургская городская управа приняла постановление, запрещавшее замужним женщинам занимать должности учительниц в городских училищах в связи с возможной беременностью, материнством и неспособностью исполнять профессиональные обязанности на должном уровне. Это вызвало бурную реакцию со стороны образованной части женщин. Известная врач М. Волкова явилась основательницей Общества охранения здоровья женщин. Главная цель организации состояла в отмене запрещающего закона. М. Волкова писала:

Стремление к материнству сильно развито в каждой нормальной и нравственной женщине, и раз чувство это искусственно подавляется жизненными условиями – это отражается крайне неблагоприятно на всей нервной системе данной женщины и кладет печать грусти и пессимизма на ее миросозерцание, а эти качества вряд ли составляют желательное явление для педагогической деятельности. Материнские же обязанности и заботы, несомненно, делают женщину более вдумчивой, серьезной, а это все качества крайне желательные для педагогической деятельности[1390].

Результатом дискуссии явилось признание облика беременной женщины вполне естественным, а замужество – не препятствующим преподавательской деятельности. Кроме этого, преподавательницы средних учебных заведений получили льготы декретного отпуска. На время родов они оформляли отпуск по болезни с сохранением содержания на период до двух месяцев, при необходимости брали дополнительный неоплачиваемый отпуск. Этот факт демонстрировал разрушение традиционного табуирования беременности, ограничивавшего деятельность женщин высшего сословия. Новые рекомендации для беременных содержали указание на то, чтобы женщина не оставляла свой привычный образ жизни, за исключением тяжелой и изнурительной работы.

Гендерные различия в восприятии и эмоциональном переживании родов

Анализ эмоциональных переживаний беременных. Женские страхи

После прочтения не одного десятка женских текстов конца XIX – начала XX века, в которых интеллигентные женщины описывали собственную беременность и роды, удивляет нетипичное для современных женщин отношение к предстоящему событию: его просто боялись. Похоже, никто из авторов не романтизировал беременность, а уж тем более разрешение от бремени. Никто из женщин радостно не восклицал, узнав о зарождении новой жизни. Единственное чувство, которое женщины испытывали и о котором писали, – страх. Если акт близости с мужем воспринимался мемуаристками как что-то «животное», «гадостное», «свинское»[1391], то сам процесс дарования жизни казался тем более страшным по своей близости к животному миру. В описании родов превалировали формулировки, подчеркивавшие страдания роженицы. Для благородных дам, романтичных созданий, воспитанных в лучших традициях, первые роды являлись вторым драматичным потрясением в их жизни после дефлорации. Они ни физически, ни психически не были готовы к предстоящим испытаниям. В связи с этим, характеризуя собственные чувства, они нередко ассоциировали себя с Другим – как правило, животным.

Современные исследователи боли как явления полагают, что при болевых приступах тело всегда воспринимается в парадоксальном модусе «свое – чужое»[1392]. Даже при легких болевых ощущениях, по мнению специалистов, тело превращается в объект, который пытается осмыслить и рационализировать сознание. Наиболее часто встречаются такие описания своего состояния: «бесконечные мучения», «страдала, как смертельно раненная», «животная боль», «кричала, как безумная»[1393], «страшные мучения»[1394], «ужасные страдания»[1395]. Несмотря на доброжелательную атмосферу домашних родов, и мужчины, и женщины воспринимали роды как пограничное (жизнь/смерть) состояние, причем – как и в традиционной культуре[1396] – роды рассматривались скорее как умирание, а не возрождение. Мысль о приближавшейся смерти, ее предчувствие были свойственны практически всем авторам текстов. В особенности это касалось тех, чей первый опыт беременности и родов был неудачным. «Вот так, должно быть, умирают!»[1397] – размышляла, рожая третьего ребенка, молодая дворянка. «О, это были страшные мучения, я молила Бога, чтобы мне умереть поскорее»[1398], – описывала свое состояние другая женщина. А. А. Знаменская, будучи в пятый раз беременной, признавалась: «Нынче мне часто является мысль о смерти. Не суждено ли мне умереть нынешними родами?.. Умирать хорошо… Как не хочется умирать»[1399]. Иные образованные женщины, адекватно оценивая опасность, в преддверии родов составляли завещание и, ища понимания и сочувствия у мужей, признавались, как Е. Н. Половцова: «Я ужасно боюсь смерти. Родной мой, мне хочется жить и жить»[1400].

Перенесенные роды могли полностью изменить мировоззрение женщин, оставляя в стороне все романтичные мечтания о жизни. Преодоление посттравматического состояния и шок от произошедшего (в особенности если роды были с осложнениями) приводили к тому, что матери, которые прежде были сентиментальными особами, пересказывали собственные роды в сухих, лишенных возвышенности словах. Ранее романтичная девушка Оля Олохова свои первые, тяжелейшие роды описала резко, коротко, буквально телеграфным стилем:

Роды были тяжелые – 36 часов. Место приросло. Его отдирали и видно не начисто, так как начался жар, горячка, потом закупорка вен. Ноги опухли, как бревна и как бревна лежали неподвижно, долго, долго… 3 месяца, из них 6 недель на спине…[1401]

Очевидно, что в данном случае доминировало желание стереть все нечеловеческие переживания, выпавшие на ее долю.

За редким исключением мемуаристки характеризовали свои роды как «тяжелые» или «трудные». Врачи тоже отмечали, что родовой процесс у женщин образованного класса чаще, чем у работниц и крестьянок, протекает с осложнениями. Во многом это было обусловлено их образом жизни, физической слабостью их организма, нетренированностью мышц, изнеженностью. Несмотря на то, что врачебное сообщество культивировало «сознательное материнство» и святость материнского долга, описание самого родильного акта в ряде работ дореволюционных авторов напоминает характеристику тяжелобольного человека, требующего серьезной врачебной помощи. В частности, тяжелое впечатление оставляет характеристика родов в медицинском труде женщины-врача Елизаветы Дрентельн, где описание роженицы и родильницы можно сравнить с повествованием о раненом человеке:

Обилие ранений, зияний родовых путей, скопления кровяных масс и частей отпадающих ушибленных тканей – все это располагает, с одной стороны, к занесению в родовые пути микробов, с другой – благоприятствует размножению последних, вследствие чего легко наступает гниение и разложение находящихся здесь органических масс, а иногда и всасывание продуктов гниения в общие соки организма родильницы. Этим, как известно, обуславливаются жестокие послеродовые заболевания, местного и общего характера, нередко ведущие к смерти… Если прибавить к этому более или менее значительные разрывы и ранения, ведущие впоследствии к различным смещениям, выпадению матки… растяжению стенок живота и ослаблению брюшных мышц…[1402]

Беременность, родовой процесс, кормление грудью Е. Дрентельн характеризовала не иначе как «немалая доза серьезных страданий», которые ничем не могут быть устранены. Для нее деторождение являлось выражением колоссальных физических, духовных и психических затрат, требовавшихся от женского организма. Состояние беременности, родовой акт под влиянием врачебного дискурса стали рассматриваться в качестве патологии, требовавшей вмешательства и участия врача. Такая тенденция была характерна для стран Западной Европы и США при переходе от традиционной к биомедицинской модели родов[1403].

Во многом сложность родов женщин из интеллигентных слоев общества была обусловлена генетическими факторами и их образом жизни. К примеру, физиологически дворянкам, по сравнению с крестьянками, было труднее рожать, поскольку из поколения в поколение браки заключались в своем кругу, и женщины оставались наследственно субтильными. Вес дворянок в возрасте 20–40 лет составлял в среднем 55 кг, в то время как дети у них рождались не маленькие, около 3500–4000 г. Желание выставить напоказ грудь и выпрямить позвоночник так, чтобы радовать мужской глаз, плохо коррелировало с формированием организма будущей матери; многие женщины думали не о том, как им придется рожать, а о том, как поразить будущих мужей захватывающим зрелищем осиных талий. Ношение деталей одежды, немыслимых в народной среде, – корсета, стягивавших подкройных лифов с прокладкой китовым усом, – использование многочисленных шнуровок, стискивавших грудь и талию, негативно сказывалось на репродуктивной функции этих женщин[1404]. Искривление костей грудной клетки оставалось эпидемией, а нежный цвет лица – неоспоримым критерием красоты: дамы стремились сохранить перламутровость кожи редким пребыванием на открытом воздухе. Между тем им и до, и после родов свежий воздух был так же необходим, как и младенцам.

В редких случаях мемуаристки сообщали о легких родах. Провинциальная дворянка писала: «Роды прошли благополучно…»[1405] Ее современница сообщала: «Утром родился у меня сынок Николай. Все прошло благополучно»[1406]. Во многом женская оценка родов зависела от продолжительности схваток, которые длились от нескольких часов до четырех суток, как, например, у княгини М. К. Тенишевой[1407]. Нередко одна и та же женщина переносила роды по-разному. Как правило, третьи и последующие рождения были более быстрыми. А. А. Знаменская, описывавшая тяжелое появление на свет первенца, рождение пятого ребенка характеризовала так: «Благополучно и скоро»[1408].

В описании собственных родов присутствовала высокая степень депривации женского «я». Зачастую женщины рассматривали себя не как субъект страдания, а как источник боли и мучений для окружающих. Повествуя о родах, мемуаристки заостряли внимание на том, что чувствовал муж, как вели себя родители и родственники, а не на своих ощущениях. А. Г. Достоевская во время болезненных схваток боялась тревожить спящего мужа, которому, как она считала, непременно нужно было выспаться. Разрешаясь от бремени, она, несмотря на сильные боли, волновалась в первую очередь о супруге:

Помимо обычных при акте разрешения страданий, я мучилась и тем, как вид этих страданий действовал на расстроенного недавними припадками Федора Михайловича. В лице его выражалось такое мучение, такое отчаяние, по временам я видела, что он рыдает, и я сама стала страшиться, не нахожусь ли я на пороге смерти, и, вспоминая мои тогдашние мысли и чувства, скажу, что жалела не столько себя, сколько бедного моего мужа, для которого смерть моя могла бы оказаться катастрофой[1409].

Зинаида Арапова в своем дневнике вспоминала, как страдали ее близкие родственники, ни слова не говоря о собственных ощущениях и испытанной боли:

И во время этих страшных страданий я все время видела дорогое, бледное как смерть лицо Арапки, измученные лица мама и папа, и мне от этого было легче страдать. В 4 часа дня, когда началось смеркаться, Татуся родилась. Я никогда не забуду в эту минуту лица Арапки… Я повернула голову к Арапке и увидала его глаза, сияющие, ласковые, полные слез[1410].

С. А. Толстая, вспоминая рождение одного из многочисленных детей, также концентрировалась на описании поведения мужа, а не на собственных переживаниях[1411]. Этот факт говорит в пользу существовавшего традиционного для патриархального мира зависимого положения женщины в семейной иерархии, где самовосприятие, оценки и взгляды на значительные события, даже из сферы абсолютно женской, были подчинены мужской субъективности.

Окончание родового процесса не избавляло женщину от страхов, связанных с собственным состоянием и здоровьем новорожденного. Россия лидировала среди стран Европы по уровню детской смертности. По статистическим данным Московской губернии, в 1880–1890 годах на первом месяце жизни погибало около четверти младенцев, до года не доживали 40–50 % детей[1412], в провинциальных губерниях дело обстояло еще хуже. Следует отметить, что высокая смертность касалась прежде всего детей из беднейших классов. Однако из биографий дворянок, их дневников и мемуаров видно, что осложненные роды зачастую приводили к гибели ребенка. Среди наиболее частых причин внутриутробной смерти плода – внутриматочные инфекции, воспалительные процессы стен матки (эндометрит). Т. Л. Толстая, мучаясь от многочисленных мертворождений, сообщала, что ее доктор исследовал плаценту, в результате чего установил эндометрит[1413].

В личных документах (дневниках, письмах, воспоминаниях), принадлежавших женщинам второй половины XIX – начала XX века, нередко содержатся описания родов, но они фрагментарны, отрывочны, коротки. Ценной находкой явился обнаруженный в РГАЛИ дневник В. П. Багриновской (жены композитора М. М. Багриновского), где она самым подробным образом воспроизвела картину родов[1414]. Частный случай эмоциональных переживаний деторождения, представленный на страницах «текста роженицы», позволяет репрезентировать мир женской субъективности.

Пытаясь охарактеризовать свой опыт родов, В. П. Багриновская откровенно признавалась в сложности описания болевого процесса. Являясь представительницей образованного класса, подходившая ко всему, даже к родам, основательно и подготовленно, накануне предстоящего испытания она, как и многие в ее время, зачитывалась книгами В. Н. Жука о беременности, родах и уходе за младенцем. Когда женщина почувствовала наступление схваток, то самообладание ее не покинуло, так как она была уверена, что, как и в какой последовательности нужно делать. В ее словах нет ни тени паники: «…я добросовестно приготовилась по Жуку – книга о родах и воспитании. Стала готовить себе кровать. Постелила клеенку, велела поставить самовар и затопить ванну»[1415].

В лучших традициях обеспеченных семейств на роды были одновременно приглашены два специалиста: доктор и акушерка. Спокойствие роженицы подкреплялось тем, что уже несколько недель акушерка проживала в доме Багриновских. Схватки начались ночью, тотчас же прибыл доктор. В. П. Багриновская старалась зафиксировать все действия, сопровождавшие наступление родового акта, словно цепляясь за каждый момент этой жизни, в предчувствии своего конца. Она описывала до мельчайших подробностей, как с акушеркой «устраивала» кровать, как застилала ее клеенкой, как отдавала распоряжения вновь и вновь кипятить воду (в самоваре). При помощи мужа роженица приняла теплую ванну, после которого акушерка очистила ей кишечник и «готовую» уложила на кровать.

В. П. Багриновская признавалась, что перед родами она не испытывала страха, так как еще толком не знала, чего конкретно ожидать. Начало родов запечатлелось в ее сознании как ужасающий по своей боли, уродующий тело и душу акт:

Но как описать боль? То-то и ужасно, что сила ее превращает человека в животное, чувствуешь одно свое тело, а души будто и нет совсем… больно, болит крестец, устали ноги, которых нельзя вытянуть, они зябнут и дрожат. Лицо горит, все тело обливается потом, хочется вскочить, уйти, а боль опять железным кольцом объяла поясницу, теряешься так, что и крикнуть не догадаешься… ужасное чувство, как будто вся превращаешься в одну пружину, выдавливающую из себя что-то постороннее, руки судорожно вцепляются в полотенце, подбородок прилип к груди[1416].

В тексте роженицы содержалось уподобление себя Иному – животному, это помогало ей осмыслить все то, что приходилось впервые испытывать.

Врач и акушерка применяли различные манипуляции для облегчения боли роженицы и ее страданий: предлагали обезболивающее (давали нюхать эфир), с целью усиления потуг к спинке кровати привязывали полотенце. Роженица бралась за него и изо всех сил тянула полотенце на себя. Когда появилась головка ребенка, акушерка отделила нижнюю часть тела женщины простыней, тем самым исключив из ее поля зрения непосредственный выход на свет ребенка. Чем была обусловлена подобная процедура? Можно только предполагать, что эта деталь была призвана предохранять психику женщины от тягостных переживаний, могущих довести ее до бессознательного состояния. Во время родов акушерка несколько раз меняла белье роженицы, промывала ее родильные органы, предотвращая опасность инфекционного заражения, так как родильная горячка была одним из неприятнейших явлений послеродового периода.

В. Багриновская признавалась, что она была настолько измучена, что даже не почувствовала, что родила. Сразу же после выхода ребенка акушерка показала его матери. Описывая свое состояние, она отмечала, что испытывала очень сильные, неведомые ранее ощущения. Родильный акт завершился появлением на свет мальчика и перерождением женщины в мать:

Мальчик, мальчик… Красненькая, крошечная рожица и закрытые глазки, двигающиеся губки и щечки, похожие на перезревший персик. Может быть, для мужчин все это некрасиво, но волна новой, никогда не испытанной нежности бросается в грудь, руки сами тянутся к крошке, и, прижав его к себе, первый раз испытываешь умиротворяющую полноту жизни. Это все, больше ничего не будет[1417].

М. М. Багриновский, по свидетельствам жены, принимал самое активное участие в родах: он «бегал» за доктором, доставал нужные лекарства, в том числе обезболивающие средства. Но вынести самое главное – родовой акт – он оказался не в силах. Мужа поместили в соседнюю комнату, где он мог слышать все, что происходило с женой. Его поведение во многом напоминало то, как вел себя Константин Левин в романе «Анна Каренина». М. Багриновский то терял сознание, то приходил в себя от ужаса происходившего и собственной беспомощности. После того как крики жены утихли и на свет появился ребенок, муж, сраженный собственными переживаниями и невозможностью их рационального объяснения, упал в обморок. Акушерке приходилось следить одновременно и за родильницей, и за ее мужем.

Если первые роды В. П. Багриновская описывала подробно, эмоционально, то последующие характеризовала в нескольких словах: «…боялась я меньше, чем в первый раз, и вообще все прошло просто и буднично»[1418]. На третьих родах она указывала, что вообще не волновалась[1419]. Это очередной раз подтверждает тот тезис, что в условиях неограниченной женской фертильности и большого количества деторождений беременность, роды и материнство переставали быть чем-то особенным, превращаясь в будничную рутину. В связи с этим надо понимать, что «сознательное материнство» не могло родиться в условиях патриархальной семьи, в отсутствие репродуктивной свободы. Последняя в конечном итоге играла большую роль в трансформации отношения матерей к собственным детям и материнским обязанностям.

Мужское восприятие родов, зарождение «сознательного отцовства»

Устойчивой тенденцией родин в интеллигентных семьях стало присутствие мужа на родах непосредственно в родильной комнате, в то время как в условиях доиндустриальной России, согласно мемуарной литературе и свидетельствам врачей, муж находился в отдельных покоях, ожидая разрешения жены. Если муж отличался повышенной чувствительностью, его помещали в соседнюю комнату, чтобы он мог слышать, но не видеть происходящего. Эта тенденция присутствия и соучастия мужа на родах была не столько отголоском народных практик[1420] (кувады)[1421], сколько элементом зарождения «сознательного отцовства». Отсутствие мужа на родах считалось ненормальным и даже оскорбительным прежде всего для самой роженицы и являлось доказательством мужней нелюбви. И если на Западе в окружение роженицы попадали исключительно женщины[1422], то в России, в семьях образованных горожан и тем более в дворянской среде, присутствие мужа непосредственно в родильной комнате было нормой. Современные специалисты убеждены, что как для женщины этот период (особенно при первой беременности и первых родах) является переходным, превращающим ее в мать, так и для мужчины должно пройти перерождение и гармоничное появление отца в ходе совместных переживаний беременности и родов[1423].

Если свидетельства женщин о присутствии мужей на родах встречаются часто, то найти описание эмоциональных переживаний мужчин оказалось не так просто. Подобные тексты – находка для исследователя. Роды не являлись подходящим предметом для мужских нарративов. Их авторы сосредоточивались на репрезентации внешних, рациональных, символических проявлений жизни, игнорируя глубоко интимные иррациональные вопросы. Пожалуй, наиболее известными из этого ряда явились заметки императоров Александра III и Николая II (на момент написания они находились в статусе цесаревичей), впервые введенные в научный оборот историком А. Бохановым. Тот факт, что сам император присутствовал на родах жены, фиксируя эти события в своих дневниках, свидетельствовал о важности этих практик в жизни мужа и отца. Помимо записей Александра III и Николая II, в нашем распоряжении оказались откровенные дневники Анатолия Викторовича Половцова, хранящиеся в РГИА и ОР РНБ, где он подробно повествовал обо всех нюансах родового процесса жены. Самым известным литературным изображением родового акта глазами мужчины (Константина Левина) является сцена, приведенная Л. Н. Толстым в романе «Анна Каренина». Опираясь на эти и некоторые другие источники, представляется возможным репрезентировать роль мужа на родах и характер его эмоциональных переживаний.

Анализ истории родов в царских семьях XIX века показал, что впервые активное участие в этом процессе принимал цесаревич Александр Александрович (будущий император Александр III)[1424]. При первых родах Марии Федоровны в 1868 году он окружил ее заботой. Цесаревич в записке к матери писал:

Милая душка, Ма! Сегодня утром, около 4 часов, Мини почувствовала снова боли, но сильнее, чем вчера, и почти вовсе не спала. Теперь боли продолжаются, и приходила м-ль Михайлова, которая говорит, что это уже решительно начало родов. Мини порядочно страдает по временам, но теперь одевается, и я ей позволил даже ходить по комнате[1425].

Последняя фраза письма свидетельствует о степени властного превосходства мужа над женским телом, присвоившего себе право «позволять». При чтении этих интимных бумаг современного читателя поражает широта участия в сугубо частном, даже не семейном, а женском деле родственников по мужской линии. Разродиться Мини помогали психологически не только свекровь, но и свекор (император Александр II).

Мама с Папой приехали около 10 часов… Мини уже начинала страдать порядочно сильно и даже кричала по временам. Около 12 ½ жена перешла в спальню на кушетку, где все было приготовлено. Боли были все сильнее и сильнее, и Мини очень страдала. Папа вернулся и помогал мне держать мою душку все время. Наконец, в 3 ½ пришла последняя минута, и все страдания прекратились разом. Бог послал нам сына, которого мы нарекли Николаем…[1426]

В том, что в таком государственном деле, как рождение наследника, участвовало много сочувствующих, нет ничего удивительного[1427]. Важно, что на просьбу жены муж откликается («Мини умоляет меня не выходить от нее») и подробно фиксирует в дневнике происходившее с ним и женой в день родов. Сопереживание и приятие – свидетельство особой значимости родового акта в восприятии образованного и образцового семьянина. «Что за радость была – это нельзя себе представить. Я бросился обнимать мою душку-жену, которая разом повеселела и была счастлива ужасно. Я плакал, как дитя, и так легко было на душе и приятно»[1428], – записал наследник престола. Пережитые минуты оказали огромное влияние на будущего императора, который был известен как любящий, заботливый отец и муж. Схожие антропологические переживания представлены в записях Николая II, который также присутствовал рядом с женой во время родов. Вот так он описал в своем дневнике первые роды Аликс:

Вечно памятный для меня день, в течение которого я много-много выстрадал! Еще в ночи у милой Аликс начались боли, которые не давали ей спать. Весь день она пролежала в кровати в сильных мучениях – бедная! Я не мог равнодушно смотреть на нее. Около 2 часов дорогая Мама приехала из Гатчины; втроем с ней и с Эллой находились неотступно при Аликс. В 9 часов ровно услышали детский писк, и все мы вздохнули свободно… Когда все волнения прошли и ужасы кончились, началось просто блаженное состояние при сознании о случившемся![1429]

Женские дневники и воспоминания пестрят упоминаниями об активной поддержке супруг мужьями во время родового процесса. Именно мужья были ответственными за вызов медицинского персонала в условиях домашних родов:

Володя родился легко. Было это вечером, часов в 9–10. Я поехал за акушеркой в какой-то родильный дом, далеко. Когда я приехал с ней, Анюта уже родила, и приняла его знакомая ее, Коломийцева, с которой она слушала акушерские лекции[1430].

В период продолжительных схваток и родов жены Ф. М. Достоевский все время был рядом, чем изрядно удивил иностранную акушерку (роды проходили за границей). Анна Григорьевна Достоевская по этому поводу писала: «Акушерка сказала мне, что за всю свою многолетнюю практику ей не приходилось видеть отца новорожденного в таком волнении и расстройстве, в каком был все время мой муж»[1431]. Европейские мужья вели себя сдержаннее, в комнаты к роженицам их не пускали, их криков и стонов они не слышали. С. А. Толстая отметила также присутствие мужа на ее первых родах:

Левочка все время был со мной, я видела, что ему было очень жаль меня, он так был ласков, слезы блестели в его глазах, он обтирал платком и одеколоном мой лоб, я вся была в поту от жары и страданий, и волосы липли на моих висках; он целовал меня и мои руки, из которых я не выпускала его рук, то ломая их от невыносимых страданий, то целуя их, чтобы доказать ему свою нежность и отсутствие всяких упреков за эти страдания[1432].

Несомненно, пережитые чувства отразились на его концепции материнства и представлениях о роли женщины в обществе. Известно, что Л. Н. Толстой был одним из популяризаторов «сознательного материнства», полагая, что основное биологическое и социальное призвание каждой женщины – быть матерью-воспитательницей. Кроме этого, присутствие на родах существенно расширило телесный опыт Льва Николаевича, который смог так ярко и так противоречиво изобразить роды Кити в романе «Анна Каренина».

Л. Н. Толстой описал двадцатидвухчасовые роды Кити (описание растянулось на несколько глав, с XIII по XVI, седьмой части) в восприятии Константина Дмитриевича Левина, который считается самым автобиографичным героем романа. Для Левина рождение ребенка явилось сильнейшим эмоциональным переживанием. Толстой, видимо, опираясь на собственный антропологический опыт, предлагает читателю прочувствовать все то, что ощущает мужчина на родах:

Прислонившись головой к притолоке, он стоял в соседней комнате и слышал что-то никогда не слышанное им: визг, рев, и он знал, что это кричало то, что было прежде Кити. Уже ребенка он давно не желал. Он теперь ненавидел этого ребенка. Он даже не желал теперь ее жизни, он желал только прекращения этих ужасных страданий… Он потерял сознание времени[1433].

Несмотря на то что сам родовой процесс для Левина оказался экстремальной ситуацией (впадал в отчаяние, терял чувство времени, рьяно молился, будучи неверующим человеком, находился в забытьи), он явился активным участником происходившего (пытался настроить себя, поддержать жену, долго разыскивал доктора, исполнял все его указания, покупал опиум в аптеке, являлся к рожающей жене по первому зову, держал ее за руку во время схваток). Мужчине, пребывающему в рациональном символическом мире, было невообразимо тяжело смириться со всей драматичностью, иррациональностью происходившей сцены. Он пытался взять себя в руки, настроиться, бороться с захватывавшими его эмоциями, но, очевидно, что все его усилия терпели фиаско:

Левин приготовился на то, чтобы, не размышляя, не предусматривая ничего, заперев все мысли и чувства, твердо, не расстраивая жену, а, напротив, успокаивая и поддерживая ее храбрость, перенести то, что предстоит ему. ‹…› Левин в воображении своем приготовился терпеть и держать свое сердце в руках часов пять, и ему это казалось возможно…[1434]

Весь противоречивый спектр чувств и эмоций, захвативших Левина, демонстрировал, что присутствие мужчины на родах становилось важнейшим жизненным опытом, недоступным в обычной мужской жизни, где доминировали рационализм и самообладание. Роженица находилась в состоянии «перехода». Перевоплощение происходило и для мужчины, который превращался в отца, что заставляло его переосмыслить весь накопленный ранее жизненный опыт:

И вдруг из того таинственного и ужасного, нездешнего мира, в котором он жил эти двадцать два часа, Левин мгновенно почувствовал себя перенесенным в прежний, обычный мир, но сияющий теперь таким новым светом счастья, что он не перенес его. Натянутые струны все сорвались. Рыдания и слезы радости, которых он никак не предвидел, с такою силой поднялись в нем, колебля все его тело, что долго мешали ему говорить[1435].

В описании родов глазами Левина воплотилось амбивалентное отношение самого Л. Н. Толстого к женской сущности. Кити в процессе родов представлялась Левину то святой, мученицей, то животным, чье лицо искажено страшной гримасой, чей голос похож на визг зверя. В сознании Левина не могли сосуществовать два образа возлюбленной: Кити, которую он боготворил – легкая, нежная, веселая, благоухающая красавица, и Кити, которая стонала, ревела, в муках производя на свет «что-то», чего он, как признавался, уже не хотел.

Литературовед Элизабет Фогель полагает, что в изображении сложных чувств Левина отразилась загадка женского в мужском восприятии, от которого ускользает понимание происходящего. В итоге, по мнению исследовательницы, роды, а вместе с ними и женственность в представлении мужчины вытесняются из области рационального и мистифицируются[1436]. Кроме того, Э. Фогель полагала, что амбивалентное изображение роженицы (ассоциации то со святой, то с животным) является отражением страхов мужчины. Переживая сильнейшее потрясение, Левин связывает Кити с Другим, «чтобы с помощью ее образа вербализировать свои чувства»[1437].

Объяснение двойственности мужского взгляда в отношении женской субъективности было дано авторитетным французским психоаналитиком и философом Жаком Лаканом. В семинаре «Куртуазная любовь как анаморфозис» он выделил противоречивое восприятие мужчинами образа Прекрасной Дамы – Вечная Женственность и Радикальное Зло[1438]. Он полагал, что с того момента, как Прекрасная Дама становится досягаемой, она гибнет в сознании мужчины, превращаясь в Зло. Для Левина столкновение с Реальностью в лице родового акта, сопровождаемого нечеловеческой болью, привело к гибели взлелеянного им образа прекрасной, неземной Кити. Он воспринимал начавшиеся роды не иначе как «погибель», равно как и для женщины роды всегда ассоциировались со смертью. Он искренне не понимал, почему доктор не торопился, почему предлагал ему «попить кофею» перед отъездом к роженице. Л. Н. Толстой настолько внимателен к эмоциональному переживанию Левина в момент родов жены, что у читателя может сложиться впечатление, что именно он находится в более суровом положении и его переживания гораздо сильнее, чем то, что чувствовала роженица:

Но после этого часа прошел еще час, два, три, все пять часов, которые он ставил себе самым дальним сроком терпения… и он все терпел, потому что больше делать было нечего, как терпеть, каждую минуту думая, что он дошел до последних пределов терпения и что сердце его вот-вот сейчас разорвется от сострадания… Он припал головой к дереву кровати, чувствуя, что сердце его разрывается. Ужасный крик не умолкал, он сделался еще ужаснее и, как бы дойдя до последнего предела ужаса, вдруг затих. Левин не верил своему слуху, но нельзя было сомневаться: крик затих, и слышалась тихая суетня, шелест и торопливые дыхания, и ее прерывающийся, живой и нежный, счастливый голос тихо произнес: «Кончено»[1439].

Несмотря на всю экстремальность, драматичность и противоречивость ситуации в мужском восприятии, Л. Н. Толстой акцентирует внимание читателя на процедуре перерождения и «самоочищения» его героя: он терзается своим поведением накануне, его душу наполняют страх и отчаяние, он практически находится в бессознательном состоянии во время схваток жены. Страдания Левина заканчиваются ощущением нечеловеческого счастья, охватившего его в момент прекращения мучений жены и появления на свет нового существа.

Уникальным документальным свидетельством мужского восприятия родов явились дневниковые записи и письма Анатолия Викторовича Половцова, хранящиеся в различных архивах Санкт-Петербурга (РГИА, ЦИАСПб, ОР РНБ). В них подробнейшим образом описывались беременность, роды и послеродовое состояние жены. Половцова волновала не столько эмоциональная сторона дела, сколько фактическая. Будучи историком, он старался зафиксировать весь процесс до мельчайших подробностей, разложить его по минутам. Например, на вторых родах жены он, подобно врачу, без сантиментов отмечал время схваток, появления ребенка, выхода последа: «Начало родов 27 ноября 1886 г. в 5 утра. Воды прошли в 11.45 дня. Плод родился в 12.10 дня. Выхождение последа 12.45. Роды продолжались всего 7 ч 45 м. Температура до родов 37,3»[1440].

При первых родах он фиксировал все, что происходило в их семье, как вела себя жена накануне родов, что делала, о чем говорила и даже думала. К сожалению, часть дневника, где он непосредственно описывал первые роды жены, не удалось найти. В нашем распоряжении оказалось только предродовое повествование, но и оно свидетельствует о крайне внимательном отношении мужа к состоянию жены.

На роды были приглашены одновременно доктор Попова и акушерка Нарович, что свидетельствовало о большой степени ответственности супругов, которые считали, что все должно пройти идеально под контролем лучших врачей. Специалисты прибыли с наступлением схваток. Половцов указывал, что доктор не находился постоянно с роженицей, в течение дня периодически навещая их семью. Женщина-врач осматривала Екатерину Николаевну, определяла положение плода, степень раскрытия матки, отдавала распоряжения акушерке и вела контроль над проделанными ею манипуляциями. Половцов чрезвычайно детально описывал все действия акушерки, не пропуская подробностей, даже самых интимных. Акушерка подготовила ванну, после приема которой роженице впервые был сделан клистир, не давший особого результата, что зафиксировал наблюдавший за всем муж («вылилась только окрашенная вода», – писал он). Роженица расположилась на твердой кровати в специально подготовленной комнате. А. Половцов неотступно находился при жене, отмечая по минутам изменявшееся ее состояние:

Схватки продолжались почти аккуратно через 10 мин… Затем были потуги в 8.27, 8.35, 8.43, 8.55, 9.4. Нарович по сердцебиению предположила, что девочка… Кровать твердую приготовили с клеенкой… В комнате была мамаша… которая радовалась, что завтра будет бабушкой… Боли усиливаются… Послали за Поповой… 5.10. Попова исследует. Головка подвинулась. Открытие прибавилось на ½ пальца, всего на 2 ½ пальца… По уходу Поповой проветрили комнату… В течение дня продолжались схватки… Катя легла в постель, вязала, просматривала афиши, газеты…[1441]

Для снятия сильных болей роженице давали капли опия, заранее приобретенные в аптеке[1442].

Впервые из солидного объема изученных документов нам встретилось настолько подробное описание родов. Муж не просто присутствовал рядом, он стремился быть активным участником процесса. Его интересовали мельчайшие подробности, вплоть до цвета воды после клистира. Если роды глазами Левина были переданы Толстым крайне сложно, противоречиво, то в данном реальном случае поведение А. Половцова представляло совершенно иную картину. Его не страшил вид измученной жены, ее стоны не раздирали его мозг и душу. Он был сконцентрирован на действии, на самом процессе, а не на собственных переживаниях. Безусловно, поведение Половцова нельзя назвать типичным для мужчин того времени. Он демонстрировал новый образец мужа и отца, который сознательно присутствует на родах жены, чтобы получить бесценный опыт в своей жизни, быть сопричастным к таинству рождения.

Об активной поддержке мужа сообщали княгиня И. Д. Голицына, дворянки З. В. Арапова, В. П. Багриновская и многие другие[1443]. Зачастую на родах муж выступал в качестве ассистента врача (помогал держать ноги роженицы, успокаивал ее, подавал нужные инструменты, выступал в роли посыльного). Однако ряд врачей выступали категорически против ассистирования мужей:

В помощники не следует брать ближайших родственников роженицы, особенно мужа. Обыкновенно в самый нужный и важный момент присутствие духа и самообладание оставляют их, и они не только не оказывают никакой помощи, но прямо-таки мешают оператору[1444].

Таким образом, присутствие мужа во время родов было не из ряда вон выходящим событием, а обычным явлением в дворянских семьях, в отличие, например, от крестьянских семей. В дневниках дворянки подчеркивали, что близость мужа на родах значительно облегчала им переживание боли. Появление на свет новорожденного вызывало бурю эмоций как у молодых, так и у опытных отцов. В частности, Е. М. Чехова приводила в воспоминаниях устные свидетельства своего отца:

Ты родилась в 5 часов утра. Когда я услышал первый твой крик, то от новизны и духовной усталости выбежал на улицу и помчался куда глядели глаза. Был мороз. Не помню, каким именно образом я оказался сидевшим на холодных ступенях Губернского казначейства…[1445]

Сравнивая женские и мужские «родильные тексты», важно отметить кардинальное их отличие. Женщина (роженица) акцентировала внимание на пережитых чувствах, описывала собственные страдания и переживания окружающих. Она была погружена в аффективный мир эмоций, страха, боли. Мужчину заботил реальный мир действий, поэтому в описании Половцова нет места для эмоций. Он был сосредоточен на цифрах, акушерских манипуляциях и их эффектах. В этом случае уместно согласиться с трактовкой Юлии Кристевой в отношении символического текста мужчины (рационального, с выраженной системой значений) и семиотического повествования женщины (производство знания не контролируется функцией сознания). В то же время описанный Толстым взгляд Левина на роды не является типично мужским «текстом», так как акцент в нем сделан на эмоциональной, болевой стороне происходящего. Чувства, присущие Левину, скорее напоминают то, что могла бы испытывать женщина (даже сама роженица), глядя на себя со стороны.

* * *

1. Изучение «текстов рожениц» демонстрирует легитимацию важнейшей телесной практики в жизни женщины не только в женском письме, но и на уровне гендерного самосознания. Образованные женщины второй половины XIX – начала XX века на страницах дневников и воспоминаний охотнее делились описанием собственных родов по сравнению со своими предшественницами. В женском автобиографическом письме происходила десакрализация описания родов во многом благодаря научному дискурсу об идеалах материнской заботы и подготовки к деторождению. Утверждавшийся в высших сословиях и классах, интеллигентных семьях культ «сознательного материнства», стремление к детоцентризму способствовали легитимации опыта беременности на страницах женской автодокументалистики во второй половине XIX века. Некогда табуированные темы даже на уровне женского письма стали «проговариваться» и приобретать легитимность в женском восприятии, не только составлять ценность для самих авторов, но и раскрывать их гендерную идентичность. В условиях существования патриархального принципа разделения сфер на женскую и мужскую подготовка к будущим родам становилась важной частью в гендерной самопрезентации женщин и обретения собственной идентичности.

2. Эмоциональные переживания беременности, представленные на страницах женских дневников второй половины XIX века, становились более глубокими и яркими. Это было связано как с утверждением культа «сознательного материнства», развитием концепта «идеальной матери», чья повседневность должна была быть сосредоточена вокруг семьи, рождения и ухода за детьми, так и с существенными демографическими процессами. Сокращение числа деторождений в жизни горожанок, женщин из интеллигентных слоев общества, делало опыт беременности и родов уникальным, глубоко переживаемым.

3. Изученные тексты демонстрируют, что беременность воспринималась женщинами редко как радостное событие, чаще как опасное состояние. Женские страхи включали в себя страх собственной смерти, смерти ребенка, внутриутробной или при рождении, появления на свет нездорового младенца (потенциальный страх «уродств»). Эти страхи культивировались прежде всего медицинским дискурсом, который рассматривал беременность в категориях болезни. В женском представлении роды превращались в «метафору смерти». Для благородных дам, воспитанных в лучших традициях, первые роды являлись вторым драматичным потрясением в их жизни после дефлорации. Основными чувствами рожениц были страх смерти, сравнение себя с животным, деперсонализация. Причина женских страхов (в особенности при первых родах) крылась в низкой сексуальной, материнской социализации, травматическом опыте дефлорации и высоком уровне материнской смертности при родах. Среди наиболее часто встречающихся описаний своего состояния: «бесконечные мучения», «страдала, как смертельно раненная», «животная боль», «кричала, как безумная», «страшные мучения», «ужасные страдания». Несмотря на доброжелательную атмосферу домашних родов, женщины воспринимали роды как пограничное (жизнь/смерть) состояние, причем роды воспринимались скорее как умирание, а не возрождение. За редким исключением женщины характеризовали свои роды как «тяжелые» или «трудные». Врачи тоже отмечали, что родовой процесс у женщин образованного класса чаще, чем у работниц и крестьянок, протекает с осложнениями. Окончание родового процесса не избавляло их от страхов, связанных с собственным состоянием и здоровьем новорожденного. Одним из способов преодоления многочисленных страхов становилось самообразование в вопросах, связанных с деторождением, помогавшее женщинам осмыслить свои телесные практики. Поскольку матери все так же мало делились опытом со своими дочерями, постольку молодые женщины всё чаще обращались к научной литературе и профессионалам, помогавшим осознать им перемены в собственном теле и сознании.

4. Поскольку основной патриархатный гендерный порядок эрозировал очень медленно, самосознание себя как главных героинь описываемых событий приходило к женщинам крайне редко. Мемуаристки депривировали собственное состояние, избегая употребления термина «беременна», заменяя его на «находилась в положении», «интересное положение», «надежды», «моя болезнь», старались не замечать своего нового положения, редко писали о том, чего им хочется, вместо этого терзаясь мыслями о настроениях, желаниях, чувствах близких людей. Они оставались во власти традиции, согласно которой их собственные чувства и переживания были вторичны по отношению к переживаниям их мужей. Зачастую женщины рассматривали себя не как субъект страдания, а как источник боли и мучений для окружающих. Положительное отношение к собственной беременности коррелировало с оценками мужа. Женщина в эмоциональных переживаниях и своем поведении оставалась зависимой от мужчины. Несмотря на популярность семейных портретов, фотографий родителей с младенцем на руках, сохранялось традиционное табуирование вида беременных, накладывающее негласный запрет на визуальное закрепление облика дам в положении. Это позволяет имплицитно предполагать, что образ беременной женщины по-прежнему считался сакральным, его изображение – сугубо интимным, а значит, в широких кругах недопустимым.

5. Необычайно важным для понимания особенностей семейных отношений, в том числе в обстоятельствах родов и послеродового восстановления, было привлечение материалов мужской автодокументалистики и обнаружение того, что присутствие супруга и даже его психологическое участие в таком женском деле и процессе, как роды, было привычным и нормальным. Если в народной среде кувада тоже весьма красноречиво характеризует славянскую и русскую традицию, то в среде образованных слоев населения соучастие мужей, их сопереживание страданиям жен было элементом формирования «нового отцовства». Российские мужчины гораздо раньше супругов из стран Западной Европы и США стали принимать активное участие в течение родового процесса своих жен (в западной историографии считается, что право присутствовать на родах европейские и американские мужчины отвоевали в 70‐е годы XX века[1446]). «Новые отцы» были сосредоточены не столько на эмоциональной стороне родового процесса, сколько на его фактической стороне, поэтому фиксировали свои действия и перемены, которые происходили с их женами. «Сознательное отцовство» выражалось в том, что мужчины в процессе родоразрешения их жен нередко занимали роль ассистентов для медицинского персонала (акушерок, врачей): подавали инструменты и приспособления, направлялись в аптеку, вызывали врачей и др.

6. Описание деторождения в стационарах в мемуарной литературе встречается крайне редко. Несмотря на легитимацию клинического пространства родов у горожанок к началу XX века, они чрезвычайно сдержанно характеризовали свой опыт деторождения там. Видимо, стандартизация процедур, высокие нормативные требования к поведению рожениц, официальные отношения между пациентками и врачебным персоналом, больничная обстановка негативно сказывались на желании рефлексировать, притупляли и обесценивали эмоциональные переживания женщин.

Заключение

Изучение культуры деторождения в России Нового времени позволило восполнить важнейшую страницу в истории женской повседневности. Нам важно было выйти за пределы историко-медицинских исследований, вписав культуру деторождения в широкий контекст социальной истории и исторической антропологии через проблематизацию новых сюжетов в прошлом России (модели деторождения, эмоциональное переживание родов, контроль над рождаемостью, медикализация повседневной жизни и противостояние традиционного и профессионального знания, культура домашних родов, антропология родильной клиники и др.).

Мы надеемся, что нам удалось представить эту страницу истории как сложный и неоднозначный процесс социального конструирования репродуктивной культуры, практик деторождения, которые, казалось бы, относятся исключительно к естественной функции человеческого организма. Исследование показало, что вследствие процессов буржуазного развития общества, рационализации сознания, развития научной медицины, урбанизации на смену традиционной приходила биомедицинская модель родовспоможения. Этот процесс имел как положительные последствия (сокращение материнской и младенческой смертности, возможность оперативного вмешательства при трудных родах, анальгизация родового процесса), так и определенные издержки, связанные с тем, что клиническое пространство стало рассматриваться в качестве единственно легитимного места для деторождения, разрушалась женская сеть родов, женщина утрачивала активную роль в родах, превращаясь в пациента, утверждались жесткие представления о норме и патологии.

Изучение врачебного дискурса и женской автодокументалистики позволило описать процесс медикализации повседневной жизни женщин, установить, каким образом репродуктивное поведение вовлекалось в область медицинского контроля и экспертных оценок. Женское тело, женская сексуальность на протяжении веков являлись объектом для социального контроля, который осуществлялся через традиции и обычаи, религиозные и правовые нормы. В эпоху Нового времени научная медицина превратилась в мощный инструмент контроля над женской телесностью, оказывая влияние на формирование идеалов женственности, материнства, здоровья и репродуктивного поведения.

Новые формы контроля над женским поведением имели различные эффекты. Женская автодокументалистика показала, что стремление соответствовать заданным экспертным сообществом идеалам материнской заботы оборачивалось драматичными переживаниями для российских женщин. Разрушение патриархальной семьи, интенсификация жизни вследствие модернизационных процессов, эмансипация женщин, появление новых форм женской идентичности (возможности получения образования, профессиональной самореализации) оказывали влияние на рационализацию деторождения. Новые горизонты для деятельности женщин, преодоление границ частного семейного пространства не только существенно изменили репродуктивную культуру: в стране произошла невидимая демографическая революция, автономизировавшая сексуальное и прокреативное поведение.

Нам удалось выявить и обозначить существенность и стремительность перемен в культуре деторождения, произошедших за два столетия. На смену традиционной модели родов пришла биомедицинская, ставшая основой для выстраивания технократической модели деторождения, которая стала доминировать в период советской истории. Стремительность перемен убеждает нас, что деторождение не просто важнейшая часть женской идентичности, но и особая культура, которая формируется под влиянием историко-социальных процессов, социальных институтов и экспертных дискурсов. Демографические интересы государства, биополитический контроль над репродуктивным и сексуальным поведением человека не всегда учитывает интересы самих женщин, их права и свободы, представления о собственной идентичности. Мы надеемся, что изменения в современной культуре деторождения в России направлены прежде всего на утверждение холистической модели родовспоможения, в которой выражается гармоничное сочетание прав и ценностей человека и интересов государства.

Список сокращений

Список сокращений названий журналов и газет

ДЖ – Дамский журнал (М., 1806, 1823–1833)

ИВ – Исторический вестник

МГЛ – Московский городской листок (1847)

ОЗ – Отечественные записки (СПб., 1820–1830, 1839–1884)

ПВ – Правительственный вестник

РА – Русский архив

РС – Русская старина

Аббревиатуры учреждений, организаций и обществ

ГАТО – Государственный архив Тверской области

ГМИИ – Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, Москва

ГРМ – Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

ГТГ – Государственная Третьяковская галерея, Москва

ГЭ – Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

РАН – Российская академия наук

РАО – Российская академия образования

РГАДА – Российский государственный архив древних актов, Москва

РГГУ – Российский государственный гуманитарный университет, Москва

ТГОМ – КАШФ – Тверской государственный объединенный музей – Кашинский филиал

ТОКГ – Тверская областная картинная галерея

УРАО – Университет Российской академии образования

ХПМИ РАО – Художественно-педагогический музей игрушки Российской академии образования

ЦИАМ – Центральный исторический архив Москвы

Список сокращений слов и словосочетаний

Б. г. – без указания года

Б/д – без указания даты

Б. м. – без указания места

Г.-фельдмаршал – генерал-фельдмаршал

Д. – дело

Л. – лист

об. – оборот листа

Оп. – опись

РККД – Рукописная коллекция «Кашинское дворянство»

Стб. – столбец

Ф. – фонд

Список сокращений названий книг и периодических изданий

БСЭ – Большая советская энциклопедия / Гл. ред. А. М. Прохоров. 3‐е изд.

ВИ – Вопросы истории, Москва

ВИД – Вспомогательные исторические дисциплины

ЛН – Литературное наследство, Москва

НН – Наше наследие

ОИ – Отечественная история, Москва

Опис. Холмог. ц. – описание Холмогорской церкви

ПМ XVIII – Памятники московской деловой письменности XVIII века / Изд. подгот. А. И. Сумкина; под ред. С. И. Коткова. М.: Наука, 1981

ПСЗ. 1. – Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое. СПб., 1830

Сб. ОИРУ – Сборник Общества изучения русской усадьбы

Сб. РИО – Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 1–148. СПб., 1867–1916

СлРЯ XI–XVII вв. – Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 15. М.: Наука, 1989

ЭО – Этнографическое обозрение, Москва

Сноски

1

Родины, дети, повитухи в традициях народной культуры / Сост. Е. А. Белоусова. М.: РГГУ, 2001.

2

Данилишина Е. И. Основные этапы и направления развития отечественного акушерства (XVIII–XX вв.): Автореф. дис. … д-ра мед. наук. М., 1998; Зимин И. В. Женское медицинское образование в России (вторая половина XVIII – начало XX вв.): Дис. … канд. ист. наук. СПб., 1999; Яковенко Т. Г. Охрана материнства и младенчества во второй половине XVIII – нач. XX в.: На материалах Санкт-Петербурга: Дис. … канд. ист. наук. СПб., 2008.

3

Dye N. S. History of Childbirth in America // Signs. 1980. Vol. 6 (1). P. 97–101; Diepgen P. Frau und Frauenheilkunde in der Kultur des Mittelalters. Stuttgart: Georg Thieme Verlag, 1963.

4

Radcliffe W. Milestones in Midwifery. Bristol: J. Wright & Sons, 1967; Rößlein E. Der Swangern Frauwen und hebammen Rosegarten. Zürich: Faksimile. 1976; Brackert H. «Unglückliche, was hast du gehofft?» Zu den Hexenbüchern des 15. bis 17. Jahrhunderts // Gabriele B. u. a. Aus der Zeit der Verzweiflung – Zur Genese und Aktualität des Hexenbildes. Frankfurt am Main 1977. S. 131–187; Coulon-Arpin M. La maternité et les sages-femmes, de la Préhistoire au XX siècle. Paris: R. Dacosta, 1981.

5

Михель Д. В. Социальная история медицины: становление и проблематика // Журнал исследований социальной политики. 2009. Т. 7. № 3. С. 295–313.

6

Ginsburg F., Rapp R. The Politics of Reproduction // Annual Review of Anthropology. 1991. № 20. P. 311–344.

7

Холизм (от др.-греч. ὅλος – целый) – представление, согласно которому оценка возможна лишь в составе целой, полной системы.

8

Jordan B. Birth in Four Cultures: A Cross-cultural Investigation of Childbirth in Yucatan, Holland, Sweden and the United States. Montreal: Eden Press Women’s Publications. 1978.

9

Jordan B. Authoritative Knowledge and Its Construction // Childbirth and Authoritative Knowledge: Cross-Cultural Perspectives. Berkeley; Los Angeles; London, 1997.

10

Kitzinger S. The Complete Book of Pregnancy and Childbirth Dorling Kindersley. New York: Alfred A. Knopf, 1982; Kitzinger S. A Celebration of Birth: The Experience of Childbirth. Penguin, 1984; Lozoff B. Birth and «bonding» in non-industrial societies // Developmental Medicine and Child Neurology. Vol. 25. Р. 595–600; Martin Em. The Woman in the Body: A cultural analysis of reproduction. Boston: Beacon Press, 1987.

11

Lyons A. S., Petrucelli R. J. Die Geschichte der Medizin im Spiegel der Kunst. Köln: DuMont Verlag, 1980; Kammeier-Nebel A. Wenn eine Frau Kräutertränke zu sich genommen hat, um nicht zu empfangen // Mensch und Umwelt im Mittelalter / Hrsg. von B. Herrmann. Stuttgart, 1987. S. 65–79.

12

Подробнее см.: Пушкарева Н. Л. Гендерная теория и историческое знание. СПб., 2007.

13

Oakley A. Interviewing Women: A Contradiction in Terms // Doing Feminist Research / Ed. by H. Roberts. London: Routledge & Kegan Paul. 1981. P. 30–61; Oakley A. The Captured Womb: A History of the Medical Care of Pregnant Women. New York: Basil Blackwell, 1984; Oakley A. Essays on women, medicine and health. Edinburgh: Edinburgh University Press, 1993.

14

Szasz Т. S. The Medicalization of Everyday Life: Selected Essays. Syracuse, New York: Syracuse University Press, 2007.

15

Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. М.: Касталь, 1996; Фуко М. Рождение клиники. М.: Смысл, 1998; Zola K. Medicine as an Institution of Social Control // Sociological Review. 1972. № 20. Р. 487–504; Rosen G. From Medical Police to Social Medicine: Essays on the History of Health Care. New York, 1974; Conrad P. Medicalization and Social Control // Annual Review of Sociology. 1992. № 18. Р. 209–232.

16

Болезнь и здоровье: новые подходы к истории медицины / Под ред. Ю. Шлюмбома, М. Хагнера, И. Сироткиной. СПб.: ЕУСПб; Алетейя, 2008. С. 21.

17

Михель Д. В. Медикализация как социальный феномен // Вестник Саратовского гос. ун-та. 2011. № 4 (60). Р. 256–263; Тёмкина А. А. Медикализация репродукции и родов: борьба за контроль // Журнал исследований социальной политики. 2014. № 3. С. 325.

18

Михель Д. В. Социальная история медицины // Журнал исследований социальной политики. 2009. № 3.

19

Cutter I., Viets H. A Short History of Midwifery. Philadelphia: W. B. Sanders Co, 1964; Eccles A. Obstetrics and Gynaecology in Tudor and Stuart England. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

20

Wertz R. W., Wertz D. C. Lying-In: A History of Childbirth in America. New York: The Free Press, 1977.

21

Ibid. P. 234.

22

Dye N. S. History of Childbirth in America // Signs. 1980. Vol. 6. № 1. P. 98.

23

Leavitt J. W. Brought to Bed. Childbearing in America 1750–1950. Oxford: Oxford University Press, 1986.

24

Lewis J. S. In the Family Way: Childbearing in the British Aristocracy, 1760–1860. Rutgers University Press: New Brunswick, New Jersey, 1986.

25

Leavitt J. W. Science enters the birthing room: Obstetrics in America since the 18 century // Journal of American history. 1983. № 2 (70). Р. 281–304.

26

Gelis J. History of Childbirth: Fertility, Pregnancy and Birth in Early Modern Europe. Boston: Northeastern University Press, 1991. (Оригинал – Gelis J. L’ Arbre et le Fruit. Paris, 1984.)

27

Van Hollen C. Perspectives on the anthropology of birth // Culture, Medicine, and Psychiatry. 1994. Vol. 18. P. 501–512; Blumenfeld-Kosinski R. Not of Women Born – Representations of Caesarean Birth in Medieval and Renaissance Culture. Ithaca; London, 1990.

28

Opitz-Belakhal C. Evatöchter und Bräute Christi: weiblicher Lebenszusammenhang und Frauenkultur im Mittelalter. Weinheim, 1990.

29

Gelis J. History of Childbirth. P. 7.

30

Rituale der Geburt. Eine Kulturgeschichte / Hrsg. von J. Schlumbohm, J. Goelis, P. Veit. München, 1998; Schäfer D. Geburt aus dem Tod. Der Kaiserschnitt an Verstorbenen in der abendländischen Kultur. Hürtgenwald: Guido Pressler, 1999.

31

Donegan J. Women and Men Midwives. Westport, Connecticut: Greenwood Press Inc., 1978; Donnison J. Midwives and Medical Men. New Barnett: Historical Perspectives, 1988.

32

Пушкарева Н. Л. Материнство как социально-исторический феномен (обзор зарубежных исследований по истории европейского материнства) // Женщина в российском обществе. 2000. № 1 (17). С. 9–24.

33

Ordnung und Lust: Bilder von Liebe, Ehe, Sexualität im späten Mittelalter und fruheren Neuzeit / Hrsg. von H.‐J. Bachorski. Trier, 1990.

34

Boym S. Sexuality and Body in Russian Culture. Stanford, 1993; Barona J. L. The Body Republic: Social Order and Human Body in Renaissance Medial Thought // History and Philosophy of Life Science. Valencia, 1993. Vol. 15. P. 165–180; Koerper-Geschichten: Studien zur historischen Kulturforschung. Frankfurt a. M.: Taschenbuchverlag, 1996; Labouvie E. Andere Unstaende: Eine Kulturgeschichte der Geburt. Koeln etc: Boehlau, 1998.

35

Жеребкина И. А. Гендерные 90‐е, или Фаллоса не существует. СПб.: Алетейя, 2003.

36

Schlumbohm J. Rituale der Geburt. Eine Kulturgeschichte / Zus. mit B. Duden, J. Goelis, P. Veit, Hg. München, 1998; Schäfer D. Geburt aus dem Tod.

37

Davis-Floyd R. E. Birth as an American Rite of Passage. Berkeley-Los Angeles-London: University of California Press, 1992; Davis-Floyd R. E. The Ritual of Hospital Birth in America // Conformity & Conflict. Readings in Cultural Anthropology / Ed. by J. P. Spradley, D. W. McCurdy. New York, 1994.

38

Childbirth and Authoritative Knowledge: Cross-Cultural Perspectives / Ed. by R. Davis-Floyd, С. Sargent. California: University of California Press, 1997.

39

Davis-Floyd R. E. Birth as an American Rite of Passage. P. 152.

40

Ginsburg F., Rapp R. The Politics of Reproduction // Annual Review of Anthropology. 1991. № 20. P. 311–344.

41

См. ее рецензию на кн.: Martin E. The Woman in the Body [URL: https://birthpsychology.com/content/woman-body-cultural-analysis-reproduction; дата обращения: 16.10.2021].

42

Wilson W. The Making of Man-Midwifery: Childbirth in England, 1660–1770. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995; Borst C. G. Catching Babies: The Professionalization of Childbirth, 1870–1920. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995; Williams A. S. Women and Childbirth in the Twentieth Century. Stroud: Sutton Publishing, 1997.

43

Allison J. Delivered at Home. London: Chapman and Hall, 1996.

44

Tew M. Safer Childbirth: A Critical History of Maternity Care. London: Chapman and Hall, 1995; Beauvalet-Boutouyrie S. Naître à l’ hôpital au XIXe siècle. Paris; Belin, 1999.

45

Wilson W. The Making of Man-Midwifery. P. 6.

46

Ibid. P. 186.

47

Ibid.

48

Borst C. G. Catching Babies; Danzi A. D. From Home to Hospital: Jewish and Italian American Women and Childbirth, 1920–1940. Lanham, Md.: University Press of America, 1997.

49

Schäfer D. Geburt aus dem Tod; Schäfer D. «Es ist leichter, ein guter ‚Caesarist’ als ein guter Geburtshelfer zu sein». Die Entwicklung des Kaiserschnitts nach 1880 // 110 Jahre Niederrheinisch-Westfälische Gesellschaft für Gynäkologie und Geburtshilfe / Hrsg. von A. Jensen, A. Keck. Zülpich: Biermann, 2008. S. 122–132.

50

Пушкарева Н. Л. Материнство как социально-исторический феномен // Женщина в российском обществе. 2000. № 1; Мицюк Н. А. История материнства в англоязычной историографии // Вопросы истории. 2014. № 10. С. 167–175.

51

Loudon I. Death in Childbirth: An International Study of Maternal Care and Maternal Mortality 1800–1950. Oxford: Oxford University Press, 1992.

52

Williams A. S. Women and Childbirth in the Twentieth Century.

53

Teijlingen E. Lowis G., McCaffery P., Porter M. Midwifery and the Medicalization of Childbirth: Comparative Perspectives. New York: Nova Science Publishers, Inc, 2000. P 1.

54

Rhodes P. A Short History of Clinical Midwifery; McIntosh T. Profession, Skill or Domestic Duty: Midwifery in Sheffield 1881–1936 // Social History of Medicine. 1998. № 11. Р. 403–420; Murphy-Lawless J. Reading Birth and Death: A History of Obstetric Thinking. Bloomington: Indiana University Press, 1998; Rooks J. P. Midwifery and Childbirth in America. Philadelphia: Temple University Press, 1997.

55

Leap N., Hunter B. The Midwife’s Tale: An oral history from handywoman to professional midwife. 5 Montague Road, London: Scarlet Press, 1993; Midwives, Society and Childbirth: Debates and Controversies in the Modern Period. London and New York: Routledge, 1997; McIntosh T. Profession, Skill or Domestic Duty: Midwifery in Sheffield 1881–1936 / Eds. Marland H., Rafferty A. M. // Social History of Medicine. 1998. № 11.

56

Доброродний Д. Г., Черняк Ю. Г. Медикализация как социокультурный феномен и предмет междисциплинарного исследования // Философия и социальные науки. 2012. № 1/2. С. 82–88.

57

Banks A. Birth Chairs, Midwives, and Medicine. Jackson, Mississippi: Press of Mississippi, 1999.

58

Metz-Becker M. Akademische Geburtshilfe im 19. Jahrhundert: Der Blick des Arztes auf die Frau // Metz-Becker M. Hebammenkunst gestern und heute – Zur Kultur des Gebärens durch drei Jahrhunderte. Marburg: Jonas Verlag, 1999. S. 37–42.

59

Fasbender H. Geslichte der Geburschilfe. Hildenschein: Georg Olm Verlag, 1964; The History of the Management of Pain: from Early Principles to Present Practice / Ed. R. D. Mann. New York: Park Ridge, 1988; Thiery M. De Geschiedenis van Verloskunde. Gent Universiteit, 1996.

60

Bierig A., Huhn A., Jesberg-Boris A. Hausgeburten in Deutschland: Hebammen erzählen // Metz-Becker M. Hebammenkunst gestern und heute – Zur Kultur des Gebärens durch drei Jahrhunderte. Marburg: Jonas Verlag, 1999. S. 78–93; David M., Stürzbecher M. Ein Meilenstein in der Gesundheitsgesetzgebung?! Historische Anmerkungen zur Entstehung und zum Inkrafttreten des ersten einheitlichen deutschen Hebammengesetzes vor 60 Jahren // Geburtshilfe und Frauenheilkunde. 1999. Bd. 59 (12). S. 16–170; Gengnagel A., Hasse U. «Die Geburt in der Klinik»: Accouchiranstalten in Deutschland // Metz-Becker M. Hebammenkunst gestern und heute – Zur Kultur des Gebärens durch drei Jahrhunderte. S. 31–39.

61

Barbaut J. Histoire de la naissance à travers le monde. Paris: Ed. Plume (Calmann Levy), 1990; Leroy F. Histoire de Naître. Bruxelles: Ed. De Boeck Université, 2002.

62

Pöppinghege R. Zwischen Hausgeburt und Hospital. Zur Geschichte der Geburtshilfe und Frauenheilkunde. KG, Wickede: Schmitz u. Söhne GmbH & Co, 2005.

63

Rhodes P. A Short History of Clinical Midwifery.

64

Caton D. What a Blessing She Had Chloroform: The Medical and Social Response to the Pain of Childbirth from 1800 to the Present. New Haven: Yale University Press, 1999.

65

Ibid. P. 92.

66

Wolf J. H. Deliver Me from Pain: Anesthesia and Birth in America. Baltimore: Johns Hopkins Uni Press, 2011.

67

Ibid. P. 42.

68

Knott S. Early Modern Birth and the Story of Gender Relations // History Workshop Journal. 2014. Iss. 78. Р. 287–294; Neither S. N. «Baby Factories» Nor Squatting «Primitives»: Defining Women Workers Through Alternative Childbirth Methods in the United States, 1945–1965 // Journal of Women’s History. 2015. Vol. 27. № 2. Р. 134–158.

69

McLaren A. A. History of Contraception: From Antiquity to the Present Day. Oxford, UK: Blackwell Publishers; Chesler, Ellen, 1990; Woman of Valor: Margaret Sanger and the Birth Control Movement in America. New York: Simon and Schuster; Brodie J. F. Contraception and Abortion in Nineteenth-Century America. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1994; Critchlow D. The politics of abortion and birth control in historical perspective. Pennsylvania: University of Pennsylvania Press, 1996; Reagan L. J. When Abortion was a Crime: Women, Medicine, and Law in the United States, 1867–1973. Berkeley: University of California Press, 1997; Critchlow D. T. Intended Consequences: Birth Control, Abortion, and the Federal Government. New York; Oxford: Oxford University Press, 1999; McIntosh T. «An Abortionist City»: Maternal Mortality, Abortion and Birth Control in Sheffield, 1920–1940 // Medical History. 2000. Vol. 44. Р. 75–96; Riddle J. M. Contraception and Abortion: From the Ancient World to the Renaissance. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992; Riddle J. M. Eve’s Herbs: A History of Contraception and Abortion in the West. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997.

70

Brodie J. F. Contraception and Abortion in Nineteenth-Century America.

71

Childbirth. Changing Ideas and Practices in Britain and America 1600 to the Present / P. Wilson. London: Truman State University, 1996.

72

Schlumbohm J. Comment l’ obstétrique est devenue une science. La maternité de l’ université de Göttingen, 1751–1830 // Actes de la recherche en sciences sociales. 2002/3. № 143. P. 18–30.

73

Загыртдинова Ф. Б. БИО: власть, политика, этика // Вестник Челябинского гос. ун-та. 2012. № 33 (287). Политические науки. Востоковедение. Вып. 13. С. 39–43: Чешко В. Ф. High hume: биовласть и биополитика в обществе риска: Учеб. пособие. М., 2009.

74

Brodsky Ph. The Control of Childbirth: Women Versus Medicine Through the Ages. London: McFarland & Co, 2008.

75

Leavitt J. W. Make Room for Daddy: The Journey from Waiting Room to Birthing Room. The University of North Carolina Press, 2009.

76

Ibid. P. 283.

77

Marland H. Dangerous Motherhood. Insanity and Childbirth in Victorian Britain. Palgrave Macmillan UK, 2004.

78

Ehrenreich B., English D. For her own good: Two centuries of the experts’ advice to women. New York: Anchor, 2005.

79

Solinger R. Pregnancy and Power: A Short History of Reproductive Politics in America. New York: New York University Press, 2005; Kitzinger S. The Politics of Birth. New York: Elsevier Butterworth Heinemann, 2005.

80

Tone A. Devices and desires: a history of contraceptives in America. New York: Hill and Wang; 2001; Gordon L. The Moral Property of Women: A History of Birth Control Politics in America. Chicago: University of Illinois Press, 2002; Brodsky Ph. The Control of Childbirth.

81

Green M. H. The Trotula: A Medieval Compendium of Women’s Medicine. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2001; Howard S. Imagining the Pain and Peril of Seventeenth Century Childbirth: Travail and Deliverance in the Making of an Early Modern Word // Social History of Medicine. 2003. Vol. 16 (3). P. 367–382; Tucker H. Pregnant Fictions: Childbirth and the Fairy Tale in Early-Modern France. Detroit: Wayne State University Press, 2003; Fissell M. E. Vernacular Bodies: The Politics of Reproduction in Early Modern England. Oxford University Press, 2004; Schäfer D. Wilhelm Fabry und der Kaiserschnitt. Ein Schlaglicht auf die medizinische Diskussion in der Frühen Neuzeit // Medizingeschichte in Schlaglichtern. Beiträge des Rheinischen Kreises der Medizinhistoriker / Hrsg. von D. Gross, A. Karenberg, S. Kaiser, W. Antweiler. Kassel: Kassel University Press, 2011, 55–72.

82

Evenden D. The Midwives of Seventeenth-Century London: Cambridge University Press, 2000.

83

Green M. H. Making Women’s Medicine Masculine: The Rise of Male Authority in Pre-Modern Gynecology. Oxford: Oxford University Press, 2008.

84

Tharp J. A., MacCallum-Whitcomb S. This Giving Birth: Pregnancy and Childbirth in American Women’s Writing. Bowling Green: Popular Press, 2000; Mazzoni C. Maternal Impressions: Pregnancy and Childbirth in Literature and Theory. Ithaca: Cornell University Press, 2002; Tucker H. Pregnant Fictions; Marotte M. R. Captive Bodies: American Women Writers Redefine Pregnancy and Childbirth. Demeter Press, 2008.

85

Mazzoni C. Maternal Impressions.

86

Berg A. Mothering the Race. Woman’s narrative of reproduction 1890–1930. Urbana, Chicago: University of Illinois, 2002.

87

McIntosh T. Exploring the history of birth: a case study of midwifery care in 1930s England. MIDIRS // Midwifery Digest. 2010. Vol. 2. № 2. Р. 159–163.

88

Stokes P. R. Pathology, Danger, and Power: Women’s and Physicians’ Views of Pregnancy and Childbirth in Weimar Germany // Social History of Medicine. 2000. Vol. 13 (3). P. 359–380; McTavish L. Childbirth and the Display of Authority in Early Modern France (Women and Gender in the Early Modern World). Routledge, 2005.

89

Umansky L. Motherhood Reconceived. Feminism and the legacies of the sixties. New York: New York University Press; Mitchinson W. Giving Birth in Canada, 1900–1950. Toronto: University of Toronto Press, 2002; Nestel S. Obstructed Labour: Race and Gender in the Re-Emergence of Midwifery Vancouver: University Of British Columbia Press, 2006; Green F. J. Feminist Mothering in Theory and Practice, 1985–1995: a Study in Transformative Politics. Edwin Mellen Press, 2009.

90

O’Dowd M., Philipp E. Е. The History of Obstetrics and Gynecology. London: CRC Press, 2000; Chamberlain G. From Witchcraft to Wisdom: A History of Obstetrics and Gynecology in the British Isles. London: Royal College of Obstetricians and Gynecologists, 2007; Epstein R. H. Get Me Out: A History of Childbirth from the Garden of Eden to the Sperm Bank. WW Norton & Co Inc, 2011; Mcintosh T. A Social History of Maternity and Childbirth: Key Themes in Maternity Care. Routledge, 2012.

91

Medieval Lives: Birth, Marriage and Death 2013, BBC Scotland.

92

Dye N. S. History of Childbirth in America. P. 97–108.

93

Срезневский И. И. Роженицы у славян и других языческих народов // Архив историко-юридических сведений, относящихся до России, издаваемых Николаем Калачевым. Книга II. Половина I. М.: Тип. А. Семена, 1855. С. 97–122; Барсов Е. В. Обряды, наблюдаемые при рождении и крещении детей на реке Орели // Этнографическое отделение Имп. Общ. Любителей Естествознания. Кн. V. Т. 28. 1877. С. 76; Харузина В. Н. Несколько слов о родильном и крестильных обрядах и об уходе за детьми // Этнографическое обозрение. 1906. № 1–2; Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины и положение дела акушерской помощи этому населению. СПб.: Тип. штаба Отд. корпуса жандармов, 1903; Успенский Д. И. Родины и крестины. Уход за родильницей и новорожденным: По материалам, собранным в Тульском, Веневском и Каширсках уездах Тульской губ. // Этнографическое обозрение. XXVII. С. 70–95; Семенова-Тян-Шанская О. П. Жизнь «Ивана» // Записки Императорского РГО по отд. этнографии. Т. 39. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1914.

94

Харузина В. Н. Программа для собирания сведений о родильных и крестильных обрядах у русских крестьян и инородцев. М.: Тип. Т-ва А. А. Левинсон, 1905. С. 120.

95

Там же. С. 139.

96

Редько А. Нечистая сила в судьбах женщины-матери // Этнографическое обозрение. 1899. № 1–2. Кн. XL–XLI. С. 54–131.

97

Харузина В. Н. Программа для собирания сведений о родильных и крестильных обрядах у русских крестьян и инородцев. С. 139.

98

Семенова-Тян-Шанская О. П. Жизнь «Ивана» // Записки Императорского РГО по отд. этнографии. Т. 39.

99

Oakley A. The Captured Womb.

100

Тарновский И. М. Исторический очерк деятельности родовспомогательного заведения со времени его основания. СПб.: Тип. С. Н. Худекова, 1893; Двадцать пять лет деятельности Мариинского родовспомогательного дома, состоящего под высочайшим покровительством Марии Федоровны (1870–1895). СПб.: Губ. тип., 1895; Михайлов В. Средние русские акушерские итоги за 50 лет. По материалам печатных отчетов родовспомогательных учреждений (1840–1890): Дис. д-ра мед. Новгород: Тип. И. И. Игнатовского, 1895; Захарьевский А. И. История Казанского городского родильного приюта. Казань: Тип. И. Н. Харитонова, 1898; Рейн Г. Е. Родовспоможение в России: Сб. докладов на IX Пироговском съезде. СПб.: Тип. Мин. путей сообщ., 1906; Груздев В. С. Краткий очерк истории акушерства и гинекологии в России // Акушерско-гинекологические учреждения России. СПб.: Гос. тип., 1910; Груздев В. С. Исторический очерк кафедры акушерства и женских болезней Императорской военно-медицинской академии и соединенною с нею академическою акушерско-гинекологической клиники. СПб.: Тип. П. П. Сойкина, 1898.

101

Груздев В. С. Краткий очерк истории акушерства и гинекологии в России // Акушерско-гинекологические учреждения России. С. 5.

102

Отт Д. Сто лет деятельности Императорского клинического повивального института (1797–1897): Ист. – мед. очерк. СПб.: Гос. тип., 1898.

103

Котовщиков А. И. О смертности рожениц и родильниц. Сравнительная разработка данных западноевропейских государств и некоторых губерний России. СПб.: Тип. Имп. Академии наук, 1880.

104

Мицюк Н. А., Пушкарева Н. Л. У истоков медикализации: основы российской социальной политики в сфере репродуктивного здоровья (1760–1860 гг.) // Журнал исследований социальной политики. 2017. № 4. С. 515.

105

Рейн Г. Е. О русском народном акушерстве. Речь, произнесенная в торжественном заседании III съезда врачей 6 января 1889. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1889.

106

Григорьев И. О половой деятельности женщин Мышкинского уезда Ярославской губ. // Врачебные ведомости. 1883. № 21–23; Олихов С. К вопросу о плодовитости крестьянок Кинешемского уезда // Земский врач. 1890. № 52. С. 849–868; Жбанков Д. Н. К вопросу о плодовитости замужних женщин // Врач. 1889. № 13; Жбанков Д. Н. Бабья сторона: Статистико-этнографический очерк. Кострома: Губ. тип., 1891.

107

Покровский Е. А. Физическое воспитание детей у разных народов, преимущественно России: Материалы для медико-антропологического исследования. М.: Тип. А. А. Карцева, 1884.

108

Артемьев А. П. Краткий очерк развития бабичьего дела в России и проект по его упорядочению. Тифлис, 1894; Архангельская А. Г. К истории развития родовспоможения в земских губерниях (оттиск // Журнал акушерства и женских болезней. Т. XII. Апрель, 1898). СПб.: Губ. тип., 1898; Парышев Д. А. Родовспоможение в России по данным всероссийской гигиенической выставки 1913 г. в Санкт-Петербурге. СПб., 1914.

109

Бензенгер В. Н. К антропологии женского населения Москвы. М.: Тип. М. Н. Лаврова, 1879.

110

Бравая Р. М. Охрана материнства и младенчества на Западе и в СССР. М., 1929; Антонов А. Н. Охрана материнства и младенчества. Л., 1929; Конюс Э. М. Пути развития советской охраны материнства и младенчества. М.: Медгиз, 1954. С. 11–89.

111

Конюс Э. М. Пути развития советской охраны материнства и младенчества. М.: Медгиз, 1954. С. 18.

112

Дроздова З. А. Нестор Максимович Максимович-Амбодик (отец русского акушерства). Л.: Воен. – мор. мед. акад., 1950; Данилишина Е. И. А. Я. Крассовский // Акушерство и гинекология. 1971. № 4. С. 72–74; Базанов В. А., Данилишина Е. И. Л. Л. Окинчиц // Акушерство и гинекология. 1974. № 11. С. 72–73.

113

Леви М. История родовспоможения в СССР. М.: АМН, 1950. С. 7.

114

Там же. С. 188–189.

115

Страхова А. Ф. Сто пятьдесят лет родовспоможения в Вологодской области. Вологда: [б. и.], 1957; Тушин О. В. Состояние родовспоможения в Тернопольской области в прошлом и его развитие за годы Советской власти: Автореф. дис. … канд. мед. наук. Ивано-Франковск: [б. и.], 1965; Назаркин Н. Я. Из истории развития сельского родовспоможения. Саранск: Мордовское кн. изд-во, 1968; Батоев Д. Б. История и современное состояние родовспоможения Бурятской АССР: Автореф. дис. … канд. мед. наук. Улан-Удэ: [б. и.], 1973.

116

Струянский И. Л. Гигиена женщины // Домоводство. Изд. 2‐е, доп. М.: Гос. изд. сельскохоз. лит., 1959. С. 100–107.

117

Садвокасова Е. А. Социально-гигиенические аспекты регулирования размеров семьи. М., 1969; Сифман Р. И. Динамика рождаемости в СССР. М.: Статистика, 1974; Антонов A. И. Проблемы социологического изучения репродуктивного поведения семьей // Вопросы теории и методов социологических исследований. М.: Статистика, 1974; Дарский Л. Е. Рождаемость и репродуктивная функция семьи // Демографическое развитие семьи. М.: Наука, 1979; Борисов В. А. Перспективы рождаемости. М.: Наука, 1979; Антонов А. И. Социология рождаемости. М.: Статистика, 1980.

118

Вишневский А. Г. Ранние этапы становления нового типа рождаемости в России / Брачность, рождаемость, смертность в России и в СССР / Ред. А. Г. Вишневского. М.: Статистика, 1977. С. 105–135.

119

Курман М. В. Воспроизводство населения дореволюционного крупного города (на примере Харькова). Брачность, рождаемость, смертность в России и в СССР / Ред. А. Г. Вишневского. М.: Статистика, 1977. С. 236, 238, 240.

120

Этнические стереотипы мужского и женского поведения / Отв. ред. А. К. Байбурин и И. С. Кон. СПб.: Наука, 1991; Этнография детства: Традиционные формы воспитания детей у народов Австралии, Океании и Индонезии / Отв. ред. Н. А. Бутинов, И. С. Кон. М.: Наука, Гл. ред. вост. лит., 1992; Кон И. С. Вкус запретного плода. М.: Молодая гвардия, 1992.

121

Листова Т. А. Обряды и обычаи, связанные с крещением. Родильные обряды и обычаи // На путях из земли Пермской в Сибирь: Очерки этнографии западноуральского крестьянства XVII–XX вв. М., 1989. С. 268–286; Листова Т. А. Русские обряды, обычаи и поверья, связанные с повивальной бабкой: вторая половина XIX – 20‐е годы XX в. // Русские: семейный и общественный быт. М.: Крон-Пресс, 1989; Власкина Т. Ю. Донские былички о повитухах // Живая старина. 1998. № 2 (18). С. 15–17; Власкина Т. Ю. Мифологический текст родин // Родины, дети, повитухи в традициях народной культуры / Сост. Е. А. Белоусова. М.: РГГУ, 2001. С. 61–79; Баранов Д. А. Родинный обряд: время, пространство, движение // Родины, дети, повитухи. С. 9–30.

122

Ransel D. Village Life in Late Tsarist Russia. Bloomington: Indiana University Press, 1993; Ransel D. Village Mothers: Three Generations of Change in Russia and Tataria. Bloomington: Indiana University Press, 2000.

123

Адоньева С., Олсон Л. Традиция, трангрессия, компромисс. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

124

Porter R. The Patient’s View Doing Medical History from Below // Theory and Society. 1985. Vol. 14. № 2. P. 175–198.

125

Щепанская Т. Б. Мир и миф материнства. Санкт-Петербург, 1990‐е годы (Очерки женских традиций и фольклора) // Этнографическое обозрение. 1994. № 5. С. 15–27.

126

Белоусова Е. А. Родовая боль в антропологической перспективе // Arbor Mundi: Междунар. журнал по теории и истории мировой культуры. 1998. № 6; Белоусова Е. А. Представления и верования, связанные с рождением ребенка: современная городская культура: Дис. … канд. культурол. наук. М., 1999; Белоусова Е. А. Родильный обряд / Современный городской фольклор. М., 2003. С. 339–370; Belousova E. The Natural Childbirth Movement in Russia: Self-Representation Strategies // Anthropology of East Europe Review. 2002. № 20 (1). P. 11–18.

127

Родины, дети, повитухи в традициях народной культуры / Сост. Е. А. Белоусова. М.: РГГУ, 2001.

128

Levin E. Childbirth in Pre-Petrine Russia: Cannon Law and Popular Traditions // Russia’s Women: Accommodation, Resistance, Transformation / Ed. B. E. Clements, B. A. Engel, C. D. Worobec. Berkeley; Los Angeles; Oxford, 1991. P. 44–59; Пушкарева Н. Л. Частная жизнь русской женщины: невеста, жена, любовница (X – нач. XIX в.). М.: Ладомир, 1997; Пушкарева Н. Л. Мать и дитя в Древней Руси (отношение к материнству и материнскому воспитанию в X–XV вв.) // Этнографическое обозрение. 1996. № 6. С. 72–79.

129

«А се грехи злые, смертные…»: Любовь, эротика и сексуальная этика в доиндустриальной России X – первая половина XIX в. / Отв. ред. Н. Л. Пушкарева. Вып. 1–4. М.: Ладомир, 1999; Топорков А. Л. Секс и эротика в русской традиционной культуре / Сост. А. Л. Топорков. М.: Ладомир, 1996; Кон И. С. Клубничка на березке: Сексуальная культура в России. М.: Время, 2010.

130

Боханов А. Николай II. М.: Молодая гвардия, 1997; Зимин И. Повседневная жизнь российского императорского двора. Детский мир императорских резиденций. Быт монархов и их окружение. М.: Центрполиграф, 2010; Боханов А. Н. Мария Федоровна. М.: Вече, 2013; Зимин И. Врачи двора Его Императорского Величества, или Как лечили царскую семью. Повседневная жизнь российского императорского двора. М.: Центрполиграф, 2016.

131

Белова А. В. Женщина дворянского сословия в России конца XVIII – первой половины XIX века: социокультурный тип (по материалам Тверской губернии): Автореф. дис. … канд. ист. наук. РГГУ. М., 1999.

132

Лебина Н. Б. Повседневная жизнь советского города: нормы и аномалии. 1920–1930 гг. СПб.: Летний сад, 1999; Лебина Н. Мужчина и женщина: тело, мода, культура. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

133

Fong M. S. The Role of Women in Rebuilding the Russian Economy. Washington: The World Bank, 1993.

134

Rivkin-Fish M. R. Women’s Health in Post-Soviet Russia. Bloomington: Indiana University Press, 2005; Rivkin-Fish M. Pronatalism, Gender Politics, and the Renewal of Family Support in Russia: Toward a Feminist Anthropology of «Maternity Capital» // Slavic Review. 2010. Vol. 69. № 3. P. 701–725.

135

Тёмкина А. Медикализация репродукции и родов // Журнал исследований социальной политики. 2014. № 3. С. 321–336; Тёмкина А. А. Советы гинекологов о контрацепции и планировании беременности в контексте современной биополитики // Журнал исследований социальной политики. 2013. № 11 (1). С. 7–24; Бороздина Е. А. Медицинская помощь беременным: в поисках заботы // Е. А. Здравомыслова, А. А. Тёмкина. Здоровье и интимная жизнь: социологические подходы. СПб.: ЕУСПб, 2011. С. 54–83; Здоровье и доверие: гендерный подход к репродуктивной медицине / Под ред. Е. Здравомысловой, А. Темкиной. СПб.: ЕУСПб, 2009; Sakevich V. I., Denisov B. P. Birth control in Russia: overcoming the state system resistance [URL: https://www.hse.ru/pubs/share/direct/document/122824253; дата обращения 16.10.2021].

136

Europe-Asia Studies. 2015. Vol. 67. № 10. Special Issue: Family, Health and Reproduction in Russia and Ukraine – in the Intersection between the Private and the Public / Ed. J. Rodin.

137

Белова А. В. «Четыре возраста женщины»: Повседневная жизнь русской провинциальной дворянки XVIII – середины XIX в. СПб.: Алетейя, 2010; Веременко В. А. Организация акушерской помощи дворянкам в России во второй половине XIX – начале XX в. // Вестник ЛГУ им. А. С. Пушкина. 2011. Т. 4. № 3. С. 138–144; Кобозева З. М. Мещанская повседневность провинциальных городов России во второй половине XIX – начале XX в. Саратов: СГУ, 2014; Мицюк Н. А. Рождение матери: Субкультура материнства в высших слоях общества индустриальной России. Смоленск: СГТ, 2015; Мицюк Н. А., Пушкарева Н. Л. Домашние роды в российских дворянских семьях // Этнографическое обозрение. 2015. № 5. С. 167–183; Мицюк Н. А., Пушкарева Н. Л. Гендерные различия в восприятии родового акта (к истории российской дворянской повседневности конца XIX – начала XX века) // Научные ведомости Белгородского гос. ун-та: Сер. История. Политология. 2015. № 13. Вып. 35. С. 133–142.

138

Мицюк Н. А., Пушкарева Н. Л. Модернизация репродуктивного поведения образованных россиянок вт. пол. XIX – нач. XX в. // Женщины в Российском обществе. 2016. № 3. С. 73–89; Мицюк Н. А., Покусаева В. Н. Ведение беременности в дореволюционной России: от традиционных практик к медицинскому знанию // Вестник Смоленской гос. мед. академии. 2016. № 2. С. 85–94; Белова А. В. Материнство в послебрачный период: репродуктивное поведение российских дворянок // Вестник Тверского гос. ун-та. Серия: История. 2016. № 2. С. 4–23; Мицюк Н. А., Пушкарева Н. Л. У истоков медикализации // Журнал исследований социальной политики. 2017. № 4; Кобозева З. М., Скачкова У. О. «Жертва аборта»: Отношение к родам и абортам в первые годы советской власти // Вестник Самарского ун-та. История, педагогика, филология. Т. 23. № 4. 2017. С. 17–23.

139

Мицюк Н. А., Пушкарева Н. Л. Гендерные различия в восприятии родового акта // Via in tempore. История. Политология. 2015. № 13 (210).

140

Козлов Л. А. Лихачевский родильный дом: (история становления стационарного родовспоможения в Казани). Казань: Медицина, 2011; Яхъяева З. И. Основные направления развития акушерско-гинекологической помощи на Северном Кавказе в XIX–XX вв.: Дис. … д-ра мед. наук. М., 2014; Алексеев Г. А. К истории акушерства и педиатрии в Чувашии. Чебоксары: [б. и.], 2014; Шарова З. П. История педиатрии и родовспоможения г. Новокузнецка. Новосибирск: Изд-во Сибирского отд. РАН, 2017.

141

Белоножко Е. П. История охраны материнства и детства органами социального призрения России, вторая половина XIX – начало XX вв.: Дис. … д-ра ист. наук. М., 2001; Яковенко Т. Г. Охрана материнства и младенчества во второй половине XVIII – нач. XX в.: на материалах Санкт-Петербурга; Колганова Е. В. Зарождение системы охраны материнства и младенчества в России в конце XIX – начале XX вв.: Дис. … канд. ист. наук. М., 2012.

142

Powell H. The «Miracle of Childbirth»: The Portrayal of Parturient Women in Medieval Miracle Narratives // Social History of Medicine. 2012. Vol. 25 (4). Р. 795–811; Wilson A. Ritual and Conflict: The Social Relations of Childbirth in Early Modern England. Ashgate Publishing Ltd., 2013.

143

Wilson A. Ritual and Conflict. P. 196.

144

Vann Sprecher T. D., Karras R. M. The Midwife and the Church: Ecclesiastical Regulation of Midwives in Brie, 1499–1504 // Bulletin of the History of Medicine. 2011. Vol. 85 (2). Р. 171–192.

145

Harris-Stoertz F. Pregnancy and Childbirth in Twelfth– and Thirteenth-Century French and English Law // Journal of the History of Sexuality. 2012. Vol. 21. № 2. Р. 263–281.

146

Engelman P. A History of the Birth Control Movement in America. Praeger, 2011.

147

Байбурин А. К. Ритуал в традиционной культуре: Структурно-семантический анализ восточнославянских обрядов. СПб., 1993; Белоусова Е. А. Наши современницы о родовспоможении в России // Корни травы: Сб. ст. молодых историков. М., 1996. С. 216–228; Белоусова Е. А. Родовая боль в антропологической перспективе // Arbor Mundi. 1998. № 6; Родины, дети, повитухи в традициях народной культуры / Сост. Е. А. Белоусова; отв. ред. С. Ю. Неклюдов. М., 2001; Рождение ребенка в обычаях и обрядах: Страны зарубеж. Европы / Отв. ред. Н. Н. Грацианская, А. Н. Кожановский. М., 1997; Тульцева Л. А. Развитие современной родинной обрядности // Тульцева Л. А. Современные праздники и обряды народов СССР / Отв. ред. Ю. В. Бромлей. М., 1985. С. 135–142; Чеснов Я. В. Мужское и женское начала в рождении ребенка по представлениям абхазо-адыгских народов // Этнические стереотипы мужского и женского поведения / Отв. ред. А. К. Байбурин, И. С. Кон. СПб., 1991. С. 132–158; Щепанская Т. Б. Мир и миф материнства // Этнографическое обозрение. 1994. № 5; Щепанская Т. Б. Мифология социальных институтов: родовспоможение // Мифология и повседневность. СПб., 1999. Вып. 3. С. 389–423; Щепанская Т. Б. Сокровенное материнство // Секс и эротика в русской традиционной культуре / Сост. А. Л. Топорков. М., 1996. С. 395–443.

148

Белоусова Е. А. Предисловие // Родины, дети, повитухи. С. 6.

149

Баранов Д. А. Родинный обряд: время, пространство, движение // Родины, дети, повитухи. С. 9.

150

Там же. С. 10.

151

Подробнее о реконструкции дворянского родильного обряда см.: Белова А. В. Четыре возраста женщины. С. 346–428.

152

Белова А. В. Интимная жизнь русских дворянок в XVIII – середине XIX века // Пушкарева Н., Белова А., Мицюк Н. Сметая запреты: Очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков: Коллективная монография. М., 2021. С. 58. (Серия «Гендерные исследования»).

153

Впервые: Белова А. В. Повседневная жизнь провинциальной дворянки Центральной России (XVIII – середины XIX в.): Дис. … д-ра ист. наук. Специальность: 07.00.07 – этнография, этнология и антропология. М.: ИЭА РАН, 2009.

154

Пушкарева Н. Л. Женщина в русской семье X – начала XIX в.: динамика социокультурных изменений: Автореф. дис. … д-ра ист. наук. Специальность 07.00.07. М., 1997. С. 35–40; Пушкарева Н. Л. Частная жизнь русской женщины: невеста, жена, любовница (X – начало XIX в.). М., 1997; Пушкарева Н. Л. Мать и дитя в русской семье XVIII – начала XIX века // Социальная история: Ежегодник, 1997. М., 1998. С. 226–246.

155

«…я буду писать не для любопытных читателей, а для детей своих и единственно только то, что сам сделал, при мне случилось или самое важнейшее от самовидца слышанное, и дал им слово, когда на досуге опишу все, что вспомню… и в описании моем будет и такое, которое может послужить детям в пользу, особенно сыновьям, а иногда читают же они вымышленные незначущие романы, так, верно, приятней им будет прочитать случившееся с отцом. Для них предпринял написать, что вспомню» (Загряжский М. П. Записки (1770–1811) // Лица: Биографический альманах. Т. 2 / Ред. – сост. А. А. Ильин-Томич; коммент. В. М. Боковой. М.; СПб.: Феникс: Atheneum, 1993. С. 84).

156

Об отличиях истории повседневности и истории частной жизни см.: Пушкарева Н. Л. «История повседневности» и «История частной жизни»: содержание и соотношение понятий // Социальная история: Ежегодник, 2004. М., 2005. С. 93–112.

157

Байбурин А. К. Ритуал в традиционной культуре. С. 41.

158

Белова А. В. Беременность как антропологический «контекст» женской дворянской повседневности // «Сохрани мне жизнь» (Ценность жизни в контексте гуманитарного и утилитарного подходов). 2-я междисциплинарная научно-практическая конференция с международным участием (г. Смоленск, 18 мая 2012 г.). Смоленск, 2012. С. 21–24.

159

Белова А. В. Беременность в структуре российской репродуктивной культуры дворянства в XVIII – середине XIX века // Вестник Тверского гос. ун-та. Серия: История. 2017. № 2. С. 4–5.

160

См.: Пушкарева Н. Л. Мать и материнство на Руси (X–XVII вв.) // Человек в кругу семьи: Очерки по истории частной жизни в Европе до начала Нового времени / Под ред. Ю. Л. Бессмертного. М., 1996. С. 310.

161

Капнист-Скалон С. В. Воспоминания // Записки и воспоминания русских женщин XVIII – первой половины XIX века / Сост., автор вступ. ст. и коммент. Г. Н. Моисеева. М.: Современник, 1990. С. 283.

162

Ржевская Г. И. Памятные записки // Институтки: Воспоминания воспитанниц институтов благородных девиц / Сост., подг. текста и коммент. В. М. Боковой и Л. Г. Сахаровой, вступ. статья А. Ф. Белоусова. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 35.

163

Вяземский П. А. Московское семейство старого быта // Вяземский П. А. Стихотворения. Воспоминания. Записные книжки / Сост. Н. Г. Охотина; Вступ. ст. и примеч. А. Л. Зорина, Н. Г. Охотина. М.: Правда, 1988. С. 315.

164

Керн А. П. Из воспоминаний о моем детстве // Керн (Маркова-Виноградская) А. П. Воспоминания о Пушкине / Сост., вступ. ст. и примеч. А. М. Гордина. М.: Сов. Россия, 1987. С. 354–355.

165

Арутюнов С. А., Рыжакова С. И. Культурная антропология. М., 2004. С. 166.

166

Руссель А. Политики телесности в древнем Риме / Пер. с англ. О. Г. Липовской // История женщин на Западе: В 5 т. Т. I: От древних богинь до христианских святых / Под общ. ред. Ж. Дюби и М. Перро; под ред. П. Шмитт Пантель; пер. с англ.; науч. ред. перевода Н. Л. Пушкарева. СПб., 2005. С. 320.

167

ГАТО. Ф. 59. Канцелярия тверского губернского предводителя дворянства. Оп. 1. Д. 5. Л. 28 об.; Ф. 103. Тверская ученая архивная комиссия. Оп. 1. Д. 1563. Л. 28; Д. 1586; Ф. 645. Тверское дворянское депутатское собрание. Оп. 1. Д. 1311. Л. 3–5; Ф. 866. Глебовы-Стрешневы – дворяне Новоторжского уезда Тверской губернии. Оп. 1. Д. 16. Л. 1–1 об., 3; Ф. 1017. Озеровы – помещики Зубцовского уезда Тверской губернии. Оп. 1. Д. 1. Л. 1; Д. 3. Л. 1–6 об.; Д. 4. Л. 26–27 об.; Д. 5. Л. 44 об., 55 об.; Ф. 1041. Суворовы – дворяне Кашинского уезда Тверской губернии. Оп. 1. Д. 49. Л. 1–1 об.; Д. 51. Л. 4–5; Д. 73. Л. 2 об. – 3; Ф. 1063. Лихаревы – дворяне Зубцовского уезда Тверской губернии. Оп. 1. Д. 31; Ф. 1403. Апыхтины – дворяне Бежецкого уезда Тверской губернии. Оп. 1. Д. 1. Л. 1; Д. 10. Л. 22–23; Данилов М. В. Записки Михаила Васильевича Данилова, артиллерии майора, написанные им в 1771 году (1722–1762) // Безвременье и временщики: Воспоминания об «эпохе дворцовых переворотов» (1720–1760‐е годы) / Под ред. Е. Анисимова. Л.: Худ. лит., 1991. С. 290.

168

См., напр.: ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Д. 1586; Д. 1614. Л. 5–6; Дашкова Е. Р. Записки 1743–1810 / Подгот. текста, ст. и коммент. Г. Н. Моисеевой; отв. ред. Ю. В. Стенник. Л.: Наука, 1985. С. 95–97.

169

Мордвинова Н. Н. Воспоминания об адмирале Николае Семеновиче Мордвинове и о семействе его (Записки его дочери) // Записки и воспоминания русских женщин XVIII – первой половины XIX века / Сост., автор вступ. ст. и коммент. Г. Н. Моисеева; худож. В. Сергеев. М.: Современник, 1990. С. 390.

170

ГАТО. Ф. 1233. Кафтырева Агриппина Васильевна (1796–1892) – дворянка Тверской губернии. Оп. 1. Д. 2; Алексеев А. И. Гавриил Андреевич Сарычев. С. 110, 112–113, 130.

171

Алексеев А. И. Гавриил Андреевич Сарычев. С. 121.

172

О ней см.: Дворянские роды Российской империи / П. Х. Гребельский и др.; под ред. С. В. Думина. СПб., 1995. Т. 2: Князья. С. 156; История родов русского дворянства: В 2 кн. / Сост. П. Н. Петров. М., 1991. Кн. 2. С. 43.

173

См.: Важнейшие даты жизни и деятельности А. В. Суворова // А. В. Суворов – великий сын России. М., 2000. С. 295–297.

174

Мордвинова Н. Н. Воспоминания об адмирале Николае Семеновиче Мордвинове и о семействе его. С. 403; Пыляев М. И. День генералиссимуса А. В. Суворова // А. В. Суворов – великий сын России. М.: Триада-Х, 2000. С. 227–252.

175

Также ср.: рязанский дворянин Павел Михайлович Лихарев (1807–1870) «вошел в анналы» своей семьи как «оригинал с некоторыми странностями и чудачеством» (ГАТО. Ф. 1063. Оп. 1. Д. 32. Л. 67), его младший брат А. М. Лихарев (1809–1884) записал 10 мая 1850 года, что «заехал к чудаку Рожкову… остался обедать у Рожкова который был еще странней…» (Запись-дневник А. М. Лихарева за 3–16 мая 1850 г. // Там же. Д. 137. Л. 54, 77). В женском дискурсе см., напр.: «До завтрака я уже познакомилась со всеми родственниками, оказавшимися большими оригиналами» (Панаева А. Я. (Головачева). Воспоминания / Под общ. ред. В. В. Григоренко, С. А. Макашина, С. И. Машинского, В. Н. Орлова; вступ. ст. К. Чуковского; прим. Г. В. Краснова и Н. М. Фортунатова. М.: Худ. лит., 1972. С. 76).

176

Вяземский П. А. Из «Старой записной книжки» [Московские оригиналы] // Вяземский П. А. Стихотворения. Воспоминания. Записные книжки / Сост. Н. Г. Охотина; вступ. ст. и примеч. А. Л. Зорина, Н. Г. Охотина. М.: Правда, 1988. С. 358.

177

Суворов подозревал супругу в неверности и в 1779 году начал бракоразводный процесс. Однако вскоре приостановил его. В 1784 году, за несколько месяцев до рождения ребенка, которого счел плодом супружеской измены, полностью разорвал отношения с женой.

178

См.: Суворов А. В. Автобиография // А. В. Суворов – великий сын России. С. 15–79.

179

См.: Письма А. В. Суворова к дочери Наталье (Суворочке) // А. В. Суворов – великий сын России. С. 261–281.

180

Керн А. П. Воспоминания о Пушкине // Керн (Маркова-Виноградская) А. П. Воспоминания о Пушкине / Сост., вступ. ст. и примеч. А. М. Гордина. М.: Сов. Россия, 1987. С. 62; Гордин А. М. Анна Петровна Керн – автор воспоминаний о Пушкине и его времени // Керн (Маркова-Виноградская) А. П. Воспоминания о Пушкине. С. 12.

181

ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Д. 1614. Л. 2.

182

ГАТО. Ф. 1041. Оп. 1. Д. 12. Л. 1; Д. 50. Л. 1; Д. 73. Л. 2 об., 3.

183

ГАТО. Ф. 1016. Манзеи – помещики Вышневолоцкого уезда Тверской губернии. Оп. 1. Д. 27. Л. 1 об. – 2; Д. 39. Л. 13–13 об.; Д. 45. Л. 25, 44 об.; Д. 93. Л. 2, 10 об.; Черейский Л. А. Пушкин и его окружение. Л., 1988. С. 252.

184

ГАТО. Ф. 1016. Оп. 1. Д. 14. Л. 7 об.; Д. 16. Л. 2; Д. 27. Л. 1 об. – 2; Д. 45. Л. 21 об. – 22 об., 28, 32–33 об., 36 об. – 37 об., 55–55 об., 60–61 об., 76–76 об., 83 об.; Рыкачевы № 1032 // Генеалогия господ дворян, внесенных в родословную книгу Тверской губернии с 1787 по 1869 год, с алфавитным указателем и приложениями / Сост. М. П. Чернявский. Тверь, 1871. С. 165 об.

185

Стасова Е. Д. Воспоминания / Науч. ред. В. Н. Степанов. М.: Мысль, 1969. С. 14–15.

186

ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Д. 1597. Л. 27 об., 33 об.

187

Екатерина II. Записки императрицы Екатерины II // Россия XVIII столетия в изданиях Вольной русской типографии А. И. Герцена и Н. П. Огарева. Записки императрицы Екатерины II. Репринтное воспроизведение / Отв. ред. Е. Л. Рудницкая. М.: Наука, 1990. С. 133.

188

Ф. 1403. Оп. 1. Д. 1. Л. 1; Д. 10. Л. 14.

189

Елмановы № 371 // Генеалогия господ дворян, внесенных в родословную книгу Тверской губернии с 1787 по 1869 год. С. 65.

190

ГАТО. Ф. 1063. Оп. 1. Д. 32. Л. 66; Д. 72. Л. 1.

191

См.: Кунин В. В. Семья Осиповых-Вульф // Друзья Пушкина: Переписка; Воспоминания; Дневники: В 2 т. / Сост., биограф. очерки и примеч. В. В. Кунина. М., 1986. Т. II. С. 156.

192

См.: Фонвизин Д. Чистосердечное признание в делах моих и помышлениях // Русская литература XVIII века. I / Сост., коммент. А. Р. Курилкина, М. Л. Майофис; предисл. А. Л. Зорина. М.: Слово/Slovo, 2004. С. 566; Кулакова Л. И. Денис Иванович Фонвизин: Биография писателя. М.; Л., 1966. С. 4.

193

Сабанеева Е. А. Воспоминание о былом. 1770–1828 гг. // История жизни благородной женщины / Сост., вступ. ст., примеч. В. М. Боковой. М.: Новое литературное обозрение, 1996. С. 372, 374.

194

Письмо М. А. Волковой к В. А. Ланской от 5 августа 1812 г. // Письма 1812 года М. А. Волковой к В. А. Ланской // Записки очевидца: Воспоминания, дневники, письма / Ред. – сост. М. И. Вострышев; коммент. А. В. Храбровицкого. М.: Современник, 1989. С. 288.

195

ГАТО. Ф. 1066. Мальковские – дворяне Бежецкого уезда Тверской губернии. Оп. 1. Д. 48. Л. 1–1 об.

196

ГАТО. Ф. 59. Оп. 1. Д. 5. Л. 28 об.; Ф. 1016. Оп. 1. Д. 1. Л. 1–6 об.; Д. 16. Л. 1–2 об.; Д. 27. Л. 1–2; Д. 39. Л. 17–17 об., 22–22 об.; Д. 41. Л. 1–2; Д. 68. Л. 2–2 об.

197

ГАТО. Ф. 1063. Оп. 1. Д. 31. Л. 41, 42 об. – 43, 44, 45, 47; Д. 66. Л. 1.

198

ГАТО. Ф. 1022. Аболешевы – дворяне Новоторжского уезда Тверской губернии. Оп. 1. Д. 1. Л. 4; Д. 2. Л. 2; Д. 6. Л. 1, 3, 5, 7, 18; Д. 10. Л. 4, 7, 8, 9; Д. 25. Л. 1–1 об.; Д. 26. Л. 1; Д. 27. Л. 1, 12 об., 18; Д. 38. Л. 1–2.

199

Щепкина А. В. Воспоминания // Русские мемуары: Избранные страницы (1826–1856) / Сост., вступ. ст., биогр. очерки и примеч. И. И. Подольской. М.: Правда, 1990. С. 383; Манн Ю. В. В кружке Станкевича: Историко-литературный очерк. М., 1983. С. 24–25.

200

ГАТО. Ф. 1016. Оп. 1. Д. 1. Л. 6–6 об.; Д. 16. Л. 2; Д. 27. Л. 1 об. – 2; Д. 45. Л. 10–11, 18–19 об., 26–26 об., Л. 30–30 об., 33–33 об.; Руммель В. В., Голубцов В. В. Родословный сборник русских дворянских фамилий. СПб., 1886. Т. I. С. 5, 7.

201

Ф. 1403. Оп. 1. Д. 1. Л. 1; Бешенцовы № 147 // Генеалогия господ дворян, внесенных в родословную книгу Тверской губернии с 1787 по 1869 год. С. 25 об. – 26.

202

Мордвинова Н. Н. Воспоминания об адмирале Николае Семеновиче Мордвинове и о семействе его. С. 392.

203

См.: Корнилов А. А. Молодые годы Михаила Бакунина: Из истории русского романтизма. М., 1915; Пирумова Н. Премухино Бакуниных. Дворянское гнездо // НН. 1990. № III (15). С. 143–148.

204

ГАТО. Ф. 1063. Оп. 1. Д. 32. Л. 67, 70–71.

205

Данилов М. В. Записки Михаила Васильевича Данилова, артиллерии майора. С. 293.

206

Михайлова К. В., Смирнов Г. В. Аннотация к № 52 // Из истории реализма в русской живописи: Альбом / Сост.: К. В. Михайлова, Г. В. Смирнов, З. П. Челюбеева. М., 1982. № 52.

207

Кабакова Г. И. Отец и повитуха в родильной обрядности Полесья // Родины, дети, повитухи. С. 120.

208

Березина Е. Я., Волкова М. А. К чести России: Из частной переписки 1812 года / Сост., автор предисл. и примеч. М. Бойцов. М., 1988.

209

Письмо М. А. Волковой к В. А. Ланской от 6 мая 1812 г. // Письма 1812 года М. А. Волковой к В. А. Ланской. С. 279.

210

Анненкова П. Е. Цит. по: [URL: http://decemb.hobby.ru/index.shtml?memory/annenk; [дата обращения: 16.02.2022].

211

Белова А. В. Женская социальная память: интеграция гендерной антропологии и антропологии памяти // Вестник антропологии. 2019. № 3 (47). С. 39–51.

212

Оливье (?). Художник первой половины XIX века. Портрет семьи Бенуа. Около 1816 // Из истории реализма в русской живописи… № 60.

213

Алпатов М. В. Вступительная статья // Из истории реализма в русской живописи… С. 12.

214

Брук Я. В. У истоков русского жанра. XVIII век. М., 1990. С. 105, 231–232.

215

Там же. С. 105.

216

Там же.

217

Бенуа А. Мои воспоминания: В 2 т. М., 1993.

218

См.: Щепанская Т. Б. К этнокультуре эмоций // Родины, дети, повитухи. С. 253.

219

Письмо Н. Н. Пушкиной-Ланской к П. П. Ланскому от 13/25 июля 1851 г. // «В глубине души такая печаль…» Письма Н. Н. Пушкиной-Ланской к П. П. Ланскому / Публ. И. Ободовской, М. Дементьева. Вступ. заметка и пер. с фр. писем И. Ободовской // НН. 1990. № III (15). С. 104–105.

220

Сиксу Э. Хохот Медузы // Введение в гендерные исследования. Ч. II: Хрестоматия / Под ред. С. В. Жеребкина. Харьков; СПб., 2001. С. 887. С. 804, 805, 814.

221

Белова А. В. Женская социальная память: интеграция гендерной антропологии и антропологии памяти // Вестник антропологии. С. 44–45.

222

Щепанская Т. Б. К этнокультуре эмоций // Родины, дети, повитухи. С. 253.

223

«Традиция препятствует фиксации внимания женщины на телесности деторождения, так чтобы облик ее и ребенка в это время не совмещался бы с ее представлениями о самой себе, не был вписан в систему ее самосознания» (Щепанская Т. Б. Мифология социальных институтов: родовспоможение // Мифология и повседневность. СПб., 1999. Вып. 3). Об этом же см.: Щепанская Т. Б. К этнокультуре эмоций: испуг (эмоциональная саморегуляция в культуре материнства) // Родины, дети, повитухи. С. 253.

224

Не стоит при этом забывать о специфичности произведения Н. А. Дуровой «Кавалерист-девица» (1836), которое Э. Шоре называет «квазиавтобиографическим», относящимся к традиции литературы амазонок. См.: Cheauré E. Der «fremde Mann»: Identitäts– und Alteritätsdiskurse bei Elena Gan und Nadežda Durova. Die Erzählungen Džellaledin (1838) und Das Spiel des Schicksals oder Die gesetzwidrige Liebe (1839) // Vater Rhein und Mutter Wolga: Diskurse um Nation und Gender in Deutschland und Russland / Hrsg. von E. Cheauré, R. Nohejl und A. Napp. Würzburg, 2005. S. 250.

225

Дурова Н. А. Кавалерист-девица. Происшествие в России // Дурова Н. А. Избранные сочинения кавалерист-девицы / Сост., вступ. ст. и примеч. В. Б. Муравьева. М.: Моск. рабочий, 1988. С. 34.

226

В октябре 1801 года Н. А. Дурова была обвенчана в Вознесенском соборе города Сарапула с чиновником 14‐го класса В. С. Черновым, а в январе 1803 года там же состоялось крещение их сына Иоанна. См.: Основные даты жизни и деятельности Н. А. Дуровой // Кавалерист-девица Н. А. Дурова в Елабуге / Авт. – сост. А. И. Бегунова. М., 2003. С. 38.

227

«Вот любовь до чего довела: все оставила, и честь, и богатство, и сродников, и стражду с ним и скитаюсь» (Долгорукая Н. Своеручные записки княгини Натальи Борисовны Долгорукой, дочери г. – фельдмаршала графа Бориса Петровича Шереметева // Безвременье и временщики: Воспоминания об «эпохе дворцовых переворотов» (1720–1760‐е годы) / Под ред. Е. Анисимова. Л.: Худ. лит., 1991); «Пускай бы я одна в страдании была, товарища своего не могу видеть безвинно страждущего» (Там же. С. 275); «Не можно всего страдания моего описать и бед, сколько я их перенесла!» (Там же. С. 279); «Коснувшись этих чувств и страданий, я должна заметить, что мне еще не было полных семнадцати лет, и я в первый раз расставалась с мужем, которого я пламенно любила» (Дашкова Е. Записки 1743–1810 / Подгот. текста, ст. и коммент. Г. Н. Моисеевой; отв. ред. Ю. В. Стенник. Л.: Наука, 1985. (Страницы истории Отечества). С. 16); «…при рассказах о наших лишениях и страданиях, с которыми, однако же, мы свыклись настолько, что сумели быть и веселы и даже счастливы в изгнании» (Волконская М. Н. Записки М. Н. Волконской / Предисл. М. Сергеева; примеч. Б. Г. Кокошко. М.: Молодая гвардия, 1977. (Компас)); «Мой удел на сей земле – одни лишь страдания» (Керн А. П. Дневник для отдохновения / Пер. с фр. А. Л. Андрес // Керн (Маркова-Виноградская) А. П. Воспоминания о Пушкине / Сост., вступ. ст. и примеч. А. М. Гордина. М.: Сов. Россия, 1987. С. 288); «…несмотря на то, что мне пришлось перенести много материальных невзгод и нравственных страданий, я считаю свою жизнь чрезвычайно счастливою…» (Достоевская А. Г. Воспоминания. М.: Захаров, 2002. С. 9).

228

См. также: Пушкарева Н. Л. Семья, женщина, сексуальная этика в православии и католицизме: перспективы сравнительного подхода // ЭО. 1995. № 3. С. 60; Пушкарева Н. Л. Женщина в русской семье X – начала XIX в.: динамика социокультурных изменений… С. 35; Трча С. Мы ждем ребенка. 2‐е изд., рус. Прага, 1976. С. 44.

229

«Первые после женитьбы лета проходят бесплодны, следовательно, такое супружество не супружество…» (Ломоносов М. В. О сохранении и размножении российского народа: Письмо к И. И. Шувалову от 1 ноября 1761 г. // Ломоносов М. В. Сочинения / Сост., предисл. и примеч. Е. Н. Лебедева. М.: Современник, 1987. С. 254).

230

ГАТО. Ф. 1017. Оп. 1. Д. 6. Л. 1.

231

Там же. Д. 5. Л. 11.

232

ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Д. 1597. Л. 33 об. – 36; Ф. 1017. Оп. 1. Д. 5. Л. 8–12.

233

ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Д. 1427. Л. 4; Д. 1563. Л. 20, 27–27 об., 42–43 об.; Д. 1574; Д. 1586. Л. 1 об. – 2; Д. 1597. Л. 1–1 об., 12 об., 15, 16; Д. 1614. Л. 1–1 об., 7–7 об.; Д. 1643. Л. 2 об. – 3; Д. 1655. Л. 2–4 об., 13; Д. 1665. Л. 1–1 об.; Д. 1690. Л. 1–1 об.; Ф. 1017. Оп. 1. Д. 6. Л. 17 об. – 19 об.; Ф. 1041. Оп. 1. Д. 44. Л. 1–6 об.; Д. 53. Л. 1–4 об.; ТГОМ – КАШФ. РККД. КНФ 589. Д. 1. Л. 1–1 об.; КНФ 930 (2). Д. 2. Л. 1.

234

ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Д. 1574; Д. 1586. Л. 1 об. – 2; Д. 1614. Л. 1–1 об., 7–7 об.; Д. 1643. Л. 2 об. – 3; Ф. 1017. Оп. 1. Д. 6. Л. 17 об. – 19 об.; Ф. 1041. Оп. 1. Д. 44. Л. 1–6 об.; Д. 53. Л. 1–4 об.

235

ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Д. 1574. Л. 1–1 об.; Д. 1614. Л. 1, 7.

236

Там же. Д. 1574. Л. 1 об.; Д. 1586. Л. 1 об.; Ф. 1017. Оп. 1. Д. 6. Л. 18.

237

ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Д. 1574. Л. 2.

238

Там же. Д. 1614. Л. 1, 7.

239

Там же. Д. 1586. Л. 1 об.

240

Там же.

241

См.: Земная жизнь Пресвятой Богородицы и описание святых чудотворных ее икон: Справочное изд. / Сост. С. Снессорева. Ярославль, 1997. С. 92–93, 282–283, 396–397; Православие. Настольная книга верующего. Обряды. Святыни. Молитвы / Сост. А. Ю. Костин. М., 2004. С. 422–440.

242

Сумароков А. П. Цыганка // Русская эпиграмма / Сост., вступ. ст. и примеч. В. Васильева. М., 1990. С. 76.

243

ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Д. 1563. Л. 20, 27–27 об.; Ф. 645. Оп. 1. Д. 1311. Л. 3; Ф. 1017. Оп. 1. Д. 5. Л. 8–12; Д. 6. Л. 1; Ф. 1063. Оп. 1. Д. 32. Л. 80 об. – 81; Ф. 1233. Оп. 1. Д. 1. Л. 2; Д. 3. Л. 6.

244

ГАТО. Ф. 1063. Оп. 1. Д. 32. Л. 70.

245

Белова А. В. Интимная жизнь русских дворянок в XVIII – середине XIX века // Пушкарева Н., Белова А., Мицюк Н. Сметая запреты. С. 96–98.

246

В частности, так называемая литература «второго ряда» знает такие примеры. Можно вспомнить княжну Анну из теперь уже экранизированного романа В. В. Крестовского (1840–1895) «Петербургские трущобы» (1864–1867) (название телевизионной версии – «Петербургские тайны»).

247

ГАТО. Ф. 1063. Оп. 1. Д. 32. Л. 70; Рондо. Письма дамы, прожившей несколько лет в России, к ее приятельнице в Англию // Безвременье и временщики: Воспоминания об «эпохе дворцовых переворотов» (1720–1760‐е годы) / Под ред. Е. Анисимова. Л.: Худ. лит., 1991. С. 244.

248

См.: Дворянские роды Российской империи. Т. 2. С. 192–193.

249

ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Д. 2228. Л. 1–1 об.; Д. 2237. Л. 1; Дворянские роды Российской империи… Т. 2. С. 213.

250

Сумароков А. П. «„Я обесчещена“, – пришла просить вдова…» // Русская эпиграмма. С. 75.

251

Рондо. Письма дамы, прожившей несколько лет в России. С. 244.

252

Лабзина А. Е. Воспоминания. Описание жизни одной благородной женщины // История жизни благородной женщины / Сост., вступ. ст., примеч. В. М. Боковой. М.: Новое литературное обозрение, 1996. С. 77.

253

ГАТО. Ф. 1063. Оп. 1. Д. 31. Л. 21 об. – 22; Д. 32. Л. 70.

254

Белова А. В. Интимная жизнь русских дворянок в XVIII – середине XIX века // Пушкарева Н., Белова А., Мицюк Н. Сметая запреты. С. 145.

255

Письмо А. П. Керн к П. В. Анненкову от апреля – мая 1859 г. // Керн А. П. Воспоминания. Дневники. Переписка. С. 331.

256

Там же.

257

См.: ГАТО. Ф. 1016. Оп. 1. Д. 93. Л. 1–1 об., 10–11 об.; Ф. 1233. Оп. 1. Д. 2. Л. 38; Головина В. Н. Мемуары. М.: ACT: Астрель: Люкс, 2005. С. 23; Долгорукая Н. Своеручные записки княгини Натальи Борисовны Долгорукой, дочери г. – фельдмаршала графа Бориса Петровича Шереметева // Безвременье и временщики: Воспоминания об «эпохе дворцовых переворотов» (1720–1760‐е годы). С. 273–274; Дашкова Е. Р. Записки 1743–1810. С. 15; Мордвинова Н. Н. Воспоминания об адмирале Николае Семеновиче Мордвинове и о семействе его. С. 390; Волконская М. Н. Записки М. Н. Волконской / Предисл. М. Сергеева; примеч. Б. Г. Кокошко. М.: Молодая гвардия, 1977. С. 16; Кропоткин П. А. Записки революционера / Предисл. и примеч. В. А. Твардовской. М.: Моск. рабочий, 1988. С. 50.

258

Загряжский М. П. Записки (1770–1811) // Лица: Биографический альманах. Т. 2 / Ред. – сост. А. А. Ильин-Томич; коммент. В. М. Боковой. М.; СПб.: Феникс: Atheneum, 1993. С. 148, 153.

259

См.: Снытко Н. В. Остафьево // НН. 1988. № VI. С. 142.

260

См.: Письмо П. А. Вяземского к жене от 21 августа 1812 г. // Любовь в письмах великих влюбленных: Сб. / Сост. Д. Сажневой. Ростов-н/Д., 2000. С. 128; Письмо Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву от 20 августа 1812 г. // К чести России. Ч. I.

261

См.: Александра Федоровна. Воспоминания императрицы Александры Федоровны с 1817 по 1820 год // РС. 1896. Т. 88. Цит. по: Русские императоры, немецкие принцессы. Династические связи, человеческие судьбы / Ред. – сост. А. Данилова. М.: Изографус, ЭКСМО-Пресс, 2002. С. 243, 255.

262

Письмо П. А. Осиповой к А. С. Пушкину от 19 июля 1831 г. // Гроссман Л. П. Письма женщин к Пушкину. С. 60.

263

Письмо А. С. Пушкина к П. А. Осиповой от середины мая 1832 г. // Там же. С. 70.

264

ГАТО. Ф. 1016. Оп. 1. Д. 27. Л. 1 об. – 2; Д. 93. Л. 1–1 об., 10–11 об.

265

См.: История родов русского дворянства… Кн. 2. С. 240. Правда, в этом издании допущена опечатка: вместо 1843 ошибочно указан 1743 год заключения брака. По описанию Еленой Волковой в июне 1845 года дочери Сони представляется как раз примерно полуторагодовалая девочка. См.: Письмо Е. Н. Волковой к В. Л. и М. Л. Манзей от 20 июня. Б. г. (1845 г.) // ГАТО. Ф. 1016. Оп. 1. Д. 93. Л. 11.

266

Письмо А. Путятина к В. Л. Манзей от 13 августа 1836 г. // Там же. Д. 45. Л. 22.

267

Путятины № 970 // Генеалогия господ дворян, внесенных в родословную книгу Тверской губернии с 1787 по 1869 год. С. 156 об.

268

М. Г. Плещеева, прожив 2 года (1701–1703) в первом браке с А. Милюковым и 18 лет (1703–1721) во втором с А. И. Македонским, умерла «бездетной» (ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Д. 1563. Л. 20, 27–27 об.). У Федосьи Загряжской не было детей в первом браке с Союзом Загряжским, умершим в 1714 году (ГАТО. Ф. 645. Оп. 1. Д. 1311. Л. 3). А. В. Кафтырева, прожив с мужем чуть больше 4 лет, от венчания 24 апреля 1821 года до его смерти 14 августа 1825 года, не имела детей (ГАТО. Ф. 1233. Оп. 1. Д. 1. Л. 2; Д. 3. Л. 6). О. С. Павлищева почти 6 лет после замужества (27 января 1828 года) не могла забеременеть, возможно и из‐за болезни мужа. См.: Кунин В. В. Ольга Сергеевна Павлищева // Друзья Пушкина: Переписка; Воспоминания; Дневники: В 2 т. / Сост., биогр. очерки и примеч. В. В. Кунина. М., 1986. Т. I. С. 45–46.

269

«Мне было тринадцать лет. ‹…› Он сказал: «…я не могу быть с ней…» – и ушел с племянницей в другую спальную…»; «Племянницу свою взял к себе жить. Днем все вместе, а когда расходились спать, то тесно или для других каких причин, которых я тогда не понимала, меня отправляли спать на канапе» (Лабзина А. Е. Воспоминания. Описание жизни одной благородной женщины // История жизни благородной женщины / Сост., вступ. ст., примеч. В. М. Боковой. М.: Новое литературное обозрение, 1996. С. 27, 31, 38–39).

270

«…императрица сказала Чоглоковой, что моя манера ездить верхом мешает мне иметь детей… Чоглокова ей ответила, что для того, чтобы иметь детей, тут нет вины, что дети не могут явиться без причины и что хотя Их Императорские Высочества живут в браке с 1745 года, а между тем причины не было» (Екатерина II. Собственноручные записки императрицы Екатерины II // Сочинения Екатерины II / Сост., вступ. ст. О. Н. Михайлова. М.: Сов. Россия, 1990. С. 131–132).

271

Хронология писем как нельзя лучше подтверждает это: «…Киселев женится на Лизавете Ушаковой…» (Письмо А. С. Пушкина к П. А. Вяземскому от 14 марта 1830 г. // Пушкин А. С. Собр. соч. М., 1977. Т. 9: Письма 1815–1830 годов / Примеч. И. Семенко. С. 293); «Что? не поздравить ли тебя с наследником или наследницею?» (Письмо А. С. Пушкина к С. Д. Киселеву от конца (около 28) марта 1831 г. // Там же. М., 1978. Т. 10: Письма 1831–1837 / Примеч. И. Семенко. С. 24).

272

Керн А. П. Из воспоминаний о моем детстве. С. 354–355.

273

Дашкова Е. Р. Записки княгини Е. Р. Дашковой // Россия XVIII столетия в изданиях Вольной русской типографии А. И. Герцена и Н. П. Огарева. С. 15; Дашкова Е. Р. Записки 1743–1810. С. 10.

274

Например, уже упоминавшаяся В. А. Лихарева впервые в 1836 году стала матерью в 23 года (ГАТО. Ф. 1063. Оп. 1. Д. 32. Л. 67, 70), Елизавета Алексеевна Будаевская рожала после 21 года, когда она была «венчана первым браком» с 23-летним Алексеем Афанасьевичем Чебышевым 24 января 1847 года (ГАТО. Ф. 1022. Оп. 1. Д. 2. Л. 2).

275

Например, А. А. Вульф, урожденная Бакунина (1816–1882), в 1844/1845(?) году (Письмо В. А. Дьяковой к Н. Н. Дьякову от 23 ноября 1844/1845(?) г. // ГАТО. Ф. 1407. Бакунины – дворяне Новоторжского уезда Тверской губернии. Оп. 1. Д. 44. Л. 1–1 об.).

276

О. С. Павлищева (1797–1868) родила первенца в октябре 1834 года. См.: Кунин В. В. Ольга Сергеевна Павлищева. С. 46.

277

Для сравнения: в начале XXI века все более распространенным и не вызывающим бурной реакции становится возраст благополучных первородящих женщин после 30 и даже 35 лет (хотя современная российская медицинская терминология по-прежнему присваивает им название «позднеродящих»). Такая тенденция особенно заметна в некоторых европейских странах, например, во Франции. См.: Рожать до 30 не модно! // Счастливые родители. 2000. Июнь. С. 16.

278

Письмо А. Н. Вульф к Н. Н. Пушкиной от 28 июня 1834 г. // Лернер Н. О. Рассказы о Пушкине. Л., 1929. С. 22.

279

Письмо Ал. Н. Вульфа к А. Н. Вульф от 30 июня 1834 г. // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. СПб., Л., 1903–1930. Вып. I–XXXIX. Вып. I. С. 11.

280

См.: Моисеева Г. Н. Комментарии // Записки и воспоминания русских женщин XVIII – первой половины XIX века / Сост., автор вступ. ст. и коммент. Г. Н. Моисеева. М., 1990. С. 450–451.

281

ГАТО. Ф. 1063. Оп. 1. Д. 32. Л. 67, 71.

282

См.: ГАТО. Ф. 59. Оп. 1. Д. 5. Л. 19 об.

283

Дашкова Е. Р. Записки княгини Е. Р. Дашковой. С. 15; Дашкова Е. Р. Записки 1743–1810. С. 10.

284

См.: Щепанская Т. Б. Мир и миф материнства // Этнографическое обозрение. 1994. № 5. С. 19.

285

См.: Листова Т. А. По поводу статьи Т. Б. Щепанской «Мир и миф материнства» // Этнографическое обозрение. 1994. № 5. С. 32.

286

Головина В. Н. Мемуары. С. 23–24.

287

Волконская М. Н. Записки М. Н. Волконской. С. 16–17.

288

Смирнова-Россет А. О. Воспоминания. II. Баденский роман // Смирнова-Россет А. О. Воспоминания. Письма / Сост., вступ. ст. и прим. Ю. Н. Лубченкова. М.: Правда, 1990. С. 129.

289

Достоевская А. Г. Воспоминания. М.: Захаров, 2002. С. 150.

290

Там же. С. 152.

291

Березина Е. Я. Жизнь моей матери, или Судьбы провидения // ИВ. 1894. Т. 58. № 12. С. 685.

292

Дашкова Е. Р. Записки княгини Е. Р. Дашковой. С. 10.

293

Дурова Н. А. Кавалерист-девица. С. 29.

294

Александра Федоровна. Воспоминания императрицы Александры Федоровны с 1817 по 1820 год. С. 270.

295

Семенов-Тян-Шанский П. П. Детство и юность // Русские мемуары: Избранные страницы (1826–1856) / Сост., вступ. ст., биогр. очерки и примеч. И. И. Подольской. М.: Правда, 1990. С. 479.

296

Дурова Н. А. Кавалерист-девица. С. 26.

297

Там же.

298

Истолкование Сенатом закона о выкупе имений, продаваемых от родственников родственникам // ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Д. 2255. Л. 1 об.

299

Подобная стратегия реанимации через женскую линию родства угасавших древних дворянских родов практиковалась в XIX веке. Например, в 1801 году указом Александра I в связи со смертью генерал-фельдмаршала князя Н. В. Репнина и с пресечением рода, последним представителем которого он являлся, его родной внук от старшей дочери Александры Николаевны, полковник князь Н. Г. Волконский, стал именоваться Репниным-Волконским. Потомки последнего сохранили за собой двойное родовое имя. См.: История родов русского дворянства: В 2 кн. / Сост. П. Н. Петров. М., 1991. Кн. 1. С. 70. Аналогичным образом родовое имя светлейших князей Воронцовых было присвоено представителям рода графов Шуваловых через женскую линию родства. Князь С. М. Воронцов, сын графа М. С. Воронцова, возведенного в 1845 году в княжеское достоинство наследственно и получившего в 1852 году титул светлости, не имел потомства. Поэтому императорскими указами 1882 и 1886 годов родовое имя светлейших князей Воронцовых присваивалось поочередно сыновьям княжны Софьи Михайловны Шуваловой, урожденной Воронцовой: сначала графу П. А. Шувалову, умершему в 1885 году бездетным, а затем графу М. А. Шувалову. См.: Савелов Л. М. Статьи по генеалогии и истории дворянства. СПб., 1898. С. 23–24.

300

Щепанская Т. Б. Мир и миф материнства // Этнографическое обозрение. 1994. № 5. С. 21.

301

Дурова Н. А. Кавалерист-девица. С. 26.

302

Если учитывать данные Т. Б. Щепанской относительно городской культуры конца XX века, то общая традиция, хотя в ней и очевидна цезура, связанная со сменой социального состава в результате переворота 1917 года, насчитывает уже целых два столетия.

303

Цветаева А. Воспоминания / Ред. М. И. Фейнберг-Самойлова. М.: Изограф, 1995. С. 36.

304

Этот стереотип воспроизводил, в частности, С. Т. Аксаков, озвучивая его устами С. М. Багрова, который из пятерых своих детей особо выделял «новорожденного сына, единственную отрасль и надежду старинного дворянского своего дома, ибо дочерей считал он ни за что (курсив мой. – А. Б.). „Что в них проку! ведь они глядят не в дом, а из дому. Сегодня Багровы, а завтра Шлыгины, Малыгины, Поповы, Колпаковы…“». (Аксаков С. Т. Семейная хроника // Аксаков С. Т. Семейная хроника; Детские годы Багрова-внука / Предисл. и примеч. С. Машинского. М., 1982. С. 26). Императрица Александра Федоровна вспоминала о предпочтениях своего супруга, тогда еще великого князя, Николая Павловича в отношении второго ребенка: «Рождение маленькой Мари было встречено ее отцом не с особенной радостью: он ожидал сына» (Александра Федоровна. Воспоминания императрицы Александры Федоровны с 1817 по 1820 год // РС. 1896. Т. 88. Цит. по: Русские императоры, немецкие принцессы. Династические связи, человеческие судьбы / Ред. – сост. А. Данилова. М.: Изографус, ЭКСМО-Пресс, 2002. С. 266). И это при том, что у будущей императорской четы уже был первый сын и наследник. См.: Там же. С. 255–256.

305

Дурова Н. А. Кавалерист-девица. С. 28.

306

Также см.: «…у нас прибавлялись заботы о том, благополучно ли совершится ожидаемое нами важное событие в нашей жизни – рождение нашего первенца. На этом предстоящем событии сосредоточивались главным образом наши мысли и мечты, и мы оба уже нежно любили нашего будущего младенца» (Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 143).

307

Александра Федоровна. Воспоминания императрицы Александры Федоровны с 1817 по 1820 год. С. 255.

308

Керн А. П. Дневник для отдохновения / Пер. с фр. А. Л. Андрес // Керн (Маркова-Виноградская) А. П. Воспоминания о Пушкине / Сост., вступ. ст. и примеч. А. М. Гордина. М.: Сов. Россия, 1987. С. 247.

309

Там же. С. 248.

310

Дашкова Е. Р.Записки княгини Е. Р. Дашковой. С. 15–20.

311

Керн А. П. Дневник для отдохновения. С. 287.

312

Дурова Н. А. Кавалерист-девица. С. 26.

313

Ржевская Г. И. Памятные записки. С. 35.

314

Керн А. П. Дневник для отдохновения. С. 288.

315

«Вы ведь помните, как я ждала первого ребенка…» (Там же. С. 234); «…сначала я очень хотела иметь дитя, и потому я имею некоторую нежность к Катеньке…» (Там же. С. 287).

316

«Огорченная мать не могла выносить присутствия своего бедного девятнадцатого ребенка и удалила с глаз мою колыбель… Мне постоянно твердили о нерасположении ко мне матери моей… Я имела повод сомневаться в любви моей матери» (Ржевская Г. И. Памятные записки // Институтки: Воспоминания воспитанниц институтов благородных девиц / Сост., подг. текста и коммент. В. М. Боковой и Л. Г. Сахаровой, вступ. статья А. Ф. Белоусова. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 35); «Она имела с ним 22 человека детей. ‹…› Отец мой был одним из младших и менее других любимым своею матерью» (Керн А. П. Из воспоминаний о моем детстве // Керн (Маркова-Виноградская) А. П. Воспоминания о Пушкине / Сост., вступ. ст. и примеч. А. М. Гордина. М.: Сов. Россия, 1987. С. 355).

317

«Никакая философия на свете не может заставить меня забыть, что судьба моя связана с человеком, любить которого я не в силах и которого я не могу позволить себе хотя бы уважать. Словом, скажу прямо – я почти его ненавижу» (Керн А. П. Дневник для отдохновения. С. 223).

318

«…кабы мне не нужно было касаться до него так близко, тогда другое дело, я бы даже любила его, потому что душа моя не способна к ненависти; может быть, если бы он не требовал от меня любви, я бы любила его так, как любят отца или дядюшку, конечно, не более того» (Там же).

319

«…ничто уже не может помочь мне в моей беде. Господь прогневался на меня, и я осуждена вновь стать матерью, не испытывая при этом ни радости, ни материнских чувств» (Там же. С. 287–288).

320

Там же. С. 287 (написано по-русски, курсив мой. – А. Б.).

321

«Я отправилась из Петербурга с кое-какими легкими признаками беременности» (Екатерина II. Собственноручные записки императрицы Екатерины II. С. 134); «В течение мая месяца у меня появились новые признаки беременности» (Там же. С. 139); «В феврале месяце у меня появились признаки беременности» (Там же. С. 149); «К зиме этого года мне показалось, что я снова беременна…» (Там же. С. 170); «…я… почувствовала себя беременной и даже с приступами тошноты встретила мою свекровь на лестнице при ее возвращении из Германии» (Александра Федоровна. Воспоминания императрицы Александры Федоровны с 1817 по 1820 год. С. 262); «Раз великая княгиня вернулась из церкви раньше окончания обедни: с нею сделалось дурно. Великая княгиня Мария Николаевна, проводив ее в комнаты, обратилась к нам с радостным поздравлением…» (Яковлева А. Воспоминания бывшей камер-юнгферы императрицы Марии Александровны // ИВ. 1888. Т. 31. Цит. по: Русские императоры, немецкие принцессы. Династические связи, человеческие судьбы / Ред. – сост. А. Данилова. М.: Изографус, ЭКСМО-Пресс, 2002. С. 303).

322

Письмо царицы Прасковьи к герцогине Екатерине Ивановне от мая 1722 г. // Семевский М. И. Царица Прасковья. 1664–1723: Очерк из русской истории XVIII века. Репринт. воспр. изд. 1883 г. Л., 1991. Приложения: I. Переписка царицы Прасковьи Федоровны. 1716–1723. № XXV. С. 233.

323

См., напр.: Трча С. Мы ждем ребенка. С. 30; Эйзенберг А., Муркофф Х., Хатавей С. В ожидании ребенка: Рук-во для будущих матерей и отцов / Пер. с англ. М., 1999. С. 28.

324

Письмо царицы Прасковьи к герцогине Екатерине Ивановне от мая 1722 г. С. 233.

325

Там же. С. 232–233.

326

Там же. С. 233.

327

Марциальные воды: Рекламное изд. / Текст В. Н. Верхоглядова. Петрозаводск, 1989.

328

О лечении Петра I и Екатерины I в 1716 г. в Бад-Пирмонте, германском курорте европейского значения, см.: Ролле Р. Петр I в Бад-Пирмонте // НН. 1988. № VI. С. 18–20.

329

Объявленіе о лѣчітелныхъ водахъ сысканыхъ на Олонцѣ, а отъ какіхъ болѣзнеи и какъ при томъ употребленіи поступать, тому дохтурское опредѣленіе; также и указъ его царскаго велічества на оныя дохтурскія правілы, и оное следуетъ ніже сего. Печатано въ Санктъпітербурхѣ, 1719 году, Марта въ 20 день.

330

Письмо П. Л. Абаза к В. Л. Манзей от 30 ноября 1836 г. // ГАТО. Ф. 1016. Оп. 1. Д. 45. Л. 19.

331

Переводные пособия по гинекологии появились в России только в конце XVIII века и, разумеется, не входили в круг обязательного чтения дворянок. См.: Гулен Ж., Журден А.‐Л.‐Б. Дамской врач в трех частях содержащих в себе нужныя предохранения, служащия к соблюдению здравия, с присовокуплением венерина туалета. Пер. с фр. М. И. У. Медицинскаго факультета студент К. Муковников. М., 1793. Пер. книги Le médecin des dames. Сокращ. пер.: Диэтетика или Наука, предлагающая правила весьма нужныя и полезныя к сохранению здравия. Пер. с фр. И. Андреевскаго. Изд. 1‐е. М., 1791.

332

Имеется в виду царь Иван V Алексеевич (1666–1696), супруг П. Ф. Салтыковой.

333

Письмо царицы Прасковьи к герцогине Екатерине Ивановне от мая 1722 г. С. 232.

334

Письмо царицы Прасковьи к герцогине Екатерине Ивановне от 15 мая 1722 г. С. 234.

335

Семевский М. И. Царица Прасковья. С. 17.

336

Письмо царицы Прасковьи к герцогине Екатерине Ивановне от мая 1722 г. С. 232.

337

Письмо царицы Прасковьи к герцогине Екатерине Ивановне от 15 мая 1722 г. С. 234.

338

Письмо герцогини Екатерины Ивановны к государыне Екатерине Алексеевне от июля 1718 г. Цит. по: Семевский М. И. Царица Прасковья. С. 108.

339

Баранов Д. А. Родинный обряд: время, пространство, движение // Родины, дети, повитухи. С. 12.

340

Там же. С. 11.

341

Такой способ расчета срока ожидаемых родов практикуется среди прочих и в настоящее время. Считается, что при первых родах нужно прибавить 20 недель, а при повторных – 22 недели к первому дню движения плода, чтобы получить вероятный день родов. См.: Трча С. Мы ждем ребенка. 2‐е изд., рус. Прага, 1976. С. 34.

342

Семевский М. И. Царица Прасковья. С. 108.

343

Письмо царицы Прасковьи к герцогине Екатерине Ивановне от мая 1722 г. С. 232.

344

Там же. С. 233.

345

Керн А. П. Дневник для отдохновения. С. 247.

346

Там же. С. 248.

347

Вульф А. Н. Дневник 1827–1842 // Любовные похождения и военные походы А. Н. Вульфа. Дневник 1827–1842 годов / Сост. Е. Н. Строганова, М. В. Строганов. Тверь: ИД «Вся Тверь», 1999. С. 45.

348

Письмо Н. О. Пушкиной к О. С. Павлищевой от 9 марта 1834 г. // Мир Пушкина. СПб., 1993. Т. 1: Письма Сергея Львовича и Надежды Осиповны Пушкиных к их дочери Ольге Сергеевне Павлищевой 1828–1835 / Пер., подгот. текста, предисл. и коммент. Л. Слонимской. № 81. С. 212.

349

«Наступивший 1869 год принес нам счастье: мы вскоре убедились, что Господь благословил наш брак и мы можем вновь надеяться иметь ребенка» (Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 158–159).

350

В исторической науке и генеалогии условно принято считать столетие за три поколения. См.: Веселовский С. Б. Род и предки А. С. Пушкина в истории / Отв. ред. С. М. Каштанов. М., 1990. С. 11.

351

Белик А. А. Культурология: Антропологические теории культур. М., 1999. С. 14.

352

Письмо Н. О. Пушкиной к О. С. Павлищевой от 9 марта 1834 г. // Мир Пушкина. Т. 1. С. 212.

353

История родов русского дворянства. Кн. 2. С. 240.

354

Письмо Е. Н. Волковой к В. Л. и М. Л. Манзей от 17 мая 1845 г. // ГАТО. Ф. 1016. Оп. 1. Д. 93. Л. 1–1 об.; Письмо Е. Н. Волковой к В. Л. и М. Л. Манзей от 20 июня. Б. г. (1845 г.) // Там же. 10–11 об.

355

Письмо М. Л. Манзей к С. С. и Н. Л. Манзеям. Б/д // Там же. Д. 39. Л. 29 об.

356

Письмо В. Л. Манзей к С. С. и Н. Л. Манзеям. Б/д // Там же. Л. 28 об.

357

Письмо М. Л. Манзей к С. С. и Н. Л. Манзеям. Б/д // Там же. Л. 28.

358

Ср. с замечанием Екатерины II, для которой подтверждением факта беременности примерно на таком же сроке стал выкидыш, а о самом сроке она судила с большой неопределенностью: «Я была беременна, вероятно, месяца два-три…» (Екатерина II. Собственноручные записки императрицы Екатерины II. С. 139). Аналогичная история – выкидыш после неудостоверенной двухмесячной беременности – произошла и с Н. Н. Пушкиной в 1834 г. См.: Письмо // Мир Пушкина. СПб., 1993. Т. 1: Письма Сергея Львовича и Надежды Осиповны Пушкиных к их дочери Ольге Сергеевне Павлищевой 1828–1835 / Пер., подгот. текста, предисл. и коммент. Л. Слонимской. № 81. С. 212.

359

«Сестра Ольга Сергеевна выкинула и опять брюхата. Чудеса да и только» (Письмо А. С. Пушкина к П. В. Нащокину от между 23 и 30 марта 1834 г. // Пушкин А. С. Собр. соч. Т. 10. С. 155).

360

Письмо Н. О. Пушкиной к О. С. Павлищевой от 9 марта 1834 г. // Мир Пушкина. Т. 1. С. 213.

361

Рондо. Письма дамы, прожившей несколько лет в России. С. 213.

362

Щепанская Т. Б. К этнокультуре эмоций: испуг // Родины, дети, повитухи. С. 237–239.

363

Рондо. Письма дамы, прожившей несколько лет в России. С. 210.

364

Крюденер В.‐Ю. [Из дневников] // Баронесса Крюденер. Неизданные автобиографические тексты / Пер. с фр., сост., вступ. ст. и примеч. Е. П. Гречаной. М.: ОГИ, 1998. С. 87–88.

365

См. историю Марии и Марфы (Лк. 10:38–42).

366

Белова А. В. Проведение беременности дворянками в XVIII – середине XIX в. как аспект репродуктивного поведения в городах Российской империи // Горожанки и горожане в политических, экономических и культурных процессах российской урбанизации XIV–XXI веков: Материалы Одиннадцатой междунар. науч. конференции РАИЖИ и ИЭА РАН, 4–7 октября 2018 г., Нижний Новгород: В 2 т. / Отв. ред. Н. Л. Пушкарева, Н. А. Гронская, Н. К. Радина. М., 2018. Т. 1. С. 173–176.

367

Долгорукая Н. Своеручные записки княгини Натальи Борисовны Долгорукой. С. 273–274.

368

Екатерина II. Записки императрицы Екатерины II. С. 124.

369

Екатерина II. Собственноручные записки императрицы Екатерины II // Сочинения Екатерины II / Сост., вступ. ст. О. Н. Михайлова. М.: Сов. Россия, 1990. С. 139.

370

Кервасдуэ А. де. Девочка. Девушка. Женщина / Пер. с фр. И. Ю. Крупичевой. М., 2000. С. 272.

371

Белик А. А. Культурология. С. 151.

372

Екатерина II. Собственноручные записки императрицы Екатерины II. С. 139.

373

Там же; Письмо Н. О. Пушкиной к О. С. Павлищевой от 9 марта 1834 г. // Мир Пушкина. Т. 1. С. 212.

374

Напротив, по свидетельству мемуаристки, великая княгиня Мария Александровна, супруга великого князя Александра Николаевича, уже после появления у нее субъективных ощущений первой беременности «стала чаще оставаться дома» (Яковлева А. Воспоминания бывшей камер-юнгферы императрицы Марии Александровны. С. 303).

375

Письмо М. А. Волковой к В. А. Ланской от 11 апреля 1812 г. // Письма 1812 года М. А. Волковой к В. А. Ланской. С. 278.

376

Письмо М. А. Волковой к В. А. Ланской от 29 апреля 1812 г. // Там же.

377

Екатерина II. Записки императрицы Екатерины II. С. 62.

378

Волконская М. Н. Записки М. Н. Волконской. С. 16.

379

См., напр.: «Ей решительно было невозможно пуститься в этот путь со мною по причине ее беременности, приближавшейся уже к концу; дорога же была, по позднему времени года, почти невозможная к проезду» (Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни / Подгот. текста и примеч. К. Г. Боленко, Е. Э. Ляминой и Т. Ф. Нешумовой. Вступ. ст. К. Г. Боленко и Е. Э. Ляминой. М.: Новое литературное обозрение, 1998. С. 175).

380

Дашкова Е. Р. Записки 1743–1810. С. 10.

381

Керн А. П. Дневник для отдохновения. С. 295.

382

Головина В. Н. Мемуары. С. 106.

383

Кюстин А. де. Россия в 1839 году: В 2 т. / Пер. с фр. под ред. В. Мильчиной; ст. В. Мильчиной; коммент. В. Мильчиной и А. Осповата. Т. I / Пер. В. Мильчиной и И. Стаф. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1996. С. 89.

384

Письмо Е. В. Безобразовой к А. В. Кафтыревой от 30 мая 1827 г. // ГАТО. Ф. 1233. Оп. 1. Д. 2. Л. 21 об.

385

Там же. Л. 21.

386

Там же.

387

Там же. Л. 21 об.

388

Там же. Л. 22.

389

В подтверждение того, что под «семейством» имелись в виду именно дети см., напр.: «Мое семейство умножается, растет, шумит около меня» (Письмо А. С. Пушкина к П. В. Нащокину от 10 января 1836 г. // Пушкин А. С. Собр. соч. Т. 10. С. 249).

390

Письмо Е. В. Безобразовой к А. В. Кафтыревой от 30 мая 1827 г. // ГАТО. Ф. 1233. Оп. 1. Д. 2. Л. 21 об.

391

Керн А. П. Дневник для отдохновения. С. 295.

392

Письмо П. В. Нащокина к А. С. Пушкину от конца апреля 1834 г. // Друзья Пушкина. Т. II. С. 347.

393

Дашкова Е. Р. Записки 1743–1810. С. 10–11.

394

Яковлева А. Воспоминания бывшей камер-юнгферы императрицы Марии Александровны // ИВ. 1888. Т. 31. Цит. по: Русские императоры, немецкие принцессы. Династические связи, человеческие судьбы / Ред. – сост. А. Данилова. М.: Изографус, ЭКСМО-Пресс, 2002. С. 303.

395

«Вскоре сильная болезнь свалила меня в постель. Я получил сильный ревматизм. ‹…› У меня отнялись ноги. Анна Федоровна (жена. – А. Б.), несмотря на свою четвертую беременность, ходила за мной, как за ребенком» (Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни. С. 353).

396

«Так и уехал Владимир Алексеевич в полк, поручив жену бабушке. Взять же ее с собой он не решился, ибо она была в тягости и очень слаба здоровьем» (Сабанеева Е. А. Воспоминание о былом. 1770–1828 гг. // История жизни благородной женщины / Сост., вступ. ст., примеч. В. М. Боковой. М.: Новое литературное обозрение, 1996. С. 369).

«Посылаю тебе письмо от Прасковьи Юрьевны и советую тебе отвечать ей по первой почте, что ты получила ее письмо уже в Ярославле, и что если я тебя туда, а не к ним отправил, так это от того, что в этом городе можно найти более помощи в родах, чем в другом» (Письмо П. А. Вяземского к жене от 21 августа 1812 г. // Любовь в письмах великих влюбленных: Сб. / Сост. Д. Сажневой. Ростов-н/Д., 2000. С. 128). Та же «объектность» женщины сохранялась и в мужском дискурсе о родильнице: «Летом, после родов жены, отправляю ее в калужскую деревню к сестрам…» (Письмо А. С. Пушкина к П. В. Нащокину от около 25 февраля 1833 г. // Друзья Пушкина. Т. II. С. 344).

«Ввиду же появления на свет первого ребенка он нанял в Калуге очень покойный и большой дом купчихи Хохловой, перевез туда мою матушку…» (Сабанеева Е. А. Воспоминание о былом. С. 353).

«Наконец, он мне объявил, что обещал моему отцу отвезти меня к нему в деревню на время родов, – и вот мы отправились. Он меня сдал на попечение моей матери и немедленно уехал…» (Волконская М. Н. Записки М. Н. Волконской. С. 16).

397

Головина В. Н. Мемуары. С. 23.

398

Там же. С. 24.

399

Дашкова Е. Р. Записки 1743–1810. С. 10.

400

Письмо М. А. Волковой к В. А. Ланской от 24 июня 1812 г. // Письма 1812 года М. А. Волковой к В. А. Ланской. С. 282–283.

401

Письмо П. П. Коновницына к жене А. И. Коновницыной от 27 августа 1812 г. // К чести России. Ч. I.

402

Письмо П. А. Вяземского к жене от 24 августа 1812 г. // Любовь в письмах великих влюбленных. С. 128.

403

Письмо П. А. Вяземского к жене от 30 августа 1812 г. // Там же. С. 129.

404

Волконская М. Н. Записки М. Н. Волконской. С. 17.

405

См., напр.: Савкина И. Л. «Пишу себя…»: Автодокументальные женские тексты в русской литературе первой половины XIX века. Tampere, 2001. С. 95–103.

406

См.: Павлова С. Н. Гонка за счастьем: Роман. М., 2004. С. 344–346.

407

Скалон С. В. Воспоминания // Русские мемуары. Избранные страницы. 1800–1825 гг. / Сост., вступ. ст. и примеч. И. И. Подольской; биогр. очерки В. В. Кунина и И. И. Подольской. М.: Правда, 1989. С. 350.

408

Письмо А. Г. Муравьевой к С. Г. Чернышевой от 2 января 1826 г. Цит. по: [URL: http://decemb.hobby.ru/index.shtml?memory/mur_let; дата обращения: 16.10.2021].

409

См.: Савкина И. Л. «Пишу себя…» С. 95–103.

410

Анненкова П. Е. Цит. по: [URL: http://decemb.hobby.ru/index.shtml?memory/ annenk; дата обращения: 16.02.2022.

411

Письмо А. Г. Муравьевой к Е. П. Чернышевой от 4 февраля 1827 г. Цит. по: [URL: http://decemb.hobby.ru/index.shtml?memory/mur_let; дата обращения: 16.10.2021].

412

Письмо Н. О. Пушкиной к О. С. Павлищевой от 8 мая 1833 г. // Мир Пушкина. Т. 1. № 55. С. 151.

413

Письмо Е. В. Безобразовой к А. В. Кафтыревой от 30 мая 1827 г. // ГАТО. Ф. 1233. Оп. 1. Д. 2. Л. 21 об. – 22.

414

Белова А. В. Невынашивание беременности у дворянок // Частное и общественное в повседневной жизни населения России: история и современность: Материалы междунар. науч. конф.: В 2 т. / Отв. ред. В. А. Веременко. СПб., 2018. Т. 2. С. 26–30.

415

«Я отправилась из Петербурга с кое-какими легкими признаками беременности. Мы ехали очень быстро и днем и ночью; на последней станции эти признаки исчезли при сильных резях. Приехав в Москву и увидев, какой оборот приняли дела, я догадывалась, что могла легко иметь выкидыш» (Екатерина II. Собственноручные записки императрицы Екатерины II. С. 134).

416

Там же. С. 139.

417

«На Святой неделе великий князь поехал кататься с кавалерами нашего двора верхом. …я оставалась дома, потому что меня боялись выпускать ввиду моего положения и ввиду того, что у меня было уже два выкидыша…» (Там же. С. 149).

418

Письмо Н. О. Пушкиной к О. С. Павлищевой от 9 марта 1834 г. // Мир Пушкина. Т. 1. С. 212.

419

Письмо А. С. Пушкина к Н. Н. Пушкиной от 19 апреля 1834 г. // Пушкин А. С. Собр. соч. Т. 10. С. 159.

420

См.: Трча С. Мы ждем ребенка. С. 44.

421

Екатерина II. Собственноручные записки императрицы Екатерины II. С. 139.

422

Письмо Н. О. Пушкиной к О. С. Павлищевой от 9 марта 1834 г. // Мир Пушкина. Т. 1. С. 212.

423

Письмо А. С. Пушкина к П. В. Нащокину от между 23 и 30 марта 1834 г. // Пушкин А. С. Собр. соч. Т. 10. С. 154.

424

Письмо Н. О. Пушкиной к О. С. Павлищевой от 9 марта 1834 г. // Мир Пушкина. Т. 1. С. 212.

425

Письмо С. Л. Пушкина к О. С. Павлищевой от 9 марта 1834 г. // Мир Пушкина. Т. 1. № 81. С. 213.

426

Письмо П. В. Завадовского к С. Р. Воронцову от 28 июля 1794 г. // Архив князя Воронцова. М., 1877. Кн. 12. С. 120–121. Цит. по: Бекасова А. В. Семья, родство и покровительство в России XVIII века: «домовое подданство» графа П. А. Румянцева: Дис. … канд. ист. наук. СПб., 2006. С. 12.

427

Головина В. Н. Мемуары. С. 106.

428

Белова А. В. Роды у российских дворянок в XVIII – середине XIX в. // Материнство и отцовство сквозь призму времени и культур: Материалы Девятой междунар. науч. конф. РАИЖИ и ИЭА РАН, 13–16 октября 2016 г., Смоленск: В 2 т. / Отв. ред. Н. Л. Пушкарева, Н. А. Мицюк. Смоленск; М., 2016. Т. 1. С. 201–205.

429

См. также у Загряжского: «Жена была беременна, дожидалась родить, но полагала еще не скоро»; «Жена была беременна. Ей не хотелось ехать в Москву… Она… откладывала, уверяя меня, что она еще в феврале ждет своего разрешения» (Загряжский М. П. Записки (1770–1811). С. 157, 165).

430

Письмо М. А. Волковой к В. А. Ланской от 29 апреля 1812 г. // Письма 1812 года М. А. Волковой к В. А. Ланской. С. 279; Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 8.

431

Письмо М. А. Волковой к В. А. Ланской от 29 апреля 1812 г. // Письма 1812 года М. А. Волковой к В. А. Ланской. С. 279.

432

Письмо М. А. Волковой к В. А. Ланской от 18 мая 1812 г. // Там же. С. 280.

433

«Появления моего на свет Божий вовсе не ожидали так скоро, как оно совершилось. Это могло произойти или потому, что ошиблись в счете (что всего вероятнее), или потому, что я действительно поторопился (как и всегда во всем при своем юрком характере), то есть был несколько недоношен…» (Достоевский А. М. Из «Воспоминаний» // Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников: В 2 т. / Редкол.: В. Вацуро, Н. Гей, Г. Елизаветина и др.; вступ. ст., сост. и коммент. К. Тюнькина; подгот. текста К. Тюнькина и М. Тюнькиной. М.: Худ. лит., 1990. С. 29–30).

434

Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 8.

435

Достоевский А. М. Из «Воспоминаний» // Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников: В 2 т. / Редкол.: В. Вацуро, Н. Гей, Г. Елизаветина и др.; вступ. ст., сост. и коммент. К. Тюнькина; подгот. текста К. Тюнькина и М. Тюнькиной. М.: Худ. лит., 1990. Т. 1. С. 30.

436

См., напр.: Дашкова Е. Р. Записки 1743–1810. С. 11–13; Керн А. П. Из воспоминаний о моем детстве. С. 339; Волконская М. Н. Записки М. Н. Волконской. С. 16–17; Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 8 и др.

437

ЦИАМ. Ф. 108. Московский Воспитательный дом. Оп. 1. Д. 21; Ф. 127. Московское присутствие Опекунского совета учреждений императрицы Марии. Оп. 3. Д. 125; Ковригина В. А., Сысоева Е. К., Шанский Д. Н. Медицина и здравоохранение // Очерки русской культуры XVIII века / Под ред. Б. А. Рыбакова. М., 1988. Ч. 3: Наука. Общественная мысль. С. 55.

438

Ломоносов М. В. О сохранении и размножении российского народа. Письмо к И. И. Шувалову от 1 ноября 1761 г. // Ломоносов М. В. Сочинения / Сост., предисл. и примеч. Е. Н. Лебедева. М.: Современник, 1987. С. 257.

439

См.: Цатурова М. К. Русское семейное право XVI–XVIII вв. М., 1991. С. 30.

440

Письмо А. С. Пушкина к П. А. Вяземскому от конца апреля – начала мая 1826 г. // Пушкин А. С. Собр. соч. Т. 9. С. 216–217.

441

Ковригина В. А., Сысоева Е. К., Шанский Д. Н. Медицина и здравоохранение // Очерки русской культуры XVIII века. С. 55.

442

В русском языке XVIII–XIX веков не различали рожениц и родильниц, называя и тех, кто рожает, и тех, кто уже родил, одним и тем же словом «родильницы».

443

ЦИАМ. Ф. 127. Оп. 3. Д. 2. Л. 3.

444

Там же.

445

Ломоносов М. В. О сохранении и размножении российского народа. С. 257.

446

Там же.

447

Родильный дом, акушерская клиника (фр.).

448

Герцен А. И. Скуки ради // Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. / Ред. колл.: В. П. Волгин (гл. ред.) и др. М., 1960. Т. XX: Произведения 1867–1869 годов. Дневниковые записи. Кн. 1: Публицистические и художественные произведения 1867–1868 годов / Ред. З. В. Смирнова, И. Г. Птушкина. С. 466.

449

Там же. С. 468 (курсив автора).

450

Это же касалось родов, завершавших добрачную беременность (Екатерина II. Записки императрицы Екатерины II // Россия XVIII столетия в изданиях Вольной русской типографии А. И. Герцена и Н. П. Огарева. Записки императрицы Екатерины II. Репринтное воспроизведение / Отв. ред. Е. Л. Рудницкая. М.: Наука, 1990. С. 67–69).

451

Рондо. Письма дамы, прожившей несколько лет в России. С. 244.

452

Там же.

453

Там же.

454

Смирная Е.‐А. В. Данила Яковлевич Земской. Один из птенцов Петра Великого / Сообщ. П. В. Лобанов // РС. 1883. Т. 40. № 10. С. 67–68.

455

Дашкова Е. Р. Записки 1743–1810. С. 13; Керн А. П. Из воспоминаний о моем детстве. С. 340; Достоевский А. М. Из «Воспоминаний». С. 67; «…ее уже очень начало мучить. Она уже легла в постель…» (Загряжский М. П. Записки (1770–1811). С. 165) и др.

456

Мотив противопоставления формализованного светского общения («пустая наружность, окруженная внешнею приятностью») интимному «дружеству» («сладчайшее упоение чувствам»), «частного» – «публичному», или «тишины уединения» – «светской… шумной жизни» звучит в прозе русских писательниц конца XVIII века. См., напр.: Масалова Е. Чувство уединения // Мы благодарны любезной сочинительнице…: Проза и переводы русских писательниц конца XVIII века / Сост. Ф. Гёпферт и М. Файнштейн. Fichtenwalde, 1999. С. 45–46. По мнению литературоведов-мужчин, подобные настроения провоцировались «чтением Руссо и собственными разочарованиями светом». См.: Гёпферт Ф., Файнштейн М. О прозе русских писательниц в 1760–1790‐е годы // Там же. С. 192.

457

Керн А. П. Из воспоминаний о моем детстве. С. 339; Волконская М. Н. Записки М. Н. Волконской. С. 16–17; Загряжский М. П. Записки (1770–1811). С. 153.

458

Дашкова Е. Р. Записки 1743–1810. С. 11–13; Сабанеева Е. А. Воспоминание о былом. 1770–1828 гг. С. 369 и др.

459

«Жена была беременна, хотела родить у матери. В начале декабря поехали к теще. В феврале благополучно произвела на свет сына Ивана» (Загряжский М. П. Записки (1770–1811). С. 153).

460

«Графиня Шувалова была в городе около своей дочери, которая рожала» (Головина В. Мемуары // Тайны царского двора (из записок фрейлин): Сб. / Сост. И. В. Еремина. М.: Знание, 1997. С. 29).

461

Дашкова Е. Р. Записки княгини Е. Р. Дашковой. С. 17.

462

Волконская М. Н. Записки М. Н. Волконской. С. 17; Головина В. Н. Мемуары. С. 24; Дурова Н. А. Кавалерист-девица. С. 26; Яковлева А. Воспоминания бывшей камер-юнгферы императрицы Марии Александровны. С. 304. Например, в первой половине XIX в. в Твери практиковал «медик-акушер» Никанор Герасимович Марков (ГАТО. Ф. 1022. Оп. 1. Д. 2. Л. 2), в Москве – «акушер Даненберг» (Загряжский М. П. Записки (1770–1811). С. 165), «гинеколог и акушер» Гавриил Лукьянович Малахов (Достоевский А. М. Из «Воспоминаний». С. 30) и «доктор-акушер и вообще гинеколог» Дмитрий Иванович Ставровский (Там же. С. 57).

463

Дашкова Е. Р. Записки 1743–1810. С. 13.

464

Письмо В. А. Дьяковой к Н. Н. Дьякову от 23 ноября 1844/1845 (?) г. // ГАТО. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 44. Л. 1–1 об.

465

Головина В. Н. Мемуары. С. 106.

466

См.: Баранов Д. А. Родинный обряд: время, пространство, движение // Родины, дети, повитухи. С. 18; Кабакова Г. И. Отец и повитуха в родильной обрядности Полесья // Родины, дети, повитухи. С. 113.

467

Власкина Т. Ю. Мифологический текст родин // Родины, дети, повитухи. С. 67–69.

468

«Я родилась под зеленым штофным балдахином с белыми и зелеными страусовыми перьями по углам…» (Керн А. П. Из воспоминаний о моем детстве. 1987. С. 340).

469

Баранов Д. А. Родинный обряд: время, пространство, движение // Родины, дети, повитухи. С. 19.

470

Державин Г. Р. На смерть Катерины Яковлевны, 1794 году июля 15 дня приключившуюся // Державин Г. Р. Стихотворения / Вступ. ст., сост. и примеч. В. А. Приходько. Петрозаводск, 1984. С. 112.

471

Волконская М. Н. Записки М. Н. Волконской. С. 16–17.

472

Пушкин А. С. Начало автобиографии // Ваш Пушкин: Собр. соч. в 1 т.: Стихотворения, сказки, поэмы, драматические произведения, проза, рисунки, автографы. М., 1999. С. 26.

473

Белова А. В. Экстремальные роды в повседневной жизни российских дворянок XVIII – середины XIX века // Экстремальное в повседневной жизни населения России: история и современность (к 100-летию русской революции 1917 г.): Материалы междунар. науч. конф., 16–18 марта 2017 г. / Отв. ред. В. А. Веременко. СПб., 2017. С. 324–329.

474

Там же. С. 27.

475

Власкина Т. Ю. Мифологический текст родин // Родины, дети, повитухи. С. 67.

476

До сих пор на «школе будущих матерей» беременным женщинам советуют, отправляясь в роддом, снимать украшения, в частности серьги.

477

Быков П. В. Силуэты далекого прошлого // Григорович Д. В. Повести и рассказы. Воспоминания современников / Сост., вступ. ст. и примеч. А. А. Макарова. М., 1990. С. 421.

478

Там же.

479

«…она (Анна Керн. – А. Б.) осталась в Петерб[урге] на время родов, а затем собирается приехать сюда (в имение Малинники Тверской губернии. – А. Б.)». (Письмо А. Н. Вульф к А. С. Пушкину от 2 июня 1826 г. // Гроссман Л. П. Письма женщин к Пушкину. Подольск, 1994. С. 49). Речь идет о рождении у Анны Петровны Керн третьей дочери Ольги (1826), когда она, оставив мужа, жила с отцом и сестрой в столице, где в Смольном институте воспитывались две ее старшие дочери, Екатерина (1818) и Анна (1821).

480

«…рожать я, может быть, поеду в Берново к тетушке Анне Ивановне…» (Керн А. П. Дневник для отдохновения. С. 248).

481

«В начале июля отправились в Мо[с]кву, остановились на Остоженке. Жена была беременна, дожидалась родить… Это последовало 31‐го июля 1805 года. Когда она оправилась, опять поехали в Танбовскую деревню»; «На другой год али на третий после сего мы опять поехали в Москву по поводу жениных родин, которая 1807‐го года сентября 29 и произвела на свет дочь Катерину. Скоро она оправилась, кончили визиты и поспешили в Танбов»; «На зиму поехали в Москву, и родилась у нас дочь Марья. По последнему пути возвратились в Танбовское село» (Загряжский М. П. Записки (1770–1811). С. 157, 160, 162).

482

Ср., напр.: «По причине болезни матушки, батюшка поехал с нею, с сестрою и большими братьями в Москву…» (Там же. С. 84); «Я занемог спазмами, был отчаянно [болен]. Доктора танбовские четверо всякой день приезжали и наконец положили, что у меня каменная болезнь, чтоб ехать в Москву. ‹…› По приезде в Москву, взяли доктора Якова Павловича Маера, которой начал лечить от спазмов и в три месяца хотя не совсем вылечил, но облегчил мою болезнь» (Там же. С. 161); «Возвратясь (в город Старицу. – А. Б.) из Москвы где я находился для лечения болезни моей состоящей в воспалениях то на лице, то на носе; теперь чувствую себя лучше…» (Письмо А. А. Кафтырева к А. В. Кафтыревой от 22 февраля 1834 г. // ГАТО. Ф. 1233. Оп. 1. Д. 2. Л. 14).

483

Загряжский М. П. Записки (1770–1811). С. 165.

484

Сабанеева Е. А. Воспоминание о былом. 1770–1828 гг. С. 353.

485

Дашкова Е. Р. Записки 1743–1810. С. 11–13; Письмо М. А. Волковой к В. А. Ланской от 6 мая 1812 г. // Письма 1812 года М. А. Волковой к В. А. Ланской. С. 279.

486

Волконская М. Н. Записки М. Н. Волконской. С. 16.

487

Достоевский А. М. Из «Воспоминаний». С. 30; Загряжский М. П. Записки (1770–1811). С. 165.

488

«Все наши дамы беременны. Нынешнее лето акушерки заработают много денег» (Письмо М. А. Волковой к В. А. Ланской от 6 мая 1812 г. // Волкова М. А. Письма 1812 года М. А. Волковой к В. А. Ланской // Записки очевидца: Воспоминания, дневники, письма / Ред. – сост. М. И. Вострышев; коммент. А. В. Храбровицкого. М.: Современник, 1989. С. 279).

489

ЦИАМ. Ф. 127. Оп. 3. Д. 2. Л. 1–3; Д. 4. Л. 1–4; Ковригина В. А., Сысоева Е. К., Шанский Д. Н. Медицина и здравоохранение // Очерки русской культуры XVIII века. С. 55.

490

Дашкова Е. Р. Записки 1743–1810. С. 12.

491

ЦИАМ. Ф. 127. Оп. 3. Д. 4. Л. 2.

492

Там же. Л. 3.

493

Там же. Л. 2 об.

494

Там же. Л. 3.

495

Там же.

496

Там же. Л. 2 об.

497

Там же. Л. 1.

498

Там же. Л. 2.

499

Там же. Л. 2 об.

500

Там же. Л. 1, 2 об.

501

Там же. Л. 3.

502

Волконская М. Н. Записки М. Н. Волконской. С. 16.

503

Екатерина II. Записки императрицы Екатерины II. С. 93.

504

Головина В. Н. Мемуары. С. 23–24.

505

Эйзенберг А., Муркофф Х., Хатавей С. В ожидании ребенка. С. 426.

506

ЦИАМ. Ф. 127. Оп. 3. Д. 2. Л. 3 об.

507

Ломоносов М. В. О сохранении и размножении российского народа. С. 258.

508

См.: Ковригина В. А., Сысоева Е. К., Шанский Д. Н. Медицина и здравоохранение // Очерки русской культуры XVIII века. С. 83.

509

Дурова Н. А. Кавалерист-девица. С. 26.

510

Ковригина В. А., Сысоева Е. К., Шанский Д. Н. Медицина и здравоохранение // Очерки русской культуры XVIII века. С. 78.

511

Березина Е. Я. Жизнь моей матери, или Судьбы провидения // ИВ. 1894. Т. 58. № 12. С. 685.

512

См.: Дворянские роды Российской империи. Т. 2. С. 213.

513

См.: Бокова В. М. Примечания. Е. А. Сабанеева. Воспоминание о былом. Сноска 23 // История жизни благородной женщины / Сост., вступ. ст., примеч. В. М. Боковой. М., 1996. С. 451.

514

Березина Е. Я. Жизнь моей матери, или Судьбы провидения // ИВ. 1894. Т. 58. № 12. С. 685.

515

См., напр.: «Я собралась с силами и с самым спокойным видом вернулась к княгине-матери и объявила, что болей у меня нет и что я приняла желудочные колики за родовые схватки и что, по всей вероятности, роды будут продолжаться не менее двадцати часов, как и в первый раз; вследствие чего я и попросила их удалиться к себе, обещая, что, когда настанут настоящие боли, я позволю себе обеспокоить их и пригласить к себе» (Дашкова Е. Р. Записки 1743–1810. С. 12). Как синонимы «родовых схваток» мемуаристки употребляли понятия «родовые боли», «боли», «мучить».

516

Белова А. В. Организация родов и родовспоможения в дворянской среде России XVIII – середины XIX века // Вестник Тверского государственного университета. Серия: История. 2014. № 2. Вып. 14. С. 29–48.

517

Белова А. В. Послеродовой период как элемент родильного обряда в российской дворянской культуре XVIII – середины XIX в. // Вестник Тверского гос. ун-та. Серия: История. 2014. № 3. Вып. 24. С. 69–88.

518

«Мне рассказывали, что при моем рождении тетка Анна Ивановна принесла мне розу, на которую я устремил глаза… первым приветствием мне была роза…» (Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни. С. 35).

519

«Aléxandrine est heureusement accouchée d’ une fille…», т. е. «Александрин счастливо родила дочь» (пер. с фр. мой. – А. Б.) (Письмо В. А. Дьяковой к Н. Н. Дьякову от 23 ноября 1844/1845 (?) г. // ГАТО. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 44. Л. 1–1 об.).

520

«Приятное письмо твое от 8. маиа я имел удовольствие получить, закоторое сердечно благодарю» (Письмо брата к сестре Марье Михайловне от 18 июня 1813 г. // ГАТО. Ф. 1022. Оп. 1. Д. 38. Л. 1); «…узнав из приятнаго писма Вашего что Вы обрадованы рождением племянника…» (Письмо П. Юшкова к В. Л. Манзей от 17 мая 1820 г. // ГАТО. Ф. 1016. Оп. 1. Д. 45. Л. 66).

521

«Я весьма порадовался, что милой Любушке даровал Бог сына дай Бог чтоб она была здорова. Я к ней буду писать» (Письмо брата к сестре Марье Михайловне от 18 июня 1813 г. // ГАТО. Ф. 1022. Оп. 1. Д. 38. Л. 1 об.); «Сие начинаю принесением Вам усерднейшаго моего поздравления, узнав из приятнаго писма Вашего что Вы обрадованы рождением племянника, а Брата Николая Логгиновича и Софью Сергеевну с первенцом. Желаю Вам всем совершеннаго здоровья» (Письмо П. Юшкова к В. Л. Манзей от 17 мая 1820 г. // ГАТО. Ф. 1016. Оп. 1. Д. 45. Л. 66); «Любезная сестрица Вера Логиновна. Приимите мое поздравление с новорожденным племянником. Также и Любезнаго Братца Николая Логиновича прошу от меня поздравить» (Письмо М. Юшковой к В. Л. Манзей от 17 мая 1820 г. // ГАТО. Ф. 1016. Оп. 1. Д. 45. Л. 67); «С особенным удовольствием узнал я о приумножении круга ваших родных с тем искренно вас поздравляю» (Письмо А. А. Кафтырева к А. В. Кафтыревой от 7 декабря 1833 г. // ГАТО. Ф. 1233. Оп. 1. Д. 2. Л. 17 об.); «Поздравляю тебя с дочкою Катериной Павловной; желаю роженице здоровья (Ты не пишешь, когда она родила)». (Письмо А. С. Пушкина к П. В. Нащокину от начала января 1835 г. // Друзья Пушкина. Т. II. С. 349).

522

Письмо М. М. Щербатова к Д. М. Щербатову от 18 января 1787 г. // ПМ XVIII. № 102. С. 78. (Оригинал: РГАДА. Ф. 1289. Оп. 1. Д. 517. Л. 140.)

523

«В последнем письме вы спрашивали, скоро ли родит Ольга? 8/20 октября она разрешилась сыном Львом благополучно: не пишет сама к вам потому, что глаза у нее еще очень слабы» (Письмо Н. И. Павлищева к А. С. Пушкину от 25 октября 1834 г. // Друзья Пушкина. Т. I. С. 58).

524

«О моем рождении, грустном происшествии, запрещено было разглашать» (Ржевская Г. И. Памятные записки // Институтки: Воспоминания воспитанниц институтов благородных девиц. С. 35).

525

Разновидность такого обычая сохранилась даже в современной городской культуре: если знакомые семьи или соседи – не родственники – заходят посмотреть на грудного ребенка, то оставляют взамен что-то, имеющее чисто символическую ценность, например полотенце или кусок мыла. «Банная» коннотация этих «подарков», возможно, коррелирует с обычаем «размывания рук» после родов.

526

Керн А. П. Из воспоминаний о моем детстве. С. 340.

527

Белова А. В. Обычай послеродового проведывания в репродуктивной культуре российского дворянства в XVIII – середине XIX века // Сила слабых: гендерные аспекты взаимопомощи и лидерства в прошлом и настоящем: Материалы Десятой междунар. науч. конф. РАИЖИ и ИЭА РАН, 7–10 сентября 2017 г., Архангельск: В 3 т. / Отв. ред. Н. Л. Пушкарева, Т. И. Трошина. М., 2017. Т. 2. С. 245–248.

528

Рондо. Письма дамы, прожившей несколько лет в России. С. 213.

529

Письмо А. С. Пушкина к П. В. Нащокину от 27 мая 1836 г. // Друзья Пушкина. Т. II. С. 350.

530

Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 9.

531

См.: Байбурин А. К. Ритуал в традиционной культуре. С. 96–97.

532

Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях / Авт. очерка и коммент. Б. Г. Литвак; под общ. ред. Н. И. Павленко. М., 1992. С. 247.

533

Письмо Н. И. Павлищева к А. С. Пушкину от 25 октября 1834 г. // Друзья Пушкина. Т. I. С. 58.

534

Ржевская Г. И. Памятные записки. С. 59.

535

«Жена была беременна, хотела родить у матери. В начале декабря поехали к теще. В феврале благополучно произвела на свет сына Ивана. Прожили долго» (Загряжский М. П. Записки (1770–1811). С. 153).

536

Дашкова Е. Р. Записки 1743–1810. С. 14.

537

Рондо. Письма дамы, прожившей несколько лет в России. С. 213.

538

«…ночью, когда мой муж спал, я писала ему еще с тем, чтобы он утром, просыпаясь, мог получить письмо от меня из рук нашего услужливого Меркурия. …а у меня от постоянных слез и писания по вечерам стали болеть глаза. ‹…› Мой Меркурий, очевидно опасаясь за мои глаза, на третий день выдал меня свекрови, которая побранила меня и даже погрозила, но уже значительно смягчившись, отнять у меня перо и бумагу» (Дашкова Е. Р. Записки 1743–1810. С. 14).

539

Письмо Софии Монье к графу Габриэлю Мирабо от 1778 г. // Любовь в письмах великих влюбленных. С. 42.

540

Письмо графа Габриэля Мирабо к Софии Монье от 9 января 1778 г. // Там же. С. 47.

541

Письмо Н. И. Павлищева к А. С. Пушкину от 25 октября 1834 г. // Друзья Пушкина. Т. I. С. 58.

542

Смирнова-Россет А. О. Воспоминания. II. Баденский роман. С. 129.

543

Дашкова Е. Р. Записки 1743–1810. С. 65.

544

Там же. С. 70.

545

Там же. С. 71.

546

Там же. С. 70.

547

Волконская М. Н. Записки М. Н. Волконской. С. 19 (курсив автора).

548

«Мы остались трое: аку[шер], бабушка и я. Ей (жене. – А. Б.) часто стали делаться обмороки. Хотя акушер с бабушкой нас утешали, обнадеживая благополучными родами, но я видел их самих в крайнем беспокойстве. Приступили к своему делу. Я не мог уже тут быть, ходил по другой комнате, но более стоял у дверей. Слышу крик ребенка, с радостию вхожу, поздравляю жену; они меня. Она также обрадовалась, но говорит слабым голосом, что она чувствует что-то необыкновенное. Не более как чрез полчаса у ней стали померкать глаза. Взяла меня за руку, пожала очень слабо и говорит: „Жаль только, мой друг, тебя и детей, а в прочем я покойна“. – Слова ее меня поразили! Поцеловал, и чтоб не усилить ее робости, говорил, что в голову вошло к ее утешению. Отвечала: „Друг мой, я чувствую“. – Перекрестилась, закрыла глаза… Я не помню, как отошел от нее. Акушер сам был уже не свой, то брал за пульс, то с жалостным и робким видом смотрел на нее. Наконец, взяв зеркало, приложил к лицу, подержав минут пять, обернулся ко мне, говорит: „Все кончено…“» (Загряжский М. П. Записки (1770–1811). С. 165–166).

«Через восемь или десять дней после смерти Императора Павла было получено извещение о смерти эрцгерцогини (Великой Княгини Александры) во время родов» (Головина В. Мемуары // Тайны царского двора (из записок фрейлин): Сборник / Сост. И. В. Еремина. М.: Знание, 1997. С. 90).

549

Ее портрет см.: Молинари А. Княгиня Екатерина Андреевна Щербатова. 1809 // Русские акварельные портреты (1825–1855) / Под ред. Э. Дюкана; предисл. и коммент. М. Барюша; введ. И. М. Сахаровой. Париж, 1994. С. 113.

550

Там же. С. 112.

551

Ее портрет см.: Гау В. И. Великая княгиня Александра Николаевна. 1840 // Там же. С. 71.

552

Там же. С. 70.

553

См.: Черейский Л. А. Пушкин и Тверской край: Документальные очерки. Калинин, 1985. С. 30.

554

Письмо А. И. Мацкевичевой к А. В. Кафтыревой от 22 марта 1836 г. // ГАТО. Ф. 1233. Оп. 1. Д. 2. Л. 37.

555

Письмо А. Т. Редзикова к А. В. Кафтыревой от 22 марта 1836 г. // Там же. Л. 38.

556

ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Д. 1586.

557

«У ней была дочь Варвара Кирилловна, она скоро скончалась после родов» (Смирная Е.‐А. В. Данила Яковлевич Земской. Один из птенцов Петра Великого / Сообщ. П. В. Лобанов // РС. 1883. Т. 40. № 10. С. 73); «…соседка наша Соковнина при смерти вследствие родов» (Письмо М. А. Волковой к В. А. Ланской от 18 мая 1812 г. // Волкова М. А. Письма 1812 года М. А. Волковой к В. А. Ланской. С. 280).

558

Вяземский П. А. Московское семейство старого быта. С. 315.

559

Ломоносов М. В. О сохранении и размножении российского народа. С. 254.

560

«Здоровье Евпраксии недурно для ее состояния…» (Письмо П. А. Осиповой к А. С. Пушкину от 25 января 1832 г. // Гроссман Л. П. Письма женщин к Пушкину. С. 69).

561

«Мы услыхали здесь о беременности вашей дочери. Дай Бог, чтобы все кончилось благополучно и чтобы здоровье ее совершенно поправилось» (Письмо А. С. Пушкина к П. А. Осиповой от января 1832 г. // Там же. С. 68).

562

Письмо А. Н. Вульф к А. С. Пушкину от 2 июня 1826 г. // Гроссман Л. П. Письма женщин к Пушкину. С. 49.

563

Письмо А. С. Пушкина к П. А. Осиповой от января 1832 г. // Там же. С. 68.

564

Капнист-Скалон С. В. Воспоминания С. 283; Ржевская Г. И. Памятные записки. С. 35–36.

565

Письмо царицы Прасковьи к кн. Меншикову от 10 ноября 1716 г. // Семевский М. И. Царица Прасковья. Приложения: I. № X. С. 223–224.

566

Байбурин А. К. Ритуал в традиционной культуре. С. 53–54.

567

Державин Г. Р. Записки. М.: Мысль, 2000. С. 9.

568

Там же.

569

Бок М. П. П. А. Столыпин: Воспоминания о моем отце. М.: Современник, 1992. С. 28.

570

Белова А. В. Период грудного вскармливания как элемент дворянского родильного обряда в XVIII – середине XIX в. // Смоленский медицинский альманах. 2016. № 4. С. 129–137.

571

«В 1722 году случилось ему (отцу. – А. Б.) ехать от свойственников своих с моею матерью, при коей и я находился в младенчестве у грудей матери» (Данилов М. В. Записки Михаила Васильевича Данилова, артиллерии майора, написанные им в 1771 году (1722–1762) // Безвременье и временщики: Воспоминания об «эпохе дворцовых переворотов» (1720–1760‐е годы) / Под ред. Е. Анисимова. Л.: Худ. лит., 1991. С. 293).

572

Там же. С. 294.

573

Керн А. П. Из воспоминаний о моем детстве. С. 340.

574

Там же. С. 342.

575

Карамзин Н. М. Рыцарь нашего времени // Русская литература XVIII века. II / Сост., коммент. А. Р. Курилкина, М. Л. Майофис; предисл. А. Л. Зорина. М., 2004. С. 246.

576

Дурова Н. А. Кавалерист-девица. С. 26–27.

577

Бреннер Ж. Моя история современной французской литературы. М., 1994. С. 101.

578

Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни. С. 38. Это ставшее популярным в России русское издание вышло в Москве в 1793 году. См.: Боленко К. Г., Лямина Е. Э. и Нешумова Т. Ф. Комментарии // Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни / Подгот. текста и примеч. К. Г. Боленко, Е. Э. Ляминой и Т. Ф. Нешумовой; вступ. ст. К. Г. Боленко и Е. Э. Ляминой. М., 1998. С. 517.

579

Романов П. С. Мои гравюры и книги // НН. 1991. № III(21). С. 15.

580

Тургенев И. С. Рудин // Тургенев И. С. Собр. соч.: В 12 т. М., 1976. Т. 2. С. 66.

581

Письмо В. А. Дьяковой к Н. Н. Дьякову. Б. д // ГАТО. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 44. Л. 3 об.

582

См., напр.: «Часто, кормя грудью, менялись они детьми. „Друг мой, – говорила госпожа де-ла-Тур, – у каждой из нас будет два ребенка, и у каждого из наших детей будет две матери“. Как два ростка на двух деревьях одной породы, у которых буря обломала все ветви, дают плоды более нежные, если оторвать их от родимого ствола и привить к стволу соседнему, так и два этих ребенка, лишенные всех родных своих, проникались чувством более нежным, нежели чувством сына и дочери, сестры и брата, когда, кормя грудью, передавали их друг другу обе подруги, даровавшие им жизнь» (Сен-Пьер Б. Поль и Виргиния // Зарубежная литература XVII–XVIII вв.: Хрестоматия / Сост. С. Д. Артамонов. М., 1982. С. 403).

583

Керн А. П. Дневник для отдохновения. С. 253.

584

Капнист-Скалон С. В. Воспоминания. С. 283; Мордвинова Н. Н. Воспоминания об адмирале Николае Семеновиче Мордвинове и о семействе его. С. 408; Письмо неизвестного к жене от 20 апреля 1785 г. // ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Д. 2619. Л. 4; Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни. С. 35, 36; Загряжский М. П. Записки (1770–1811). С. 156; Чичагов П. В. С. 13. Это было также обычной европейской практикой. См., напр.: Екатерина II. Собственноручные записки императрицы Екатерины II. С. 106.

585

«Мама Мусю не смогла кормить. Ей взяли кормилицу» (Цветаева А. С. Воспоминания / Ред. М. И. Фейнберг-Самойлова. М.: Изограф, 1995. С. 10).

586

См., напр.: Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни. С. 355.

587

Имеется в виду семья из трех поколений, включающая во втором поколении не одну супружескую пару.

588

К моменту рождения А. П. Керн эта семья включала в себя ее деда и бабушку по линии матери – Ивана Петровича и Анну Федоровну Вульф, ее родителей – Екатерину Ивановну и Петра Марковича Полторацких, ее дядю и тетю по линии матери – Николая Ивановича и Прасковью Александровну Вульф и их дочь Анну, которая была на три месяца старше мемуаристки. О составе семьи см.: Керн А. П. // Керн (Маркова-Виноградская) А. П. Воспоминания. Дневники. Переписка С. 103–105.

589

Керн А. П. Из воспоминаний о моем детстве // Керн (Маркова-Виноградская) А. П. Воспоминания о Пушкине. М.: Сов. Россия, 1987. С. 341.

590

«Нас троих вскормила одна и та же кормилица-шведка…» (Крюденер В.‐Ю. Воспоминания о детстве и юности // Баронесса Крюденер. Неизданные автобиографические тексты / Пер. с фр., сост., вступ. ст. и примеч. Е. П. Гречаной. М.: ОГИ, 1998. С. 117).

591

Капнист-Скалон С. В. Воспоминания. С. 283.

592

См.: Ястребицкая А. Л. Женщина-врачевательница // Средневековая Европа глазами современников и историков. М., 1995. Ч. III: Средневековый человек и его мир. С. 315.

593

Чичагов П. В. С. 13.

594

Крюденер В.‐Ю. Воспоминания о детстве и юности // Баронесса Крюденер. Неизданные автобиографические тексты / Пер. с фр., сост., вступ. ст. и примеч. Е. П. Гречаной. М.: ОГИ, 1998. С. 117.

595

Бок М. П. П. А. Столыпин: Воспоминания о моем отце. С. 28.

596

Цветаева А. Воспоминания. С. 10.

597

Письмо А. С. Пушкина к Н. Н. Пушкиной от 30 июня 1834 г. // Пушкин А. С. Собр. соч. Т. 10. С. 182–183.

598

Анненкова П. Е. Цит. по [URL: http://decemb.hobby.ru/index.shtml?memory/annenk; дата обращения:16.02.2022].

599

Капнист-Скалон С. В. Воспоминания. С. 293–294.

600

Дурова Н. А. Кавалерист-девица. С. 27.

601

Вульф А. Н. Дневник 1827–1842. С. 23–24.

602

Волконская М. Н. Записки М. Н. Волконской. С. 63.

603

Белова А. В. Материнство в послебрачный период: репродуктивное поведение российских дворянок // Вестник Тверского гос. ун-та, 2016. № 2.

604

См.: Перро М. История под знаком гендера // Социальная история: Ежегодник, 2003. Женская и гендерная история / Под ред. Н. Л. Пушкаревой. М., 2003. С. 50.

605

Глава подготовлена при поддержке гранта Российского научного фонда № 22-28-00625.

606

Oakley A. The Captured Womb; Lewis J. S. In the Family Way; Leavitt J. W. Brought to Bed. Childbearing in America 1750–1950; Wertz R. W. and Dorothy C., Lying-In: A History of Childbirth in America; Gelis J. History of Childbirth; Stokes P. R. Pathology, Danger, and Power // Social History of Medicine. 2000. Vol. 13 (3); Kuxhausen A. From the Womb to the Body Politic: Raising the Nation in Eighteenth-Century Russia. University of Wisconsin Press, 2013.

607

Веременко В. А. Организация акушерской помощи дворянкам в России во второй половине XIX – нач. XX в. // Вестник ЛГУ им. А. С. Пушкина. 2011. Т. 4. № 3. С. 138–144; Мухина З. З., Пушкарева Н. Л. Дородовой период жизни крестьянки пореформенной России // Научные ведомости Белгородского гос. ун-та. Серия: История. 2012. Т. 22. № 7 (126). С. 161–168; Белова А. В. Организация родов и родовспоможения в дворянской среде России XVIII – середины XIX века // Вестник Тверского гос. ун-та. 2014. № 2. С. 29–48; Мицюк Н. А., Пушкарева Н. Л. Домашние роды в российских дворянских семьях // Этнографическое обозрение. 2015. № 5 С. 167–183.

608

Танаков А. И. Династия Романовых: акушерский анамнез (часть II: от Екатерины II до Александры Федоровны) // Журнал акушерства и женских болезней. 2007. № 4. С. 94–104.

609

Здравомыслова Е. А., Тёмкина А. А. 12 лекций по гендерной социологии: Учеб. пособие. СПб.: ЕУСПб., 2015. С. 332–349.

610

Porter R. The Patient’s View // Theory and Society. 1985. Vol. 14; Pain and Emotion in Modern History / Ed. R. G. Boddice. Palgrave Macmillan, 2014.

611

Фуко М. Рождение клиники; Zola K. Medicine as an Institution of Social Control // Sociological Review. 1972. № 20; Rosen G. From Medical Police to Social Medicine.

612

Болезнь и здоровье: новые подходы к истории медицины / Под ред. Ю. Шлюмбома, М. Хагнера, И. Сироткиной. С. 21.

613

Тёмкина А. А. Медикализация репродукции и родов: борьба за контроль // Журнал исследований социальной политики. 2014. № 12.

614

Там же.

615

Leavitt J. W. Brought to Bed. Childbearing in America; Gelis J. History of Childbirth; Wilson W. The Making of Man-Midwifery; Borst C. G. Catching Babies; Childbirth. Changing Ideas and Practices in Britain and America 1600 to the Present / P. Wilson. London: Truman State University, 1996; Green M. H. Making Women’s Medicine Masculine; Wilson A. Ritual and Conflict.

616

Martin Em. The Woman in the Body.

617

Eighteenth Century Midwifery / Ed. P. Lieske. London: Pickering & Chatto, 2007. Parts I–III; Hibbard B. The Obstetrician’s Armamentarium: Historical Obstetric Instruments and their Inventors. California: Norman, 1999.

618

Чистович Я. А. Учреждение акушерских школ для повивальных бабок в России // Протоколы заседаний общества русских врачей в Санкт-Петербурге, 1860–1861. СПб.: Тип. Я. Трея, 1861. С. 325.

619

ПСЗРИ. Т. XIV (1754–1757). № 10.214. 29 апреля 1754. Об учреждении школ в Санкт-Петербурге и Москве для обучения повивальному искусству. С. 55–57; Цвелев Ю. В., Абашин В. Г., Кальченко А. П. К истории высшего медицинского образования женщин в России // Журнал акушерства и женских болезней. 2004. № 3. С. 55–59.

620

ПСЗРИ. Т. XIV (1754–1757). № 10.214. 29 апреля 1754. Об учреждении школ в Санкт-Петербурге и Москве для обучения повивальному искусству. С. 57.

621

Ломоносов М. В. О размножении и сохранении российского народа. [Письмо к И. И. Шувалову от 1 ноября 1761 г.] // Русская старина, 1873. Т. 8. № 10. С. 569–570.

622

Груздев В. С. Краткий очерк истории акушерства и гинекологии в России // Акушерско-гинекологические учреждения России. С. 5.

623

Эрасмус И. Ф. Наставление. Как каждому человеку вообще в рассуждении диеты, а особливо женщинам в беременности, в родах и после родов себя содержать надлежит: Для особливой пользы в деревне живущих госпож. М.: Тип. Имп. Моск. ун-та, 1762; Горн И. Повивальная бабка, или Достоверное наставление чрез вопросы и ответы: Каким образом женщине плодом благословенной в родах вспоможение чинить, и от тяжких припадков заблаговременно ея предостерегать; в случае же упущения такой предосторожности, каким после искусством от бедства и смертельной опасности избавлять ея надлежит. Достоверное наставление чрез вопросы и ответы. M.: Имп. Моск. ун-т, 1764.

624

Бодлок Ж.-Л. Городская и деревенская повивальная бабка, или Наставление самое простое и ясное: В вопросах и ответах состоящее, как поступать пред родами, во время родин и после оных, и какие спасительныя средства в таких случаях употреблять должно / Пер. Данило Самойлович. М.: Тип. Комп. типографич., 1786.

625

Пленк Й. Я. Начальныя основания повивальнаго искусства. М.: Унив. тип., 1796.

626

Бодлок Ж.-Л. Городская и деревенская повивальная бабка. С. 22–23.

627

Там же. С. 30–31.

628

Там же. С. 31; Краткое начертание повивальнаго искуства, или Общее обозрение каким образом Повивальным Бабкам и роженицам при натуральных родах поступать надлежит / Пер. с нем. И. Константиновича. СПб.: Тип. Гос. мед. коллегии, 1802. С. 9.

629

ПСЗРИ. Т. XIV (1754–1757). № 10.214. 29 апреля 1754. Об учреждении школ в Санкт-Петербурге и Москве для обучения повивальному искусству. С. 55–57.

630

Краткое начертание повивальнаго искуства. С. 8.

631

Сосерот Л. С. Краткое испытание многих закоснелых мнений и злоупотреблений до беременных женщин, родильниц и новорожденных младенцов относящихся и к произведению уродов в человеческом роде служащих, СПб.: Тип. Мор. шляхет. кадет. корпуса, 1781. С. 16.

632

Там же. С. 32–46.

633

Максимович-Амбодик Н. М. Искусство повивания, или Наука о бабичьем деле: На пять частей разделенная и многими рисунками снабденная: В коей кратко но ясно толкуется: какое детородныя женские части имеют строение; коим образом надлежит пособлять беременным при родах, роженицам после родов, и новорожденным их младенцам во время младолетства; и какия именно болезни, как беременным чрез все время их беременности, и при родах: так и роженицам после родов, и новорожденным их младенцам обыкновенно приключаются. Для пользы повивальных российских бабок и лекарей. СПб: Имп. тип., 1784–1786.

634

Груздев В. С. Краткий очерк истории акушерства и гинекологии в России // Акушерско-гинекологические учреждения России. С. 11.

635

Максимович-Амбодик Н. М. Искусство повивания. Ч. 1–2. C. 7.

636

Там же. Ч. 3. С. 8–16.

637

Там же. Ч. 4. С. 7.

638

Там же. Ч. 1–2. С. 42–43.

639

Краткое начертание повивальнаго искуства. С. 8.

640

Яковенко Т. Г. Охрана материнства и младенчества во второй половине XVIII – нач. XX в.: на материалах Санкт-Петербурга. С. 93.

641

Максимович-Амбодик Н. М. Искусство повивания. Ч. 4. С. 3–4.

642

Указатель жилищ и зданий в Санкт-Петербурге, или адресная книга, с планом и таблицею пожарных сигналов на 1823 год. Издание Самуила Аллера. СПб.: б. и., 1822. С. 436.

643

Груздев В. С. Краткий очерк истории акушерства и гинекологии в России // Акушерско-гинекологические учреждения России. С. 29.

644

Крассовский А. Я. Выступление на заседании Акушерско-гинекологического общества в Санкт-Петербурге от 27 марта 1886 года // Журнал акушерства и женских болезней. 1887. Т. 1. Приложение. С. 21.

645

Громов С. А. Краткое изложение судебной медицины, для академического и практического употребления. СПб.: Тип. штаба Отдельного корпуса внутренней стражи, 1832. С. 49, 86.

646

Левитский Д. И. Руководство к повивальной науке. М.: Тип. А. Семена, 1821; Карус К. Г. Учебная книга гинекологии, или Систематическое изложение учения о распознавании здоровых и болезненных состояний, свойственных женщинам не беременным, беременным и роженицам, равно также родильницам и новорожденным младенцам и о врачебных поступках при них. СПб.: Тип. штаба Корпуса стражи. Ч. 1. 1833; Рихтер В. М. Руководство к повивальному искусству, основанное на новейших опытах для публичных лекций, преподаваемых в Повивальном институте, при императорском Московском Воспитательном доме учрежденном. М.: Тип. А. Семена, 1822.

647

Цит. по: Цвелев Ю. В. Заслуженный профессор Московского университета акушер В. М. Рихтер // Журнал акушерства и женских болезней. 2006. № 3. С. 85; Рихтер В. М. Слово о первоначальном происхождении, постепенном приведении в совершенство и отменной пользе Повивального искусства. М., 1801.

648

Richter G. M. Synopsis praxis medico-obstetriciae quam per hos viginti annos Mosquae exercuit / Guil. Mich. Richter. Mosquae, 1810.

649

Левитский Д. И. Руководство к повивальной науке. С. 5.

650

Горн И. Ф. Теоретическое и практическое акушерство. В 2 ч., Ч. 1. СПб.: Тип К. Вингебера, 1834. С. I–II.

651

Верман К. Руководство к обучению повивальному искусству. М.: Тип. Лазаревых ин-та вост. яз., 1832. С. 39; Левитский Д. И. Руководство к повивальной науке. С. 7.

652

Горн И. Ф. Теоретическое и практическое акушерство. С. 5.

653

Левитский Д. И. Руководство к повивальной науке. С. 47.

654

Там же. С. 49.

655

Рихтер В. М. Руководство к повивальному искусству, основанное на новейших опытах для публичных лекций.

656

Верман К. Руководство к обучению повивальному искусству. С. 78–80.

657

Левитский Д. И. Руководство к повивальной науке. С. 93.

658

Верман К. Руководство к обучению повивальному искусству. С. 80–81.

659

Левитский Д. И. Руководство к повивальной науке. С. 102.

660

Там же. С. 27; Верман К. Руководство к обучению повивальному искусству. С. 57.

661

Левитский Д. И. Руководство к повивальной науке. С. 30.

662

Там же. С. 70–73.

663

Там же. С. 155.

664

Горн И. Ф. Теоретическое и практическое акушерство. С 491.

665

Там же. С. 492.

666

Левитский Д. И. Руководство к повивальной науке. С. 174.

667

Там же. С. 122.

668

Горн И. Ф. Теоретическое и практическое акушерство. С. 1–2.

669

Капюрон Ж. О женских болезнях от возмужалости до старости. М.: Тип. П. Кузнецова, 1821; Мондат В. М. О бесплодии мужчин и женщин и о средствах к излечению оного. СПб.: Тип. И. Глазунова, 1826; Вестфаль К. Краткое начертание женских болезней, доктора К. Вестфальта, с показанием верного способа лечения и предохранения от оных на основании наблюдений и предписаний отличнейших врачей и акушеров новейшего времени, для каждой образованной женщины М.: Унив. тип., 1827; Карус К. Г. Учебная книга гинекологии; Грубер А. И. О болезнях матки. СПб.: Тип. «И. Глазунов и К°», 1838.

670

Карус К. Г. Учебная книга гинекологии. С. 4.

671

Там же. С. 7–10.

672

Там же. С. 9.

673

Груздев В., Лебедев А. Исторический очерк кафедры акушерства и женских болезней Императорской военно-медицинской академии. С. 95.

674

Ямницер С. Всеобщий щит для прекрасного пола, в предостережение себя от опасностей, могущих, вследствие их определения, угрожать их здравию и даже жизни, как во время беременности, так и при родах и после оных. М.: Тип. Решетникова, 1831. С. 3.

675

Там же. С. 6.

676

Дейч К. Ф. Лучшее приданое, или Необходимые наставления для беременных, рожениц и родильниц. М.: Тип. Н. Степанова, 1841. С. 178; Дейч К. Ф. Совет матерям, или Необходимые наставления беременным, роженицам и родильницам: С присовокуплением правил первого физ. воспитания детей, календаря беременности. М.: Тип. Каткова и К°, 1859.

677

Дейч К. Ф. Лучшее приданое. С. 12–13, 19.

678

Там же. С. 26–31.

679

Кораблев Г. И. Курс акушерской науки и женских болезней, или Учение о жизни женской касательно половых отправлений, изложенное в физиологическом, диететическом, патологическом, терапевтическом и оперативном отношениях. М.: Тип. И. Смирнова, 1841–1843; Никитин А. Н. Диететика беременных, родильниц и детей, составленная доктором медицины Александром Никитиным. СПб.: Тип. Э. Праца, 1847; Матвеев А. П. Курс акушерства для учащихся. Киев: Унив. тип., 1860; Лазаревич И. П. Впрыскивание в матку как средство, вызывающее мышечную деятельность этого органа, с целью искусственного возбуждения преждевременных родов, усиления родовых потуг и остановления маточных кровотечений: Киев: Унив. тип., 1858.

680

Кораблев Г. И. Курс акушерской науки. С. 4.

681

Груздев В. С. Краткий очерк истории акушерства и гинекологии в России // Акушерско-гинекологические учреждения России. С. 28.

682

Кораблев Г. И. Курс акушерской науки. С. 3.

683

Там же. С. 7.

684

Там же. С. 8.

685

Никитин А. Н. Диететика беременных, родильниц и детей.

686

Дейч К. Ф. Лучшее приданое. С. 38.

687

Там же. С. 140.

688

Кораблев Г. И. Курс акушерской науки. С. 11.

689

Там же. С. 10–11.

690

Там же. С. 13.

691

Там же. С. 5.

692

Матвеев А. П. Руководство к повивальному искусству для повивальных бабок. Киев: Унив. тип., 1853.

693

Матвеев А. П. Курс акушерства для учащихся. Киев: Унив. тип., 1856. Т. 1.

694

Там же. С. 108–109.

695

Там же. С. 103.

696

Матвеев А. П. Курс акушерства для учащихся. Т. 2.

697

Матвеев А. П. Курс акушерства для учащихся. Киев: Унив. тип., 1858. Т. 3. С. 45.

698

Китер А. А. Руководство к изучению акушерской науки. СПб.: б. и., 1857. Ч. 1.

699

Матвеев А. П. Курс акушерства для учащихся. Т. 3. С. 180.

700

Там же. С. 186.

701

Там же. С. 192.

702

Матвеев А. П. Курс акушерства для учащихся. Т. 1. С. 316.

703

Лазаревич И. П. Впрыскивание в матку как средство, вызывающее мышечную деятельность этого органа, с целью искусственного возбуждения преждевременных родов. Киев: Унив. тип., 1858.

704

Там же. С. 45–47.

705

Матвеев А. П. Курс акушерства для учащихся. Т. 1. С. 316.

706

Там же. С. 330.

707

Кораблев Г. И. Курс акушерской науки. С. 5.

708

Китер А. А. Руководство к изучению женских болезней. СПб.: Тип. Я. Трея, 1858.

709

Груздев В. С. Краткий очерк истории акушерства в России // Акушерско-гинекологические учреждения России. С. 42–44.

710

Побединский Н. И. Краткий курс акушерства. М.: Т-во скоропеч. А. Левенсон, 1918. С. 1.

711

Там же. С. 44–46.

712

Какушкин Н. М. Новые пути в деле родовспоможения в г. Саратове // Охрана материнства и младенчества. 1917. № 2. С. 145.

713

Губарев А. П. Акушерское исследование (наружное и внутреннее). Практический курс для студентов и врачей. М.: Тип. И. А. Баландина, 1898.

714

Рунге М. Учебник гинекологии. СПб.: Практическая медицина, 1913. С. 32, 44.

715

Губарев А. П. Акушерское исследование. С. 205.

716

Рунге М. Учебник гинекологии. С. 32.

717

Гржибовский Н. В. К вопросу о применении Х-лучей с диагностической целью при беременности: Дис. на степ. д-ра мед. СПб.: Слово, 1903; Зарецкий С. Г. Рентгенотерапия в гинекологии и акушерстве. Для врачей и студентов. Со включением техники гинекол. рентгенизации и очерка акушерско-гинекол. рентгенодиагностики. СПб.: К. Л. Риккер, 1912; Воллосович А. М. Наблюдения в области гинекологической рентгенотерапии. Пг.: Тип. «Орбита», 1915.

718

Отт Д. Оперативная гинекология. СПб.: Гос. тип., 1914.

719

Окинчиц А. А. О мерах против, так называемой, родильной горячки и об аптечных складах в провинции. СПб.: Тип. П. И. Шмидта, 1886; Сангер M. Асептика в гинекологии и акушерстве. СПб.: Практическая медицина, 1896; Губарев А. П. Обеззараживание. Правила, приемы и средства очистки и обеспложивания, применяемые в гинекологической клинике. М.: Студ. мед. изд. комис. им. Н. И. Пирогова, 1910; Введенская Е. И. К вопросу об асептике и антисептике в гинекологии: Дис. на степ. д-ра мед. Пг., 1916.

720

Мансуров Н. О влиянии смазывания кокаином половых точек в носу для обезболивания родов // Акушерка. 1899. № 8; Побединский Н. И. Краткий курс акушерства. С. 111–112.

721

Боткин Я. А. Гипнотизм в гинекологии и акушерстве. М.: Тип. В. Рихтер, 1897.

722

Кабакова Г. И. Антропология женского тела в славянской традиции. М.: Ладомир, 2001. С. 120.

723

Жук В. Н. Легенды и поверья русской народной медицины // Акушерка. 1902. № 7–8. С. 102.

724

Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Материалы «Этнографического бюро» кн. В. Н. Тенишева. Т. 1. Костромская и Тверская губерния. СПб.: Деловая полиграфия, 2004. С. 91.

725

Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.). Т. 1. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. С. 179.

726

Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Материалы «Этнографического бюро» кн. В. Н. Тенишева. Т. 1. Костромская и Тверская губернии. С. 479.

727

Там же. С. 504.

728

Попов Г. Русская народно-бытовая медицина. По материалам этнографического бюро кн. В. Н. Тенишева. СПб.: Тип А. С. Суворова, 1903. С. 333.

729

Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Материалы «Этнографического бюро» кн. В. Н. Тенишева. Т. 2. Ярославская губ. Ч. 2. Даниловский, Любимский, Романово-Борисоглебский, Ростовский и Ярославский уезды. СПб.: Навигатор, 2006. С. 156.

730

Герасимов М. К. Народная медицина и акушерство в Череповецком уезде Новгородской губернии // Живая старина. 1898. Вып. 2. С. 178.

731

Демич В. Ф. Акушерство и гинекология у народа. СПб.: Губернская типография, 1889. С. 7.

732

Люля Н. В. Родильная обрядность украинского сельского населения юга Западной Сибири в конце XIX–XX в. // Вестник Томского гос. ун-та. 2017. № 418. С. 110–113.

733

Попов Г. Русская народно-бытовая медицина. С. 329; Жук В. Н. Легенды и поверья русской народной медицины // Акушерка. 1902. № 7–8. С. 102.

734

Жук В. Н. Легенды и поверья русской народной медицины // Акушерка. 1902. № 7–8. С. 102–103.

735

Демич В. Ф. Акушерство и гинекология у народа. С. 7.

736

Friedrich S. Учебник по акушерству. СПб.: Изд. К. Риккера, 1909. С. 71; Диагностика беременности // Акушерка. 1902. Кн. 1. № 1–2. С. 1–6.

737

Губарев А. П. Акушерское исследование. М.: Студ. мед. издат. комиссия, 1910. С. 7.

738

Там же. С. 81.

739

Фишер-Дюккельман А. Женщина как домашний врач. М.: Изд. Аскарханова, 1903. С. 454.

740

Дерикер В. В. Физиологическая история женщины. СПб.: Тип. Гогенфельдена, 1873. С. 116.

741

Там же. С. 130.

742

РГАЛИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 383. Л. 31.

743

ГАСО. Ф. 108. Оп. 1. Д. 9. Л. 28.

744

РГАЛИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 383. Л. 73 об.

745

Жук В. Н. Мать и дитя. Гигиена в общедоступном изложении. СПб.: Изд. В. И. Губинского, 1906. С. 106.

746

Дрентельн Е. С. Этюды о природе женщины и мужчины. М.: Книгоизд-во Брейтигама в Харькове и в Москве, 1908. С. 83.

747

ОР РНБ. Ф. 601. № 645. Л. 91.

748

НИОР РГБ. Ф. 12. Оп. 1. Д. 2. Л. 63–63 об.

749

Боханов А. Николай II. С. 46–47.

750

Витте С. Ю. Воспоминания. Царствование Николая II. Т. 2. М., 1960. С. 474.

751

Современный историк И. Зимин, опираясь на новые архивные документы, установил, что императрица все же была беременна, однако беременность оказалась замершей на ранних сроках. Самопроизвольный выход плодового яйца состоялся, согласно открытым историком документам, на 9‐м месяце (Зимин И. Повседневная жизнь российского императорского двора. Детский мир императорских резиденций. Быт монархов и их окружение. М., 2010. С. 22–23).

752

Марков Н. Четыре последовательных ложных беременности у одной и той же женщины // Журнал акушерства и женских болезней. 1911. № 9. С. 1204–1209.

753

РГАЛИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 383. Л. 73 об.

754

Блок Л. Д. И быль и небылицы о Блоке и о себе. Бремен, 1979. С. 64.

755

Гумилевский Л. Чужие крыши. М.: Сов. Россия, 1991. С. 166.

756

ОР РНБ. Ф. 601. № 645. Л. 22.

757

ОР РНБ. Ф. 601. № 55. Л. (не пронумерованы).

758

Побединский Н. И. Краткий курс акушерства. С. 59.

759

Дерикер В. В. Физиологическая история женщины. С. 141.

760

Побединский Н. И. Краткий курс акушерства. С. 27.

761

ГАСО. Ф. 108. Оп. 1. Д. 9. Л. 128.

762

На имя Александры Федоровны поступали письма из разных стран. Авторы уверяли, что им доступен секрет, гарантирующий рождение мальчика. Некоторые описывали необходимые для этого манипуляции, другие просили за свои услуги значительные суммы (РГИА. Ф. 472. Оп. 66. Д. 686).

763

Цит. по: Мейлунас А., Мироненко С. Николай и Александра. Любовь и жизнь. М.: Прогресс, 1998. С. 142.

764

ОР РНБ. Ф. 601. Оп. 1. № 56. Л. 60 об.

765

Воллосович А. М. Наблюдения в области гинекологической рентгенотерапии; Зарецкий С. Г. Рентгенотерапия в гинекологии и акушерстве.

766

Жук В. Н. Легенды и поверья русской народной медицины // Акушерка. 1902. № 7–78. С. 102.

767

ОР РНБ. Ф. 601. Оп. 1. № 56. Л. 2 об.

768

Сухотина-Толстая Т. Л. Дневник. М.: Современник, 1979. С. 391.

769

Первый женский календарь на 1912 г. / Сост. П. Н. Ариян. СПб., 1913. С. 25.

770

Либов Б. А. К вопросу о заболевании грудных сосков в послеродовое время, об уходе за ними и о лечении их. СПб.: Тип. Я. Трея, 1898; Первый женский календарь на 1908 г. / Сост. П. Н. Ариян. СПб., 1909. С. 316; Friedrich S. Учебник по акушерству. СПб.: Изд. К. Риккера, 1909. С. 137.

771

ОР РНБ. Ф. 601. Оп. 1. № 56. Л. 56 об.

772

Первый женский календарь на 1908 г. С. 312.

773

Левицкая А. В. Воспоминания Анны Васильевны Левицкой, урожденной Олсуфьевой // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: Альманах. М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, Т. IX. 1999. С. 252.

774

РГАЛИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 383. Л. 49 об.

775

Побединский Н. И. Краткий курс акушерства. С. 65.

776

Цит. по: Боханов А. Николай II. С. 47.

777

РГАДА. Ф. 1271. Оп. 1. Д. 499. Л. 3 об.

778

РГАЛИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 383. Л. 47 об.

779

РГИА. Ф. 1654. Оп. 1. Д. 13. Л. 1 об.

780

Блок Л. Д. И быль и небылицы о Блоке и о себе. С. 66.

781

Там же.

782

РГАЛИ. Ф. 2319. Оп. 1. Д. 159. Л. 166.

783

Первый женский календарь на 1912 г. С. 27.

784

ОР РНБ. Ф. 601. Оп. 1. № 56. Л. 3.

785

Дерикер В. В. Физиологическая история женщины. С. 117.

786

ОР РНБ. Ф. 601. Оп. 1. № 55. Л. 83.

787

Сухотина-Толстая Т. Л. Дневник. С. 435–436.

788

Дерикер В. В. Физиологическая история женщины. С. 260.

789

Первый женский календарь на 1901 г. / Сост. П. Н. Ариян. СПб., 1902. С. 319–320.

790

Реклама // Синий журнал. 1914. № 6. С. 1.

791

Конради Е. И. Исповедь матери // Конради Е. И. Соч.: в 2 т. Т. 1. СПб.: Тип. А. Пороховщикова, 1899. С. 346; Жук В. Н. Мать и дитя. С. 20; Первый женский календарь на 1912 г. С. 26.

792

Жук В. Н. Мать и дитя. С. 168.

793

Толстая С. А. Моя жизнь // Новый мир. 1978. № 8 [URL: http://www.a-z.ru/women/texts/tolstayar.htm; дата обращения: 16.10.2021].

794

ЦХД после 1917. ЦГАМ. Ф. 105. Оп. 1. Д. 9. Л. 52 об.

795

Манасеина М. О воспитании детей в первые годы жизни. СПб.: Тип. Я. Трея, 1870. С. 48–49.

796

Реклама // Смоленский вестник. 1903. № 25. С. 4.

797

О женском костюме в гигиеническом отношении // На помощь матерям. 1900. № 7. С. 3.

798

Добронравов В. А. Отчет лечебницы доктора медицины и акушера В. А. Добронравова. Киев: Унив. тип., 1886. С. 47.

799

Там же. С. 48.

800

Реклама // Столицы и усадьба. 1914. № 5. С. 25.

801

ГАСО. Ф. 108. Оп. 1. Д. 10. Л. 104.

802

Первый женский календарь на 1908 г. С. 315.

803

ОР РНБ. Ф. 601. Оп. 1. № 56. Л. 150.

804

Побединский Н. И. Краткий курс акушерства. С. 65.

805

Первый женский календарь на 1908 г. С. 315.

806

ОР РНБ. Ф. 601. Д. 55. Л. 1–14.

807

Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 180.

808

Badinter E. Existe el instinto maternal? Historia del amor maternal. Siglos XVII al XX. Barcelona: Paidós, 1991. P. 117, 121; 272.

809

Engel B. Mothers and daughters. Women of the intelligentsia in nineteenth century Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. P. 11.

810

Женщина в семейной и социальной жизни. СПб.: Изд. И. Гольдберга, 1901. С. 21.

811

Попов Г. Русская народно-бытовая медицина. С. 329–332; Мухина З. З. Русская крестьянка Европейской России (вторая половина XIX – начало XX века). М.: Д. Буланин, 2018. С. 192–196.

812

Побединский Н. И. Краткий курс акушерства. С. 66.

813

ОР РНБ. Ф. 601. Оп. 1. № 56. Л. 68 об.

814

Холмогоров С. С. Привычный выкидыш и привычные преждевременные роды // Журнал акушерства и женских болезней. 1900. № 10. С. 1217.

815

Добронравов В. А. Отчет лечебницы доктора медицины и акушера В. А. Добронравова. С. 47.

816

Муратов А. А. Медицинский отчет женской лечебницы и родовспомогательного заведения с бесплатными койками за 1886–1888 гг. М.: Тип. Э. Лисснера и Ю. Романа, 1890. С. 157.

817

ОР РНБ. Ф. 601. № 645. Л. 59.

818

Там же. Л. 54 об.

819

ОР РНБ. Ф. 601. Оп. 1. № 56. Л. 56 об.

820

Побединский Н. И. Краткий курс акушерства. С. 45–46.

821

ГАСО. Ф. 108. Оп. 1. Д. 17. Л. 1.

822

ОР РНБ. Ф. 601. Оп. 1. № 56. Л. 5–6.

823

РГАДА. Ф. 1290. Оп. 2. Д. 3517.

824

Шестакова О. А. «Капля молока» г-жи М. Н. Ольсен-Нобель. СПб.: Тип. Т-ва Андерсона и Лойцянского, 1910. С. 6.

825

РГИА. Ф. 767. Оп. 1. Д. 129. Л. 15.

826

Сулима А. Ф. Общественное попечение о матерях и детях // Гигиена и санитарное дело. 1916. № 3–4. С. 147.

827

Колганова Е. В. Зарождение системы охраны материнства и младенчества в конце XIX – начале XX вв. С. 207.

828

Доклад комиссии Киевского общества детских врачей об устройстве консультаций для грудных детей. Киев: б/и, 1906. С. 5.

829

Отчет о деятельности Попечительства по охране материнства и младенчества за 1914. Пг.: б/и, 1915. С. 17; Краткий отчет о деятельности Всероссийского попечительства об охране материнства и младенчества за 1916 год. Пг.: Гос. тип., 1917. С. 88; Бруханский Б. П. Борьба с детской смертностью в России и роль Попечительства об охране материнства и младенчества в этой борьбе. Пг.: б/и, 1913.

830

Коллонтай А. Социальные основы женского вопроса. СПб.: Светоч, 1909. С. 228–229.

831

Вахромеева О. Б. Социальное страхование и «женский вопрос» в столице на рубеже XIX–XX веков // Труды ист. ф-та Санкт-Петербургского ун-та. 2012. № 9. С. 129.

832

Mullin A. Reconceiving Pregnancy and Childcare: Ethics, Experience, and Reproductive Labor. New York: Cambridge University Press, 2005. P. 54.

833

Глава подготовлена при поддержке гранта Российского научного фонда № 22-28-00625.

834

Успенский Д. И. Родины и крестины, уход за родильницей и новорожденным (По матер., собр. в Тульск., Веневском и Каширск. уездах) // Этнографическое обозрение. 1895. № 4. С. 71–95; Харузина В. Несколько слов о родильных и крестильных обрядах // Этнографическое обозрение. 1906. № 1–2. С. 98; Жбанков Д. Н. Бабья сторона: Статистико-этнографический очерк. Обряды перехода: Систематическое изучение обрядов. М., 1999; Баранов Д. А. Родинный обряд // Родины, дети, повитухи. С. 9–30; Щепанская Т. Б. Мир и миф материнства // Этнографическое обозрение. 1994. № 5. С. 15–27; Кабакова Г. И. Антропология женского тела в славянской традиции; Байбурин А. К. Ритуал в традиционной культуре. С. 40.

835

Щепанская Т. Б. Мифология социальных институтов // Мифология и повседневность. Вып. 3. СПб. 1999. С. 389.

836

Мухина З. З. Плодоизгнание и контрацепция в традиционной крестьянской культуре европейской России (вторая половина XIX – 30‐е годы XX вв.) // Этнографическое обозрение. 2012. № 3. С. 147–160; Мухина З. З. Процессы социализации русской крестьянской девочки в пореформенной европейской России // Вестник Тверского государственного университета. Серия: История. 2012. № 2. С. 36–51; Мухина З. З. Послеродовой период в жизни крестьянки пореформенной России (преимущественно Центральных губерний) // Вестник Ленинградского государственного университета им. А. С. Пушкина. 2012. Т. 4. № 3. С. 7–17.

837

Пушкарева Н. Л. Русская семья X–XVII вв. в контексте «новой» и «традиционной» демографической истории // Этнографическое обозрение. 1996. № 3. С. 66–79; Пушкарева Н. Л. Сексуальность в частной жизни русской женщины (Х – ХХ вв.): влияние православного и этакратического гендерных порядков // Женщина в российском обществе. 2008. № 2. С. 3–17; Белова А. В. «Четыре возраста женщины». С. 394–418; Веременко В. А. Оказание акушерской помощи дворянкам России во второй половине XIX – начале XX в. // Вестник ЛГУ им. А. С. Пушкина. 2011. Т. 4. № 3. С. 138–144.

838

Данилишина Е. И. Основные этапы и направления развития отечественного акушерства; Зимин И. В., Журавлев А. А. СПбГМУ им. ак. И. П. Павлова: Этапы большого пути: Возникновение женского медицинского образования в России и создание Женского медицинского института (XVIII – нач. XX в.). СПб., 2012.

839

Мицюк Н. А., Пушкарева Н. Л. Домашние роды в российских дворянских семьях // Этнографическое обозрение. 2015. № 5; Мицюк Н. А., Пушкарева Н. Л. У истоков медикализации // Журнал исследований социальной политики. 2017. № 4; Мицюк Н. А., Пушкарева Н. Л. Модернизация репродуктивного поведения образованных россиянок вт. пол. XIX – нач. XX в. // Женщины в российском обществе. 2016. № 3. C. 73–89.

840

Пушкарева Н. Л., Мицюк Н. А. Родовспоможение и культура деторождения в новейшей зарубежной историографии (1975–2015 гг.) // Этнографическое обозрение. 2017. № 4. С. 147–163.

841

Donegan J. Women and Men Midwives; Donnison J. Midwives and Medical Men; Wilson W. The Making of Man-Midwifery; Williams A. S. Women and Childbirth in the Twentieth Century; Vann Sprecher, Tiffany D., Karras, Ruth Mazo. The Midwife and the Church // Bulletin of the History of Medicine. 2011. Vol. 85 (2). P. 171–192.

842

ПСЗРИ. Собрание 1649–1825. Т. 4 (1700–1712). 28 января 1704. № 1964. О погребании умерших на третий день, и о подтверждении повивальным бабкам, под смертною казнию, что они младенцев, рожденных уродами, не убивали.

843

Отт Д. Сто лет деятельности Императорского клинического повивального института. С. 9.

844

Чистович Я. А. История первых медицинских школ в России. СПб.: Тип. Я. Трея, 1883. С. 662.

845

ПСЗРИ. Собрание 1649–1825. Т. XIV (1754–1757). 29 апреля 1754. № 10214. Об учреждении в С.Петербурге и Москве школ для обучения повивальному искусству; о снабжении столиц и городов испытанными в сем искусстве бабками под именем присяжных. С. 55–57.

846

Sar Adraina Van Der. Biographischer Index Rußlands und der Sowjetunion / Hrg. Axel Frey. Berlin: Saur Publisher, 2005. S. 1789.

847

ПСЗРИ. Собрание 1649–1825. Т. XIV (1754–1757). 29 апреля 1754. № 10214. Об учреждении в С.‐Петербурге и Москве школ для обучения повивальному искусству. С. 56.

848

Там же. С. 55–57.

849

Там же. 30 марта 1755. № 10383 О поручении Губернским Канцеляриям сбора с родильниц, установленнаго для усовершенствования повивальнаго искусства. С. 339.

850

Пушкарева Н. Л. Женщины Древней Руси и Московии. СПб:, 2017, С. 310; Скрынников Р. Г. Борис Годунов. М., 1986. С. 114.

851

Биографический словарь профессоров и преподавателей Имп. Московского университета. М., 1855. Ч. II. С. 669–670.

852

Гайдуков С. Н. Развитие акушерской науки в России // Физиологическое акушерство: Учеб. пособие. СПб.: СпецЛит, 2010. С. 9.

853

Чистович Я. А. История первых медицинских школ в России.

854

Пушкарева Н. Л. Женщины Древней Руси и Московии. С. 310.

855

Амбодик-Максимович Н. М. // Русские портреты XVIII и XIX столетий. Т. 2. Кн. 3. вып. 1. М.: Изд. Великого князя Николая Михайловича, 1906. С. 232.

856

Кораблев Г. Курс акушерской науки и женских болезней. С. 13.

857

Бодлок Ж.-Л. Городская и деревенская повивальная бабка.

858

РГИА. Ф. 758. Оп. 17. Д. 54 // О заведении при здешнем Воспитательном доме Родильного госпиталя с Училищем Повивального искусства на иждивении главного Попечителя И. И. Бецкого (1784 г.).

859

Фаньяни Ф. Письма из Петербурга 1810–1811. СПб.: Лики России, 2009. С. 174–176.

860

Мицюк Н. А., Пушкарева Н. Л. У истоков медикализации // Журнал исследований социальной политики. 2017. № 4. C. 515–530.

861

Груздев В. С. Краткий очерк истории акушерства и гинекологии в России // Акушерско-гинекологические учреждения России. С. 15.

862

ПСЗРИ. Т. XXXII (1815–1816). 13 ноября 1816. № 26515. С. 1086.

863

ПСЗРИ. Т. XXIII (1789–1796). 20 сентября 1789. № 16804. С. 76.

864

ПСЗРИ. Собрание 1649–1825. Т. XXIII (1789–1796). 20 сентября 1789. № 16804 Устав повивальным бабкам и определение платы им за труды. С. 79, ПСЗРИ. Собрание 1649–1825. Т. XXIII (1789–1796). 9 апреля 1789. № 16804 Определение платы акушерам за подачу трудных родов. С. 77.

865

ПСЗРИ. Т. XXIII (1789–1796). 20 сентября 1789. № 16804 С. 76–79.

866

Рейн Г. Е. О русском народном акушерстве. С. 20.

867

ПСЗРИ. Собрание 1649–1825. Т. XXIII (1789–1796). 9 апреля 1789. № 16804. С. 77; ОХД до 1917 г. ЦГАМ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5475.

868

ПСЗРИ. Т. XXII (1784–1788). 9 апреля 1785. № 16178. С. 332–334.

869

ПСЗРИ. Т. XVI (1762–1764). 1 сентября 1763. № 11908. С. 343–363; ПСЗРИ. Т. XXII (1784–1788). 9 апреля 1785. № 16178.

870

ПСЗРИ. Т. XXVIII (1804–1805). 14 марта 1805. № 21659. С. 893.

871

Груздев В. С. Краткий очерк истории акушерства и гинекологии в России // Акушерско-гинекологические учреждения России. С. 12.

872

Отт Д. Сто лет деятельности Императорского клинического повивального института. С. 10.

873

ПСЗРИ. Т. XIV (1825–1881). 27.05.1839. № 12380. С. 491, 501.

874

Чистович Я. А. История первых медицинских школ в России. С. 416–417.

875

ПСЗРИ. Т. XXIII (1796–1797). 19.01.1797. № 17743. С. 295.

876

ПСЗРИ. Собр. 1649–1825. Т. XXIII. 30 января 1797. № 17773 Об определении повивальных бабок не только в городах губернских, но и в уездных с назначением им жалования. С. 312.

877

ЦГИА СПб. Ф. 185. Оп. 1. Д. 598. Л. 1–2 // О Положении об акушерах (1815 г.).

878

ЦГИА СПб. Ф. 185. Оп. 1. Д. 664. Л. 24–27 // Устав Повивальных бабок (1816 г.).

879

ПСЗРИ. Т. XIII (1825–1881). 28.12.1838. № 11896. С. 456.

880

Там же. 1 апреля 1838. № 11109. С. 224; ПСЗРИ. Т. XXVI. 26.12.1851. № 25850. С. 181. ОХД до 1917 г. ЦГАМ. Ф. 1. Оп 1. Д. 3195.

881

Чистович Я. А. История первых медицинских школ в России. С. 172.

882

Призрение недостаточных рожениц, нуждающихся в общественной помощи. Городские родильные приюты в С-Петербурге в 1868–1885 гг. СПб.: Тип. Шредера, 1887. С. 7.

883

ЦГИА. Ф. 185. Оп. 1. Д. 652. Л. 2.

884

ЦГИА. Ф. 185. Оп. 1. Д. 1096; ОХД до 1917 г. ЦГАМ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 2650, 2861, 3067, 3133, 3767, 5303, 5887.

885

ПСЗРИ. Т. XIV (1825–1881). 27 мая 1839. № 12380. С. 499–501.

886

Отт Д. Сто лет деятельности Императорского клинического повивального института. С. 33–34.

887

ОХД до 1917 г. ЦГАМ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1919.

888

Кораблев Г. Курс акушерской науки и женских болезней. С. 8–9.

889

ОХД до 1917 г. ЦГАМ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 2650, 3775, 4274.

890

ГАСО. Ф. 754. Оп. 1. Д. 4, 71, 100, 119, 148, 373, 499; ГАСО. Ф. 2. Оп. 42. Д. 38, 51, 110, 127, 1359, 1418, 1642; Ф. 670. Оп. 1. Д. 35; ГАЯО. Ф. 86. Оп. 1. Д. 1393, 1591, 1958, 1996, 2258.

891

Русские: семейный и общественный быт. С. 150.

892

Верман К. Руководство к обучению повивальному искусству. С. 9–10.

893

Демич В. Ф. Акушерство и гинекология у народа. С. 12.

894

ПСЗРИ. Т. XXXII (1815–1816). 13 ноября 1816. № 26515. С. 1086.

895

ОХД до 1917 г. ЦГАМ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 6164.

896

ПСЗРИ. Т. XXIII (1789–1796). 9.04.1789. № 16804. С. 77.

897

ЦГИА СПб. Ф. 185. Оп. 1. Д. 732, 782, 825, 896, 954, 1041; ГАЯО. Ф. 86. Оп. 1. Д. 509, 544, 1303, 1311, 1438, 1443, 1555, 1957.

898

ПСЗРИ. Т. XXXII. 13.11.1816. № 26515. С. 1086–1087; Т. XX. 15.08.1845. № 19283. С. 1089–1090; ЦГИА СПб. Ф. 185. Оп. 1. Д. 742.

899

ЦГИА СПб. Ф. 185. Оп. 1. Д. 231, 732, 782, 825, 896, 954, 1041, 1112; ГАЯО. Ф. 86. Оп. 1. Д. 414, 509, 544, 1303, 1311, 1438, 1443, 1555, 1957.

900

ЦГИА СПб. Ф. 185. Оп. 1. Д. 1112. Л. 1–22.

901

ОХД до 1917 г. ЦГАМ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5855.

902

ЦГИА СПб. Ф. 185. Оп. 1. Д. 1112. Л. 1.

903

ЦГИА СПб. Ф. 185. Оп. 1. Д. 1112. Л. 3.

904

ГАСО. Ф. 754. Оп. 1 (1830). Д. 4. Л. 168–168 об.

905

ЦГИА СПб. Ф. 185. Оп. 1. Д. 34, 742.

906

ГАСО. Ф. 201. Оп. 1. Д. 34. Л. 11.

907

ЦГИА СПб. Ф. 185. Оп. 1. Д. 9.

908

ОХД до 1917 г. ЦГАМ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 2857, 3946, 4932; ГАЯО. Ф. 72. Оп. 2. Д. 1383, 2016; Ф. 86. Оп. 1. Д. 1015; ЦГИА СПб. Ф. 185. Оп. 1. Д. 48, 874.

909

ГАЯО. Ф. 86. Оп. 1. Д. 1006, Д. 1432.

910

Карус К. Г. Учебная книга гинекологии. С. 4; Левитский Д. И. Руководство к повивальной науке. С. 93.

911

ЦГИА СПб. Ф. 185. Оп. 1. Д. 284, 708; ОХД до 1917 г. ЦГАМ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 4968, 4702, 5183, 5636; ГАСО. Ф. 754. Оп. 1. Д. 220, 327, 344.

912

ГАСО. Ф. 754. Оп. 1. Д. 344.

913

ПСЗРИ. Т. XX. 15 августа 1845. № 19283. С. 1090–1091.

914

ЦГИА СПб. Ф. 185. Оп. 1. Д. 1134; ОХД до 1917 г. ЦГАМ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 6019.

915

ОХД до 1917 г. ЦГАМ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3767.

916

Верман К. Руководство к обучению повивальному искусству. С. 7.

917

ОХД до 1917 г. ЦГАМ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 6125.

918

ЦГИА СПб. Ф. 185. Оп. 1. Д. 337.

919

Чистович Я. А. Очерки из истории первых русских медицинских учреждений XVIII столетия. СПб.: Тип. Я. Трея, 1870. С. 140.

920

ГАЯО. Ф. 86. Оп. 1. Д. 1958.

921

ПСЗРИ. Т. XXIII (1796–1797). 30.01.1797. № 17773. С. 312; ГАЯО. Ф. 86. Оп. 1. Д. 1386.

922

ГАЯО. Ф. 86. Оп. 1. Д. 2045.

923

ОХД до 1917 г. ЦГАМ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3213, 4343; Ф. 1. Оп. 2. Д. 126. Л. 15–20; Д. 496; ГАЯО. Ф. 79. Оп. 7. Т. 1. Д. 295.

924

Дионесов С. М. В. А. Кашеварова-Руднева – первая русская женщина – доктор медицины. М.: Наука, 1965.

925

Таубер А. С. Пережитое и передуманное студентом, врачом и профессором: Кн. 1. СПб.: Тип. В. С. Эттингера, 1908. С. 121; Пиетров-Эннкер Б. «Новые люди» России: развитие женского движения от истоков до Октябрьской революции. М.: РГГУ, 2005. С. 252.

926

Кашеварова-Руднева В. А. Материалы для патологической анатомии маточного влагалища: Дис. получившей степ. лекаря в Мед. – хирург. акад., напис. для получения степ. д-ра мед. СПб.: Тип. Я. Трея, 1876.

927

Зимин И. В. Женское медицинское образование в России.

928

Призрение недостаточных рожениц, нуждающихся в общественной помощи. С. 38.

929

Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины. С. 72.

930

Журналы XX очередного СГЗС. 15–23.01.1885. Смоленск: Тип. П. А. Ельчанинова. С. 343.

931

Журнал Духовщинского уездного земского собрания 25–28 сент. 1870. Смоленск: Тип. Переплетчикова, 1870. С. 55.

932

Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины. С. 73.

933

Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Материалы «Этнографического бюро» кн. В. Н. Тенишева. Т. 1. Костромская и Тверская губерния. С. 91.

934

Архангельская А. Г. К истории развития родовспоможения в земских губерниях // Журнал акушерства и женских болезней. 1898, апрель. С. 5.

935

Там же. С. 8.

936

Болевский Г. С. Организация акушерской помощи сельскому и рабочему населению в имении графов Бобринских // Рейн Г. Е. Родовспоможение в России: Сб. докладов на IX Пироговском съезде. СПб.: Тип. Мин. путей сообщения, 1906. С. 3.

937

Там же. С. 2.

938

Рейн Г. Е. О русском народном акушерстве.

939

Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Материалы «Этнографического бюро» кн. В. Н. Тенишева. Т. 1. Костромская и Тверская губерния. С. 91.

940

Отт Д. Проект организации акушерской помощи среди сельского населения. Доклад секции акушерства и женских болезней VII съезда русских врачей в память Н. И. Пирогова. СПб.: Губ. тип., 1899. С. 4.

941

Попов Д. Д. Организация акушерской помощи среди городского населения Европейской России // Рейн Г. Е. Родовспоможение в России: Сб. докладов на IX Пироговском съезде. СПб.: Тип. Мин. путей сообщения, 1906. С. 20.

942

Обзор врачебной деятельности СГЗБ за 1879. Смоленск: Тип. А. И. Елишева, 1879. С. 9–11.

943

Журналы XXXIV очередного СГЗС. 4–19 Декабрь 1898. Смоленск: Тип. В. Ф. Зельдович. 1899. С. 33.

944

Журналы заседаний Очередного Духовщинского уездного земского собрания, октябрь 1879. Смоленск: Тип. А. И. Елишева, 1879. С. 14.

945

Журналы Очередного Духовщинского уездного земского собрания, октябрь 1881. Смоленск: Тип. Переплетчикова, 1882. С. 127.

946

Журналы XXX Очередного Духовщинского уездного земского собрания, октябрь 1894. Смоленск: Тип. П. Д. Зайцева, 1895. С. 112.

947

Журнал заседаний Духовщинского земского собрания, 1884. Смоленск: Тип. А. И. Елишева, 1885. С. 210.

948

Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины С. 73–74.

949

Журналы XXXXIII Очередного Духовщинского уездного земского собрания за 1907 г. Духовщина: Тип. Я. Н. Подземского, 1908. С. 382.

950

Журналы XIII Очередного Духовщинского уездного земского собрания, октябрь 1877. Смоленск: Тип. Переплетчикова, 1878. С. 16–18.

951

Корреспонденция. С. Знаменское Юхн[овского] у. (Некролог) // СВ. 1917. № 6, 8 января. С. 3.

952

Рейн Г. Е. Родовспоможение в России // Рейн Г. Е. Родовспоможение в России: Сб. докладов на IX Пироговском съезде. С. 109.

953

Отчет акушерской школы и родовспомогательного и женского отделений при ней доктора В. А. Бродского за 1910–1911 гг. М.: б/и, 1911. С. 12–13.

954

Отт Д. Проект организации акушерской помощи среди сельского населения. С. 4.

955

Там же. С. 4.

956

В. Кесарское сечение // Акушерка. 1905. № 3–4. С. 49.

957

Судаков И. В. Статистические данные по организации родовспомогательной помощи в России // Рейн Г. Е. Родовспоможение в России: Сб. докладов на IX Пироговском съезде. СПб.: Тип. Мин. путей сообщения, 1906. С. 90–92.

958

Журналы Гжатского уездного земского собрания. 27–29 сентября 1914 г. С. 6.

959

Какушкин Н. М. Новые пути в деле родовспоможения в г. Саратове // Охрана материнства и младенчества. 1917. № 2. С. 154.

960

Там же. С. 160.

961

Журналы 51 очередного Духовщинского уездного земского собрания. 24.06.1915. С. 133.

962

Шверин Т. В. Состояние и деятельность земско-медицинских учреждений за 1913 г. // Сведения о заразительных больных и деятельности медицинской организации в Смоленской губернии. 1914. № 6. С. 13–18.

963

Новый проект закона об акушерках, выработанный Междуведомственной комиссией по пересмотру врачебно-санитарного законодательства в России // Акушерка. 1914. № 1. С. 29–30; Фельдшерский съезд по вопросу о проекте «Положения об акушерках» // Акушерка. 1914. № С. 92–95.

964

К товарищам акушеркам // Акушерка. 1916. № 6–7. С. 172.

965

Милов Л. В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М.: РОССПЭН, 2001.

966

Вофф И. Медицинский отчет акушерского отделения клиники акушерства Императорской Военно-медицинской академии. СПб.: Тип. В. Эттингера, 1891. С. 6.

967

Семенова-Тян-Шанская О. Жизнь «Ивана»: Очерки из быта крестьян одной из черноземных губерний. М.: Ломоносовъ, 2010. С. 31.

968

Мухина З. З., Пушкарева Н. Л. Дородовой период и роды в жизни крестьянки пореформенной России (преимущественно Центральных губерний) // Научные ведомости Белгородского гос. ун-та. Серия: История. Политология. 2012. № 7 (126). С. 161–168.

969

Gelis J. History of Childbirth.

970

Пушкарева Н. Л., Мицюк Н. А. Родовспоможение и культура деторождения в новейшей зарубежной историографии // Этнографическое обозрение. 2017. № 4.

971

Мицюк Н. А., Пушкарева Н. Л. У истоков медикализации // Журнал исследований социальной политики. 2017. № 4. C. 515–530.

972

Мицюк Н. А. Рождение матери.

973

Крассовский А. Я. Оперативное акушерство. М.: б/и, 1885; Феноменов Н. Н. Оперативное акушерство. СПб.: Изд. бр. Башмаковых, 1902; Побединский Н. И. Краткий курс акушерства; Губарев А. П. Оперативная гинекология и основы абдоминальной хирургии. Ч. 1. М.: б/и, 1915; Отт Д. Оперативная гинекология. СПб.: Гос. тип., 1914.

974

Жук В. Н. Мать и дитя. СПб.: Изд. В. И. Губинского, 1881.

975

ОР РНБ. Ф. 601. Оп. 1. № 56. Л. 149.

976

Нибилер И. Опасные сексуальности: История тела и сердца // Гендерные исследования. 2004. № 11. С. 57.

977

Баранов Д. А. Родинный обряд // Родины, дети, повитухи. С. 9–30; Головин В. В. Организация пространства новорожденного // Родины, дети, повитухи. С. 31–61.

978

Баранов Д. А. Родинный обряд // Родины, дети, повитухи. С. 15–16; Байбурин А. К. Ритуал в традиционной культуре. С. 89–91.

979

Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины. С. 76.

980

Жук В. Н. Легенды и поверья русской народной медицины // Акушерка. 1902. № 7–8. С. 106.

981

Рейн Г. Е. О русском народном акушерстве. С. 10.

982

Первый женский календарь на 1902 г. С. 326.

983

Какушкин Н. М. Новые пути в деле родовспоможения в г. Саратове // Охрана материнства и младенчества. 1917. № 2. С. 151.

984

Демич В. Ф. Акушерство и гинекология у народа. С. 13.

985

ОР РНБ. Ф. 601. № 55. Л. 34.

986

Монин Л. М. Беременность и роды. Популярное изложение физиологии и диэтики беременных, рожениц, родильниц и новорожденных. СПб.: Изд. Т-ва М. О. Вольф, 1905. С. 64.

987

Объявление // На помощь матерям. 1894. № 1. С. 46.

988

ГАСО. Ф. 108. Оп. 1. Д. 8. Л. 109.

989

Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины. С. 79.

990

Рейн Г. Е. О русском народном акушерстве. С. 9.

991

Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины. С. 76.

992

Рейн Г. Е. О русском народном акушерстве. С. 15.

993

Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Материалы «Этнографического бюро» кн. В. Н. Тенишева. Т. 1. Костромская и Тверская губерния. С. 91.

994

Болевский Г. С. Организация акушерской помощи сельскому и рабочему населению в имении графов Бобринских // Рейн Г. Е. Родовспоможение в России: Сб. докладов на IX Пироговском съезде. С. 3.

995

ГАСО. Ф. 201. Оп. 1. Д. 34. Л. 11 об.

996

Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины. С. 76.

997

Тенишева М. К. Впечатления моей жизни. Л.: Искусство, 1991. С. 38.

998

Bardet J.‐P., Lynch K. A., Mineau G.‐P., Hainsworth M., Skolnick M. La Mortalité maternelle autrefois, une étude comparée (de la France de l’ Ouest à l’ Utah) // Annales de démographie historique. Démographie historique et condition féminine. Paris: Mouton, 1981. P. 31–48.

999

Wolf J. H. Deliver Me from Pain.

1000

Уваров Б. С. Вклад Н. И. Пирогова в развитие хирургического обезболивания // Вестник хирургии имени И. И. Грекова. 1985. Т. 135. № 11. С. 19–22.

1001

Leguay F., Barbizet C. Blanche Edwards-Pilliet, femme et médecine, 1858–1941. Le Mans: Editions Cenomanes, 1988 – книга о выдающейся французской женщине-враче, настояниями которой было введено обезболивание при родах.

1002

ГАСО. Ф. 201. Оп. 1. Д. 34. Л. 11.

1003

Первая женщина – доктор медицины в области акушерства В. А. Кашеварова-Руднева, автор множества книг, в том числе и «Гигиены женского организма» (1892), высоко оценила прогресс в области подготовки акушерок в последнее десятилетие XIX века. См.: И. Б. Доктор медицины г-жа Кашеварова-Руднева // Ставропольские губернские ведомости. 1871. № 19.

1004

Там же.

1005

Реклама // Смоленский вестник. 1882. № 107. Л. 4.

1006

Долгое ожидание. Письма А. Г. Тидемана и О. О. Тидеман (фон дер Бек) / ред. Л. Л. Степченкова. Смоленск: Край Смоленский, 2012. С. 24.

1007

Там же.

1008

Толстая С. А. Моя жизнь // Новый мир. 1978. № 8. [URL: http://www.a-z.ru/women/texts/tolstayar.htm; дата обращения 16.10.2021].

1009

ГАСО. Ф. 108. Оп. 1. Д. 6. Л. 21 об.

1010

ГАСО. Ф. 121. Оп. 1. Д. 1027. Л. 7.

1011

РГАЛИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 383. Л. 29.

1012

ИРЛИ РАН (Пушкинский дом). Ф. 445. Д. 9. Л. 184.

1013

ГАСО. Ф. 108. Оп. 1. Д. 9. Л. 39.

1014

Рейн Г. Е. О русском народном акушерстве. С. 18.

1015

Крассовский А. Я. Выступление на заседании Акушерско-гинекологического Общества в Санкт-Петербурге от 27 марта 1886 года // Журнал акушерства и женских болезней. 1887. С. 21.

1016

Наблюдатель. Областные известия. (От наших корреспондентов) // СВ. 1897. № 4. С. 3.

1017

Журналы XXXXIII Очередного Духовщинского уездного земского собрания за 1907 г. С. 398.

1018

Голицына И. Д. Воспоминания о России (1900–1932). М.: Айрис-пресс, 2005. С. 13.

1019

ТГОМ НА. Ф. 10. Оп. 1. Д. 1. Л. 13.

1020

Толстая С. А. Моя жизнь // Новый мир. 1978. № 8. [URL: http://www.a-z.ru/women/texts/tolstayar.htm; дата обращения: 16.10.2021].

1021

Финдейзен Н. Ф. Дневники, 1892–1901. СПб.: Дмитрий Буланин, 2004.

1022

Феноменов Н. Н. Оперативное акушерство. С. 24.

1023

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 года. М.: Гос. тип., 1892. С. 489.

1024

ЦГИА СПб. Ф. 2313. Оп. 1. Д. 1. Л. 140.

1025

Жук В. Н. Мать и дитя. С. 434.

1026

Боханов А. Николай II. С. 47.

1027

Там же. С. 171.

1028

ИРЛИ РАН (Пушкинский Дом). Ф. 445. Д. 9. Л. 184.

1029

Эйгорн И. В. История женщин-врачей. М.: Унив. тип., 1884; Вольнопрактикующий доктор. Могут ли быть женщины врачами в России? // Петербургский вестник. 1861. 9 ноября; Любина Г. И. Сестры Гортынские в поисках жизненного пути // Частное и общественное: гендерный аспект. Ярославль; М., 2011. Т. 1. С. 516–519; Шестова Т. Ю. Первые женщины-врачи // Женская история и современные гендерные роли. Переосмысливая прошлое, задумываясь о будущем. М.: ИЭА РАН, 2010. Т. 1. С. 315–321.

1030

Власкина Т. Ю. Мифологический текст родин // Родины, дети, повитухи. С. 69; Кабакова Г. И. Отец и повитуха в родильной обрядности Полесья // Там же. С. 109; Баранов Д. А. Мужские «роды» (этнографический факт и его интерпретации) // Мужской сборник. Вып. 2 / Сост. И. А. Морозов, отв. ред. Д. В. Громов, Н. Л. Пушкарева. М.: Лабиринт, 2004.

1031

Reed R. K. Birthing Fathers: The Transformation of Men in American Rites of birth. New Brunswick, New Jersey: Rutgers University Press, 2005; Абрамс Л. Формирование женщины новой эпохи 1789–1918. М., 2011. С. 130.

1032

Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины. С. 80.

1033

Рейн Г. Е. О русском народном акушерстве. С. 24.

1034

РГАЛИ. Ф. 2319. Оп. 1. Д. 159. Л. 170 об – 177; ОР РНБ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 56. Л. 154–160.

1035

Левитский Д. И. Руководство к повивальной науке. С. 74.

1036

Верман К. Руководство к обучению повивальному искусству. С. 94.

1037

Левитский Д. И. Руководство к повивальной науке. С. 110–115.

1038

Верман К. Руководство к обучению повивальному искусству. С. 93–94.

1039

Левитский Д. И. Руководство к повивальной науке. С. 120–121.

1040

Там же. С. 121.

1041

Верман К. Руководство к обучению повивальному искусству. С. 95.

1042

Там же. С. 92; Дейч К. Ф. Лучшее приданое. С. 151.

1043

Рейн Г. Е. О русском народном акушерстве. С. 25.

1044

Феноменов Н. Н. Оперативное акушерство. С. 18.

1045

Рейн Г. Е. О русском народном акушерстве. С. 52.

1046

Феноменов Н. Н. Оперативное акушерство. С. 18, 24; Бубличенко Л. И. Практические указания для устройства родильного приюта и приютов для беременных и родильниц. Пг.: Гос. тип., 1915.С. 6–7.

1047

Жук В. Н. Легенды и поверья русской народной медицины // Акушерка. 1902. № 7–8. С. 106.

1048

Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины. С. 78; Рейн Г. Е. О русском народном акушерстве. С. 15.

1049

Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины. С. 84.

1050

Демич В. Ф. Акушерство и гинекология у народа. С. 9.

1051

Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины. С. 79; Рейн Г. Е. О русском народном акушерстве. С. 15; Жук В. Н. Легенды и поверья русской народной медицины // Акушерка. 1902. № 7–8. С. 108.

1052

Рейн Г. Е. О русском народном акушерстве. С. 34.

1053

Демич В. Ф. Акушерство и гинекология у народа. С. 13.

1054

Жук В. Н. Легенды и поверья русской народной медицины // Акушерка. 1902. № 7–8. С. 109.

1055

Демич В. Ф. Акушерство и гинекология у народа. С. 13.

1056

Феноменов Н. Н. Оперативное акушерство. С. 21–28.

1057

Побединский Н. И. Краткий курс акушерства. С. 111–112; Боткин Я. А. Гипнотизм в гинекологии и акушерстве; РГАЛИ. Ф. 2319. Оп. 1. Д. 159. Л. 171 об.

1058

Мансуров Н. О влиянии смазывания кокаином половых точек в носу для обезболивания родов // Акушерка. 1899. № 8. С. 225–226; Пликус. Половая жизнь // Акушерка. 1902. Кн. 10. № 19–20. С. 309.

1059

Феноменов Н. Н. Оперативное акушерство. С. 13.

1060

Куксо К. А. Без боли. Очерк генезиса массовой анальгезии // Человек. 2013. № 6. С. 87.

1061

К 1910 году метод впрыскивания стал широко распространенным: врачи и акушерки практически в открытую предлагали свои услуги производства таким образом абортов на поздних стадиях беременности (Shorter E. A. History of Women’s Bodies. Harmondsworth: Penguin, 1984. Р. 182–190).

1062

Феноменов Н. Н. Оперативное акушерство. С. 26–27.

1063

РГАЛИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 383. Л. 45 об.

1064

ТГОМ НА. Ф. 10. Оп. 1. Д. 1. Л. 13.

1065

Побединский Н. И. Краткий курс акушерства. С. 218.

1066

Цесаревич. Документы. Воспоминания. Фотографии. М.: Вагриус, 1998. С. 7; Зимин И. Повседневная жизнь российского императорского двора. Детский мир императорских резиденций. Быт монархов и их окружение. С. 29; Танаков А. И. Династия Романовых: акушерский анамнез // Журнал акушерства и женских болезней. 2007. № 4. С. 103.

1067

Дневник императора Николая II. Берлин: Слово, 1923. С. 111.

1068

Голицына И. Д. Воспоминания о России (1900–1932). С. 13.

1069

Феноменов Н. Н. Оперативное акушерство. С. 25, 332.

1070

РГАЛИ. Ф. 2319. Оп. 1. Д. 159. Л. 172.

1071

Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины. С. 90.

1072

Отчет о деятельности Смоленской губернской земской больницы за 1898 г. / Сост. С. А. Александров. Смоленск: Губ. тип., 1899. С. 44.

1073

РГАЛИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 383. Л. 51.

1074

Головин В. В. Организация пространства новорожденного // Родины, дети, повитухи. С. 34; Власкина Т. Ю. Мифологический текст родин // Там же. С. 72–73.

1075

Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины. С. 92.

1076

Там же. С. 86.

1077

Сутугин В. В., Воздвиженский Г. М. Краткий исторический очерк устройства Московского родовспомогательного заведения и медицинский отчет за 1888 г. М.: б/и, 1889. С. 25. Холодная-Самоковлийская В. И. Перевязка и уход за пуповиной. Киев: Тип. АО «Петр Барский в Киеве», 1913.

1078

Семенова-Тян-Шанская О. П. Жизнь «Ивана» // Записки Императорского РГО по отделению этнографии. Т. 39. С. 36.

1079

Жук В. Н. Мать и дитя. С. 315.

1080

Калверт К. Дети в доме. Материальная культура раннего детства, 1600–1900. М.: Новое литературное обозрение, 2009. С. 31.

1081

Дернова-Ярмоленко А. А. Азбука матери. Первые уроки по уходу за ребенком. М.: Тип И. Н. Кушнерева, 1912. С. 18.

1082

Толстая С. А. Моя жизнь // Новый мир. 1978. № 8 [URL: http://www.a-z.ru/women/texts/tolstayar.htm; дата обращения: 16.10.2021].

1083

Кузминская Т. А. Моя жизнь дома и в Ясной поляне. Тула: Тульское кн. изд-во, 1958.

1084

Дроздов М. А. Из этнографии Смоленской губернии. Крестины // Смоленский вестник 1896. № 43. С. 2.

1085

Зимин И. Повседневная жизнь российского императорского двора. С. 14.

1086

Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины. С. 91; Мухина З. З. Послеродовой период в жизни крестьянки пореформенной России // Вестник ЛГУ им. А. С. Пушкина. 2012. № 3. С. 11.

1087

ИРЛИ РАН. Ф. 445. Д. 9. Л. 155.

1088

РГАЛИ. Ф. 2319. Оп. 1. Д. 159. Л. 174.

1089

Ripa Y. L’ Histoire du corps, un puzzle en construction // Histoire de l’ education. 1988, Janvier. Vol. 37. P. 47–54.

1090

РГИА. Ф. 1654. Оп. 1. Д. 9. Л. 36–37.

1091

Henry L. Mortalité des hommes et des femmes dans le passé // Annales de démographie historique. 1987. P. 87–118.

1092

Николай II записал в дневнике от 18 ноября 1895 года: «Сидел у Аликс, которая каталась в подвижном кресле и даже побывала у меня» (Дневник Николая II. М., 1991. С. 114).

1093

Сухотина-Толстая Т. Л. Дневник. С. 424.

1094

ОР РНБ. Ф. 601. № 55. Л. 18.

1095

Уварова П. С. Былое. Давно прошедшие счастливые дни. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2005. С. 55.

1096

РГАЛИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 383. Л. 51 об.

1097

ГАТО. Ф. 1022. Оп. 1. Д. 30. Л. 26.

1098

Введенская Е. И. К вопросу об асептике и антисептике в гинекологии; Феноменов Н. Н. Оперативное акушерство. С. 21–28; Губарев А. П. Обеззараживание; Сангер M. Асептика в гинекологии и акушерстве.

1099

Тенишева М. К. Впечатления моей жизни. С. 38.

1100

РГАЛИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 383. Л. 51.

1101

РГАЛИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 383. Л. 30 об.

1102

ЦГИА СПб. Ф. 2313. Оп. 1. Д. 1. Л. 140.

1103

Дерикер В. В. Физиологическая история женщины. С. 271.

1104

Первый женский календарь на 1902 г. С. 326.

1105

Реклама // Журнал акушерства и женских болезней. 1911. № 12. С. 1677–1686.

1106

Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины. С. 90–91.

1107

Бородкин Л. И., Валетов Т. Я. Измерение и моделирование динамики неравенства в оплате труда промышленных рабочих в России в начале ХХ в. [URL: http://new.hist.asu.ru/biblio/keh/bv.shtml; дата обращения 12.12.2021].

1108

Реклама // Смоленский вестник. 1889. № 12. С. 4.

1109

Михель Д. Мишель Фуко и западная медицина // Логос. 2019. № 2. С. 64–81.

1110

Фуко М. Рождение клиники.

1111

Wertz R., Wertz D. Lying In: A History of Childbirth in America.

1112

Фуко М. Интеллектуалы и власть. Ч. 3. М.: Праксис, 2006. С. 79–108.

1113

Рейн Г. Е. Родовспоможение в России // Рейн Г. Е. Родовспоможение в России: Сб. докладов на IX Пироговском съезде. С. 110.

1114

Михайлов В. Средние русские акушерские итоги за 50 лет: По материалам печатных отчетов родовспомогательных учреждений (1840–1890). С. 10.

1115

Яковенко Т. Г. Охрана материнства и младенчества во второй половине XVIII – нач. XX в.: На материалах С.-Петербурга. С. 101.

1116

Акушерско-гинекологические учреждения России. СПб.: Гос. тип., 1910. С. 258.

1117

Чистович Я. А. Учреждение акушерских школ для повивальных бабок в России // Протоколы заседаний Общества русских врачей в Санкт-Петербурге (1858–1859). С. 325.

1118

Груздев В. С. Краткий очерк истории акушерства и гинекологии в России // Акушерско-гинекологические учреждения России. С. 12.

1119

Чистович Я. А. История первых медицинских школ в России. С. 416–417.

1120

Яковенко Т. Г. Охрана материнства и младенчества во второй половине XVIII – нач. XX в.: На материалах С.-Петербурга. С. 68.

1121

ЦГИА СПб. Ф. 185. Оп. 1. Д. 685.

1122

Яковенко Т. Г. Охрана материнства и младенчества во второй половине XVIII – нач. XX в.: На материалах С.-Петербурга. С. 139.

1123

Груздев В. С. Краткий очерк истории акушерства и гинекологии в России // Акушерско-гинекологические учреждения России. С. 19.

1124

Там же. С. 22.

1125

Вофф И. Медицинский отчет акушерского отделения клиники акушерства и женских болезней при Императорской Военно-медицинской академии с 1 января 1884 г. по 1 января 1891 г. СПб.: Тип. В. Эттингера, 1891. С. 5.

1126

Кривошеин М. О призрении рожениц в городских родильных приютах Санкт-Петербурга: Медицинский отчет Выборгского родильного приюта за период его деятельности с 1 октября 1888 года по 1 января 1897 года: Докт. дис. СПб., 1897. С. 5.

1127

Груздев В. С. Исторический очерк кафедры акушерства и женских болезней Императорской военно-медицинской академии. С. 177.

1128

Михайлов В. Средние русские акушерские итоги за 50 лет: По материалам печатных отчетов родовспомогательных учреждений (1840–1890). С. 15.

1129

Призрение недостаточных рожениц, нуждающихся в общественной помощи. С. 2–3.

1130

Михайлов В. Средние русские акушерские итоги за 50 лет за 50 лет: По материалам печатных отчетов родовспомогательных учреждений (1840–1890). С. 20.

1131

Желтухин В. В. Организация акушерской помощи в Петербурге // Рейн Г. Е. Родовспоможение в России: Сб. докладов на IX Пироговском съезде. С. 22.

1132

Призрение недостаточных рожениц, нуждающихся в общественной помощи. С. 41.

1133

Там же С. 21.

1134

Акушерско-гинекологические учреждения России. С. 221, 272, 308.

1135

Двадцать пять лет деятельности Мариинского родовспомогательного дома, состоящего под высочайшим покровительством ЕИВГИ Марии Федоровны (1870–1895). С. 7.

1136

Муратов А. А. Медицинский отчет женской лечебницы и родовспомогательного заведения с бесплатными койками за 1886–1888 гг. С. 10.

1137

Двадцать пять лет деятельности Мариинского родовспомогательного дома, состоящего под высочайшим покровительством ЕИВГИ Марии Федоровны (1870–1895). С. 17.

1138

Архангельская А. Г. К истории развития родовспоможения в земских губерниях // Журнал акушерства и женских болезней. Т. XII. Апрель, 1898. С. 14.

1139

Врачебные и санитарные учреждения в Санкт-Петербурге. СПб., 1910. С. 3–4; Яковенко Т. Г. Охрана материнства и младенчества во второй половине XVIII – нач. XX в.: На материалах С.-Петербурга. С. 158.

1140

Какушкин Н. М. Новые пути в деле родовспоможения в г. Саратове // Охрана материнства и младенчества. 1917. № 2. С. 147.

1141

Там же. С. 152.

1142

Судаков И. В. Статистические данные по организации родовспомогательной помощи в России // Рейн Г. Е. Родовспоможение в России: Сб. докладов на IX Пироговском съезде.

1143

Попов Д. Д. Организация акушерской помощи среди городского населения Европейской России // Рейн Г. Е. Родовспоможение в России. С. 8–9.

1144

Судаков И. В. Статистические данные по организации родовспомогательной помощи в России // Рейн Г. Е. Родовспоможение в России.

1145

Какушкин Н. М. Новые пути в деле родовспоможения в г. Саратове // Охрана материнства и младенчества. 1917. № 2. С. 153.

1146

Яковенко Т. Г. Охрана материнства и младенчества во второй половине XVIII – нач. XX в.: На материалах С.-Петербурга. С. 158.

1147

Какушкин Н. М. Новые пути в деле родовспоможения в г. Саратове // Охрана материнства и младенчества. 1917. № 2. С. 153.

1148

Яковенко Т. Г. Охрана материнства и младенчества во второй половине XVIII – нач. XX в.: На материалах С.-Петербурга. С. 142, 158.

1149

Отчеты родовспомогательных учреждений, находящихся в ведении Московского городского общественного управления за 1914 г. М.: Городская тип., 1914.

1150

Груздев В. С. Краткий очерк истории акушерства и гинекологии в России // Акушерско-гинекологические учреждения России.

1151

ПСЗРИ. Собрание 1649–1825. Т. XXIII (1796–1797). 19 января 1797. № 17743 Об учреждении медицинских управ. С. 287–297.

1152

ПСЗРИ. Собрание 1825–1881. Т. XIII (1825–1881). 1 апреля 1838. № 11109. Положение о производстве дел исполнительных С.‐Петербургской полиции. С. 224; ПСЗРИ. Собрание 1825–1881. Т. XXVI (1825–1881). 26 декабря 1851. № 25850. Положение о медицинской части Министерства гос. имуществ. С. 181.

1153

Журналы XXXIV очередного СГЗС. 4–19 Декабрь 1898. С. 33.

1154

Захарьевский А. И. История Казанского городского родильного приюта.

1155

Михайлов В. Средние русские акушерские итоги за 50 лет. По материалам печатных отчетов родовспомогательных учреждений (1840–1890). С. 19.

1156

Медицинский отчет по СГЗБ за 1901. Смоленск: Тип. С. Гуревича, 1902. С. 40–50; Медицинский отчет по СГЗБ за 1903. Смоленск: Тип. С. Гуревича, 1904. С. 39–40; ГАСО. Ф. 65. Оп. 2. Д. 1511. Л. 1–17.

1157

Журналы XL очередного СГЗС. 7–18 декабря 1904. Смоленск: Тип. Я. Н. Подземского. 1905. С. 38.

1158

Медицинский отчет по СГЗБ за 1903. С. 40.

1159

ГАСО. Ф. 65. Оп. 2. Д. 1801. Л. 129–130, 95.

1160

Онисимов Г. Д. Краткий обзор деятельности родильного приюта Брянского общества врачей за 1903–1910 гг. Брянск: Тип Я. Н. Подземского, 1910.

1161

Там же. С. 4.

1162

Архангельская А. Г. К истории развития родовспоможения в земских губерниях // Журнал акушерства и женских болезней. Т. XII. Апрель, 1898. С. 3.

1163

Там же.

1164

Там же. С. 4.

1165

Рейн Г. Е. О русском народном акушерстве. С. 3.

1166

Архангельская А. Г. К истории развития родовспоможения в земских губерниях // Журнал акушерства и женских болезней. Т. XII. Апрель, 1898. С. 4.

1167

Там же. С. 6.

1168

Журналы заседаний очередного Духовщинского уездного земского собрания, октябрь 1879. С. 14.

1169

Журналы Очередного Духовщинского уездного земского собрания, октябрь 1881. Смоленск: Тип. Переплетчикова, 1882. С. 127.

1170

Журналы XXX очередного Духовщинского уездного земского собрания, октябрь 1894. С. 112.

1171

Журнал заседаний Духовщинского земского собрания, 1884. С. 210.

1172

Наблюдатель. Областные известия. (От наших корреспондентов) // СВ. 1897. № 4. 5 января. С. 3.

1173

Журналы XXXXIII очередного Духовщинского уездного земского собрания за 1907 г. С. 398.

1174

Журналы 51 очередного Духовщинского уездного земского собрания. 24.06.1915. С. 133.

1175

Шверин Т. В. Состояние и деятельность земско-медицинских учреждений за 1913 г. // Сведения о заразительных больных и деятельности медицинской организации в Смоленской губернии. 1914. № 6.

1176

Какушкин Н. М. Новые пути в деле родовспоможения в г. Саратове // Охрана материнства и младенчества. 1917. № 2. С. 168.

1177

Мицюк Н. А., Пушкарева Н. Л. Домашние роды в российских дворянских семьях // Этнографическое обозрение. 2015. № 5. C. 167–183.

1178

Реклама // Смоленский вестник. 1882. № 73. С. 4.

1179

Реклама // Смоленский вестник. 1882. № 107. С. 4.

1180

Реклама // Смоленский вестник. 1882. № 63. С. 4.

1181

Скублинские в Вильно // Смоленский вестник. 1890. № 46. С. 1–2.

1182

Михайлов В. Средние русские акушерские итоги за 50 лет. По материалам печатных отчетов родовспомогательных учреждений (1840–1890). С. 20.

1183

Добронравов В. А. Отчет лечебницы доктора медицины и акушера В. А. Добронравова.

1184

Самгин И. Я. Адресная книжка врачей, дантистов, акушеров, лечебных заведений и аптек г. Москвы. М.: Тип. Н. И. Куманина, 1903. С. 80–82.

1185

Устав женской лечебницы с родильным отделением врача М. А. Амчиславского в Харькове. Харьков: Тип. Х. М. Аршавской, 1898. С. 8.

1186

Отчет акушерской школы и родовспомогательного и женского отделений при ней доктора В. А. Бродского за 1910–1911 гг. С. 19.

1187

Реклама // Самгин И. Я. Адресная книжка врачей, дантистов, акушеров, лечебных заведений и аптек г. Москвы. С. 5.

1188

Реклама // Смоленский вестник. 1882. № 63. С. 4.

1189

Реклама // Смоленский вестник. 1903. № 5. С. 1.

1190

Добронравов В. А. Отчет лечебницы доктора медицины и акушера В. А. Добронравова. С. 45.

1191

Реклама // Смоленский вестник. 1882. № 63. С. 4.

1192

Отчет акушерской школы и родовспомогательного и женского отделений при ней доктора В. А. Бродского за 1910–1911 гг. С. 14.

1193

Добронравов В. А. Отчет лечебницы доктора медицины и акушера В. А. Добронравова. С. 57.

1194

Обработаны данные из работы: Рейн Г. Е. Родовспоможение в России: Сборник докладов на IX Пироговском съезде. СПб.: Тип. Мин. путей сообщ., 1906.

1195

Судаков И. В. Статистические данные по организации родовспомогательной помощи в России // Родовспоможение в России. С. 57–101.

1196

Желтухин В. В. Организация акушерской помощи в Петербурге // Там же. С. 23.

1197

Призрение недостаточных рожениц, нуждающихся в общественной помощи. С. 33.

1198

Муратов А. А. Медицинский отчет женской лечебницы и родовспомогательного заведения с бесплатными койками за 1886–1888 гг.

1199

Акушерская клиника Московского университета, сооруженная Елизаветой Васильевной Пасхаловой. М.: Тип. М. Г. Волчанинова, 1889.

1200

Акушерско-гинекологические учреждения России. С. 233.

1201

ГАСО. Ф. 575. Оп. 1. Д. 49. Л. 34; Отчет совета Смоленского благотворительного общества за 1891 г. Смоленск: Губ. тип. 1892. С. 10.

1202

НАСО. Ф. 575. Оп. 1. Д. 4. Л. 8.

1203

Родильный приют // Смоленский вестник. 1890. № 125. С. 3.

1204

Отчет совета Смоленского благотворительного общества за 1914 г. Смоленск: Губ. тип. 1915. С. 2.

1205

Журналы XLV очередного СГЗС. 9–18 января 1910. Смоленск: Тип. Я. Н. Подземского. 1910. С. 30.

1206

Рейн Г. Е. Родовспоможение в России. С. 76–88.

1207

Leavitt J. W. Brought to Bed. Childbearing in America 1750–1950; Davis-Floyd R. E. The Technocratic Body: American Childbirth as Cultural Expression // Social Science and Medicine. 1994. Vol. 38. № 8. P. 1125–1140.

1208

Акушерско-гинекологические учреждения России. С. 90–93.

1209

Груздев В. С. Исторический очерк кафедры акушерства и женских болезней Императорской военно-медицинской академии. С. 45.

1210

Отт Д. Оперативная гинекология. СПб.: Гос. тип., 1914. С. 63–119.

1211

Акушерско-гинекологические учреждения России. С. 120.

1212

Там же. С. 223; Отт Д. Сто лет деятельности Императорского клинического повивального института. С. 98.

1213

Отт Д. Оперативная гинекология. С. 70.

1214

Груздев В. С. Исторический очерк кафедры акушерства и женских болезней Императорской военно-медицинской академии. С. 50.

1215

Отчет о деятельности городского родильного дома им. А. А. Абрикосовой (с 3 июня 1906 г. по 1 января 1908 г.). М.: Городская тип., 1909. С. 85.

1216

Бубличенко Л. И. Практические указания для устройства родильного приюта и приютов для беременных и родильниц. С. 6–7.

1217

Отт Д. Оперативная гинекология. С. 70, 76.

1218

Муратов А. А. Медицинский отчет женской лечебницы и родовспомогательного заведения с бесплатными койками за 1886–1888 гг. С. 154.

1219

Отчет о деятельности городского родильного дома им. А. А. Абрикосовой (с 3 июня 1906 г. по 1 января 1908 г.). М.: Городская тип., 1909. С. 88.

1220

Там же. С. 95.

1221

Акушерско-гинекологические учреждения России. СПб.: Гос. тип., 1910. С. 121.

1222

Груздев В. C. Исторический очерк кафедры акушерства и женских болезней Императорской военно-медицинской академии. С. 167.

1223

Акушерско-гинекологические учреждения России. С. 121.

1224

Призрение недостаточных рожениц, нуждающихся в общественной помощи. С. 2.

1225

Медицинский отчет по СГЗБ за 1896. Смоленск: Тип. С. Гуревича, 1897. С. 11.

1226

Медицинский отчет по СГЗБ за 1891. Смоленск: Тип. П. А. Силина, 1892. С. 102.

1227

Бубличенко Л. И. Практические указания для устройства родильного приюта и приютов для беременных и родильниц. С. 4.

1228

Отчет о деятельности городского родильного дома им. А. А. Абрикосовой (с 3 июня 1906 г. по 1 января 1908 г.). М.: Городская тип., 1909. С. 83.

1229

Призрение недостаточных рожениц, нуждающихся в общественной помощи. С. 6.

1230

Медицинский отчет о состоянии родовспомогательного заведения Императорского Московского воспитательного дома за 1887 г. / Сост. Г. М. Воздвиженский, В. В. Сутугин. М.: Изд. Мос. гор. думы, 1888. С. 5–6.

1231

Сутугин В. В., Воздвиженский Г. М. Краткий исторический очерк устройства Московского родовспомогательного заведения и медицинский отчет за 1888 г. С. 30.

1232

Муратов А. А. Медицинский отчет женской лечебницы и родовспомогательного заведения с бесплатными койками за 1886–1888 гг. С. 153.

1233

Там же. С. 7–8.

1234

Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Материалы «Этнографического бюро» кн. В. Н. Тенишева. Т. 1. Костромская и Тверская губерния. С. 234.

1235

Добронравов В. А. Отчет лечебницы доктора медицины и акушера В. А. Добронравова. С. 55.

1236

Медицинский отчет о состоянии родовспомогательного заведения Императорского Московского воспитательного дома за 1887 г. С. 5–6.

1237

Медицинский отчет Санкт-Петербургского родовспомогательного заведения за 1889 год // Журнал акушерства и женских болезней. 1890. № 7–8. С. 521–546.

1238

Медицинский отчет по СГЗБ за 1900. Смоленск: Тип. С. Гуревича, 1901. С. 30.

1239

Медицинский отчет родовспомогательного заведения Императорского Московского воспитательного дома за 1876 и 1877 г. М.: Изд. Мос. гор. думы, 1878. С. 9.

1240

Отт Д. Сто лет деятельности Императорского клинического повивального института. С. 56.

1241

Вофф И. Медицинский отчет акушерского отделения клиники акушерства и женских болезней при Императорской Военно-медицинской академии с 1 января 1884 г. по 1 января 1891 г. С. 6.

1242

Там же. С. 9.

1243

Медицинский отчет по СГЗБ за 1900. С. 30.

1244

Медицинский отчет по СГЗБ за 1915. Смоленск: Тип. Я. Н. Подземского, 1917. С. 53.

1245

Шверин Т. В. Состояние и деятельность земско-медицинских учреждений за 1913 г. // Сведения о заразительных больных и деятельности медицинской организации в Смоленской губернии. 1914. № 6.

1246

Отт Д. Сто лет деятельности Императорского клинического повивального института. С. 6.

1247

РГИА. Ф. 1102. Оп. 1. Д. 40. Л. 22 об. – 23.

1248

Фидлер Ф. Ф. Из мира литераторов: характеры и суждения. М.: Новое литературное обозрение, 2008.

1249

Призрение недостаточных рожениц, нуждающихся в общественной помощи. С. 4.

1250

Там же.

1251

Добронравов В. А. Отчет лечебницы доктора медицины и акушера В. А. Добронравова.

1252

Акушерско-гинекологические учреждения России. СПб.: Гос. тип., 1910. С. 94.

1253

Отчет о деятельности городского родильного дома им. А. А. Абрикосовой (с 3 июня 1906 г. по 1 января 1908 г.). М.: Городская тип., 1909. С. 91.

1254

Призрение недостаточных рожениц, нуждающихся в общественной помощи. С. 44–45.

1255

Отчеты родовспомогательных учреждений, находящихся в ведении Московского городского общественного управления за 1914 г. С. 31.

1256

Отчеты родовспомогательных учреждений, находящихся в ведении Московского городского общественного управления за 1914 г. С. 2.

1257

РГИА. Ф. 1102. Оп. 1. Д. 40. Л. 22 об. – 23; Две тетради. Дневник Н. А. Миротворской / Публ. Д. Иванова. М.: Галерея СТО, 2010; Фохт-Ларионова Т. Воспоминания Т. Фохт-Ларионовой // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: Альманах. М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2001; Бычков В. И. Дневник. 1891–1918 // Богородский край. 2000. № 3 (8); 2001. № 1, 2; Фидлер Ф. Ф. Из мира литераторов: характеры и суждения.

1258

Фохт-Ларионова Т. Воспоминания Т. Фохт-Ларионовой // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. 2001. [Т. XI]. С. 643.

1259

Устав родовспомогательного и учебного родовспомогательного заведений им. Ф. В. Чижова. Кострома: Уездн. губерн. тип., 1902. С. 8.

1260

Акушерско-гинекологические учреждения России. СПб.: Гос. тип., 1910. С. 223.

1261

Добронравов В. А. Отчет лечебницы доктора медицины и акушера В. А. Добронравова. С. 6.

1262

Темкина А. А. Медикализация репродукции и родов // Журнал исследования социальной политики. 2014. № 3.

1263

Фуко M. Рождение биополитики. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1978–1979 учебном году. СПб.: Наука, 2010; Conrad P. Medicalization and Social Control // Annual Review of Sociology. 1992.

1264

Davis-Floyd R. The Technocratic Body and the Organic Body: Hegemony and Heresy in Women’s Birth Choices // Gender and Health. An International Perspective / Eds. C. Sargent, C. B. Brettell. New Jersey: Prentice Hall, 1996. Р. 123–166.

1265

Riessman C. Women and medicalization: A New Perspective // Social Policy. 1983. № 14 (1). Р. 3–18.

1266

Истории болезней // Журнал акушерства и женских болезней. 1899. Т. XIII. С. 336–403.

1267

Какушкин Н. М. Новые пути в деле родовспоможения в г. Саратове // Охрана материнства и младенчества. 1917. № 2. С. 146.

1268

Вофф И. Медицинский отчет акушерского отделения клиники акушерства и женских болезней при Императорской Военно-медицинской академии с 1 января 1884 г. по 1 января 1891 г. С. 18.

1269

Михайлов В. Средние русские акушерские итоги за 50 лет. По материалам печатных отчетов родовспомогательных учреждений (1840–1890). С. 113.

1270

Отт Д. Сто лет деятельности Императорского клинического повивального института. С. 30.

1271

Отчеты родовспомогательных учреждений, находящихся в ведении Московского городского общественного управления за 1914 г. С. 16.

1272

Пирогов Н. И. Вопросы жизни. Дневник старого врача. Иваново, 2008

1273

Отт Д. Оперативная гинекология. С. 90.

1274

Там же. С. 86–88, 89.

1275

Акушерско-гинекологические учреждения России. С. 194.

1276

Отт Д. Сто лет деятельности Императорского клинического повивального института. С. 9–11, 15.

1277

Там же. С. 52.

1278

Там же. С. 539–590.

1279

Отчеты родовспомогательных учреждений, находящихся в ведении Московского городского общественного управления за 1914 г. С. 17.

1280

Там же. С. 16–17.

1281

Медицинский отчет по СГЗБ за 1908. Смоленск: Тип. С. Гуревича, 1909. С. 37.

1282

Блок Л. Д. И быль и небылицы о Блоке и о себе. С. 67.

1283

Две тетради. Дневник Н. А. Миротворской.

1284

Феноменов Н. Н. Оперативное акушерство. С. 332.

1285

Кесарское сечение // Акушерка. 1905. № 3–4. С. 50.

1286

Вахтин Н. Исторический очерк развития хирургической помощи роженицам // Журнал акушерства и женских болезней. 1900. № 11. С. 1298–1322; Отт Д. Сто лет деятельности Императорского клинического повивального института. С. 29.

1287

Груздев В. С. Краткий очерк истории акушерства и гинекологии в России // Акушерско-гинекологические учреждения России. С. 31

1288

Кесарское сечение // Акушерка. 1905. № 3–4. С. 51.

1289

Там же. С. 51–52.

1290

Столыпинский В. А. Случай кесарского сечения при относительных показаниях // Журнал акушерства и женских болезней. 1900. № 11. С. 1362–1363; Прокопьева Г. С. Три случая кесарского сечения // Журнал акушерства и женских болезней. 1911. № 12. С. 1677–1685; Потеенко В. В. 4 кесарских сечения // Журнал акушерства и женских болезней. 1911. № 7–8. С. 989–999.

1291

Груздев В. С. Исторический очерк кафедры акушерства и женских болезней Императорской военно-медицинской академии. С. 176.

1292

Вофф И. Медицинский отчет акушерского отделения клиники акушерства и женских болезней при Императорской Военно-медицинской академии с 1 января 1884 г. по 1 января 1891 г. С. 100.

1293

Михайлов В. Средние русские акушерские итоги за 50 лет. По материалам печатных отчетов родовспомогательных учреждений (1840–1890). С. 397.

1294

Акушерско-гинекологические учреждения России. СПб.: Гос. тип., 1910. С. 231.

1295

Потеенко В. В. 159 случаев чревосечений // Журнал акушерства и женских болезней. 1911. № 11. С. 1521–1553; Журнал акушерства и женских болезней. 1911. № 12. С. 1685–1710.

1296

Деятельность родильного дома им. З. Ф. Могилевцевой за 1914 г. и сравнительно за пятилетний период со дня открытия его 1 мая 1910 г. Брянск: Тип. Я. Н. Подземского, 1915.

1297

Кесарское сечение // Акушерка. 1905. № 3–4. С. 52.

1298

Отт Д. Оперативная гинекология. С. 539.

1299

Отчеты родовспомогательных учреждений, находящихся в ведении Московского городского общественного управления за 1914 г. С. 10–11.

1300

Акушерско-гинекологические учреждения России. С. 98, 206.

1301

Там же. С. 107.

1302

Там же. С. 105.

1303

Михайлов М. М. Искусственное прерывание беременности при помощи электрического тока // Сообщено в заседании О-ва науч. медицины и гигиены при Харьк. ун-те 17 окт. 1901 г. (Отд. отт. из журн. «Акушерства и женск. Болезней». Т. 15, дек. 1901. С. 1–9) / [Соч.] М. М. Миронова (Из акушер. – гинекол. отд. Харьк. гор. Александр. больницы). Санкт-Петербург, 1901.

1304

Фицхаррис Л. Ужасная медицина: Как всего один хирург Викторианской эпохи кардинально изменил медицину и спас множество жизней. М.: Эксмо, 2018.

1305

Груздев В. С. Исторический очерк кафедры акушерства и женских болезней Императорской военно-медицинской академии. С. 137.

1306

Вофф И. Медицинский отчет акушерского отделения клиники акушерства и женских болезней при Императорской Военно-медицинской академии с 1 января 1884 г. по 1 января 1891 г. С. 56.

1307

Русевич Э. И. О применении наркоза при нормальных родах // Акушерка. 1910. № 7–8. С. 101.

1308

Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины. С. 60.

1309

ЦГИА СПб. Ф. 185. Оп. 1. Д. 1112. Л. 1–22.

1310

Афиногенов А. О. Жизнь женского населения Рязанского уезда в период детородной деятельности женщины. С. 60.

1311

Там же. С. 61.

1312

Вофф И. Медицинский отчет акушерского отделения клиники акушерства и женских болезней при Императорской Военно-медицинской академии с 1 января 1884 г. по 1 января 1891 г. С. 5.

1313

Котовщиков А. И. О смертности рожениц и родилиц. Сравнительная разработка данных западноевропейских государств и некоторых губерний России: Дис. на ст. д-ра мед. СПб.: Тип. Импер. ак. наук, 1880.

1314

Франтишек П. За жизнь матерей. М.: Медгиз, 1963. С. 52.

1315

Груздев В. С. Краткий очерк истории акушерства и гинекологии в России // Акушерско-гинекологические учреждения России. С. 68.

1316

Отт Д. Сто лет деятельности Императорского клинического повивального института. С. 46–47.

1317

Добронравов В. А. Отчет лечебницы доктора медицины и акушера В. А. Добронравова. С. 57.

1318

Бубличенко Л. И. Роль родовспоможения в охране материнства и младенчества // Охрана материнства и младенчества. 1916. № 1. С. 83.

1319

Какушкин Н. М. Новые пути в деле родовспоможения в г. Саратове // Охрана материнства и младенчества. 1917. № 2. С. 165.

1320

ГАСО. Ф. 1. Оп. 6. Т. 2. Д. 7. 1915. Л. 17.

1321

Медицинский отчет по СГЗБ за 1912. Смоленск: Тип. Я. Н. Подземского, 1913. С. 17.

1322

ГАСО. Ф. 1. Оп. 6. Д. 7. 1915. Л. 17.

1323

Медицинский отчет по СГЗБ за 1915. С. 48.

1324

Там же. С. 49.

1325

Журналы XLIX очередного СГЗС. 7–18 января 1913. Смоленск: Тип. Я. Н. Подземского, 1914. С. 23.

1326

Отчеты родовспомогательных учреждений, находящихся в ведении Московского городского общественного управления за 1914 г. С. 18.

1327

Там же. С. 30.

1328

Там же. С. 29.

1329

Там же. С. 19, 20.

1330

Davis-Floyd R. E. Birth as an American Rite of Passage.

1331

Глава подготовлена при поддержке гранта Российского научного фонда № 22-28-00625.

1332

Российская империя чувств: Подходы к культурной истории эмоций / Ред. Я. Плампера, Ш. Шахад и М. Эли. М.: Новое литературное обозрение, 2010; Текуева М. А. Мир интимных переживаний в традиционной культуре адыгов // Научная мысль Кавказа. 2007. № 3. С. 60–69; Морозов И. А. «Мужские слезы» и эмоции пограничных состояний // Мужской сборник. Вып. 3. Мужчина в экстремальной ситуации / Сост. И. А. Морозов, отв. ред. Н. Л. Пушкарева. М.: Индрик, 2007.

1333

Rivkin-Fish M. R. Women’s Health in Post-Soviet Russia; Тёмкина А. Медикализация репродукции и родов // Журнал исследований социальной политики. 2014. № 3; Листова Т. А. Ребенок в русской семье. Рождение. Крещение. 2-я половина XIX–XX в. // Обряды и обычаи, связанные с рождением ребенка. М., 1995. С. 8–59; Щепанская Т. Б. Мир и миф материнства // Этнографическое обозрение. 1994. № 5. С. 15–27; Белоусова Е. А. Родовая боль в антропологической перспективе // Arbor Mundi. 1998. № 6; Пушкарева Н. Л., Мухина З. З. Дородовой период и роды в жизни крестьянки пореформенной России // Научные ведомости Белгородского ун-та. 2012. Вып. 22. № 7. С. 160–167.

1334

Kuxhausen A. From the Womb to the Body Politic; Пушкарева Н. Л. Интимная жизнь русских женщин в XVIII в. // Этнографическое обозрение. 1998. № 1. С. 93–103; Белова А. В. Организация родов и родовспоможения в дворянской среде России XVIII – середины XIX века // Вестник Тверского гос. ун-та. Серия: История. 2014. № 2. С. 29–48.

1335

Веременко В. А. Оказание акушерской помощи дворянкам России во второй половине XIX – нач. XX в. // Вестник ЛГУ им. А. С. Пушкина. 2011. № 3. С. 138–144; Мицюк Н. «Соня опять беременна, а Маня завидует»: Деторождение в жизни дворянок пореформенной России // Родина. 2013. № 7. С. 136–138; Мицюк Н. А., Пушкарева Н. Л. Домашние роды в российских дворянских семьях // Этнографическое обозрение. 2015. № 5. С. 167–183; Мицюк Н. А., Пушкарева Н. Л. Гендерные различия в восприятии родового акта // Via in tempore. История. Политология. 2015. № 13 (210). С. 133–141.

1336

РГАЛИ. Ф. 2319. Оп. 1. Д. 159. Л. 171.

1337

Кристева Ю. Интервью [URL: http://doctornet.ru/article/yuliya-kristeva-materinstvo-ehto-strast; дата обращения: 04.04.2021].

1338

Кристева Ю. Изоляция, идентичность, опасность, культура // Вестник Европы. 2005. № 15. С. 241.

1339

Блок Л. Д. И быль и небылицы о Блоке и о себе. С. 64.

1340

Там же. С. 65.

1341

Хорни К. Женская психология. СПб.: Восточно-Европейский институт психоанализа, 1993. С. 180.

1342

Фромм Э. Бегство от свободы. Минск: Попурри, 2000. С. 188.

1343

Блок Л. Д. И быль и небылицы о Блоке и о себе. С. 67.

1344

Фромм Э. Бегство от свободы. С. 194.

1345

Хорни К. Женская психология. С. 14–15.

1346

Гориневский В. В. Письма к интеллигентной матери // На помощь матерям. 1894. № 2. С. 51.

1347

РГАЛИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 383. Л. 36.

1348

Там же. Л. 35.

1349

Бовуар С. де. Второй пол. М.; СПб.: Прогресс, Алетейя, 1997. С. 564.

1350

Байбурин А. К. Ритуал в традиционной культуре. С. 40; Кабакова Г. И. Антропология женского тела в славянской традиции. С. 208.

1351

Жуковская Е. И. Записки. Воспоминания. М.: Аграф, 2001. С. 101.

1352

НИОР РГБ. Ф. 12. Оп. 1. Д. 2. Л. 63–63 об.

1353

РГАЛИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 383. Л. 27, 28.

1354

Chamberlain G. From Witchcraft to Wisdom.

1355

РГАЛИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 383. Л. 29 об.

1356

ОР РНБ. Ф. 601. № 645. Л. 48.

1357

ГАСО. Ф. 201. Оп. 1. Д. 34. Л. 45.

1358

Первый женский календарь на 1902 г. С. 317.

1359

Сухотина-Толстая Т. Л. Дневник. С. 418, 423, 427.

1360

Там же. С. 418.

1361

Там же. С. 423.

1362

Frieden N. M. Russian Physicians in an Era of Reform and Revolution, 1856–1905. Princeton: Princeton University Press, 1981.

1363

РГАЛИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 383. Л. 47 об.

1364

Конради Е. И. Исповедь матери. С. 1.

1365

«Стараешься стряхнуть, не думать, думать только о Павле» (ГАРФ. Ф. 613. Оп. 1. Д. 14. Л. 8 об).

1366

Сухотина-Толстая Т. Л. Дневник. С. 417–418.

1367

Фромм Э. Бегство от свободы. С. 191.

1368

ОР РНБ. Ф. 601. № 645. Л. 21.

1369

Shorter Е. A History of Women’s Bodies. New York: Basic Books, 1982.

1370

РГАЛИ. Ф. 2319. Оп. 1. Д. 159. Л. 166.

1371

Манасеина М. О воспитании детей в первые годы жизни. С. 42–44, 51–52.

1372

Боханов А. Николай II. С. 47, 171.

1373

ГАРФ. Ф. 613. Оп. 1. Д. 14. Л. 64 об.

1374

Первый женский календарь на 1902 г. С. 322.

1375

ГАТО. Ф. 1022. Оп. 1. Д. 30. Л. 6 об.

1376

Жук В. Н. Мать и дитя. С. 148.

1377

Покровский Е. А. Об уходе за малыми детьми. М.: Посредник, 1910. С. 10.

1378

Дрентельн Е. С. Этюды о природе женщины и мужчины. С. 75.

1379

Rich A. C. Of Woman Born: Motherhood as Experience and Institution. New York: Norton, 1976. P. 34.

1380

ЦГИА СПб. Ф. 2114. Оп. 1. Д. 44. Л. 33.

1381

Толстой Л. Н. Послесловие к Крейцеровой сонате // Толстой Л. Н. Собр. соч. в 22 т. Т. 12. М.: Худ. лит., 1982. С. 199.

1382

Розанов В. В. Люди лунного света: Метафизика христианства. СПб.: Дружба народов, 1990. С. 76.

1383

Дрентельн Е. С. Этюды о природе женщины и мужчины. С. 114.

1384

ОР РНБ. Ф. 601. 55. Л. 14.

1385

«В 3‐м часу К. меня разбудила: „Я хочу пивво“. М. тотчас же вскочил и готов был стоять два часа. Девчурка мокрая. М. делал свое дело отлично, но вышло плохо вследствие того, что тело мое не касалось ее клитора. К. хотела прислониться к клитору, но тогда бы было опасно…» (ОР РНБ. Ф. 601. № 55. Л. 14 об – 15).

1386

РГАЛИ. Ф. 2319. Оп. 1. Д. 160. Л. 19.

1387

Побединский Н. И. Краткий курс акушерства. С. 66.

1388

Русская женщина на государственной и общественной службе: Сб. постановлений и распоряжений правительства, определяющих права и обязанности русских женщин на службе / Сост. А. Полянский. М.: Изд. С. Скирмунта, 1901.

1389

РГИА. Ф. 733. Оп. 195. Д. 573. Л. 2–2 об.

1390

Первый женский календарь на 1912 г. С. 36–37.

1391

ЦХД после 1917. ЦГАМ. Ф. 105. Оп. 1. Д. 9. Л. 25–34; РГАЛИ. Ф. 2319. Оп. 1. Д. 159. Л. 115 об. – 116; Сухотина-Толстая Т. Л. Дневник. С. 346.

1392

Куксо К. А. Без боли // Человек. 2013. № 6. С. 82.

1393

НИОР РГБ. Ф. 12. Картон 1. Д. 1. Л. 5.

1394

Дьяконова Е. А. Дневник Е. Дьяконовой. М.: Изд. В. М. Саблина, 1912. С. 194; Достоевская А. Г. Воспоминания. М.: Худ. лит., 1981. С. 182–183.

1395

Толстая С. А. Моя жизнь // Новый мир. 1978. № 8 [URL: http://www.a-z.ru/women/texts/tolstayar.htm; дата обращения: 16.10.2021]; Бекетова М. А. Из дневника М. А. Бекетовой. М.: Правда, 1990.

1396

Байбурин А. К. Ритуал в традиционной культуре. С. 40; Кабакова Г. И. Антропология женского тела в славянской традиции. С. 208.

1397

РГАЛИ. Ф. 2319. Оп. 1. Д. 160. Л. 46 об.

1398

Дьяконова Е. А. Дневник Е. Дьяконовой. С. 194.

1399

РГАЛИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 383. Л. 27, 28.

1400

ОР РНБ. Ф. 601. Оп. 1. № 645. Л. 48.

1401

ЦГИА СПб. Ф. 2313. Оп. 1. Д. 1. Л. 140–140 об.

1402

Дрентельн Е. С. Этюды о природе женщины и мужчины. С. 85.

1403

Ehrenreich B., English D. For her own good: Two centuries of the experts’ advice to women.

1404

Пушкарева Н. Л. «Обморок лягушки» или «бараний окорок»? Одежда русских женщин XIX – начала XX в. Очерк четвертый // Родина. 1995. № 10. С. 81–87.

1405

ТГОМ НА. Ф. 10. Оп. 1. Д. 1. Л. 13.

1406

ГАТО. Ф. 1022. Оп. 1. Д. 30. Л. 25.

1407

Тенишева М. К. Впечатления моей жизни. С. 38.

1408

РГАЛИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 383. Л. 31.

1409

Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 183.

1410

НИОР РГБ. Ф. 12. Картон 1. Д. 1. Л. 5–6.

1411

Толстая С. А. Моя жизнь // Новый мир. 1978. № 8 [URL: http://www.a-z.ru/women/texts/tolstayar.htm; дата обращения: 16.10.2021].

1412

Куркин А. П. Детская смертность в Московской губернии и ее уездах в 1883–1897 гг. М.: Изд. губ. земства, 1902. С. 2; Эрисман Ф. Ф. Курс гигиены. Т. II. М.: б/и, 1887. С. 92–93.

1413

Сухотина-Толстая Т. Л. Дневник.

1414

РГАЛИ. Ф. 2319. Оп. 1. Д. 159. Л. 170 об. – 177.

1415

Там же. Л. 171.

1416

Там же. Л. 171 об.

1417

Там же. Л. 172–173.

1418

Там же. Л. 179.

1419

РГАЛИ. Ф. 2319. Оп. 1. Д. 160. Л. 18.

1420

В крестьянских семьях муж редко присутствовал на родах. Однако в ряде местностей (на юге России в среде казачества, в Полесском крае) мужья принимали активное участие, не только помогая роженице, но и имитируя родовой процесс.

1421

Власкина Т. Ю. Мифологический текст родин // Родины, дети, повитухи в традициях народной культуры. М.: РГГУ, 2001. С. 69; Кабакова Г. И. Отец и повитуха в родильной обрядности Полесья // Родины, дети, повитухи. С. 109; Баранов Д. А. Мужские «роды» // Мужской сборник. Вып. 2. 2004. С. 137–143.

1422

Reed R. K. Birthing Fathers; Абрамс Л. Формирование женщины новой эпохи 1789–1918. С. 130

1423

Полюда Е. «Где ее всегдашнее буйство крови?» Подростковый возраст женщины: «Уход в себя и выход в мир» // Пол. Гендер. Культура. Немецкие и русские исследования: Сб. статей / Ред. Э. Шоре, К. Хайдер. Вып. 3. М.: РГГУ, 2003. С. 126–128.

1424

Танаков А. И. Династия Романовых: Акушерский анамнез (часть II: от Екатерины II до Александры Федоровны) // Журнал акушерства и женских болезней. 2007. № 4. С. 94–104.

1425

Цит по: Боханов А. Николай II. С. 48.

1426

Там же.

1427

Историк И. Зимин, изучавший повседневную жизнь императорского двора, полагал, что традиция присутствия многочисленных родственников на родах императриц (в соседней комнате) восходила ко временам Средневековья. Они должны были удостовериться в «истинности» родов и наследника. (Зимин И. Повседневная жизнь российского императорского двора. Детский мир императорских резиденций. Быт монархов и их окружение. М.: Центрполиграф, 2010. С. 8).

1428

Там же.

1429

Дневник императора Николая II. С. 111.

1430

Суворин А. С. Дневник Алексея Сергеевича Суворина / Подгот. текста Д. Рейфилда и О. Е. Макаровой. London: The Garnett press; М.: Независимая газета, 2000.

1431

Достоевская А. Г. Воспоминания. М.: Худ. лит., 1981. С. 185.

1432

Толстая С. А. Моя жизнь // Новый мир. 1978. № 8 [URL: http://www.a-z.ru/women/texts/tolstayar.htm; дата обращения: 16.10.2021].

1433

Толстой Л. Н. Анна Каренина. СПб., 1994. С. 530–532.

1434

Там же. С. 528.

1435

Там же. С. 533.

1436

Фогель Э. Модели материнства в романе Льва Николаевича Толстого «Анна Каренина» (1873–1877) // Пол. Гендер. Культура. Немецкие и русские исследования: Сб. статей / Ред. Э. Шоре, К. Хайдер. Вып. 3. М.: РГГУ, 2003. С. 202.

1437

Там же. С. 203.

1438

Жеребкина И. «Прочти мое желание…». Постмодернизм. Психоанализ. Феминизм. М.: Идея-Пресс, 2000. С. 98–99.

1439

Толстой Л. Н. Анна Каренина. С. 532.

1440

РГИА. Ф. 1654. Оп. 1. Д. 9. Л. 36.

1441

ОР РНБ. Ф. 601. Оп. 1. № 56. Л. 154–160.

1442

ОР РНБ. Ф. 601. Оп. 1. № 55. Л. 31–34.

1443

НИОР РГБ. Ф. 12. Картон 1. Д. 1. Л. 5; Голицына И. Д. Воспоминания о России (1900–1932); РГАЛИ. Ф. 2319. Оп. 1. Д. 159. Л. 171–173.

1444

Феноменов Н. Н. Оперативное акушерство. С. 212.

1445

Чехова Е. М. Воспоминания. М.: Худ. лит., 1981.

1446

Reed R. Birthing Fathers. P. 104–135.

Content

Н. А. Мицюк, Н. Л. Пушкарева, А. В. Белова
Человек рождающий. История родильной культуры в России Нового времени

Начало жизни (О значимости истории родовспоможения и акушерства для женской истории России)

Глава I Прошлое родильной культуры в трудах этнографов, гендерных антропологов и историков медицины

Новейшая зарубежная историография родильной культуры

История деторождения в России как объект социальных и гуманитарных исследований

Глава II Родильный обряд в женской автодокументалистике в XVIII – середине XIX века: традиции и вестернизация

«…на вечное свое несчастье, я, кажется, беременна…»: отношение к периоду беременности

«…и предоставляет жене справиться с родами, как знает»: переживание периода родов

«Дамы бросились поздравлять родильницу…»: обычаи послеродового периода

Глава III Медикализация беременности в XVIII – начале XX века

Беременность и деторождение в фокусе медицинской науки. Зарождение научного акушерства и медицинского контроля

Традиционные приметы и научные свидетельства беременности. Начало коммерциализации беременности

Глава IV Из дома – в клинику. Деторождение между традицией и новацией

Институционализация и профессионализация повитушества. Повивальные бабки vs. врачи-акушеры

Пространство, техники и участники домашних родов

Формирование стационарного акушерства. Родильная клиника как пространство для экспериментов

Антропология родильной клиники

Глава V Эмоциональные переживания беременности и родов на страницах эгодокументов второй половины XIX – начала XX века

Легитимация родового акта в женских нарративах. Депривация себя

Гендерные различия в восприятии и эмоциональном переживании родов

Мужское восприятие родов, зарождение «сознательного отцовства»

Заключение

Список сокращений

Сноски