Ахмет Умит

Стамбульский ребус

© Е. Ларионова, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление.

ТОО «Издательство «Фолиант», 2021

Легендарный город царя Визаса

Посвящаю драгоценной памяти

моего дорогого друга Али Тайгуна

Вчера я взирал на тебя с холма, милый Стамбул.

Яхья Кемаль

Бог смотрел на Царя. То была церемония приношения даров: день благодарственной молитвы, момент расплаты, час благоговения. Словно священный подарок, Бог преподнес им этот прекрасный кусок земли, выступающий в море орлиной главой. Ветер волшебной силой наполнил паруса кораблей; земля, будто роженица, превратила брошенные в нее семена в дивные плоды; море стало щедрым и даровало им вкуснейших из рыб. Бог ограждал народ от горестей. Теперь пришел его черед. Царь должен был выполнить предначертанное, то, что и полагалось, — сдержать свое слово. Он схватился за широкий, остро наточенный кинжал.

Бог смотрел на Царя. Небольшую площадку заливал молочноголубой свет. Повсюду чувствовался запах моря. На открытом помосте Царь ощутил подступавшую огнем влажную прохладу. Почуял ее и молодой бык, замерший возле алтаря. Животное вздрогнуло всем телом. Вздрогнули и четверо воинов, с трудом удерживавшие молодого быка. Вздрогнул жрец в шаге позади быка. Но не вздрогнул Царь. Он не улавливал незримого прикосновения ветра, не замечал прохлады, от которой мурашки бежали по телу. Приблизившись, лишь медленно поднял свой кинжал.

Бог смотрел на Царя. Тот, представ пред ним, остановился, почтительно поднял голову. Взглянул на трезубец в руках у Бога. На это вселяющее страх оружие, которое одним ударом могло низвергнуть на дно моря целое царство. Благоговение в его сердце обратилось в страх, и он стремительно отвел взгляд. На какой-то миг все на площадке замерло: ветер, дувший с моря; бык, черная шкура которого яростно подергивалась; воины, сдерживавшие быка. Вдруг надо всем нависла пугающая тишина. Подожди Царь еще немного — и затишье превратится в вечное проклятие, помедли чуть-чуть — он разгневает Бога.

Он немедленно должен заговорить. Дальнейшее ожидание невозможно.

— Эй, Посейдон! — прогремел он. — Эй, бог морей, сотрясающий землю, бог лошадей! Сын Крона и Реи! Брат Зевса и Аида! Эй, сильнейший из бессмертных! Тысяча благодарностей тебе! Преклонение! Море любви! Всё это — тебе!

Ты не отвернулся от нас. Не оставил нас с тех пор, как мы отправились в путь из Мегар. Был рядом с нами в нашей участи. Не испытывал на нас свой гнев. Не вызывал бури перед нашими кораблями. Не обращал свой трезубец против нас. Ты усмирял моря, делал их милостивыми и благодатными.

Эй, самый величественный из богов! Вечный властелин морей! Покровитель переселенцев из Мегар! Не будь тебя — не отыскать нам края, с трех сторон охваченного морями. Не будь тебя — не основать нам нашего юного города, колоссом вознесшегося над плодородными землями. Если бы не ты — не быть нам ни на суше, ни на море. Ты, любящий нас как собственных детей! Ты, проявивший к нам сострадание, явивший нам свою милость, защитивший нас! Мы желаем воздать тебе свою благодарность — принести в жертву этого быка. Просим: прими наш дар. И впредь, как и до сего времени, не отказывай нам в своей милости, храни и оберегай нас. Не откажи, сделай так, чтобы и прочие боги были добры к нам. Лишь ты любишь нас больше всех. Оттого что ты наделен силой и величием.

Казалось, Бог не услышал этих слов и продолжал смотреть извергающими пламя глазами на юного царя юной страны — Визаса. Царь не почувствовал ни капли огорчения из-за такого равнодушия. Не утратив ни в коей мере своего почтения, он пал на колено, приветственно склонил голову. Потом выпрямился и, как воин, твердо нацеленный на свою жертву, пошел к черному быку, которого с трудом удерживали четверо. Бык заметил кинжал раньше приближавшегося к нему Царя. Солнце, будто стремясь известить о неминуемой катастрофе, направило свои лучи на поверхность металла, и те отразились в глазах животного. Бык изо всех сил потянул веревки и попытался сбежать с этой небольшой, со всех сторон пропитанной запахом моря площадки, избавиться от блеска, бившего в глаза. Пытаясь вырваться из плена, он потащил стражников за собою.

Но воины не позволили ему сбежать, крепко удерживали веревками мощное животное.

Бог смотрел на Визаса. Тот не спеша приближался к быку. Почуяв запах Царя, животное еще сильнее взволновалось, его ноздри яростно раздувались. Воины уже не справлялись с ним. Жрец, державший деревянную чашу для крови, давно завел песнопения. Визас застыл перед величественно прекрасным быком и, прежде чем вонзить свой кинжал, с почтением взглянул на свою жертву. Бык тоже устремил на Царя свой взор. Он смотрел с напряженным любопытством, словно хотел разгадать, что же произойдет. Нельзя было заставлять ждать ни Бога, ни быка. Царь снова крепко-накрепко ухватился за рукоять. Сделал шаг, занес кинжал снизу и воткнул в горло быка. Кровь начала хлестать в чашу, удерживаемую жрецом, но бык все еще стоял на месте. Немного погодя он вздрогнул от боли и что есть силы подался вперед. Если бы не воины, бык рванул бы вперед, разбрызгивая кровь, пока не испустит дух. Но крепкие руки не позволили ему сделать это. Силы быка иссякли: он припал на пошатнувшиеся передние ноги, потом шумно завалился на правый бок.

Бог смотрел на Царя. Но тот уже не обращал внимания на Бога. То ли впечатленный видом крови, которая лилась на него, то ли повинуясь первобытному инстинкту, он никак не мог отвести взгляд от только что убитого животного. Ярость в глазах быка угасала, теперь они глядели беспомощно и печально. Царь не жалел о содеянном; сердце его наполнилось покоем: он исполнил свой долг. Но отчего-то не мог перестать смотреть в тускнеющие глаза своей жертвы.

Звезда и полумесяц

Оцепеневший взгляд жертвы был прикован к Ататюрку. Мужчина выглядел лет на пятьдесят: глаза темные, руки закинуты за голову, ладони соединены будто в молитве. Запястья связаны нейлоновым шнуром. Ноги раскинуты и повернуты к морю. Прямые, подернутые серебром волосы разлетелись по мрамору; воротник жакета из табачного цвета кожи и бежевая рубашка потемнели от запекшейся крови. Если бы не элегантная бородка с проседью, я бы с легкостью увидел глубокий порез на горле жертвы. Он-то, вероятно, и стал причиной смерти. Не раз мне доводилось видеть картины, подобные этой, но то ли из-за раннего утра, то ли по причине приближающейся старости, взглянув на труп, я вдруг почувствовал тошноту. Повернулся в сторону моря — воды его понемногу светлели.

Прямо передо мной проплыли два городских пароходика — пара крепких морских трудяг. Каждый оставлял после себя пенный след на слегка подрагивающей голубизне вод. В районе Сарайбурну дул легкий ветерок. Занимался молочно-голубой рассвет. Удивительный запах моря заполнил все вокруг. Деревья у подножия дворца, отделенного от нас асфальтовой дорогой, уже давно покрылись цветами. Кажется, вот-вот начну вспоминать старые добрые дни, Стамбул моего детства. Размытые виды, обрывочные звуки, осколки событий… Но нет, ни одно воспоминание не всколыхнулось в памяти. Внезапно я почувствовал на себе тяжелый взгляд. Поднял голову и вздрогнул: увядающий полумесяц на небе изучающе всматривался в меня.

Я думал, месяц, уступая утру, должен убывать, но он, напротив, рос, и с каждой минутой очертания его становились все более отчетливыми. От холода я дрожал как осиновый лист. Отвернулся от месяца. Поднял воротник пальто.

— Неужто совпадение? — голос скользнул эхом по маленькой площадке и утонул в конвульсиях моря. Это наш проныра Али интересуется. Он замер, уставившись на памятник Ататюрку. Было совершенно непонятно, к кому именно он обратился. Зейнеп среагировала быстрее меня:

— Что еще за совпадение?

Ее красивое лице выражало смятение, будто девушка упустила что-то важное. Рукой с повизгивавшей рацией Али указал на бронзового Ататюрка.

— То, что жертву оставили прямо перед памятником. — Он вопросительно посмотрел на меня. — Что скажете, инспектор? Совпадение?

Не зная, что ответить, я подошел к статуе. Одетый в светское платье Мустафа Кемаль погружен в глубокие думы. Взгляд устремлен на голубые воды. Я промолчал, поэтому Зейнеп продолжила вместо меня:

— То есть как? Хочешь сказать, это жертва Ататюрку?

— Думаешь, такое невозможно? — голос Али был спокоен, будто он рассказывал о чем-то вполне заурядном. — Каких только маньяков у нас нет…

Он прав, но раньше я никогда не слышал, чтобы Мустафе Кемалю приносили человеческие жертвы.

— Нет, — прошептала Зейнеп, вновь возвращаясь к осмотру убитого, — мне кажется, это стечение обстоятельств. Если бы его принесли в жертву, то умертвили бы прямо здесь.

Правой рукой в резиновой перчатке она указала на мрамор под головой трупа.

— Тут нет пятен крови. Тело перенесли уже после убийства. Не думаю, что преступление как-то связано с Ататюрком.

— Не знаю, не знаю… — Али, кажется, собирался продолжить спор, но его слова утонули в гудке автопарома, который проплывал мимо, разрезая волны. Приглушенный сигнал напоминал рев дикого первобытного зверя и уже начал стремительно угасать, когда снова раздался голос Зейнеп:

— Здесь кое-что есть.

Она попыталась вытащить из связанных рук трупа какой-то предмет.

— Что-то металлическое… Есть, достала!

Это была круглая вещица, которую Зейнеп сжимала указательным и большим пальцами.

— Монета, — пробормотала она. — И похоже, старинная.

Али попытался прочесть надпись:

— По кромке идут буквы, а в центре — гравировка… Что это может быть?

Без очков мне ни за что не разглядеть рисунок на монете, его с трудом разбирал даже зоркий Али. Но только я собрался достать очки из внутреннего кармана пиджака, как Зейнеп воскликнула:

— Кажется, это звезда. А тут еще и месяц! — Она посмотрела на меня распахнутыми от удивления глазами. — Верно, месяц, а прямо по центру — звезда. — Немного замявшись, девушка добавила странным голосом: — Точь-в-точь как на нашем флаге.

Византий

В лаборатории было темно. На экране высветилось яркое изображение монеты. Я смотрел на звезду, ее очертания были слегка размыты. Она как будто бы приютилась внутри полумесяца, поднявшего вверх свои тонкие рожки. По периметру монету обрамляло слово из девяти букв.

— Что за язык? — спросила державшая линейку Зейнеп. — Это не турецкий… Русский?

— Нет, — возразил я уверенно. — Это греческий.

Зейнеп и стоявший рядом Али повернулись и вопросительно посмотрели на меня. Мол, с чего я это взял?

— Я выучил греческий в доме дяди Димитрия. Он служил священником в патриархате. И жил со своей женой Сулой в еврейском квартале Балат. Их домик с садом прямо напротив нашего находился. Детей у дяди Димитрия не было. Я иногда захаживал к ним в гости. Там были греческие книги с картинками. Разглядывая их, я и выучил греческий. Но это было так давно, сейчас уже ничего не помню. Могу прочитать только отдельные слова.

— Отлично! Так что там написано, инспектор? — сгорая от любопытства, спросила Зейнеп. Взгляд ее был по-прежнему прикован к рельефной надписи на монете.

Али тревожно пробормотал:

— Это как-то связано с Византией?

Во взгляде Зейнеп тоже читался вопрос.

— Что? — удивился я. — Только не говорите мне, что вы не поняли, о чем речь.

Сначала мое возмущение не вызвало в них никакого отклика, но потом оба опустили глаза.

— Правда не знаете? Да бросьте, ребята! Это же Бизантион, Византий!.. Первое название города, в котором вы живете! Первое название Стамбула!

— Разве первое название Стамбула не Константинополь? — вскинулась Зейнеп.

Я замотал головой, не скрывая разочарования:

— Нет, конечно. Первым названием Стамбула было Византий. Константинополем город стали называть много столетий спустя.

Вдруг изображение на экране сменилось — перед нами предстал профиль женщины: волосы собраны сзади, черты лица довольно четкие. Оборотная сторона монеты, реверс. Чтобы избавиться от моих нравоучительных экскурсов в историю, Али поспешил дать другой кадр.

— А это — византка, византи… — он никак не мог правильно выговорить слово — опять сел в лужу. — Как-как назывался город?

Полусерьезно-полушутя, но довольно резко я повторил:

— Византий, Али, Византий!

— Ну точно! — воскликнул мой напарник. — А эта женщина, видимо, византийская принцесса.

Я не был уверен. Какое-то время мы молча разглядывали женщину на экране.

— Не знаю, — наконец сказал я и подошел к выключателю. — В этом я такой же невежда, как и вы. Самое правильное — поговорить со специалистом.

Холодный флуоресцентный свет наполнил комнату, и изображение женщины на экране исчезло. В тот же миг я уловил какой-то приятный запах, совсем не типичный для нашей лаборатории. Гиацинты! Запах шел от цветов, стоявших в скромной вазе на столе у Зейнеп.

— Как мило! И кто же принес цветы?

Вопрос я задал своей помощнице, но краской залился Али. Зейнеп тем временем невозмутимо и даже гордо ответила:

— Али.

Вот так сюрприз. С чего это нашему неотесанному Али носить цветы Зейнеп? Они ведь цапались друг с другом при каждом удобном случае. В полном недоумении я посмотрел на него. Он раскраснелся еще сильнее. Отвел глаза, чтобы не встречаться со мной взглядом. Про себя я подумал, что неплохо было бы сейчас пошутить, но пристыженный парень выглядел так по-детски, что я передумал.

— Красивые, однако, цветы, — закрыв тему, я повернулся к Зейнеп. — Нам нужно найти специалистов: историки, ученые-нумизматы — всех, кто может помочь.

— Я займусь этим, — кивнула она.

Али тоже был рад сменить тему.

— Начнем со специалистов по монетам… Должна быть какая-то связь между месяцем, звездой и трупом у памятника Ататюрку.

Пунктик, за который он уцепился, был чрезвычайно важен. Месяц и звезда на монете, отлитой несколько тысяч лет назад, и Мустафа Кемаль… Что это? Политическое послание? Не исключено, что убийца или убийцы — террористы. Подумав еще немного, я решил, что это предположение нелогично. Никогда раньше террористические группировки, правые или левые, не использовали подобные методы. Их акты всегда имели четкие и конкретные цели. Мне не приходилось работать в политическом отделе, но я знал, что большая часть террористических группировок управляется разведслужбами, а здесь-то какая связь? Хотя спецслужбы… возможно, они причастны к этому.

— Так-так, вся банда в сборе, — послышался голос Шефика.

На пороге, меряя нас взглядом, стоял энергичный инспектор-криминалист. Почувствовав напряженность, он мгновенно стал серьезным.

— А я вас как раз искал! — обратился он ко мне. — Личность погибшего установлена.

Отличная новость.

— Нашли документы?

Он показал на пакет с уликами.

— Мы обнаружили бумажник жертвы. В ста метрах от места преступления. В бумажнике было удостоверение, а неподалеку на дороге валялся разбитый телефон.

— Неподалеку? — уточнил я, взяв пакет.

— Лежали практически рядом, метрах в десяти друг от друга… На обочине шоссе, которое ведет из Сарайбурну в Эминёню… Прямо перед павильоном Сепетчилер. Возможно, их выкинули убийцы, когда покидали место преступления…

Я ждал этого, но мне надо было удостовериться:

— Убийцы… Почему ты думаешь, что преступник действовал не в одиночку?

— Это ведь жертвоприношение, как я понимаю. Если бы горло покойному перерезали на месте… они бы там скотобойню устроили, со всеми вытекающими. Значит, убили где-то в другом месте, а одному такой труп далеко не унести. — Тут он будто припомнил что-то важное: — Вы переговорили с местными жителями? Есть свидетели?

Эту работу вел Али, он и тотчас ответил:

— Напротив памятника дежурили военные из гарнизона, но они ничего не заметили. Еще работники парковки по соседству… Любители попить винишко на берегу. Они тоже плечами пожали. Мы опросили всех, кто был в Сарайбурну той ночью: никто ничего не видел.

Шефик кивнул:

— Скорее всего, действовали профессиональные убийцы. Около памятника нет ни следов, ни улик. Если, конечно, не считать трупа, — пошутил он.

Я снова подумал о том, что преступление — работа спецслужб… Загвоздка в том, эти ребята обычно не оставляют никаких посланий. Если, конечно, перед ними не стояла задача направить нас на ложный след.

— Но почему у памятника Ататюрку? — Али озвучил вертевшийся у всех на языке вопрос.

— Да, странно… — отреагировал Шефик.

Прокомментировать это никто из нас не мог.

— Действительно странно, — сказал я. — Может, убийцы и правда хотели дать нам наводку?

Мы еще долго рассуждали, но это нисколько не приблизило нас к истине. Я не стал устраивать мозговой штурм и просто высыпал на стол содержимое пакета.

Бежевое портмоне и расколотый надвое мобильный телефон.

— Шикарный бумажник, — Али был в своем репертуаре. — Кажется, у погибшего водились деньжата.

— Трудно сказать, — ответил Шефик и указал на торчащие из бумажника банкноты. — Похоже, убитый предпочитал наличность. Здесь ровно тысяча двести двадцать пять лир, наши ребята пересчитали. В перчатках, не беспокойся, — перехватил он мой взгляд.

Зейнеп не упустила эту деталь.

— Хочешь сказать, убийц деньги не интересовали? Себе в карман ничего не положили?

— Похоже на то. Не знаю, может, у жертвы было больше денег, но и эта сумма немаленькая.

Сейчас меня больше всего интересовала личность погибшего. Я натянул перчатки и достал удостоверение личности. Но от комментария не воздержался:

— Странно вас слушать, коллеги. Будь преступление совершено из-за денег, убийца или убийцы забрали бы всю наличность. По-другому еще ни разу не было.

— Так и есть…

Мы все сосредоточились на документе, который я держал в руках.

У мужчины на фото стрижка была немного короче, но, вне всяких сомнений, это был убитый. Недждет Денизэль. Родился в Стамбуле 12 августа 1959 года. В графе «семейное положение» значилось «холост».

— Преподаватель университета, — Шефик указал на визитную карточку, выпавшую из бумажника на стол.

— «Доктор наук Недждет Денизэль. Историк искусств, археолог», — вслух прочитал я.

Карточка отличалась от скромных визиток университетских преподавателей. Даже на расстоянии было видно, что она превосходного качества.

— Надо же, археолог! — воскликнул Али. — У меня такое ощущение, инспектор, что убитый был как-то связан с этим вашим Византием!

— Сейчас мы прямиком отправимся к нему домой, — кивнул я. — Узнаем побольше о Недждете Денизэле и Византии.

— Византий? — Шефик взглянул на нас в недоумении. — Что еще за Византий?

Али посмотрел на коллег с превосходством.

— Ты не знаешь, Шефик, правда? Стыдно такое не знать! Византий — первое название того самого города, в котором ты живешь!

Зейнеп устремилась на помощь смутившемуся Шефику:

— Помнишь монету, которую мы нашли в ладони погибшего? Византий — вот что было на ней написано…

Саматья

Дом убитого находился в районе Саматья, у подножия последнего из семи стамбульских холмов. К Саматье я всегда испытывал глубокую симпатию, пусть и не такую, как к Балату, в котором жил. Это один из тех старинных районов, без которых нельзя представить Стамбул. Одно время здесь селились в основном армяне. Иногда, когда нам с Евгенией хотелось попить турецкой водки ракы, но не в «Татавле», а где-то еще, мы приезжали сюда. Евгения называла это место Псамматья. Оказалось, это было румейским названием Саматьи и означало «песчаный край», «пески».

У меня Саматья всегда ассоциировалась с ярким солнечным светом. Он был повсюду, лился с неба, отражался от крыш каменных домов, в раскрытые окна которых бесцеремонно врывался запах моря. Старинные церкви соседствовали здесь с мечетями, на узких улочках часто встречались питейные заведения, патриархальную тишину нарушали пригородные поезда, которые, не зная устали, ежедневно перевозили тысячи местных жителей в Большой Стамбул и обратно, под защиту крепостных стен с более чем пятисотлетней историей, ведь Саматья и есть Старая стена города.

Однако при всем своем своеобразии район был таким же дряхлеющим и изнуренным, как мой Балат, и я никак не ожидал увидеть здесь столь роскошный двухэтажный дом.

Через железную ограду тяжело свешивались пурпурные цветы двух пышных багряников. Пройдя в ворота, мы оказались в тенистом саду. Первой нас встретила смоковница с мощным искривленным стволом. Казалось, она здесь с византийских времен. Солнце в зените источало невыносимый жар, отчего по всему саду распространялся душноватый запах. С моря доносились визгливые крики чаек, откуда-то из закоулка долетал детский смех.

Али, увидев дом, в изумлении прошептал:

— Невероятно! Даже сад есть… Видать, археологи неплохо зарабатывают.

Реакция Зейнеп была мгновенной:

— Может, он нашел ценный клад во время раскопок?

— И поэтому его убили? Скажи еще, что он не поделился со своими.

Непонятно было, шутит он или говорит серьезно.

— Что ж, придется взяться за его приятелей-археологов, — улыбнулась Зейнеп. — А пока давайте проведем обыск.

— Не знаю насчет клада, но полагаю, что его друзьями нам придется заняться, — сказал я.

Улыбка с лица Зейнеп тут же стерлась, а Али перевел взгляд с красных гераней на меня. Вдруг у меня в кармане зазвонил телефон. На экране высветилось имя Евгении, и я почувствовал холодок в груди. Что-то случилось?

— Минуту, ребята, — сказал я, отходя в сторону, под свисавшие гроздьями цветы багряников.

— Привет, Евгения…

— Привет, Невзат…

— Как дела?

— Все хорошо, Невзат… Все в порядке…

Ну нет, не в порядке. И не могло быть в порядке, потому что сегодня вечером она впервые должна была прийти ко мне. На моей территории она встретится с моими призраками, она будет дышать моим воздухом, пропитанным страданиями и скорбью. Сам я довольно часто бывал у нее дома, давно уже был вхож в круг ее друзей и даже принимал участие в праздниках румейской общины, к которой принадлежала Евгения, но при этом я выжидал несколько лет, чтобы пригласить ее к себе в гости. Моя терпеливая, стоически выдерживавшая все Евгения каждый раз натыкалась на препятствие, на баррикаду чувств, на стену печали, на мою невольную холодность, выстланную горем. Понемногу она привыкла и не то чтобы не заговаривала об этом — даже не намекала о том, чтобы побывать у меня. Должно быть, именно поэтому, когда я наконец пригласил ее к себе, она была скорее обеспокоена, чем счастлива.

— Ты уверен? — спросила она меня. — Невзат, ты уверен, что хочешь этого?

— Уверен, — ответил я, нахмурившись. — Конечно, уверен. Иначе разве позвал бы?

Но был ли я действительно уверен? Честно говоря, я понятия не имел. До каких пор это могло продолжаться? Евгения — мой самый близкий друг, человек, которому я доверял больше всех на свете. Любимая женщина… А как же Гюзиде и Айсун — жена и дочь, которых я потерял? Их тени, следы их присутствия, их вещи и запахи, голоса, которые я по-прежнему слышал в стенах нашего дома… Я жил воспоминаниями о них. Но жестокая правда в том, что Гюзиде и Айсун больше не было. Тот ужасный взрыв, как его ни назови — проклятием, злым роком, стечением обстоятельств, — забрал у меня жену и дочь.

Я не сразу осознал, что жизнь продолжается. Мы встречаем других людей, мы учимся любить их, иногда даже не желая того. Новая любовь не должна ослаблять связь с ушедшими? Да, может быть, но я осознавал и то, что приоритет всегда остается за живыми. Воспоминания об ушедших, их смутные силуэты, голоса, запахи неизбежно начинают стираться, исчезать из памяти. Как бы ни было больно, нам не дано выбирать. Люди не особо преданные существа, особенно в том, что касается прошлого. Нужно помнить об ушедших, ведь это часть нас. Все верно, но верно и то, что власть ушедших людей, власть любимых нами людей над нашими душами со временем неизбежно ослабевает. И мы уже с трудом вспоминаем их облик перед лицом новой реальности.

Когда я пришел к этим выводам, правда схватила меня своими ручищами. И я не стал сопротивляться. Тут-то меня и ждала встреча с Евгенией. Благодаря ее поддержке я поднялся, заново научился стоять на ногах и идти вперед. Если в мире есть нормальные люди, то я, понемногу справляясь со своим горем, попытался быть одним из них. Мне хотелось поблагодарить Евгению за участие и терпение, и я сделал то, что должен был сделать еще несколько лет назад, — пригласил ее к себе. Она долго не решалась, но согласилась. Однако ее не покидало беспокойство. Она боялась, что в любой момент я могу передумать или произойдет что-то неожиданное. Поэтому ее голос в трубке звучал напряженно.

— Что случилось? — спросил я. — Надеюсь, ты звонишь не для того, чтобы отказаться?

— Нет, Невзат, как я могу так поступить? — ее тревога вмиг улетучилась. — Просто я хотела сказать, что по пути к тебе могла бы, ну… захватить немного твоих любимых закусок — мезе…

Понимая, что она придумала это на ходу, я подыграл ей:

— Не смей даже заикаться об этом! Мы же договорились, что сегодня вечером ты ни к чему не притрагиваешься. Ты — моя гостья.

— Хорошо, — по голосу было слышно, что она улыбается, а я никак не мог совладать с собственным волнением.

— И чем ты меня порадуешь? — беззаботно спросила Евгения.

— Блюдами, которые ты, надеюсь, никогда не пробовала, — не без гордости сказал я. — Не удивлюсь, если ты, отведав моих закусок, предложишь мне место повара в вашем мейхане[1].

Раздался довольный смешок.

— Я и так могу предложить, даже не попробовав твоих блюд, Невзат. Бросай ты своих преступников. — Теперь ее голос звучал серьезно, даже умоляюще. — В самом деле, почему бы тебе не выйти на пенсию и не устроиться на работу ко мне в «Татавлу»?

Она и раньше говорила об этом, хотя знала: я никогда на такое не соглашусь.

— Ох, Евгения, неужели ты думаешь, что меня так легко заполучить? — решил отшутиться я. — Мне ведь нужен полный пакет: профсоюз, страховка… А самое главное — приличная зарплата. Больше, чем моя государственная.

— Идет, — игриво усмехнулась она и добавила: — Но только при условии, что мы будем работать вместе.

Я рассмеялся, дав ей понять, что готов пошутить:

— Мне надо немного подумать, дорогая. Да и тебе не мешало бы сначала убедиться в моей компетентности. Разве в повара берут всех подряд?

— Когда речь идет о тебе, мне не нужны никакие доказательства, — произнесла она мягко, а я подумал: «Это мне не нужны доказательства, когда речь идет о тебе». Мне надо было бы произнести это вслух, но не хватило решимости, к тому же Зейнеп и Али уже ждали меня у открытой двери в дом.

— Спасибо, Евгения, — только и смог сказать я. — Приятно знать, что ты так настроена. Не опаздывай вечером. Жду тебя ровно в восемь.

— Хорошо, в восемь буду у тебя.

Ее голос был мягок, как ветерок, пробежавшийся по моему лицу, и в голову мне почему-то пришло сравнение: Евгения надежна, как стены позади меня, пятьсот с лишним лет защищавшие город.

Отключив телефон, я направился к дому. Отчего-то мое сердце заполнила непонятная тоска.

Царь Визас

В доме царил полумрак. Пахло лавандой. Должно быть, покойный Недждет Денизэль избавлялся так от запаха плесени, которым обычно были пропитаны прибрежные дома. Мы прошли через темную прихожую, и вдруг из приоткрытой двери, через которую едва просачивался дневной свет, раздался голос:

— Приветствую… Я царь Визас… Добро пожаловать ко мне во дворец…

Необычный глухой голос.

Мы все тут же схватились за оружие. В доме никого быть не должно. Убитый жил один. Ближайшие родственники — в Анкаре.

Прижимаясь к стенам тесной прихожей, стали по шажочку подкрадываться к комнате.

Из приоткрытой двери вновь донеслось:

— Приветствую… Я царь Визас… Добро пожаловать ко мне во дворец…

Мы переглянулись. Я подал знак Али, чтобы он толкнул дверь; Зейнеп чуть приотстала, прикрывая нас.

Как только мы оказались в залитой светом гостиной, я направил пистолет в сторону голоса и крикнул:

— Ни с места! Полиция!

— Приветствую… Я царь Визас… Добро пожаловать ко мне во дворец…

Глаза немного привыкли к свету, и я расхохотался: в огромной клетке сидел серый попугай с красным хвостом и монотонно повторял:

— Приветствую… Я царь Визас… Добро пожаловать ко мне во дворец…

Мои напарники также не смогли сдержать смех, это была разрядка после нервного напряжения.

— Так вот, значит, каков наш легендарный царь, — всхлипывая, произнес Али. — Ну, теперь мы точно узнаем, что приключилось тыщу лет тому назад.

— Ага, ты заодно уточни-ка про звезду и полумесяц… — пряча пистолет, сказала Зейнеп. — Ты ведь хотел знать, зачем грекам понадобились эти символы.

— Нет, я кое-что получше спрошу. — Али подошел к клетке и отвесил птице поклон, как будто она и правда была особа царских кровей. — О могущественный владыка, соизвольте сказать, кто прикончил Недждета.

Царь Визас походил взад-вперед по жердочке и вместо ответа выпалил:

— Кто прикончил Недждета? Кто прикончил Недждета?

Пока Зейнеп хихикала, Али вытащил из клетки пустую миску и насыпал в нее корм из пакета, стоявшего рядом.

— Откуда нам знать, ваше величество. Надеялись, вы нам подскажете.

Визас, удивленный тем, что его кормит незнакомый человек, захлопал крыльями.

— Надеялись, что подскажете… Надеялись, что подскажете…

Зейнеп пробормотала:

— Да уж, только археологу могло прийти в голову так назвать попугая.

— Царь Визас, однако, не намерен нам помогать, — развел руками Али.

Попугай, начавший было клевать корм, оторвался от своего занятия и важно повторил:

— Не намерен.

Новый взрыв хохота.

— Такого ценного помощника потеряли, придется все делать самим, — резюмировал Али.

Мы стали осматривать гостиную. Обстановка была дорогая. Коричневые кожаные кресла, диван, большой телевизор, рядом с телевизором музыкальный центр. Вдоль одной из стен выстроились шкафы с книгами и папками.

Мое внимание привлекли семь гравюр на противоположной стене. На первой была изображена церемония приветствия перед султанским дворцом на мысе Сарайбурну. Султан во всем великолепии восседал на троне, прямо перед ним выстроились в ряд государственные мужи, грозные янычары, как и положено, несли стражу. На другой гравюре была изображена Колонна Константина на городской площади. Гравюра, висевшая слева от окна, изображала Святую Софию. Этот храм, возведение которого началось еще в IV веке с базилики Константина, был превращен сначала в мечеть, а потом — в музей. Ракурс для гравюры выбран необычный, художник словно хотел привлечь внимание к внутреннему дворику, в котором находились люди… Христиане ли, мусульмане — неизвестно, какого вероисповедания. На гравюре рядом еще одно великолепное сооружение — мечеть Фатих, построенная в 1463-1470-х годах по приказу Мехмеда Завоевателя, символ взятия Константинополя. И снова необычный ракурс. Во дворе люди совершают омовение, готовятся к намазу, спорят неизвестно о чем… Дальше — дворец Топкапы. Изображен с точки, где сейчас устраивают Вторничный рынок. Своими очертаниями дворец напоминает чудесную галеру, плывущую по сказочному морю. И еще одна гравюра, представляющая шедевр архитектора Синана[2]: мечеть Сулеймание, воздвигнутая по приказу Сулеймана Великолепного в середине XVI века. Своими четырьмя минаретами она мне всегда напоминала отчаявшегося, который в молитве воздел руки к небу. У двери, ведущей в соседнюю комнату, висела еще одна гравюра: семибашенный замок Едикуле, пристроенный к древним башням Феодосиевых стен у Золотых ворот. На переднем плане мужчина, за спиной которого корзина с овощами. Он стоит у ворот перед мощными стенами замка, а позади него — два босоногих ребенка. Может быть, это дети мужчины, а может, стамбульские беспризорники…

— Смотрите-ка, а Недждет Денизэль, оказывается, был экспертом…

Али стоял перед шкафом и держал в руках толстую голубую папку.

— Здесь отчеты, и на всех проставлена его подпись.

Я взял папку и быстро просмотрел.

— Им удалось приостановить строительство отеля… — обратил мое внимание Али.

Из глубины дома раздался голос Зейнеп:

— Инспектор! Идите скорее сюда!

В ее голосе не было тревоги, но вряд ли она позвала бы нас просто так.

Мы нашли ее в ванной. Она держала в руках открытый перочинный нож, на кончике которого было немного штукатурки коричневатого цвета.

— Возможно, археолога убили здесь. — Мы с Али, пока не понимая, что к чему, рассматривали соскоб, а Зейнеп продолжила: — Посмотрите, между верхними плитками штукатурка белая и бежевая, а внизу — коричневая, отдает в красный. Вероятно, это кровь.

— Но это же ванная. А если он стирал здесь запачканные брюки? — предположил Али. — Или… я не знаю, красил рубашку? Да может, это просто грязь?

Зейнеп указала на швабру.

— Здесь все промыли с жидкостью для пола. Разве вы не чувствуете? Повсюду запах лаванды.

Я нагнулся к пластиковой бутылке. На этикетке были нарисованы синие цветы. «Зейнеп права», — подумал было я, но Али имел другое мнение:

— Это ничего не доказывает.

Ох, сейчас эти двое опять начнут свои разборки. Но нет, умница Зейнеп никак не отреагировала.

— Посмотрим. Всего-то и нужно, что отправить это на анализ в лабораторию.

Вид девушки не оставлял никаких сомнений: она была уверена на все сто: это кровь. Хорошо бы так и оказалось: место преступления выявлено, осталось найти преступников.

— Отлично, Зейнеп, собери образцы штукатурки, а мы пока продолжим.

Выходя, я заметил, что дверь в комнату напротив слегка приоткрыта. Свет из ванной падал на постер на стене. Я толкнул дверь и вошел. С постера на меня смотрели голубые глаза Мустафы Кемаля. Основатель современного государства как будто говорил, что не имеет никакого отношения к смерти археолога.

— Кажется, покойный был повернут на Ататюрке, — разочарованно произнес Али. — Жаль, в этом случае гипотеза о жертвоприношении Кемалю — полный бред…

Я с самого начала не воспринимал всерьез эту версию, но сейчас решил подыграть парню:

— Ну почему же полный бред? Его ведь могли принести в жертву из-за любви к Ататюрку.

На мое счастье, Али промолчал.

Я окинул взглядом комнату. Скорее всего, Недждет использовал ее как кабинет. Стол, на котором стоял компьютер, книжный шкаф у стены… Пока Али рассматривал, что стоит на полках, я подошел к столу и открыл верхний ящик. Внутри лежали документы, какие-то отчеты. Речь в них шла об объектах национального достояния, исторических памятниках; я понял, что это тоже были экспертные заключения. Во втором ящике была фотография в рамке. Я вытащил ее, чтобы рассмотреть. Женщина с коротко стриженными каштановыми волосами и выпирающими скулами. Казалось, взглядом слегка раскосых глаз она бросает вызов целому миру. Было очень сложно определить ее возраст: тридцать или сорок лет. Одно было неоспоримо — женщина очень красива. И она показалась мне знакомой.

— Ого, какая, — сказал Али; он подошел ко мне и смотрел через плечо на фотографию.

— Что скажете, инспектор? Кто-то из бывших?

— Понятия не имею. Разберемся.

Я осторожно вытащил фотографию из рамки и перевернул. Никаких надписей, нет также указаний на дату снимка, но бумага не пожелтела и цвета не поблекли, значит, фото сделано не так давно.

В нижнем ящике обнаружились еще фотографии. На них красавица с раскосыми глазами была запечатлена рядом с убитым. Один из снимков совершенно четко говорил о взаимоотношениях пары: на потускневшем от времени фото Недждет Денизэль был одет в черный смокинг, а женщина — в белое свадебное платье. Оба были моложе по крайней мере лет на десять. Счастливые, они улыбались.

— В его удостоверении личности нет отметки о браке, — вспомнил Али очень важную деталь. — Думаете, развелись или что-то в этом духе?

Более чем вероятно, что так оно и было — развелись. Как и то, что погибший не забыл свою пассию.

Али указал на бумагу рядом с фотографией:

— Взгляните, инспектор. Уж не свидетельство ли это о браке? Али угадал. Старое свидетельство о браке с девичьей фамилией невесты, именами молодоженов, датой и подписью государственного служащего.

— Лейла Баркын… Кажется, я уже слышал это имя.

Али кивнул в знак согласия.

— И мне оно кажется знакомым. Не писательница случайно?

— Какая еще писательница? — на пороге с пакетом для улик в руках появилась Зейнеп.

— Эта женщина, бывшая жена убитого… Лейла Баркын.

Зейнеп подошла ближе, с интересом взглянула на фотографию, потом перевела взгляд на меня.

— Никакая она не писательница. Это директор музея Топкапы. Как же вы не помните? Мы познакомились с ней два года назад. Расследовали тогда странную смерть одного из сторожей в музее.

Предложение

Мы подбросили Зейнеп в лабораторию, чтобы она как можно скорее проверила штукатурку, образцы которой собрала в ванной. Потом отправились в Султанахмет. По вторникам музей Топкапы был закрыт, и нам потребовалось сделать уйму телефонных звонков, чтобы раздобыть адрес Лейлы Баркын. Она жила на улице Малой Святой Софии на верхнем этаже двухэтажного здания.

Раньше здесь, в этом районе, жила в деревянном доме моя тетушка Шадийе. Я приходил к ней на праздники целовать ручки. От того времени в памяти у меня остались три вещи: видневшийся из окна купол Малой Святой Софии, мечети, переделанной из церкви старшим евнухом султана Баязида II; пропитавший кресла запах ванили; и самый вкусный на свете молочный пудинг мухаллеби…

Дядюшка Мюнип был удивительным человеком. У них была дочь Сюхейла, но меня они принимали как родного, и на праздники я всегда получал от них большой денежный подарок. Пусть покоятся с миром — оба уже давно умерли. Сюхейла сейчас живет в Канаде. А дом их купил один предприниматель. Превратил в бутик-отель.

Дом, где жила Лейла Баркын, также был деревянный. Такие истинно стамбульские потихоньку разрушающиеся постройки дороги моему сердцу. На первом этаже расположилась довольно крупная лавка сувениров. На второй этаж мы поднялись по железной лестнице, которую недавно покрасили в белый цвет.

Женщина, открывшая нам дверь, практически не изменилась — осталась такой же, как я запомнил ее: себе на уме, предпочитающая держать дистанцию с людьми. В карих глазах читался вопрос: с какой целью мы ее беспокоим? Узнав о том, кто мы, она натянуто спросила:

— Что вам угодно?

Волосы у нее были не такими длинными, как на фотографии, теперь они едва касались плеч. Но она по-прежнему была прекрасна.

— Довольно длинная история, знаете ли… — начал я. — Мы можем поговорить у вас в квартире?

Она колебалась. Смерила нас взглядом с ног до головы и сказала:

— Извините, конечно, но вам следовало предупредить меня о своем приходе. Я ведь работаю. Это просто чудо, что вы застали меня дома. Обычно я целыми днями бываю в музее.

С одной стороны, она права. Но когда такое было, чтобы во время расследования мы заранее планировали встречу с… с подозреваемыми?

— Мы тоже работаем, Лейла-ханым, — мой голос звучал убедительно: я хотел, чтобы она прочувствовала всю серьезность происходящего. — Поверьте, времени на согласование у нас просто не было.

Я полагал, что она разозлится. Но, к моему удивлению, в ее взгляде появилось дружелюбие.

— Мне кажется, мы знакомы.

Ого, у нее отличная память.

— Я был у вас во дворце Топкапы два года тому назад. Мы расследовали преступление. Один из охранников упал со стены. Думали, что убийство. Но оказался несчастный случай.

Она с грустью кивнула.

— Шинаси… У бедняги осталось двое детей. Трагический случай. — Отойдя в сторону, она жестом пригласила нас войти. — Прошу вас, проходите, Невзат-бей…

Кажется, она улыбнулась.

— Невзат? Я не ошиблась? Инспектор Невзат?

Неужели лед между нами начал таять?

— Браво, Лейла-ханым! — ответил я, проходя в просторную гостиную. — Думал, не вспомните.

Через широкое окно в комнату проскальзывали отблески полуденного солнца. Они придавали медовый оттенок ее волосам и глазам.

— Если вам приходится отвечать за гигантский музей, то и память должна быть соответствующей. Ведь у нас столько деталей… Надо быть в курсе всего. Ну да ладно… — Повернувшись к моему напарнику, она вопросительно посмотрела на него. — А как вас зовут?

— Али, — наш грубиян пробормотал это без всякого энтузиазма. — Инспектор Али.

Он даже не протянул женщине руку.

Но Лейла не обратила на это внимания. Она указала на светлокоричневый диван с амфорами по краям и предложила нам сесть.

С дивана открывался вид на свинцовый купол мечети, она была прямо здесь, за окном. Я никак не мог отвести от нее взгляд. Заметив это, Лейла прошептала:

— Малая Святая София… Старинный храм. Очень древний, более полутора тысяч лет…

Али, не слишком подкованный в вопросах истории, растерянно спросил:

— Мечеть или церковь?

— Изначально это была церковь святых Сергия и Вакха, и построили ее по приказу императора Юстиниана за десять лет до Святой Софии. История строительства, знаете ли, захватывающая. Рассказывают, что в молодые годы Юстиниан был приговорен к смерти за заговор против своего дяди императора Анастасия, а спасли его Сергий и Вакх, которые явились императору во сне и убедили, что Юстиниан невиновен. На самом-то деле Сергий и Вакх были убиты в Сирии в начале IV века язычниками. О том, что церковь была особо любима императорским семейством, свидетельствуют инициалы Юстиниана и его жены Феодоры, нанесенные на многие капители. А в османский период церковь стала мечетью. Внешне она очень похожа на Святую Софию, поэтому ее и назвали Кючук Айя-София — Малая Святая София.

Эту историю я знал с детства, слышал ее от покойного дядюшки Мюнипа. Но, конечно, и виду не подал.

— Интересно. Должно быть, занятно жить по соседству с таким святилищем.

В ее взгляде я уловил насмешку.

— Раньше здесь служил муэдзин с отвратительным голосом. Пять раз в день, читая азан, призыв к молитве, он заставлял нас едва ли не уши затыкать, да простит меня Аллах. Хорошо хоть, не задержался надолго. Теперь на его месте Шакир-эфенди. Вот у него прекрасный голос.

Слушая Лейлу, мы никак не реагировали на ее слова, и ей, видимо, показалось, что нам это не интересно. Ее тон стал суше, когда она спросила:

— Так чем я могу вам помочь?

Я вежливо предложил ей присесть (разговаривая с нами, она стояла).

— Зачем? Что случилось?

— Недждет Денизэль… Ваш бывший муж…

Она прикрыла веки. Ей, видимо, стало не по себе.

— И?.. Что с Недждетом?

Али поспешил задать встречный вопрос:

— Вы виделись с ним?

— Конечно. Это мой друг. Что произошло?

Но Али не торопился отвечать.

— Когда вы видели его в последний раз? — спросил он.

Лицо Лейлы залилось краской, челюсть задрожала.

— Почему вы спрашиваете об этом? С Недждетом что-то случилось?

Сообщать людям о гибели близких — самое ужасное, что только бывает на свете. В этом я не доверял Али, по молодости своей он мог все испортить.

— Мы обнаружили его труп, — быстро сказал я.

Она услышала мои слова, но явно не уловила смысл.

— Что?

— Мне очень жаль, но Недждет Денизэль сегодня утром был обнаружен мертвым.

Раздражение в ее взгляде исчезло, плечи поникли; она растерянно опустилась в стоявшее рядом кресло.

— Вы уверены? — Лейла смотрела прямо на нас, пытаясь осознать. — Но… может быть, вы ошибаетесь?

Ее горе было неподдельным.

Пока я размышлял об этом, мой напарник с присущей ему бестактностью решил подвести итог:

— Нет, здесь нет никакой ошибки. Ваш бывший муж найден мертвым сегодня утром на мысе Сарайбурну.

Горечь на ее лице сменилась удивлением.

— На мысе Сарайбурну?

— Да… — Али, как и я, следил за реакцией Лейлы, стараясь ничего не упустить. — В паре сотен метров от вашей работы, то есть от дворца Топкапы…

Лейла замерла, как будто никак не могла сообразить, что ей делать. Мне показалось, что она сейчас расплачется, но нет. Женщина взяла себя в руки даже быстрее, чем я предполагал.

— Как?.. Как это случилось?

— Ему перерезали горло, — спокойно ответил Али.

Лицо Лейлы на миг искривилось, она убрала упавшую на глаза прядь каштановых волос.

— Кто? — ее голос звучал так же спокойно, как у Али. — Кто это сделал?

— Мы пока не знаем. Надеялись, что вам известны какие-то подробности.

— Мне? — Женщина слегка откинулась назад, на спинку кресла. — Да откуда?

— Послушайте, Лейла, это убийство… оно выбивается из общего ряда. Действовали профессионалы. Если вы расскажете нам все, что вам известно, то поможете поймать их.

Она покачала головой, словно я просил ее о чем-то трудновыполнимом.

— Мне бы хотелось помочь. Но, видите ли, мы с Недждетом расстались пять лет назад…

— Вы сказали, что встречались с ним!

— Встречались… — Она сделала паузу, силясь припомнить что-то важное. Видимо, что-то пришло ей на ум, но она не хотела делиться с нами. Отведя взгляд в сторону, она снова заговорила: — Так и есть, но я не знала, ни чем он занимается, ни с кем работает.

— Когда вы видели его в последний раз? — повторил вопрос Али. — Кажется, его чувства к вам были по-прежнему сильны. Мы нашли у него ваши фотографии.

Ее лицо помрачнело.

— Недждет и правда все еще испытывал какие-то чувства ко мне. И совершенно естественно, что он хранил мои фотографии. Да и у меня есть парочка его снимков.

— Но вы разлюбили его…

Она кивнула, подтверждая.

— Да, с этим покончено. Недждет для меня был просто другом.

— Постойте, — Али почесал подбородок, — вы так и не ответили на мой вопрос.

Лейла недружелюбно посмотрела на него.

— Что еще за вопрос?

— Самый простой вопрос: когда вы видели Недждета в последний раз? Задаю его во второй раз, а вы все время увиливаете.

Складывалось ощущение, что мой напарник обвиняет Лейлу. Я думал, она придет в бешенство, но Лейла спокойно ответила:

— Извините, в голове какой-то сумбур. Последний раз я видела Недждета вечером в воскресенье.

— Где?

— В ресторане недалеко от павильона Сепетчилер.

— Павильон Сепетчилер? — спросили мы с Али одновременно.

Наше удивление не ускользнуло от внимания Лейлы. Не дав ей ничего сказать, я поспешил уточнить:

— Мы ведь говорим о павильоне на мысе Сарайбурну?

— Да, именно о нем. Павильон, который Мурад III в самом конце XVI века приказал построить архитектору Давуту-аге и который перестроили при Махмуде I, — она проговорила это как учитель нерадивым ученикам. — Уточню, это то здание, которое попадается на глаза по дороге с мыса Сарайбурну в Сиркеджи.

Лейла, похоже, считала нас полными невеждами, но мне было абсолютно все равно.

— Все верно, — сказал я, взглянув ей прямо в глаза. — Получается, вы поужинали в ста метрах от того места, где мы обнаружили труп.

Впервые на ее лице проскользнуло выражение бессилия.

— Его… нашли там? — Лейла тут же перешла в оборону: — Этот ресторан выбрал Недждет. Я бы туда, наверное, не пошла по своей воле. Ужин с ним вообще был ошибкой. Честно признаться, мы поссорились.

Али тут же сделал стойку.

— Поссорились? Из-за чего?

— Послушайте, я не убивала Недждета, — резко ответила Лейла. — Я разозлилась на него, но чтобы убить… Убийством проблем не решить.

Возможно, она говорила правду. Но на своем веку мы повидали столько убийц, которые перерезали людям горло, как куриные глотки, и при этом выглядели вполне приличными людьми, что ее слова никак не подействовали ни на меня, ни на Али. Было бессмысленно еще сильнее повышать градус разговора и выводить Лейлу из себя. Поэтому я взглядом попросил напарника вести себя немного повежливее. Сам же, пытаясь спасти ситуацию, произнес:

— Вы нас неправильно поняли, Лейла-ханым. Мы не обвиняем вас в убийстве. Просто хотим понять, каким человеком был Недждет. Нам надо составить профиль убийцы, а для этого нужно получше узнать жертву.

Гнев женщины понемногу сошел на нет.

— Понимаю, вы просто выполняете свою работу, — сказала она. — Но и вы меня тоже поймите. Непросто узнать о смерти человека, с которым прожил много лет.

Али знал, что ему не дается роль доброго полицейского, и он предпочел промолчать, а я деликатно продолжил:

— Если хотите, мы придем в другой раз. А вы пока подумайте…

Мои слова возымели свое действие.

— Нет, — решительно произнесла она. — Не хочу доставлять вам дополнительные хлопоты. Раз уж вы здесь, поговорим сейчас. Я в порядке. Так о чем вы меня спрашивали?

— Вы начали рассказывать про вашу последнюю встречу с Недждетом.

На лице ее промелькнуло выражение боли, как будто она припомнила что-то очень неприятное.

— Да, тот вечер… тридцать первое мая, годовщина нашей свадьбы.

Получите еще один пунктик. Они, видите ли, праздновали годовщину свадьбы.

Видимо, заметив мою реакцию, Лейла посчитала нужным объяснить:

— Наверное, вы думаете, как это глупо — праздновать годовщину неудачного брака. И я полностью с вами согласна. В конечном счете мы так ничего и не отметили. Недждет настаивал, иначе я бы не приняла его приглашение. У него был какой-то важный вопрос ко мне. Так он сказал. И добавил, что обидится, если я откажусь. И я согласилась. Но даже не спросила про место встречи. Он заехал за мной прямо в музей.

— Вы и по воскресеньям работаете?

Лейла едва заметно улыбнулась.

— Не смотрите, что сегодня я дома. Вечером у меня гости из университета, если бы не они — я бы точно была в музее. Мы работаем нон-стоп. Днями, ночами и по выходным… Все равно времени не хватает. Свою жизнь мы посвятили дворцу, и даже отпуск для нас — нечто из разряда несбыточной мечты. Так вот, Недждет забрал меня от Имперских ворот. Приехал на красной спортивной машине. Я предупредила, что не сяду в машину, если он будет лихачить. Ведь он до безумия любил скорость. Невозможно было предугадать, что выкинет на этот раз. Он сказал, что ехать недалеко, и я села в машину. Так и было, мы проехали через парк Гюльхане к павильону Сепетчилер. Только тогда я и поняла, куда мы идем ужинать. Он выбрал это место из-за меня. Точнее говоря, хотел создать соответствующую атмосферу.

Не выдержав, я спросил не без иронии:

— Неужели снова позвал вас замуж?

Лейла залилась краской.

— Почти. Недждет хотел возобновить отношения. И я должна была сказать «да». Поэтому он выбрал место с историей. Как и в тот первый раз, когда я согласилась. Он посчитал, что и сейчас все пройдет точно так же.

— Но вы сказали «нет».

— Разумеется.

— Почему?

Лейла посчитала мой вопрос странным.

— Поясните, пожалуйста, — попросил я. — Если это не сильно вас расстроит.

— Теперь меня уже ничто не расстроит, — она скрестила руки на груди. — Я отказала Недждету, потому что это был уже не тот человек, за которого я когда-то выходила замуж.

— Каким же был тот, прежний Недждет?

— Идеалистом. Точно не эгоистом. Во имя науки он мог пожертвовать собственной жизнью.

— Хотите сказать, что потом он изменился?

— Еще как… Прежде он был настоящим археологом, выискивал следы прошлого в пыли под раскаленным солнцем, но при этом и медного гроша не просил. Но тот Недждет исчез, а на его место пришел делец, который зарабатывал на всем, к чему прикасался. Раньше история была смыслом его жизни, теперь же превратилась в средство добычи денег. С таким человеком я бы никогда не смогла ужиться. Сойдись мы опять — моя жизнь превратилась бы в ад.

Она говорила искренне, и от холодка, сквозившего в начале встречи, теперь не осталось и следа. Было ощущение, что она не дает показания полицейским, а изливает душу друзьям.

— Но ведь Недждет не смирился с тем, что вы отвергли его? — спросил я осторожно, стараясь не нарушить душевного равновесия женщины.

— Если и не смирился, то воспринял все спокойно. Точнее говоря, так мне показалось. Он был очень терпеливым, умеющим выжидать человеком. Никогда не отстанет, пока не добьется своего. Несмотря на всю вашу непоколебимость и самоуверенность.

Говоря про Недждета, Лейла вдруг начала использовать прошедшее время. Было довольно странно, насколько легко она смирилась со смертью близкого человека. Ведь она узнала об этом буквально только что.

— Неужели вы сами спровоцировали ссору? — спросил Али, увидев, что я немного замялся. — Насколько я понял по вашим словам, Недждет сохранял спокойствие…

Лейла лукаво улыбнулась и пробормотала:

— У всех есть свои границы, Али-бей. И у Недждета они тоже были. — Она замолчала. — Да, это я начала ссориться. А он продолжил.

Если бы Али не задал следующий вопрос, она, возможно, и сама бы обо всем рассказала. Но Али не терпелось убедиться.

— Если это не очень личное, вы не могли бы рассказать, что именно произошло?

Лейла нахмурилась.

— Это личное. — Потом все же улыбнулась. — Но не такой уж и большой секрет. Все было проще простого. Недждет предложил снова сойтись. Тогда я сказала, что не доверяю ему. И не могу не то что жить с ним, даже в путешествие отправиться. У меня и в мыслях не было издеваться. И тем не менее все это я выпалила ему прямо в лицо очень язвительно. Будь на его месте кто-то другой, точно бы обиделся. Возможно, даже поднялся бы из-за стола и ушел. Но Недждет остался. Начал говорить, что я права, он был несправедлив по отношению ко мне и никогда больше так не поступит. Обещал, что я ни о чем не пожалею, потому что он будет мне хорошим мужем. Но я слишком хорошо его знала. Он не изменился и не собирался меняться. Тогда я сказала, что ничего не выйдет, у меня уже давно своя жизнь, и попросила не разрушать ее. Он был в недоумении. Завел речь о приятных, по его мнению, вещах, все пытался убедить меня. Но чем больше он старался, тем сильнее отталкивал меня от себя. Он извивался как уж на сковородке и все сильнее действовал мне на нервы, хотя сам этого не осознавал. Я вела себя очень осторожно, молчала. Пока он не решил завести речь о нашем якобы счастливом прошлом. Все, о чем он говорил, было абсолютной ложью… настолько далеко от истины, что я не выдержала и попросила его замолчать.

Но кто бы меня слушал! Он продолжал говорить, прячась за воспоминаниями. Я умоляла его оставить в покое наше прошлое. Но он не слушал. Начал пылко рассказывать о нашей первой встрече. Как будто ничего не случилось, как будто мы вовсе не расставались и как будто не он был виноват в этом. Я поверить не могла. Крикнула, как ему вообще не стыдно говорить такое! Разве не он меня бросил? Люди за соседним столиком повернулись и разглядывали нас. Но мне и дела ни до кого не было. Случилось страшное: я вышла из себя. Как он мог осмелиться предложить мне снова быть вместе?! Да будь проклят тот день, когда мы повстречались. Тогда он не выдержал. Его гордость была уязвлена моими нападками и оскорблениями. Он выпалил мне в лицо, что я не женщина, а робот, что я утратила свободу и душевность. Странно, но чем больше он кричал, тем легче мне становилось. Весь тот ужас, который он изливал на меня, был подобен чудодейственному бальзаму для души. Я выслушала все, что у него накопилось. Подождала, пока он как следует успокоится. Потом встала из-за стола и перед уходом все-таки сделала кое-что. Мне очень хотелось показать ему, что меня не так уж легко сломить. Я выплеснула красное вино из бокала прямо на Недждета, а потом вышла из ресторана.

Хотя Лейла пыталась говорить обо всем беспристрастно, а порой и с юмором, боль ее была слишком сильна. И рана настолько свежа, что голос все еще дрожал от злости. Видно было, что внутри у нее все сжималось и горело так, будто Недждет по-прежнему был жив и доставлял ей безграничное страдание. Я смотрел на нее и никак не мог понять, какие чувства охватили ее: ненависть или любовь к бывшему мужу.

— Почему Недждет хотел вернуться? — вдруг спросил Али, нарушив молчание.

Лейла несколько раз нервно моргнула.

— Он говорил, что все еще любит меня.

— Это действительно было так?

Она слегка смутилась, глаза наполнились слезами.

— Не знаю, — ответила она, глубоко вздохнув. Ее плечи задрожали. — И не хочу знать.

Вдруг она заплакала. Очень тихо, прикрыв лицо руками. Длилось это недолго, и вот уже перед нами снова была сильная женщина-директор.

— Извините, не сдержалась. Чувства Недждета никак меня не касаются. Это была полностью его проблема.

В комнате стало тихо. Я раздумывал, как бы опять повернуть разговор в нужное русло, но Али сделал это вместо меня.

— А почему вы разошлись?

— Простите, что вы спросили?

— Вы расстались из-за изменений, которые заметили в Недждете?

На ее лице появилось печальное выражение.

— Можно и так сказать. — Она без колебаний посмотрела на Али. — Он завел шашни с моей помощницей. Девушка была моложе меня на пятнадцать лет. — По ее лицу мелькнула натянутая улыбка. — Он соблазнил мою ассистентку. Будто в мире не существует других женщин.

Теперь пазл начинал складываться. Мы знали кое-что о жертве и о самой Лейле. Но этого было недостаточно.

— У меня никак не выходит из головы предложение руки и сердца, которое вам сделал Недждет, когда вы были молодыми, — нарушил я молчание. — Где это случилось? Вы упомянули, что это было какое-то значимое место.

Лейла задумалась.

— Предложение он мне сделал тоже на мысе Сарайбурну.

— В павильоне Сепетчилер?

— Нет, у храма Посейдона…

Это ни о чем нам не говорило. Лейла с пониманием улыбнулась.

— Разумеется, в наши дни вы не найдете этот памятник. Наша помолвка состоялась там, где предположительно находилось это святилище. Примерно две тысячи семьсот лет тому назад. Переселенцы из Мегар возвели здесь свой первый город — Византий и заложили храмы во имя своих богов. Одним из них и был храм бога морей Посейдона.

Услышав про Византий, Али заинтересовался.

— А Недждет был как-то связан с Византием?

— Это тема его выпускной работы. Он разбирался в этом вопросе. Был одним из немногих специалистов в Турции.

— Поэтому он назвал своего попугая Визасом?

Лейла оживилась.

— Так вы познакомились с Визасом? Эта птица считает себя человеком. Он очарователен.

— Согласен, — наконец-то мой напарник сошелся с Лейлой по мнении. — Удивительное создание.

— А что вы можете сказать по поводу монет? — спросил я, переводя разговор на другую тему. — Недждет проявлял интерес к старинным монетам?

Лейла была немного ошарашена. Наверное, мы нащупали что-то важное, и я собирался двигаться в этом направлении.

— Это не входило в зону его основных интересов. Но в последнее время он увлекся античными монетами. Начал собирать их. И даже завел приличную коллекцию.

Неужели в ладони жертвы была одна из его монет? Это наводит на мысли.

— Где он хранил свою коллекцию? — спросил я. — Уверен, Недждет не выносил ее на всеобщее обозрение.

— Понятия не имею. Должно быть, у себя дома…

Но в доме у Недждета мы не обнаружили ничего, что хотя бы отдаленно напоминало сейф. Следует наведаться туда еще раз. Пока эти мысли носились у меня в голове, Лейла спросила:

— А при чем здесь старинные монеты?

Пришло время раскрыть карты. Тем более что я рассчитывал увидеть ее реакцию.

— Одну монету мы обнаружили рядом с телом.

Она не удивилась. Задала еще один вопрос:

— Какую именно?

— На монете были звезда с полумесяцем и надпись «Византий», а с обратной стороны — барельеф женщины с собранными на затылке волосами.

В карих глазах Лейлы сверкнула искорка. Она не скрывала, что была в курсе дела.

— Византийская монета, — произнесла женщина уверенно. — Из тех, что были отчеканены еще в римскую эпоху.

— Вы знакомы с этими монетами?

Она не стала отвечать, вместо этого поднялась с кресла и вытащила из небольшого книжного шкафа довольно увесистую книгу. Сев между нами, положила ее на журнальный столик. На глянцевых страницах были изображены различные монеты.

— Эта? — Лейла указала на монету в правом верхнем углу страницы.

Действительно, это была именно та монета, которую мы обнаружили в руке жертвы. Рядом было изображение оборотной стороны.

— Да, это она.

— Вы нашли оригинал?

— Мы не знаем, — пожал я плечами. — Это может установить только специалист.

— Можно мне взглянуть?

— Разумеется, — ответил Али. — Приходите к нам в участок, и мы с радостью покажем ее вам.

— Кто это? — спросил я, имея в виду женщину на монете.

— Богиня Луны Геката, но многие принимают ее за Артемиду. Считается, что Геката покровительствовала Византию. Рассказывают даже такой случай. Отец Александра Македонского Филипп II стремился захватить Византий. Однажды ночью в кромешной тьме, когда на небе не было ни луны, ни звезд, он направился с войском к городу.

Они планировали внезапную атаку. Но неожиданно небо озарилось: засверкали звезды и вокруг стало светло, как днем. В тот же миг по повелению Гекаты залаяли собаки. Весь город проснулся, и жители заметили приближение войска Филиппа. Они смогли подготовиться к атаке. Благодаря Гекате той ночью город был спасен.

— А что вы скажете о звезде и полумесяце? — Этот вопрос волновал Али с тех самых пор, как мы нашли монету. — Основателями Византия были турки? Иначе зачем было изображать на монетах эти символы?

— Турки? — Лейла усмехнулась. — Да бог с вами, Али-бей. Мы говорим о том, что случилось здесь две тысячи семьсот лет тому назад. В те далекие времена наши с вами предки все еще гоняли лошадей в степях Средней Азии.

Так и не получив желаемого ответа, Али продолжил расспросы:

— Кто тогда эти люди?

— Греки…

Для Али худшего и вообразить было нельзя. Моего напарника захлестнула волна разочарования.

— Греки?

— Да, греки. — Должно быть, Лейла почувствовала, как сильно расстроился парень, и постаралась утешить его: — Встреча звезды и полумесяца на небе довольно редкое явление. И другие народы обратили на это внимание за много тысяч лет до нас. Все редкое часто становится символом. У шумеров, к примеру, тоже есть изображение звезды и полумесяца. Геката была богиней Луны у древних греков, так что вполне возможно, что и византийцы считали звезду и полумесяц священными, поскольку думали, что Геката помогает им. Как и бог морей Посейдон.

— Надо же, впервые слышу… — Видно было, что Али не слишком верил сказанному, но Лейла не обиделась.

— Ничего не поделать, Али-бей. Византий был основан поселенцами из древнегреческих Мегар. Примерно в шестисотом году до нашей эры. Само название означает «место Визаса».

— Тот Визас, имя которого дали странноватому попугаю? — усмехнулся Али. — Кстати, а что за личность?

— Это царь греческих переселенцев. Легенда. Основатель нашего города.

Она перевернула страницу, и мы увидели монету с изображением воина в шлеме. Можно было разглядеть надпись — Byzas.

— Вот он. Конечно, это предполагаемый образ — монета была отлита римлянами через шестьсот лет после основания Византия. А во времена Визаса город был небольшим, и собственных монет они не выпускали.

Лейла кивнула на чертеж с границами дворца Топкапы.

— Город был не больше, чем территория нашего музея. Византий возвысился при римлянах — тогда-то он и превратился в мировой центр.

Мы с Али сильно удивились. Я знал, что мой город раньше носил название Византий, но некоторые детали стали для меня настоящим открытием.

Лейла опять села в кресло и спросила:

— Где вы обнаружили монету?

Она вдруг снова стала серьезной, но в ней уже не было ничего от директора. Ее охватило сильное волнение, перемешанное с грустью.

— У него в руке…

Как ни странно, и это ее не удивило. Она кивнула, будто знала об этом.

— Убийца хотел нам что-то сказать? — спросил я. — Если монета зажата в руке жертвы, это что-то значит?

— Я могу ошибаться, — сказал она, убирая волосы с лица, — но если трактовать это в русле древнегреческой мифологии, то можно предположить, что убийцы пытались оказать Недждету некую услугу. Деньги кладут на глаза и оставляют на теле умершего для того, чтобы он мог пересечь подземную реку Ахерон. Злой лодочник Харон берет плату за переправу умерших душ. И если он не обнаружит; денег на теле умершего, на глазах или еще где-то, несчастная душа увязнет в болотах подземного царства Аида.

Али помрачнел: ему не понравилось сказанное.

— По-моему, убийцы руководствовались не легендами, да еще!

Позвольте последний вопрос. Нам это нужно для отчета. Что вы делали вчера вечером?

Вопрос задел Лейлу.

— Поверить не могу! — выпалила она гневно. — Да вы и правда, меня подозреваете.

— Вовсе нет, — замотал я головой. — Простая формальность.: У нас нет повода подозревать вас.

Мои слова прозвучали неубедительно.

— Хорошо, — сказала она. — Вчера вечером я была дома. Лучше сама скажу, пока вы не спросили. Я провела вечер с другом. Его зовут Намык. — Она показала на фотографию в рамке над тумбочкой, уточнив при этом: — Намык Караман.

На фотографии Лейла улыбалась точно так же, как и на фото, обнаруженном в доме Недждета Денизэля. Но теперь рядом с ней был другой человек — усатый мужчина с темными кудрявыми волосами. Глаза его как будто светились изнутри.

Али записал имя в блокнот. Потом с безразличным видом, столь характерным для полицейского, спросил:

— Чем он занимается?

Лейла вполне дружелюбно уточнила:

— Он хирург, работает на медицинском факультете Стамбульского университета.

— Сможем ли мы найти его в больнице?

Лейла вдруг воспряла:

— Нет, ищите его в офисе их ассоциации в Зейреке… Хотя сейчас Намык, вероятно, на другом мероприятии. Он собирался пойти на слушание вопроса об охране старинных стамбульских домов.

Царь и полубог

Мы вышли из дома Лейлы Баркын и сели в машину. Малая Святая София и узкие улочки исторического района, где в прошлом возвышались величественные дворцы и святилища, остались позади.

Погода была чудесной, и на площади Султанахмет группками толпились туристы. Раньше в этом месте был римский ипподром. Но и сейчас здесь есть на что посмотреть. Например, на обелиск Константина, который, конечно, несколько веков назад выглядел куда роскошней, пока с него не сняли бронзовые плиты разграбившие Константинополь крестоносцы. Змеиная колонна без трех змеиных голов. Египетский обелиск, поставленный по приказу императора Феодосия I в 390 году.

Историю Змеиной колонны я впервые услышал от мамы. Ее доставили сюда из храма Аполлона в Дельфах. Долгое время считалось, что она оберегает город от змей, скорпионов и прочих гадов. А после того как вандалы отбили змеиные головы, действительно началось нашествие ядовитых тварей на город. Мама всегда рассказывала что-то интересное — тем самым хотела привить мне любовь к истории. Одна из змеиных голов находилась в Археологическом музее, и мы даже ходили смотреть на нее. Вторая голова, кажется, оказалась со временем в каком-то английском музее. Третья, к несчастью, пропала совсем.

Вскоре туристические автобусы остались позади, а мы, проехав мимо Святой Софии, направились в сторону парка Гюльхане, в котором росли огромные платаны. В это время года на них по обыкновению вили свои гнезда аисты.

Наконец мы подъехали к павильону Сепетчилер, но свидетели-официанты так и не появились. Нам ничего не оставалось, как отправиться в участок разузнать у Зейнеп последние новости.

Во дворе участка росла старая слива. Сквозь свежие листочки проглядывало полуденное солнце, но в лабораторию дневной свет не проникал. Зейнеп сидела за компьютером, смотрела на экран и одновременно что-то записывала на листке. Она настолько погрузилась в работу, что даже не заметила, как мы вошли.

— Зейнеп! — я решил немного разрядить обстановку. — О чем задумалась, дорогая? Только не говори, что уже распутала преступление!

Девушка вздрогнула, оторвала взгляд от компьютера и заулыбалась.

— Да какое там, инспектор. Наоборот, все еще больше запуталось.

Али подошел поближе и взглянул на монитор.

— Что скажешь? Следы крови в штукатурке обнаружила?

Зейнеп выглядела немного раздосадованной.

— Нет, Али, все тесты отрицательные.

Али просиял:

— Ага, все-таки жертву убили не в ванной! Ну, я так и думал. Но из-за чего тогда потемнела штукатурка? — нахмурился он. — Может, Недждет неудачно воспользовался краской для волос?

— Неизвестно, — вздохнула девушка. — Но следов крови нет, это точно.

— Ты взяла образцы с разных мест? — уточнил я, хотя и так знал ответ. — Если нет, мы можем упустить что-то важное.

— Да, вы правы, инспектор. Но я сделала все как надо. Так что выходит, убийство произошло где-то еще…

— А это что? — спросил Али, оборвав наш разговор. Уставившись на экран компьютера, он хмыкнул: — Странновато выглядит.

Я подошел поближе и увидел рисунок, по форме напоминающий орлиную голову.

Зейнеп решила отыграться:

— Сам-то как думаешь? — стрельнула она глазами в парня.

— Понятия не имею. Похоже на птицу. Точнее, на голову птицы. Что-то древнее, да?

Девушка звонко рассмеялась.

— Да… Несколько тысяч лет. — Потом она обратилась ко мне: — Инспектор, а вы что скажете?

Признаюсь честно, я замялся. Но потом, разглядев небольшие параллельные линии по центру, сразу вспомнил, что таким образом помечают карты: низкий уровень моря — белым, возвышенности — точками, нагорья — линиями.

— Карта, верно?

— Браво, инспектор! Да, это карта. Топографическая. Но карта чего?

— Откуда нам знать? Да чего угодно, — пожал плечами Али.

Во взгляде Зейнеп мелькнуло, если я не ошибаюсь, превосходство.

— Что, сдаешься? Ты же из отдела убийств! Ну, подумай еще немного…

Али приставил пальцы ко лбу, всем своим видом показывая, что он напряженно думает. Мне тоже ничего не приходило в голову. Зейнеп, разочарованная нашими умственными способностями, наконец решила подсказать:

— Эй, мужчины, над каким делом мы сейчас работаем?

Не сильно измотанные клетки мозга моего напарника сработали быстрее, чем мои.

— Бог ты мой! — воскликнул он и хлопнул ладонью по столу. — Это же мыс Сарайбурну!

— Так и есть. Копай глубже, — сказала Зейнеп возбужденно, как будто только что обнаружила древний город. — Это Византий с окрестностями. Город, название которого было на монете в руке убитого.

Я внимательно посмотрел на карту. Действительно, на ней отчетливо проступали очертания исторического полуострова. А сам полуостров был похож на орлиную голову. Пытливый орел тянул ее с тела европейского континента, всматриваясь в сторону Босфора.

Вот как. Пока мы были у директора музея Топкапы, Зейнеп не только провозилась с люминол-тестами, определяя наличие крови в штукатурке, но и занялась Византием.

Она взволнованно начала рассказывать.

— Инспектор, Византий основал некий Визас…

Али, скрестив руки на груди, кивнул с видом знатока.

— Предположим, это нам известно. Ну, если ты про царя греческих переселенцев. — Зейнеп растерялась, а он продолжал: — Само название переводится как «место Визаса».

Али блаженствовал: это была вторая его победа за день.

— Ты только попусту потратила время. Лейла-ханым рассказала нам все об этом царе. Правда, инспектор?

Али не был бы Али, если б не заставил меня кивнуть. Но я слишком хорошо знал Зейнеп: она никогда не сдается так быстро.

— Директор рассказала вам, что Визас был полубогом? — перешла она в контратаку. — И сыном Посейдона?

Али, не слишком хорошо разбирающийся в теме, сразу сдулся. Расправившись с ним, девушка развернулась ко мне.

— С основанием Византия связано много легенд, инспектор.

Ох, а я как раз собирался уходить. Надо было заехать в Зейрек, пообщаться с Намыком, а потом — сразу домой. Мне не хотелось опаздывать на свидание с Евгенией. Но я обожал истории, связанные со Стамбулом. А уж если они связаны с нашим расследованием — такое и вовсе невозможно пропустить!

— Ну давай, рассказывай, — сказал я и уселся на свободный стул. Мой поверженный в бою напарник продолжал стоять. Я жестом указал на свободный стул. — Садись, Али. Век живи — век учись!..

— Да уж, инспектор.

По правде говоря, он так не думал, но крыть ему было нечем. Я, однако, не сомневался, что он возьмет реванш при первой же возможности. Окажись Зейнеп на его месте — вела бы себя точно так же. Наконец-то я начал проникать в суть их взаимоотношений. А ведь поначалу даже разнимал их, не понимая, что они просто флиртуют. Да-да, именно так: когда они брыкались, когда вступали в перепалки или просто подкалывали друг друга, оба испытывали особый трепет и счастье. Так что я решил не встревать — пусть наслаждаются. К тому же в большинстве случаев их перепалки удивительным образом помогали расследованию, ведь у каждого была своя точка зрения.

— Первую легенду вы, скорее всего, слышали, — заговорила Зейнеп, посмотрев в свои записи. — Жители Мегар проиграли важную битву. Тогда их царь Визас обратился к жрецу дельфийского храма. Тот передал ему наказ Аполлона сесть на корабли, переплыть море и обосноваться напротив Страны слепцов. Они так и сделали — и оказались на мысе Сарайбурну.

— Страна слепцов? — переспросил Али.

Чтобы он не закидал девушку вопросами, я ответил:

— Речь идет о Кадыкёе, Али. Я знаю эту историю. Так обычно в шутку говорят про переселенцев из Мегар: они выбрали место, где сейчас расположен район Кадыкёй, а могли бы выбрать мыс Сарайбурну. Мол, мегарцы — слепцы, раз не разглядели истинную красоту.

— Тут речь не только о красоте, инспектор, — вмешалась Зейнеп. — Византию благоприятствовало географическое положение: с трех сторон город был окружен морем. Не будем забывать и про стратегическое значение: за проход через Босфор можно было собирать налоги.

— Другими словами — дань, — Али все передергивал на свой манер. — Как старый безумец Думрул[3]: хочешь проехать — плати три акче[4], а не хочешь — выкладывай все пять…

— И рыба… Главный источник питания в городе… пеламида, скумбрия, луфарь…

— Кто знает, какая еще рыба обитала здесь в те далекие времена, — сказал я с грустью. — Еще во времена моего детства мы ловили луфаря в Золотом Роге. Теперь рыбы совсем не осталось. Всю уничтожили. Эх, ну да ладно. Переселенцы не заметили достоинств мыса Сарайбурну, поэтому расселились на азиатском берегу. За это их прозвали слепцами, а место их поселения — Калкедоном.

— Они и правда были слепцами, — Али наконец-то решил сесть. — Как вообще может прийти в голову поселиться в Кадыкёе, когда прямо напротив есть Сарайбурну? Я бы там поселился только из-за роскошных видов!

Вглядываясь в клюв орла на экране компьютера, Зейнеп сказала:

— Честно говоря, я бы тоже выбрала Сарайбурну. Только представь, Али: в те времена мыс был покрыт лесом. Никаких тебе странных бесформенных зданий, ни машин, ни дорог, ни людской толчеи. Лишь рыбацкие лодки в море — и больше ничего. Да и сам город состоял из небольшого порта и крепости. Вокруг лес и море.

Я попытался представить себе Стамбул, о котором говорила Зейнеп. Но стереть из головы уродливые очертания огромных бетонных зданий, торчащих повсюду, у меня так и не вышло. Ребята молчали. Скорее всего, они, как и я, напрягли воображение, но и у них ничего не получалось.

— Значит, это все? — вернул нас на землю Али. — Ну а в чем суть?

— Не горячись. Я только-только к ней подхожу, — строго сказала Зейнеп. — Вообще, легенда восходит к Зевсу, олимпийскому богу, известному своими любовными похождениями…

— Все греческие легенды так или иначе восходят к Зевсу, — перебил Али; он все еще пытался показать, что разбирается в мифологии лучше всех. Но Зейнеп продолжила, проигнорировав его реплику.

— Однажды Зевс увидел Ио, дочь аргивского царя Инаха, которая славилась своей красотой. Разумеется, он тут же влюбился в нее. Гера прознала о новой пассии супруга и разгневалась не на шутку. Зевсу она не могла причинить зла — силенки не те, поэтому решила направить свой гнев на соперницу. Узнал об этом, Зевс решил спрятать Ио — взял и превратил ее в белую корову. Но Геру не проведешь, она выкрала корову и заставила великана Аргоса сторожить ее. Тогда Зевс приказал Гермесу убить Аргоса, что тот и сделал. А Гера после гибели Аргоса наслала на Ио ужасного овода. Красавица пустилась в бега, но никак не могла избавиться от преследований овода. Наконец она добралась до Босфора, кинулась в воду и вплавь перебралась на другой берег. Кстати, название пролива Босфор восходит к этой легенде. На греческом «Босфор» означает «коровий брод». Так вот, бедняжка Ио оказалась на одном из холмов бухты Золотой Рог, где родила дочь Кероэссу. Девочку вырастила богиня воды Семестра. Когда Кероэсса подросла, к ней воспылал страстью повелитель морей Посейдон. Кероэсса не смогла противостоять Посейдону и понесла от него. Ребенком, которого носила в своей утробе Кероэсса, был Визас. Он стал великим царем и основал чудесный город под названием Византий. Монета, которую мы обнаружили в руке погибшего, из этого города.

— А вот здесь, дорогая моя, ты ошибаешься, — довольно прищурился Али. — Монету спустя много веков выковали римляне.

Кажется, они опять принялись за свое.

— И правда, Зейнеп. Когда Византий перешел к римлянам? — вмешался я. — Об этом что-то говорится в источниках, которые ты просмотрела?

Девушка засияла словно отличница, хорошенько выучившая урок.

— Да, инспектор. Не знаю, насколько верна эта информация, потому что я нашла ее в Интернете. — Она с участием посмотрела на Али. — Конечно же, все, что рассказала вам Лейла-ханым, верно. Но я также узнала, что… — Девушка снова заглянула в записи. — Да, так и есть: Византий основан в шестисотом году до нашей эры. Более семисот лет он существовал как город-государство, а в семьдесят третьем году уже нашей эры был присоединен к римской провинции Вифиния и Понт.

Сказать по правде, я немного растерялся.

— Ничего себе! Получается, римляне пришли сюда спустя семьсот лет. А я-то думал, что гораздо раньше.

— И я так думала. — Она замолчала и слегка покраснела. — Стыдно признаться, но я считала, что греки и римляне — это одно и то же.

Ну что тут скажешь? Мы были полными невеждами в истории родного города. Ничего не знали не только про греческий или римский период, но даже про более близкое нам османское время. И при полной безграмотности в этом вопросе разглагольствовали о славном прошлом нашего города!

Вдруг я подумал, насколько все это пересекается. Мы работаем в отделе убийств. Ломаем головы над нераскрытыми преступлениями. А теперь — городские тайны, с которыми тоже надо разобраться. Не сказать, что меня не вдохновляло более тесное знакомство с родным городом, но главным все-таки было расследование преступления.

— Ну, хорошо, — сказал я, поднимаясь. — Зейнеп, когда будут готовы результаты вскрытия?

— Завтра. Думаю, ближе к обеду.

— Отлично. Кстати, завтра нужно еще раз наведаться в дом убитого. Лейла упоминала о коллекции монет — нужно ее поискать. И вообще, следует побольше узнать о Недждете. Чем он занимался? Преподавал в университете или работал в другой сфере? Лейла-ханым была довольно сдержанной, когда мы говорили о Недждете. Мне показалось, что она что-то скрывает. Еще надо проверить его на приводы в полицию. Не замешан ли он в чем-то? Может быть, где-то проходил как свидетель? Все это нужно узнать.

— А как же хирург? Не будем его допрашивать?

— Конечно, будем, Али. Вот сейчас и поедем к нему.

— Я бы тоже с вами поехала, — предложила Зейнеп. — Здесь все равно уже нечего делать.

У меня на нее были другие планы.

— Сходи-ка ты вечером к павильону Сепетчилер. Вдруг появятся официанты, работавшие в ночь убийства. Разузнай, была ли там Лейла-ханым вечером в воскресенье и действительно ли они поссорились, как она говорила. Что там на самом деле произошло? Нам нужно как можно больше информации, — сказал я.

Но Зейнеп так просто не сдавалась.

— До вечера еще куча времени, инспектор… Я поеду с вами, а оттуда — в павильон Сепетчилер…

Возможно, она не хочет упустить что-то важное в ходе расследования? Я никак не мог понять причины такой настойчивости.

— Ну что с тобой сделаешь, едем.

Направляясь к двери, я заметил цветы, принесенные Али; от них по-прежнему исходил тонкий аромат. Ах вот в чем дело…

Я повернулся к нашей красавице-криминалисту.

— Знаешь, Зейнеп, с Намыком мы сами поговорим. Я думаю, будет лучше, если сейчас ты немного отдохнешь, а вечером тебе поможет Али.

Темные глаза девушки просияли.

— Хорошо, инспектор.

Суть моего послания она уловила, но я все же решил озвучить официальную версию:

— Побеседуете с официантами. Заодно спросите, знаком ли владелец ресторана с Недждетом Денизэлем.

Али, хоть и не подал виду, тоже был рад моему предложению.

— Я за тобой заеду, Зейнеп.

Они пытались не смотреть друг другу в глаза.

Сделав вид, будто это только что пришло мне в голову, я сказал:

— Раз уж вы едете в павильон Сепетчилер, поужинайте там заодно. У меня сегодня гости, иначе я бы тоже присоединился к вам. Там немного дороговато, но вид открывается потрясающий.

Ассоциация защиты Стамбула

Вид с холма, где находился нужный нам офис, был великолепен. С одной стороны сверкала гладь залива Золотой Рог, с другой высился величественный силуэт мечети Сулеймание с минаретами, касавшимися облаков. Мы с Али проехали по мосту Ункапаны, оставили позади византийские стены из красного кирпича и, пробравшись сквозь квартал старых стамбульских домишек, оказались наконец на месте.

На площади раскинулся внушительных размеров храм — монастырь Пантократора, а ныне мечеть Зейрек. Офис находился на третьем этаже дома, расположенного прямо напротив монастыря. Скорее всего, монолитное здание появилось здесь после поджога или разрушения одного из деревянных домов, составлявших исторический облик района.

К стальной двери на третьем этаже вела крутая лестница, которая далась Али гораздо легче, чем мне: поднявшись наверх, я никак не мог отдышаться. На двери красовалась молочно-белая металлическая табличка с надписью «АЗС». Мы пару раз нажали на кнопку звонка. Однако нас ожидал неприятный сюрприз: в офисе не было ни души. Не оставалось ничего другого, как спуститься вниз по той же лестнице, которую я одолел с превеликим трудом. Но этого делать не пришлось. Только мы решили посидеть в кафе, чтобы насладиться открывавшимися видами, как на лестнице раздались голоса. Наверх поднималась шумная компания из восьми человек, не считая ребенка на руках у коротко стриженной девушки. У всех, за исключением молодой мамаши, в руках были плакаты с изображением тех старых домишек, мимо которых мы проехали по дороге сюда. На одном из плакатов можно было разглядеть надпись: «Сохраним архитектуру Стамбула!» На другом в глаза бросался лозунг: «Наш дом Стамбул нуждается в защите!» Не было никаких сомнений: это те, кто нам нужен. Внешний вид и то, как они себя вели, выдавали людей образованных.

Когда вся честная компания добралась до третьего этажа, к нам направился довольно высокий кудрявый брюнет с усами и жизнерадостным взглядом.

— Могу я вам чем-то помочь? Кого вы ищете? — вежливо поинтересовался он.

Мы без труда узнали в нем приятеля Лейлы Баркын, хирурга Намыка Карамана.

Али тут же озвучил цель нашего визита:

— Мы из полиции… Хотели побеседовать с вами.

Доброжелательное выражение с лица Намыка вмиг исчезло.

— Если это связано с акцией у Золотого Рога, то я уже давал показания, — его голос звучал совсем не дружелюбно.

— Нет, Намык-бей, мы пришли не за этим, — я старался говорить приветливо. — Идет расследование убийства. Я старший инспектор Невзат Акман, а это мой коллега, младший инспектор Али Гюрмен.

Намык был слегка ошарашен, во взгляде сквозило непонимание.

— Какое еще убийство?

Мы с трудом умещались на тесной лестничной площадке, и я предложил:

— Давайте пройдем в помещение…

Он колебался. С одной стороны, убийство взволновало его, но с другой — как и Лейла, он не хотел впускать нас на свою территорию:

— Мы планировали начать заседание…

— Намык-бей, кажется, вы не совсем понимаете, — отреагировал я довольно резко. — Речь идет об убийстве. И если вы не ответите на наши вопросы, боюсь, нам придется доставить вас в участок.

— Какое отношение это имеет ко мне? — спросил он твердым голосом.

— Самое прямое. Убит бывший муж Лейлы Баркын.

Вытаращив на нас свои светло-карие глаза, он застыл от удивления:

— Что? Недждет? Недждет мертв?

Невозможно было сказать, удивлен он на самом деле или притворяется.

— Да, его убили, — ответил я. — Перерезали горло.

Лицо Намыка исказилось в гримасе, как будто он ясно увидел перед собой труп убитого.

— Вот о чем мы планировали поговорить, — уверенно продолжил Али. — Вам придется отложить заседание.

Как бы это ни казалось удивительным, но Намык, как и Лейла, в один миг оправился от шока.

— Так и быть. Ведь это не займет много времени?

— Нет, не займет, — ответил я, подходя к двери офиса. — Все будет зависеть только от ваших ответов на наши вопросы.

Он наконец сдался:

— Ну, хорошо, проходите.

Пройдя в офис ассоциации, мы заметили огромную фотографию дворца Топкапы, заснятого с воздуха. Я неоднократно бывал во дворце, но сейчас остановился перед фотографией, пораженный его размерами. Видимо, дворец не интересовал никого, кроме меня.

Намык и Али ушли вперед, и я в конце концов потянулся за ними. Мы оказались в просторном зале, чем-то похожем на комнату в доме Лейлы Баркын. Мое внимание тут же привлек упиравшийся в потолок книжный шкаф из отличной породы дерева. Он был заставлен книгами. Издания о Стамбуле на самых разных языках мира пестрели разноцветными корешками. Помимо книжного шкафа здесь была и более скромная мебель: деревянные стулья, небольшие столики и старенький пластиковый стол прямо посередине. За столом сидели все семь человек, вернувшихся с пикета: четверо мужчин и трое женщин. За исключением рыжеволосого парня и коротко стриженной брюнетки, все были среднего возраста. Когда мы вошли, они с любопытством начали разглядывать нас. Рыжеволосый явно нервничал. Он не сводил с нас своих серых глаз и немного напоминал пугливого уличного кота, отданного на растерзание стае собак.

— В чем дело, Намык? — парень втянул шею и выставил кулаки, будто готовился к драке.

К счастью, Намык вел себя спокойнее.

— Все в порядке, Камиль, — ответил он. — Мне нужно побеседовать с полицейскими.

Услышав про полицейских, напряглись все остальные. Пытаясь понять, что происходит, компания встревоженно смотрела на нас. Брюнетка повернулась к дивану, как будто пыталась защитить кого-то. Я заметил ее ребенка, которого мы видели еще на лестнице. С чего это она потянулась к нему, услышав про полицию? Похоже, нам здесь не рады.

— Наш разговор не касается ассоциации и наших с вами дел, — Намык попытался успокоить сидящих за столом. — Это не займет много времени.

Доверия во взглядах не прибавилось. У меня в жизни бывали ситуации и похуже, так что на этот раз мне было, как говорится, до лампочки. Тут захныкал ребенок. Наверное, подумал, что его бросили, и взбунтовался, но скоро затих.

— Да уж, видать, собрания тут очень важные, — с сарказмом усмехнулся Али, — даже дети участвуют.

Хорошо, что эти слова расслышал только Намык. Однако он никак не отреагировал на них, просто указал на дверь смежной с залом комнаты:

— Давайте поговорим в более спокойном месте.

Я кивнул, разглядывая развешанные на стенах зала фотографии. Они свидетельствовали, как нещадно мы уничтожаем собственную историю. Неприглядный на вид пятизвездочный отель на месте Большого дворца. Облупившиеся каллиграфические надписи на стенах мечети Сулеймание. Свалка вместо дворца Буколеон, построенного еще в византийские времена. Дряхлые деревянные дома в районе Кадырга. Торговцы трусами на фоне римских колонн у площади Беязыт. Никому, похоже, не нужный античный порт, обнаруженный в ходе строительства стамбульского железнодорожного тоннеля Мармарай. Трагикомичная надпись «Наши военные — лучшие!», сделанная черной краской на мраморе османского фонтана. Проржавевшее старинное оружие, полуистлевшие картины и султанские одежды в залах дворца Топкапы. Фотографии беспощадно демонстрировали весь ужас уничтожения прошлого. Справа на желтоватой стене красным курсивом была выведена огромная надпись: «Так пусть, Синан, имя архитектора носят только те, кто способен сравниться с тобой талантом и знаниями». Под ней стояла подпись: «Султан Селим И, сын султана Сулеймана Кануни-Законодателя».

Зайдя в комнату, я поинтересовался:

— Намык-бей, чем это вы здесь занимаетесь? Что означает аббревиатура АЗС?

Кажется, наш собеседник не горел желанием отвечать.

— АЗС — неправительственная организация, — нехотя выдавил он. — Мы пытаемся сохранить историю нашего города. — Он жестом пригласил нас сесть.

На моем стуле лежал плакат пикетчиков. На нем, как и на остальных, был изображен старый стамбульский дом. Лозунг под снимком гласил: «Не разрушай, не жги, а защищай!» Прежде чем сесть, я свернул плакат и переложил его на журнальный столик. Али устроился на соседнем стуле с облупившейся краской. Пока Намык усаживался в офисном кресле, которое, видимо, кто-то принес сюда со своего официального рабочего места, я заметил на стене еще одну фотографию. Молодая женщина на фоне старых городских стен готовит еду на газовой колонке. Ее муж сидит по-турецки на дешевом ковре и крутит сигарку. Двое мальчишек, по виду их сыновья, лыбятся на камеру так, что обнажены беззубые десны.

— Это еще самое невинное, — сказал Намык, заметив мой взгляд. — Люди без крыши над головой пытаются хоть как-то удержаться за жизнь. Находят убежище в исторических памятниках. Какая-то насмешка судьбы. Гораздо больше пугают те, кто делает на этом деньги. — Он глубоко вздохнул, видимо, желая усмирить свое раздражение. — Вы спрашивали про АЗС. АЗС — это Ассоциация защиты Стамбула.

Высокомерный вид Намыка не оставлял никаких сомнений: он нас презирал. И совершенно не скрывал этого. Конечно, такой расклад не мог понравиться Али.

— Ассоциация защиты Стамбула? — переспросил он насмешливо. — И от кого же, позвольте поинтересоваться, вы его защищаете?

— От варваров, — голос Намыка звучал категорично. Было видно, что он безгранично верит в то, чем занимается. — Мы защищаем этот древнейший город от дельцов и захватчиков. Только вдумайтесь, наша история насчитывает почти три тысячи лет!

Он не договорил, потому что его беспардонно перебил Али:

— А вас кто-то просил о защите? Вы ведь, кажется, хирург? Так какое вам дело до судьбы нашего города и его истории? Кто-нибудь просил вас о помощи?

Я взглядом умолял Али помолчать, но он вошел в раж и не замечал ни меня, ни моих знаков.

Намык спокойно посмотрел на моего разгорячившегося напарника и, повернувшись к окну, сказал:

— Видите вон то строение?

— Это мечеть Зейрек, — тут же отреагировал я.

Мой ответ удивил его.

— Вы живете в этом районе?

— Нет, но не так далеко отсюда. В Балате.

— Понятно. Но все равно жму вам руку, Невзат-бей. Потому что в наше время никто не знает о мечетях за пределами собственного квартала. Конечно, если это не мечети Сулеймание, Фатих, Султан Эйюп. Как бы там ни было, я хотел сказать, что раньше мечеть Зейрек была монастырем Пантократора. Этому храму почти тысяча лет. Монастырь возвели в двенадцатом веке, и строился он двенадцать лет. — Кажется, в его взгляде проскочила насмешка. — Возможно, это как-то связано с двенадцатью апостолами. Сначала при церкви открыли медресе, а затем и вовсе превратили в мечеть. И дали название моллы[5] Зейрека, который преподавал в медресе.

— Зачем вы рассказываете нам об этом? — хмыкнул Али. — Какое нам дело до этой мечети?

— Пытаюсь ответить на ваш вопрос. Немного терпения, и все встанет на свои места. — Нет, Намык не злился. В его словах не было и следа раздражения. — Вы, наверное, заметили, что эта великолепная мечеть пребывает в полуразрушенном состоянии. До нее никому нет дела. Иногда я остаюсь в офисе допоздна и — особенно часто это бывает в полнолуние — вижу, как в небо воспаряет дух старого храма. Может быть, это дух самой византийской императрицы Ирины Комнины, по приказу которой был построен храм, или моллы Зейрека. Я не знаю. Но дух как будто говорит мне: «Почему ты ничего не делаешь? Не положишь конец разрушению этой святыни? Не защитишь ее?» У меня появилась обязанность защищать этот храм и другие исторические памятники города. Если в течение дня я сделал что-то полезное для города, то ночью сплю спокойно. Дух храма оставляет меня в покое. Но если я бездельничал, он кошмаром обрушивается на меня. — На смуглом лице Намыка снова появилась насмешка. — Вот так, Али-бей. Дух этого квартала, района и города требует от меня этого…

— Не верю я в эти глупости, — опять перебил его Али. Однако я заметил, что рассказ хирурга впечатлил его, хотя сам он никогда бы в этом не признался. — Как же вы защищаете город? — продолжил мой напарник.

По лицу Намыка скользнула тень.

— По правде говоря, у нас не очень-то и выходит. Всегда что-то мешает. Наши враги подкупают депутатов и министров, соблазняют журналистов, назначают своих экспертов, проникают в судебные комиссии. Не останавливаются ни перед чем и в итоге добиваются своего. Для них абсолютно не важен статус объекта — относится он к историческому наследию или зеленой зоне, — он говорил горячо и искренне, в словах его не было и тени притворства.

— Но есть ведь и честные люди, — попытался возразить я, хотя заведомо знал, что ситуация безнадежна. — Должен же быть хоть кто-то, кто любит наш город и может его защитить.

Он кивнул:

— Да, такие есть. И они все сейчас сидят в соседнем зале. Даже малыш Дениз, сын Ясемин. Ладно, не будем пессимистами, возможно, нас больше, наберется еще парочка тысяч человек. Но не более. Маловато на пятнадцатимиллионный город… В котором никому нет дела до самого города. Прямо из-под носа воруют их будущее, а они и слова в ответ не скажут. Люди мелочны и дремучи, живут сегодняшним днем, чуть что — сразу всем недовольны. Но когда речь заходит о реальных делах, каждый спасает собственную шкуру. Только и твердят, мол, давайте возьмемся за дело, Стамбул — культурная столица. Но это в итоге просто слова. Дешевая пропаганда… Муниципалитеты, губернаторы, правительство, государство, граждане — все только и делают, что сотрясают воздух. Шарлатаны!

Как только он упомянул государство, Али взвился:

— Эй, эй, полегче на поворотах. Все вокруг плохие, одни вы, что ли, хорошие?

Намык покачал головой:

— Вопрос не в том, чтобы быть хорошим, а в том, чтобы защитить наш город. Это мы и пытаемся сделать. — Он поднял наполненные болью глаза. — Но всякий раз, когда мы решаем что-то сделать для этого города, нам приходится иметь дело с полицией.

— Соблюдайте закон — и никто вам не помешает, — прокурорским тоном заявил Али. — А в противном случае, хочешь не хочешь, будешь иметь дело с полицией. Кстати, что это за пикет был организован недалеко от Золотого Рога?

— О, это серьезное нарушение, — насмешливо произнес Намык. — Мы протестуем против строительства моста над заливом. Считаем, что он навредит облику города. Испортит великолепный вид на мечеть Сулеймание.

Намык был прав. Новый мост изуродует залив своей громоздкой конструкцией. Но Али не интересовал вид на Золотой Рог. Он вел беседу со свойственным закоренелым полицейским упорством, которое никак не вязалось с его молодостью, сумасбродством и прочими не самыми худшими чертами характера.

— Но ведь так нельзя! — воскликнул он. — Везде есть свои правила. Вы устроили незаконный пикет!

Я вдруг понял, что эта бессмысленная дискуссия может затянуться до бесконечности, поэтому сказал:

— Вернемся к цели нашего визита. Намык-бей, вы были знакомы с Недждетом Денизэлем?

Услышав имя погибшего, Намык поменялся в лице.

— Да, был. И честно говоря, он мне не очень-то нравился.

— Почему?

— Он был подлецом.

— Как вам не стыдно так говорить о покойном? — вновь принялся за свое Али. И я не мог не согласиться с ним, поскольку реплика Намыка была довольно грубой.

— Да, он мертв, но это не изменяет сути дела, — спокойно продолжил Намык. — Все мы однажды умрем. Но разве это значит, что дурные поступки исчезнут вместе с нами? Неужели можно будет загладить вину за совершенные убийства, за содеянное зло? Если после смерти подлецов спишут все совершенные ими зверства, что тогда случится с поступками благородных людей?

Хирург немного наклонился вперед и посмотрел в глаза моего напарника. У него и в мыслях не было дразнить его — он просто хотел пояснить свою позицию:

— Смерть не отменяет совершенного злодеяния, Али-бей. Единственное, что может исправить ситуацию, — это добрые поступки. Зло простится нам только тогда, когда его перевесят наши добрые дела. Недждет и при жизни не был хорошим человеком, не стал им и после смерти.

Мне снова пришлось вмешаться, чтобы направить разговор в другое русло.

— Вы ведь так говорите не потому, что Недждет Денизэль — бывший супруг Лейлы-ханым? Может быть, вы ревновали ее к нему или он вас к ней?

— Нет-нет, мы познакомились через несколько лет после их развода. У меня не было к нему личной неприязни. Он не нравился мне потому, что обкрадывал наш город. Такое невозможно простить, особенно если вспомнить, что Недждет был историком, археологом.

— По-вашему, он заслуживал смерти? — теперь Али пытался разговорить Намыка, с которым чуть было не поругался пару минут назад.

— Никто не заслуживает смерти, Али-бей. — Намыка не так-то легко было поймать на крючок. — Недждет заслуживал наказания, но не смерти. И наказывать его должны были не мы, а закон.

— А если законов недостаточно? — начал я. — Вы сами сказали, что вам многие мешают. Что тогда?

— Я однозначно могу сказать только о том, чего мы никогда делать не будем. Мы не настолько бездушны, чтобы убивать кого-то. Убийство и жестокость — не наше оружие. Без людей этот город был бы всего лишь грудой камней, дерева и железа. Не имеет значения, насколько прекрасна окружающая природа и богато прошлое. Именно люди возводят города и творят историю. Без людей не было бы ни Византия, ни Константинополя, ни Стамбула. Вставая на защиту этого города, мы, по сути, защищаем его жителей. Все великое — творение рук человека. И никакая цель никогда не оправдает насилия.

Подобное мы слышали и от Лейлы. Важно понять, насколько это соответствовало истине.

— Вы когда-нибудь встречались с Недждетом? — спросил я.

— Встречался, много раз. Я не скрывал, что он мне не нравился, — тема явно была неприятна Намыку. — И это было взаимно.

— Он тоже называл вас подлецом? — опять встрял Али. — Как и вы его?

Намык громко засмеялся.

— Скорее всего, называл. Но не подлецом, а дураком. Такие, как мы, для него — кучка идиотов, которые никогда не думают о собственных интересах. — На какой-то миг он задумался. — Да, он сильно злился на меня. Из-за Лейлы. Наверное, все еще любил ее. Хотя Лейла так не считает, но я думаю, что причина была именно в этом.

— А Лейла-ханым? Не исключаете, что и она по-прежнему любила бывшего супруга?

Намык помрачнел. Наконец-то нападки Али достигли своей цели.

— Ведь она даже приняла от него приглашение на ужин, — поспешил сказать мой напарник.

— Могу вам сказать, что она все же посоветовалась со мной, идти ей или нет.

Али уже упивался победой, считая, что ему удалось раскрутить опрашиваемого на важные показания. А Намык со вздохом добавил:

— Вероятно, вы правы. Люди — странные существа.

— Согласен, — я сделал вид, что разделяю эту точку зрения. — С женщинами все еще сложнее. Никогда не знаешь, о чем они на самом деле думают и какой следующий шаг сделают.

— Это не вопрос различий между мужчинами и женщинами, Невзат-бей. Все мы люди. Не думаю, что у Лейлы остались какие-то чувства к Недждету. Она бы мне точно сказала. — Правой рукой Намык начал подергивать усы. Было заметно, что он пытается сохранить спокойствие, но при этом слегка озадачен.

— Что ж, — сказал я, — вернемся к прошлой ночи. Что вы делали? Лейла-ханым сказала, что вы провели вечер вместе.

Его задумчивость тут же улетучилась:

— Мы были здесь, в офисе. Проводили собрание. Оно закончилось около десяти. Лейла была с нами.

— Тема собрания?

— План по трансформации района Султанахмет в музейную зону. В Министерстве культуры наконец-то додумались до этого и начали работу над проектом, который мы предлагали уже несколько лет назад. Вот об этом мы и говорили на собрании.

— А как же ужин? — вставил Али. — Получается, вы все ничего не ели до десяти вечера?

Намык посмотрел на парня и сделал вид, будто восхищается его смекалкой.

— Да от вас ни одна деталь не ускользнет! Конечно же, мы поели. Заказали пиццу. Лейла выбрала вегетарианскую, а я — ассорти. Могу показать вам чеки, если хотите.

— Если понадобится, мы к вам обратимся. Что потом?

— После собрания или после ужина? — спросил Намык свысока; в его тоне опять появилась заносчивость.

— После собрания, — уточнил Али, — когда все ушли.

— Мы вышли из офиса. Но пошли не домой, а на набережную. Была прекрасная ночь. Начало весны, на улицах много людей. Когда вернулись с прогулки, было около одиннадцати. Лейла села писать письмо в Министерство культуры Швеции, а я взял почитать книгу — детектив «Убийство в Восточном экспрессе» Агаты Кристи. Расследование таинственной смерти одного подлеца.

Это был вызов.

— Я в курсе, о чем этот роман, — ответил я, вступая в игру. — Интересный роман. Действие, кстати, начинается на вокзале Сиркеджи в европейской части Стамбула. — Я не сводил взгляд с лица Намыка, хотел посмотреть на его реакцию. — Тело Недждета нашли всего в паре сотен метров оттуда.

На его лице не было и тени беспокойства.

— Тело нашли на вокзале?

— Вы плохо расслышали?! — Али практически кричал. — В паре сотен метров от вокзала. Не в Сиркеджи, а в Сарайбурну. То есть в Византии. Недалеко от места, где был заложен город, который вы защищаете.

Ариф-уста

Когда я наконец добрался до Балата, солнце уже заходило за холмы, застроенные современными уродливыми зданиями. Чуть раньше, прежде чем отправиться домой на стареньком «рено», я еще раз взглянул на безмятежные воды залива Золотой Рог. Темно-синяя вода плавно уходила в сторону района Сютлюдже, а я думал об Ио и ее дочери Кероэссе, рожденной среди холмов. Думал о Визасе, основателе и первом царе этого города.

Солнце село, и дома, вызывавшие во мне трепетный ужас, погрузились во тьму. Я вдруг понял, что искренне верю в легенды. Как бы это ни было странно, но я почувствовал, что связан с Кероэссой так же крепко, как со своими соседями — Надиде-ханым и ее сыном Тунчем. Начали обретать смысл строки Яхьи Кемаля: «Жить стоит хотя бы для того, чтобы просто любить один из твоих кварталов». Как же мне все-таки повезло, что я, как и великий Яхья Кемаль, родился и вырос в Стамбуле. Гордость переполняла мое сердце.

У меня было еще одно дело — я заехал в мейхане Арифа-усты, чтобы забрать у него ключи от моего дома. Это был мой главный сюрприз для Евгении. Я похвастался перед любимой женщиной, что прекрасно справляюсь на кухне, и даже упомянул мезе, которые планировал приготовить специально для нее. Но в вопросе готовки я, признаться, был безнадежен. Поэтому мне и понадобился Ариф.

Мой приятель по обыкновению вежливо приветствовал меня:

— Добрый вечер, Невзат-бей.

Всякий раз, стоило нам начать разговор, его серьезное лицо сразу же озарялось дружелюбной улыбкой, а складки на хмуром лбу разглаживались.

— Добрый вечер, Ариф-уста, — ответил я. — Как обстоят наши дела? Все ли готово?

Удивительно, но он заулыбался, хотя сегодня еще не успел пригубить и капли ракы: выпивать на работе было не в его правилах.

— Все в лучшем виде, Невзат-бей. Надеюсь, вашему гостю все понравится. Хоть я и не знаком с ним лично, но готов уверить: такой стол ему точно видеть не приходилось.

— Не сомневаюсь. Спасибо, Ариф.

— Ну что вы, Невзат-бей. Вы столько раз меня выручали. Для меня честь отплатить вам тем же. Стол накрыт, закуски и салаты готовы к подаче. Ракы ждет в графине. Осталось только поставить рыбу в духовку. Я уже говорил, что рыба должна запекаться в собственном соку, но не более получаса, иначе вкус будет не тот.

— Сколько с меня? — спросил я, потянувшись за кошельком.

— Я угощаю.

— Нет, так не пойдет. Мы об этом уже говорили. — Я дружески похлопал его по плечу. — Ты мне очень помог. Мне будет неудобно, если я не заплачу за твои старания.

Он знал о моем упрямстве, поэтому не стал сопротивляться:

— Как скажете. Я посчитаю до завтра.

— Смотри у меня, не увертывайся!

— Ну что вы. Пока что я еще в своем уме. — Он засочился доброжелательностью, как после рюмочки ракы. — Завтра, о делах завтра поговорим.

До открытия мейхане в Балате Ариф работал в районе Кумкапы. Убогое местечко, но закуски мастера всегда были на высоте. Начинал же он в одном из популярных заведений района Мода, в мейхане Кочо. Потом пошел учиться к Имрозу в Бейоглу, поработал у Кёр Агопа в Кумкапы и стал настоящим мастером своего дела. Но Ариф не хотел горбатиться на других — он мечтал о своем собственном заведении. Тогда-то и решил арендовать небольшое помещение недалеко от станции Кумкапы. Три года со всей старательностью и энтузиазмом он готовил главные блюда и закуски. И вскоре начал пожинать плоды своих трудов. Посетители повалили толпами. Даже в будни трудно было найти свободный столик. Однажды трое клиентов, напившись ракы, затеяли пьяную потасовку… Официанты не вмешивались, потому что Ариф-уста постоянно твердил им, что клиент всегда прав. Дебоширы не унимались. Наконец Ариф сам подошел к их столику, попросил вести себя потише. Даже угостил их ракы за счет заведения, но те не унимались. В конце концов один из них пристал к немке за соседним столиком. Тогда Ариф не сдержался и отвесил парню звонкую пощечину, которую в народе прозвали ударом по-османски. Тот рухнул на пол посреди мейхане, а двое других набросились на хозяина. Ариф высвободился и вытащил нож. Если бы не подоспевшие официанты, поубивал бы всех троих. В итоге лишь ранил двоих в пятую точку, одного — в руку. Вся троица подала на него в суд. Хорошо еще, судья попался сочувствующий, и Ариф угодил за решетку лишь на два месяца. Приговор был нестрогим, но в тюрьме он пораскинул мозгами и решил больше не заниматься питейным бизнесом. Ариф рассказал об этом мне, старосте Мухсину и берберу Айхану, когда однажды вечером мы вчетвером пропускали по рюмочке в мейхане «Агора».

— А если бы я прикончил кого-нибудь из них? — Он говорил об этом настолько подавленным тоном, будто и правда отнял чью-то жизнь. — Жалко парней, у них ведь тоже есть семьи. А если бы они меня порешили? У меня ведь тоже семья, двое ребятишек, один еще в школу ходит. Нет, ребят, гори оно все огнем, я больше в такие дела не лезу!

С тех пор он и держит это кафе в Балате. Заведение, как он сам выражается, не приносит каких-то суперденег, но на жизнь хватает. Я не знаю, счастлив ли он, но теперь, по крайней мере, живет спокойной жизнью.

Выйдя от Арифа, я уже садился в машину, когда он догнал меня и слегка хлопнул по плечу длинным французским багетом.

— Минутку, инспектор! Мы же забыли про хлеб! Простите, я что-то разволновался…

Забрав хлеб, я поблагодарил его и уехал. Пару минут спустя я уже был перед своей скромной лачугой, выстоявшей в разрушительной битве со временем. Мой пес Бахтияр, как обычно, лежал на коврике перед дверью, свернувшись комочком. Увидев меня, он лениво зевнул и поднялся. Было такое чувство, что Бахтияр в обиде на меня, ведь я разбудил его. Подошел, ткнулся в меня своим огромным носом и начал обнюхивать багет. Должно быть, проголодался. Надо было взять у Арифа костей… Отломив кусок багета, я протянул его собаке. Избалованный любовью соседей, он давно уже не ел что попало. Но в этот раз хлеб пришелся ему по душе, и он проглотил протянутый кусочек. Мы с Евгенией хлеба почти не ели, поэтому не было ничего зазорного в том, чтобы поделиться с Бахтияром. Довольный пес немного отступил и ждал, пока я пройду. Войдя в дом, я сразу же уловил запах еды, доносившийся с кухни. Я замер и вдруг услышал:

— Невзат, это ты? — теплый, любящий голос. Так говорит женщина, дожидающаяся возвращения мужа, Так говорила моя жена, но ее голос я больше никогда не услышу. Как не увижу и худенькую девочку с огромными глазами — мою дочку Айсун, которая обычно радостно, вприпрыжку выбегала мне навстречу из небольшой угловой комнаты.

В горле появился ком. Снова всплыли горькие воспоминания, от которых я не мог скрыться все эти годы. Я почувствовал, как защемило слева, в районе сердца. И закружилась голова. Казалось, я сейчас упаду.

Я прислонился спиной к входной двери. Картины на стенах, темно-зеленые покрывала на диванах, сделанный еще отцом стол, старый ковер на полу — все начало сливаться. Что со мной? Я заплакал. Боль снова напомнила о себе. Нет, я не забыл их. И никогда не забуду. Они были не просто женой и дочерью. Они — две невинные жертвы, погибшие при взрыве бомбы. На их месте должен был быть я. Единственный, кому следовало умереть в тот день. Судьба это или случай — можно называть как угодно… Просто события, которые нельзя изменить или проконтролировать, выстроились в цепочку вопреки нашим желаниям.

Мне не следовало вытаскивать все это наружу сейчас. Я не мог так поступить ни с Евгенией, ни с самим собой. Гюзиде и Айсун были бы против. Или нет? Не знаю. Но мучить себя не имело смысла. Угрызения совести были невыносимы. Поэтому Евгения никак не решалась прийти ко мне. Вот почему она столько раз спрашивала, уверен ли я в своем решении. Она знала меня лучше, чем я сам.

Нужно было срочно взять себя в руки. Евгения придет через час. Я оставил пистолет, кобуру и багет на столе в прихожей, а сам отправился в ванную. Взглянув в зеркало, увидел, что во мне не осталось и следа от уравновешенного и серьезного полицейского, который всего пару часов назад допрашивал Лейлу и припер к стенке Намыка, от уверенного, привыкшего отдавать четкие приказы инспектора, всегда хладнокровно державшего себя в руках. В зеркале отражался сломленный, уставший человек с глазами, полными слез. К такому ничего, кроме жалости, не испытываешь. Тяжелая утрата, с которой я боролся долгие годы, вырвалась наружу и попыталась завладеть мной. Если сдамся, рассыплюсь на части.

Открыв кран, я подставил ладони под ледяной поток и плеснул водой себе в лицо. Чувство было очень приятным. Как будто подул сильный ледяной ветер. Я проделал так еще несколько раз. Но и этого оказалось недостаточно. Мне нужно было что-то посильнее. Я сунул голову под кран и застыл так, позволяя воде смыть боль и печаль, которые сквозь кожу сочились мне в душу.

Всепожирающий огонь

Если бы Евгения увидела меня в таком виде, она бы сразу поняла, в чем дело. Я поднялся наверх, вытер голову полотенцем и переоделся. Выпив немного ракы, почувствовал себя лучше. На улице сгущались сумерки, и блики от фонарных столбов падали на ковер в гостиной, создавая причудливые тени. Я не стал включать свет и даже не взглянул на стол в другом конце комнаты, на котором стояли приготовленные Арифом блюда. Усевшись в кресло рядом с окном, медленно потягивал ракы. С каждым выпитым глотком расслаблялся все больше.

Через приоткрытые занавески виднелись стены соседних домов с осыпавшейся штукатуркой, крыши из красной черепицы и выцветшие трубы. Как приятно было смотреть на эти простые жилища и как приятно было видеть их скромных хозяев. Эти люди стоически переносили все подбрасываемые жизнью трудности. Наблюдая за ними, я всякий раз думал, что не стоит воспринимать жизнь слишком серьезно.

Я все сидел и сидел в кресле, пока наконец звон старинных часов, доставшихся мне от покойного отца, не возвестил о скором приходе Евгении. Нужно было взять себя в руки. Или хотя бы сделать вид.

Первым делом я задернул занавески. Мне не хотелось, чтобы Евгения увидела эту простую картину за окном. Включив свет, я поразился разнообразию блюд на столе. Ариф обещал, что стол произведет впечатление, и в этом не было ни капли преувеличения. Он предусмотрел все: от посуды и столовых приборов до графина с ракы, стаканов и даже салфеток. Мне оставалось только поставить рыбу в духовку и достать ее, как предупредил Ариф-уста, ровно через полчаса.

Только я подумал, как отблагодарить своего приятеля за старания, как раздался звонок в дверь. Меня охватило чувство, близкое к панике, но отступать было поздно. Глубоко вздохнув, крикнул, что иду. Спустился по лестнице вниз, открыл дверь.

Она стояла передо мной в белом коротком жакете и бежевом платье. В руках — огромный букет ромашек, на губах — застенчивая улыбка, а в зеленых глазах — растерянность.

— Привет, Евгения, проходи, — после моих слов неуверенность в ее взгляде исчезла.

— Благодарю, — ответила она, но заходить не стала. Показала на Бахтияра. — Классный пес. Твой?

Мгновенная симпатия к собаке — в этом не было ничего фальшивого. Евгения всегда была открытой и искренней. Особенно в сравнении со мной.

— Ты про Бахтияра?

— Бахтияр? Красивая кличка.

— Да, вроде как мой, — отреагировал я, в тысячный раз мысленно благодаря пса за то, что он помог мне начать разговор. — Мы тут за ним вместе с соседями присматриваем.

На губах у Евгении появилась улыбка. Такая же невинная, как ромашки в ее руках.

— У него такой любящий взгляд.

Я подумал, что после этих слов Евгения зайдет в дом, но она осталась стоять в свете фонаря и, обернувшись, сказала:

— Чудесный район, Невзат. Таких мало осталось в Стамбуле.

— Что уж говорить, да. И люди здесь замечательные. Всегда можно забежать на чашечку чая и поболтать. Соседи приходят за кофе или солью в любое время.

— Наш Куртулуш был таким же, — сказала она, наконец проходя. — Каких-то десять лет тому назад. А теперь мы даже не знаем, кто живет в соседней квартире. Не говоря уже о жителях соседних кварталов.

Евгения остановилась на том самом месте, где на меня чуть больше часа назад нахлынула внезапная печаль. На лице у нее появилось страдальческое выражение.

— Я вдруг вспомнила про дом на острове Хейбелиада. Там когда-то жил мой дед. — Она осматривала комнату так, будто ей когда-то уже приходилось бывать здесь: зеленые кресла, огромный курдский ковер на полу и старые картины на стенах. — Дом был очень похож на твой. Да-да, двухэтажный каменный дом. Мы частенько проводили там лето. — Она повернулась ко мне, и я увидел вспыхнувший во взгляде огонек. — У тебя прекрасный дом, Невзат. Именно таким я его себе и представляла.

Мне следовало сказать, что с ее приходом дом стал еще красивее, но я ограничился одним словом «спасибо».

— Это я должна тебя поблагодарить, — сказала она, слегка дотронувшись до моей руки. — За приглашение.

— Пойдем наверх, там уже все готово. Посмотрим, понравится ли тебе.

— Почему бы и нет? — ответила она, и на ее губах снова заиграла ласковая улыбка. — Сюда?

— Да, прошу. Наверху нас кое-что ждет.

Евгения ступила на первую ступеньку, и лестница предательски заскрипела. Кажется, моя гостья немного смутилась.

— Не переживай, — я пытался изобразить из себя жизнерадостного хозяина. — Лестница просто приветствует тебя.

— Ах вот как? — как обычно, подыграла она. — Значит, в этом доме говорящая мебель и все остальное? Ну, здравствуй!

Евгения шутила, но ей было невдомек, что вещи в доме действительно говорящие. С этими вещами я делил свою боль, горе и ярость, им я излил душу после трагедии. Единственные свидетели моей беспомощности, они терпеливо выслушивали все. Ступеньки, деревянные оконные рамы, расшитые занавески, трюмо, старинные часы, ковры, небольшой книжный шкаф, цветы в горшках — все эти вещи, делавшие дом моим, испытывали тот же гнев, что и я. Они так же плакали и проклинали судьбу. Именно дому и вещам я был обязан тем, что сумел выдержать обрушившиеся на меня горе и невыносимое чувство вины. Я никогда не смог бы рассказать об этом Евгении.

— Да, они и правда разговаривают, — сказал я. — Возьмем, к примеру, лестницу. Не смотри, что ступени радостно приветствуют тебя своим скрипом. На самом деле они большие любители поворчать. Наступишь на одну — а тут и другие начинают скулить и стонать. — Показав на небольшую люстру под потолком, я продолжил: — Зато эта красавица в зеленой юбчонке никогда не жалуется. Нажмешь на выключатель — и она тут же широко улыбается тебе в ответ.

— А это? — она показала на рисунок, с которым моя дочь заняла второе место на межшкольном конкурсе. Акварель под названием «Лодки в проливе Золотой Рог».

Я ответил не сразу.

— Этот рисунок… — слова давались с трудом. — Он напоминает мне о том, что мир не ограничивается одним домом. — Меня вновь начало терзать чувство, похожее на угрызения совести. — Но в то же время и говорит, что дом — тоже часть мира.

Мой голос все-таки дрогнул, и Евгения почувствовала: что-то пошло не так. Она посмотрела на меня. Улыбка мало-помалу угасла, лицо помрачнело. Я ждал, что она вот-вот спросит об авторе рисунка. Но она не спросила. Обычно она смело шла навстречу трудностям, однако на этот раз, как и я, предпочла скрыть свои чувства.

— У этого рисунка есть своя философия, — сказала Евгения, отводя взгляд.

— Да, — кивнул я.

Дальше говорить было не о чем. Ни одна тема не шла на ум. Моя гостья была в таком же затруднительном положении. Само собой, она улыбалась и с любопытством оглядывалась по сторонам, но я видел, что внутри у нее бушует буря.

Поднявшись по лестнице, мы наконец оказались в просторной гостиной.

— Ух ты, — Евгения на мгновение нарушила неловкое молчание. — Это место и правда очень похоже на дом моего деда на острове. Только не говори мне, что их проектировал один и тот же человек!

Ее попытки казаться веселой выдавали в ней посредственную актрису.

— Вполне возможно. Дому около семидесяти.

— Да, прямо как у деда, — сказала она, продолжая этот, казалось бы, бессмысленный, но спасавший нас разговор. — Шестьдесят или семьдесят лет. Не знаешь, кто построил ваш дом?

— К сожалению, нет. Отец знал, но его уже давно нет в живых. Жаль, я не спросил у него. А дом твоего деда? Ты знаешь, кто его построил?

Она ответила очень серьезно, как будто это был самый важный вопрос на свете:

— Имя мне неизвестно. Знаю, что он был друг моего деда. Крупный темноволосый армянин. Дед говорил, что этот армянин был тот еще упрямец и договариваться с ним было очень трудно. Несмотря на дружбу, он ни куруша не уступил, когда брал деньги за постройку.

— Ну… — протянул я. — Может, это один и тот же человек.

Евгения подошла к окну. Она по-прежнему держала цветы в руках, и я как раз собирался забрать у нее букет.

— А какой вид отсюда? — спросила она.

Мне-то самому вид нравился, но вообще-то я не очень хотел, чтобы она увидела бедные дома напротив. Но теперь, когда Евгения раздвинула занавески, я даже испытал некоторое облегчение. Сегодня вечером я был готов говорить о чем угодно, кроме погибших жены и ребенка. Я не хотел возвращаться к призракам этого дома. Боялся, что, если речь зайдет о тех, кто мне всегда будет дорог, потеряю контроль и разрыдаюсь. Евгения чувствовала это и делала все возможное, чтобы поддержать меня. Быть может, не только меня, но и себя. Наверное, еще до того, как нажать на дверной звонок, она поняла, что ее приход сюда — огромная ошибка. Но она не спасовала. Из любви ко мне предпочла просто скрыть свои эмоции, как это обычно делал я. Хотя это было не в ее стиле. И как долго она сможет сдерживать свои чувства здесь, в доме, насквозь пронизанном воспоминаниями о двух безвременно ушедших душах?

Но Евгения не сдавалась.

— Да уж, без вида на море, — продолжила она начатую игру. — А у нас-то в доме на острове прямо из гостиной была видна пристань. Море как будто омывало нам ноги. Днем приходилось щуриться от солнечного света, ночью — от лунного. Ну, ничего… Тут тоже неплохо. Есть во всем этом какой-то шарм. Не знаю почему, но вечером эти облупленные стены, крыши и дымящие старые трубы выглядят притягательно.

— Не поверишь, но перед твоим приходом я как раз думал о том же. Мне нравятся черепичные крыши.

Она снова задернула занавески и повернулась ко мне.

— Да… — Ее улыбка по-прежнему была лишена естественности. — Думаю, главное не то, на что мы смотрим, а те чувства, которые пробуждает в нас тот или иной вид.

На какую-то долю секунды между нами возникла такая близость, что я подумал: сейчас Евгения подойдет и обнимет меня. Но нет, она не подошла. Протянула цветы и спросила:

— Куда их поставить?

— Ваза на кухне, — ответил я, забирая у нее букет. — Давай поставлю.

— Если нужна моя помощь… — начала она.

— Нет-нет, все уже готово. Проходи за стол…

Я сделал несколько шагов и тут вспомнил:

— Там справа стоит старый проигрыватель. Он все еще в рабочем состоянии. Посмотри, рядом должны быть пластинки. Если хочешь, поставь какую-нибудь из них…

— Проигрыватель? А, вот же! Вижу. Отлично, как же давно я не слушала пластинки!

Оставив Евгению, я пошел на кухню за вазой. Нужно было еще отыскать ее, потому что цветы в доме не появлялись уже давно. Коричневая в белый цветочек ваза, которую много лет назад купила Гюзиде, отыскалась в шкафу. Она была покрыта пылью, поэтому пришлось ополоснуть ее. Пока я наливал воду, из гостиной донесся хрипловатый голос Мюзейен Сенар[6]:

«Все бродила я вечером по мейхане

И искала тебя по следам,

Следам губ на бокалах.

И в терпком вине

Я хотела забыться тогда».

Жаль, что Евгения не выбрала что-нибудь более веселое, но ничего не поделаешь.

Поставив ромашки в вазу, я вернулся в гостиную. Евгения сидела в кресле рядом с проигрывателем и перебирала пластинки. Заметив меня, она вскинула голову:

— Я еще одну пластинку нашла. Тоже Мюзейен поет. «Всепоглощающий огонь». Тебе нравится мой выбор?

— Песни неплохие, но немного печальные.

— Не такие печальные, как жизнь, Невзат, — ответила она задумчиво.

— Ты права. Может, сегодня вечером нам стоит держаться подальше от разговоров и песен, нагоняющих печаль?

Она посмотрела на меня, как бы спрашивая, возможно ли это. Я не стал развивать эту тему и предложил поужинать.

В шаге от стола Евгения остановилась.

— Невзат, что это такое?

— Это мезе, — ответил я беззаботно. — Выглядят очень аппетитно, правда?

— Аппетитно? Да стол просто шикарный! Только посмотрите на это! Закуска из морского окуня, скумбрия, макрель в маринаде. Где ты все это достал? — Не дожидаясь моего ответа, она начала показывать на другие тарелочки: — Ого! Соус из икры трески, пюре из фасоли, закуска из нута топик, йогуртовый соус хайдари, артишоки в оливковом масле. Чего тут только нет! Баклажаны имам байылды, салат из шпината, закуска из солероса. А это что? — спросила она, указав на блюдо, названия которого я не знал. — Стой, не подсказывай, — подцепив вилкой небольшой кусочек, она попробовала. — О, кажется, поняла! Эта трава называется затар, верно? Это блюдо из Антакьи. Великолепный вкус! У нас в «Татавле» такого нет! Признавайся, как ты все это приготовил?

Кажется, Евгения немного успокоилась. У меня тоже отлегло от сердца. В приподнятом настроении я стал расхваливать закуски:

— Подожди-ка, ты сначала попробуй морского окуня, а потом уже говори.

С ее лица не сходило удивленное выражение.

— Где ты раздобыл морского окуня?

— Друзья прислали из Фетхие. Эта рыбина тянула на два с половиной килограмма.

— Скажи правду, Невзат, кто все это приготовил?

Я не собирался скрывать правду, но решил немного потянуть время.

— Сейчас, сейчас, только пристрою это куда-нибудь, — сказал я, осмотрелся и поставил вазу с цветами на журнальный столик — на обеденном столе места не было.

Евгения наблюдала за каждым моим движением; она по-прежнему стояла.

— Чего же ты не садишься? — спросил я.

Мой вопрос заставил ее напрячься. Она окинула взглядом все четыре стула, стоявшие вокруг стола.

— И куда же мне сесть?

— Куда захочешь. Больше никого не будет. Только мы вдвоем.

Евгения выбрала ближайший к окну стул. Я сел напротив.

— Скажи мне наконец, — теряя терпение, воскликнула она, — кто приготовил все эти деликатесы?

— Ты поверишь, если скажу, что я сам? — По ее лицу я понял, что нет. — Ладно. Я расскажу, если ты нальешь ракы.

Она хитро улыбнулась и потянулась за графином.

— Так и знала, что это не ты. А что насчет морского окуня? Ведь тоже не ты?

— К сожалению, нет. Я полный ноль на кухне. Готовил мой друг. Рыбу, мезе и все остальное.

— И он велел тебе запекать рыбу не более тридцати минут? — спросила она, наливая мне ракы.

— Да, точно.

— И кто же этот друг?

— Ариф-уста. Раньше у него было свое мейхане. Ариф-уста из Текирдага.

— Ариф-уста? — переспросила она, ставя графин на стол. — Нет, не слышала.

— Ариф давно уже не занимается питейным бизнесом. Но он был знаком с твоим отцом. И он всегда хорошо отзывается о «Татавле».

— Но почему ты не приходишь в «Татавлу» вместе с ним? — спросила она, добавляя воду в мой стакан с ракы. — Мы бы угостили его своими закусками.

Я взял стакан с побелевшей водкой. Евгения не стала добавлять себе воду, сидела и крутила стакан.

— Что же, — начал я, — добро пожаловать в мой дом.

Я предложил выпить за нее, но она вдруг сказала:

— Нет, Невзат. — В ее глазах появилась решимость. — Не за меня. Выпьем за Гюзиде и Айсун. — Она тихонько коснулась своим стаканом моего. — За твою жену и твоего ребенка…

Я не знал, как реагировать. Еще в дверях, буквально с первого взгляда, она почувствовала, в каком состоянии я нахожусь. Но промолчала, решила дождаться подходящего момента. Сейчас же, уступив своей природе, предпочла не прятаться от проблемы. Но я оказался не готов к этому, поэтому замер со стаканом в руке.

Она заметила, что я не пью, и тоже не выпила.

— Но почему, Невзат? — тихо спросила она. — Почему мы не можем выпить за них, не можем поговорить о них? Они по-прежнему часть твоей жизни. Разве ты не замечаешь? Память о них делает тебя тем, кто ты есть на самом деле. Боль, которую ты испытываешь, делает тебя сильнее. Если речь обо мне, то я никогда не представляла тебя отдельно от них. Мне такое и в голову не приходило. Они были всегда и есть сейчас. Теперь они мне такие же родные, как и тебе. Невзат, неужели ты не понимаешь? Я полюбила тебя вместе с ними.

Слушая Евгению, я все отчетливее понимал, что выгляжу не в лучшем свете.

— Проблема не в тебе… — подавленно сказал я.

— Но тогда в чем? — спросила она и устремила на меня пронизывающий взгляд. — Ты их не предавал, Невзат. Мы полюбили друг друга. В этом нет ничего предосудительного. Мы не грешили, никого не обворовывали. Я уверена, что они желали бы тебе только счастья. Почему ты чувствуешь себя виноватым?

Я опустил глаза на свои руки, лежавшие на столе.

— Не знаю… — мой ответ прозвучал беспомощно. — Возможно, из-за того, что я так и не отыскал убийц. Или же потому, что они погибли случайно, вместо меня, а я не смог их спасти… — Подняв глаза, я посмотрел на нее, моля о пощаде. — Все слишком запутано, Евгения. Поверь, мне бы очень хотелось освободиться от чувства вины. Но это так тяжело… Да, я переживал, когда пригласил тебя сюда. Но вместе с тем мне ужасно хотелось, чтобы ты пришла. Извини, это несправедливо по отношению к тебе.

— Вовсе нет! — твердо ответила она. — Никакой несправедливости я тут не вижу. Ты зря мучаешь себя, не нужно этого делать. Мы все можем сосуществовать в твоей жизни. Не пытайся скрыть от меня свою жену и дочь. Повторю, я принимаю тебя вместе с ними и люблю вас троих.

Я отвернулся, чтобы она не увидела мои увлажнившиеся глаза.

— Спасибо… — только и смог выговорить я.

Какое-то время я молчал, потом слова начали вылетать сами собой:

— Ты замечательный человек, Евгения. А я просто дурак. Я не знаю, как справиться с ситуацией: что с этим делать, как жить…

— И я не знаю, — она коснулась моей руки. — И понятия не имею, кто может это знать. Так что я предлагаю поднять наши стаканы и выпить за Гюзиде и Айсун.

Я увидел, что в ее глазах тоже стоят слезы. Но она сдержалась, не расплакалась. Снова подняла свой стакан и сказала:

— За твою жену и ребенка. За двух замечательных людей, сделавших тебя тем, кто ты есть.

— За Гюзиде и Айсун. — Теперь слезы лились из моих глаз рекой. Мы чокнулись, и я выдавил из себя: — За двух замечательных людей… за моих жену и дочь…

Мы потягивали ракы, когда зазвучала новая песня. Снова комнату заполнил грустный голос Мюзейен Сенар:

«Я сгораю в огне, но без пепла и дыма…

У меня тебя нет, так куда мне идти?

Признавать очень больно и невыносимо:

Потерявшему дом — ничего не найти!»

Сентиментальный дурак

Вечер пролетел незаметно. Евгения не захотела остаться на ночь. Признаться, я не был готов к тому, чтобы между нами в этот раз была близость, да и она, по-моему, тоже не хотела. Но совместный ужин в моем доме сам по себе был важным шагом. Выпив за Гюзиде и Айсун, мы немного расслабились. Я рассказал Евгении о том, как познакомился с Гюзиде, как у нас родилась Айсун. О трудностях, через которые мы прошли, когда меня отправили в командировку далеко от Стамбула. О хлопотах переезда и о том, как я привыкал к провинциальной жизни…

Она терпеливо слушала, а когда задавала вопросы, я отвечал на них открыто и честно, стараясь ничего не упустить. Самым странным было то, что между нами не возникло никакого отчуждения. Ведь обычно всякий раз, когда мужчина при новой возлюбленной заводит разговор о бывшей жене, возникает недопонимание. Нет, у нас не было ничего подобного. Евгения не осуждала и не обижалась. Я чувствовал, что все в порядке вещей. Возможно, наши отношения выходили за пределы типичных женско-мужских. Скорее всего, именно это и называют настоящей дружбой. Говорят, дружба и любовь взаимоисключают друг друга, что дружба лишает отношения страсти. Но так могут говорить только люди, не знакомые с Евгенией. Рядом с ней не превратятся в пепел ни любовь, ни страсть. Ее энтузиазм, искренняя преданность и жажда жизни только укрепляли наши отношения. Все то новое, что она привнесла в мою жизнь, помогало мне забыть про боль и грусть. Евгения, подобно легкому ветерку, придавала мне душевных сил и возвращала перу в лучшее.

Так было и на этот раз. Я не смог полностью избавиться от застарелой раны, но совместный ужин, начавшийся столь напряженно, завершился откровением для нас обоих. Мы очень сблизились. Конечно, нельзя сбрасывать со счетов ракы, песни Мюзейен Сенар, прекрасно приготовленные Арифом-устой мезе, ну и рыбу, которую и конечном счете приготовила Евгения.

После ужина Евгения, несмотря на мои возражения, помыла посуду, а мне пришлось вытирать ее насухо. Я был в смятении, она видела это, но притворилась, что не замечает. Когда мы вышли, было около полуночи. Я собирался довезти Евгению до дома. Она было заикнулась о такси, но я потащил ее к своему старичку «рено». Евгении это понравилось. Она обожала проявления внимания с моей стороны, хотя никогда прямо не говорила об этом.

— Самое страшное в мире быть кому-то обязанным, Невзат, — сказала она. — Особенно когда речь идет о твоих любимых. Вот это еще хуже.

Мы сели в машину, я повернул ключ в замке зажигания, мотор закашлял, и я шутливо начал уговаривать его завестись. Потом ласково погладил руль, переключил передачу и осторожно нажал на педаль газа. Машинка слегка дернулась и выскочила на пустынную улицу.

Евгения краем глаза посматривала на меня.

— Ты сильно привязан к старым вещам?

— Да, очень, — ответил я, не отрывая глаз от дороги. — К этой машине, например. У нас с ней почти мистическая связь.

— Мне знакомо это чувство, — сказала она. — В Куртулуше у нас была соседка, мадам Пенелопа. Она уехала в Салоники пять лет назад. Здесь у нее никого не осталось, дети жили в Греции. Мадам Пенелопа сильно постарела. Если бы она осталась, то доживала бы свои дни в румейской больнице Балыклы. В конце концов родственникам удалось уговорить ее оставить родину и уехать к ним в Грецию. В день ее отъезда мы, соседи, пришли попрощаться. Бедная мадам Пенелопа… Полная отчаяния, она ходила по дому, поглаживая мебель: цветочные горшки, стулья, зеркала, шкафы и тумбочки, — и тихонько плакала, будто оставляла частичку себя.

«Не расстраивайся, Пенелопа, — успокаивала я ее. — Ты едешь к своей семье, к своим детям».

«Девочка моя, мне жаль не себя, а эти вещи. Что станет с ними после моего отъезда?»

Тогда я подумала, что она сходит с ума.

«Они неживые, — убеждала я ее. — Это всего лишь вещи, которые ничего не чувствуют».

«Ничего не чувствуют? — резко ответила она. — Это вы так думаете, юная леди. Все эти вещи пережили со мной гораздо больше, чем кто-либо из моих родственников. По крайней мере, они остались со мной, чего не сделали мои собственные дети. Разве они могут ничего не чувствовать? Только прислушайся — и услышишь. Они рыдают навзрыд из-за того, что я уезжаю. Но если ты не слышишь — другое дело».

Мадам Пенелопа и правда верила в то, что говорила. Что я могла ответить ей? Конечно, я молчала. А потом ушла, оставив ее наедине с вещами, ведь она провела с ними всю жизнь.

Чувства мадам Пенелопы, о которой рассказала Евгения, мне были очень хорошо знакомы.

— Знаешь, ее поведение абсолютно естественно для одинокого человека, — вздохнул я. — Ужасно, когда тебе не с кем разделить эту жизнь.

— Неужели ты чувствуешь себя одиноким? — в ее голосе не было ни смятения, ни насмешки.

Я не ответил на вопрос. Но Евгения знала, о чем я думаю.

— Я не могу в это поверить, Невзат! Ты не одинок. У тебя есть я, есть Али и Зейнеп…

Если бы я рассказал ей, что на самом деле творится у меня в голове, она бы обиделась. Или, того хуже, подумала бы, что я схожу с ума, как мадам Пенелопа. Поэтому я солгал.

— Конечно же, у меня есть ты. И я не разговариваю с мебелью. Просто сказал, что мне понятны чувства мадам Пенелопы. Очень больно бросать вещи, с которыми связано столько воспоминаний. Машина, например. Мы столько всего пережили вместе! Но скоро все закончится. Если я не смогу бросить ее, она бросит меня.

Евгения прижалась ко мне.

— Ты сентиментальный дурак.

— И что в этом плохого? — я притворился рассерженным.

— Ничего. Так ты мне даже больше нравишься. Но я все равно не могу взять в толк. Ты и правда расстроился бы, если бы пришлось отказаться от этой машины?

— Не знаю. — Я повернулся к ней — она с любопытством смотрела на меня. — Возможно, немного расстроился бы. Знаешь, это все-таки дело привычки. Просыпаешься утром — сразу садишься за руль, вечером паркуешься и…

— Осторожно! — резко вскрикнула она. — Там на дороге кто-то шевелится.

В четырех-пяти метрах от нас действительно шевелилось какое-то темное пятно. Я крутанул руль вправо и нажал на тормоз. К счастью, мы остановились в нужный момент. Я поставил машину на ручник и предложил Евгении:

— Если хочешь, посиди здесь.

— Не говори глупостей, — вглядываясь в темноту, ответила она. — Может, кому-то нужна помощь.

Мы одновременно вышли из машины и услышали слабое поскуливание. Еще пара шагов, и я закричал:

— Бахтияр! Это же Бахтияр! Вот ведь дурная привычка убегать далеко от дома! Что с тобой произошло?

Мы склонились над собакой. Бахтияр тяжело дышал. Увидев меня, он попытался залаять, но голос ему не подчинялся. На какое-то мгновение я растерялся.

— Видимо, его сбила машина…

— Задние лапы. Похоже, сломаны обе. — Евгения показала на раны. — Здесь кровь.

Похоже, так. Бахтияр пытался дотянуться языком до лап, но у него ничего не получалось. Ему было очень, очень больно.

— Что делать, Невзат? — встревоженно спросила Евгения. — Отвезем его к тебе домой?

Но у меня была идея получше.

— Нет, мы сейчас отвезем его к Демиру.

Я побежал к машине. Подъехал поближе к псу, достал из багажника толстый плед и попросил Евгению:

— Помоги мне перетащить его в машину.

Мы протолкнули плед под Бахтияра, но поднять пса было сложно — уж очень он тяжел. К тому же каждое движение причиняло ему боль, и он пытался высвободиться. Как бы там ни было, провозились мы недолго, и я перевел дух.

— Я сяду назад, рядом с ним, — сказала Евгения. — Если будешь резко тормозить, я его придержу.

— Отлично. Лечебница Демира не так далеко.

— Что за Демир? — спросила она. — Врач?

— Ветеринар… — коротко ответил я, заводя «рено».

— Только подумай. Как раз то, что нужно.

— Он мой друг детства.

— Значит, точно не будет возражать, если мы постучим в дверь среди ночи.

— Не будет. Он любит Бахтияра. Всегда проводил осмотр и делал ему прививки.

Бедный пес застонал, как будто понял, о чем идет речь. Евгения слегка погладила его по голове.

— Не волнуйся, милый, все будет хорошо.

Старичок «рено» удивительно быстро набрал скорость, и мы поехали вниз по темным улицам Балата.

Стихи ветеринара

Как и мне, Демиру от отца достался двухэтажный дом, утопающий в зелени большого сада. Я вышел из машины, открыл калитку и направился к дому. Окна темные — должно быть, мой приятель уже спит. Трижды позвонив в звонок, напряг слух в надежде хоть что-то услышать. Напрасно: ни шороха. Снова позвонил. Подождал немного — ничего. Черт возьми, скорее всего, его нет дома. Я поймал на себе взгляд Евгении. Беспомощно развел руками. Куда же все-таки запропастился Демир? Позвонил еще раз — изнутри не доносилось ни звука.

Вернувшись к машине, просунул голову в окно.

— Нет дома никого… Бог знает, где его носит.

— Может, позвонить на сотовый?

Я покачал головой.

— Демир живет в каменном веке, он не пользуется мобильным. — Вдруг меня осенило: — Постой-ка, возможно, он поехал к Йекте.

— Кто это? Родственник?

— Нет. Еще один наш близкий друг.

— Друг?.. Ты мне о нем ничего не рассказывал…

— Долгая история, знаешь ли. Расскажу позже, — сказал я, садясь в машину. — Едем к Йекте! Может, застанем Демира у него.

Я уже нажал на газ, когда из-за угла выскочила машина, ослепив меня светом фар.

— Да что он вытворяет?! — зарычал я.

Лихач остановился метрах в пяти от нас, и я узнал джип Йекты.

— А, так вот они, — воскликнул я. — Похоже, сегодня нам везет.

Я выскочил из машины, но Йекта и Демир, кажется, не торопились выходить. Неужели не узнали? Быть того не может — мою колымагу трудно не узнать. Но вот из джипа вылез огромный Демир, а следом за ним хиленький Йекта. Странно, но оба, кажется, смутились. Хотя нет, Йекта казался смущенным, а Демир, как обычно, хранил спокойствие.

— Дружище, где тебя черти носят? — гаркнул я. — Торчу здесь уже столько времени!

— Мы были на рыбалке. Что случилось?

— Бахтияр… — быстро заговорил я. — Он ранен. Похоже, сбила машина.

Демир и бровью не повел, а Йекта встревоженно произнес:

— Ничего себе! Что-то серьезное?

— Кажется, переломаны лапы. Не знаю. А вдруг внутреннее кровотечение?

— Где пес? — спросил наконец Демир.

Я махнул рукой в сторону своей машины.

— Там, мы завернули его в одеяло.

Демир направился к машине, мы с Йектой поспешили за ним. Заглянув внутрь салона, мой друг заметил сидевшую там Евгению. Кажется, он удивился, но тут же взял себя в руки.

— Привет, — сказала она. — Бахтияру очень больно. Он все время скулит.

Демир попросил меня включить в салоне свет и забрался внутрь.

— Бахтияр, старина, что случилось?

Узнав голос доктора, пес тихонько заскулил, как будто умоляя унять боль. Демир разговаривал с Бахтияром так, будто это был не пес, а человек. Он осторожно осматривал его, пытаясь понять, какие органы пострадали.

— Да будет тебе, будет! Потерпи немного. Скоро все закончится.

Окончив осмотр, Демир повернулся к нам.

— Открытый перелом задней левой лапы. Насчет правой не уверен. Будем надеяться, просто ушиб. Давайте отнесем Бахтияра в дом, там я смогу осмотреть его получше. Невзат, возьми-ка другой конец одеяла. Вытаскивать нужно очень аккуратно.

Евгения вышла из машины, чтобы не мешать, я схватил один конец одеяла, Демир — другой. В какой-то момент моя хватка ослабла, и Бахтияр, ударившись о дверь, заскулил от боли.

— Держись, старина! Осталось совсем чуть-чуть, — пробормотал Демир. — Вот так! Есть! Сейчас отнесем тебя ко мне домой, и там ты хорошенько поспишь.

Дальше все было гладко. Миновав каштановые деревья, мы вошли в дом. Операционная располагалась на первом этаже. Бахтияра положили на стол. Когда Демир включил свет над столом, пес прищурился и зарычал. Демир быстро достал из стеклянного шкафчика у стены шприц, набрал лекарство и сделал псу укол в левое бедро. Потом надел резиновые перчатки и накинул белый халат. Снова начал осматривать Бахтияра: прощупал ему живот и спину, раздвинув светлую шерсть, осмотрел кожный покров. Бахтияр беспокойно подрагивал и скалил зубы.

Вдруг Демир обратился к нам, как будто мы были его помощниками:

— Ну, ребята, держите его крепко! Чего пялитесь?..

Бедное животное стало дергаться, видимо, осмотр был болезненный.

— Слушай, когда подействует лекарство? — спросил Йекта, паникуя. — Смотри, как он мучается!

Демир, ощупывая живот Бахтияра, процедил:

— Через пару минут подействует, а пока держите покрепче.

Все так и вышло — через две минуты пес стал меньше дергаться и наконец заснул.

Демир закончил осмотр и в присущей ему сдержанной манере вынес вердикт:

— Везучий он, однако. Как я и говорил, у него только перелом левой и ушиб правой лапы… Внутреннего кровоизлияния нет, но на всякий случай поставлю ему укол.

Мы с облегчением выдохнули.

— Кстати, — сказал я, решив воспользоваться случаем и сделать то, что должен был сделать еще несколько месяцев назад. — Вы, наверное, догадываетесь, но… давайте я представлю вас друг другу. Это Евгения.

— Приятно наконец познакомиться. — На лице Йекты засияла искренняя улыбка. — Мы о вас наслышаны. Невзат только и делает, что говорит о вас, когда мы встречаемся.

Демир промолчал, только поприветствовал Евгению вежливым кивком.

— Мне тоже очень приятно. Рада познакомиться с вами обоими, — сказала она, не скрывая теплой улыбки. — Очень жаль, что Невзат не рассказывал мне о вас.

Это был камень в мой огород. Мои друзья могли обидеться на меня, но они не обиделись. Демир снова начал осматривать лапы Бахтияра. Йекта поспешил мне на помощь:

— Да зачем о нас вообще рассказывать? Я шатаюсь без дела, живу на деньги отца. Демир — простой ветеринар, всю свою жизнь посвятил животным. У нас в жизни вообще ничего необычного не происходит. А вы, как мы слышали, держите мейхане в Куртулуше. Вам, наверное, с очень интересными людьми доводится встречаться?

— Да что вы, Йекта, — ответила она тактично. — У каждого человека по-своему яркая жизнь. Невзат, скорее всего, в силу природной лени просто забыл рассказать мне о вас. Но вы для него особенные люди. Кто сейчас в перенаселенном Стамбуле может похвастаться многолетней дружбой?

В голубых глазах Йекты промелькнула тень. Демир оторвал взгляд от Бахтияра и посмотрел на Евгению. Возможно, он был тронут, но в очередной раз не обронил ни слова. А на меня вдруг нахлынули воспоминания молодости, когда мы были все вместе: Демир, Йекта, Хандан и я. Точно и не вспомнить, где именно мы были, что делали и почему в тот день собрались вместе. Но это воспоминание самым странным образом выплыло из прошлого. И сколько их еще было — дней, проведенных с друзьями. Никогда не знаешь, где память захватит тебя врасплох. Во мне начало расти замешанное на горечи и радости чувство ностальгии, но голос Йекты вернул меня на землю.

— Вы правы, Евгения. Может, я и бесполезен для этого мира, как пятая нога для собаки, но дружба с этими двумя наполняет мою жизнь смыслом.

Нет, я больше не мог это выносить.

— Не слушай эти бредни, дорогая, — сказал я. — Йекта у нас поэт в обличье архитектора. Сочиняет в основном про Стамбул. И знает про город практически все. Где какой фонтан, при каком султане какой дворец и каким архитектором был построен. Он тебе выложит все целиком: даты, пароли, локации. У Йекты, кстати, несколько сборников вышло. И хоть я в поэзии не силен, отец мне говорил, что он талантлив.

Йекте всегда нравилось, когда его называли поэтом.

— Невзат немного преувеличивает, — сказал он, хотя по всему было заметно, что он на седьмом небе от счастья. — Где поэзия, а где мы? Так, пописываю немного…

— А я вот тоже не сильно смыслю в поэзии, — заметила Евгения. — Но слышала о поэте по имени Кавафис. Он был греком… Может, знаете его?

— Еще бы не знать! — Глаза Йекты загорелись. — Это великолепный поэт! Поэт с большой буквы!

— Его родители были из Стамбула. Мой дед знал некоторых его родственников. Он-то как раз и познакомил меня с поэзией Кавафиса. Я обожаю его стихи.

— У него есть замечательные строки, — Йекта был в ударе. Он вдруг начал читать с выражением:

«Этот город будет виться за тобой

Шлейфом улиц, что ты знаешь наизусть,

И в квартале, что тебе давно знаком,

Встретишь старость ты, а значит встретишь грусть…»

Мы с Евгенией переглянулись. Может, она хотела сказать, что эти строки как раз про меня, а может, мне показалось, не знаю точно.

Когда Йекта закончил читать, она воскликнула:

— Я очень хорошо его помню! А вы какие стихи пишете?

Он смущенно улыбнулся.

— Не такие красивые, как Кавафис.

— Мне почему-то кажется, что вы слишком предвзято относитесь к себе.

Ее зеленые с сероватым отливом глаза пристально посмотрели на меня.

— А ты что думаешь, Невзат?

— Ты абсолютно права. Потому что он пишет прекрасные стихи.

— Не прочтете что-нибудь?

— С большим удовольствием. Но лучше передам вам через Невзата один из своих сборников.

Вдруг ни с того ни с сего заговорил Демир:

— В шкафу в гостиной была, кажется, одна твоя книга. — Он склонился над Бахтияром и продолжил прочищать рану. — Как она, кстати, называлась? «Дневники Балата» или что-то вроде этого? — бросил через плечо.

— «Хроники Балата», — поправил его Йекта. — Вечно ты путаешь названия.

Неожиданно Демир повернулся к Евгении и сказал:

— Знаете, это лучшая его книга. Стихи о Балате и Золотом Роге времен нашей юности. Если хотите, возьмите мой экземпляр.

— Спасибо большое, но… эта книга принадлежит вам.

Демир усмехнулся.

— Да вы не переживайте, Евгения, ходячая поэма по имени Йекта у меня всегда под боком. Он читает мне свои стихи, даже когда я не прошу.

Во взгляде Йекты проскочило недовольное выражение, и я поспешил встать на его защиту.

— Не говори глупостей. Если бы тебе стихи не нравились, он бы тебе их не читал.

Каменное лицо Демира расплылось в широкой улыбке.

— Это я так шучу, Евгения. Заставить нашего Йекту прочесть свои стихи не так-то и просто. Ему подавай вдохновение. Кстати, почему бы вам не прийти к нам в гости? Мы ведь были на рыбалке, и она оказалась удачной. Как минимум три килограмма свежайшего морского окуня. Завтра вечером зажарим. А Йекта, возможно, прочтет нам пару строк собственного сочинения.

— Лучше вы приходите ко мне в субботу вечером, — ответила моя прекрасная, моя щедрая Евгения. — Наш повар, конечно, не так искусен, как вы, но тоже неплохо готовит рыбу. В мейхане мы ведь тоже сможем насладиться стихами из уст автора?

— Давайте сделаем так, — сказал Йекта, явно желая поставить точку в назревающем споре. — Завтра вечером мы будем ждать вас у себя, а в субботу придем к вам.

Евгения засомневалась. Она вопросительно взглянула на меня, оставляя решение за мной.

— Ну, не дело отказывать друзьям, Евгения. — Повернувшись к Йекте, я с притворной серьезностью сказал: — При одном условии: если ты, Йекта, прочтешь нам свои стихи.

— Идет, — отреагировал он и смущенно добавил: — Но если вам не понравится, я не виноват.

Евгения была тронута.

— Да что вы! Уверена, у вас замечательные стихи!

Демир пробурчал:

— Вы лучше сначала послушайте, а потом выносите вердикт.

Йекта вспыхнул. На его лице было написано: что этот ветеринаришка понимает в поэзии?!

— Не обижайся, старина! Шучу, — быстро отреагировал Демир. Потом сказал Евгении: — Не обращайте внимания на мои дурацкие комментарии. Йекта пишет классные стихи.

— Тогда мне не терпится их услышать. — Я знал, что Евгения говорила это не из вежливости, ей действительно было интересно.

— Тогда ждем вас завтра вечером, где-нибудь около половины девятого.

— Отлично, но не забудьте: вечером в субботу все вместе ужинаем у меня в «Татавле».

— «Татавла»? — воскликнул Йекта. — Значит, ваше мейхане называется «Татавла»? Это же старое название района Куртулуш!

— Это мой отец придумал, не я, — призналась Евгения.

— Здорово! Многие уже забыли старые названия городских районов. Да и сам город стремительно порывает с прошлым. Но города как люди: если забудут о прошлом, утратят свою суть. Ничего не останется: ни характера, ни своеобразия. Станут серыми и неприметными, без шарма, без какой-либо индивидуальности. А ведь Стамбул никогда не был заурядным городом.

— Понеслось! — пробормотал Демир. — Опять эти лекции. Ты лучше передай мне вон тот пакет с ватой, хоть какая-то польза от тебя будет.

Но наш поэт не унимался.

— Да, Евгения, есть еще такие разгильдяи вроде моего друга, которым плевать на то, что происходит с их родным городом!

— Йекта! Мне нужно перевязать псу лапу, дай вату!

Передавая Демиру пакет, Йекта выпалил:

— Да без нашего города тебя бы вообще не было!

Демир вежливо поблагодарил приятеля и раскрыл пакет с ватой, он и не думал ссориться.

— Вот так и живем, Евгения, — сказал он. — Не обращайте на него внимания. Йекта у нас такой с детства. Но я очень рад нашему знакомству.

— Спасибо, — улыбнулась она.

Для меня стали полной неожиданностью слова Демира:

— Мы очень рады за Невзата. Ему правда повезло, что он встретил вас.

Евгения, раскрасневшись, ответила:

— А я думаю, что Невзату больше всего повезло с друзьями. Почувствовав неловкость, я уже собрался спросить, как дела у Бахтияра, как вдруг зазвонил мобильный.

Али. А я совсем забыл про него.

— Слушаю… Что случилось?

— Мы обнаружили тело.

— Что?

— Еще одно тело.

— Где?

— На площади Чемберлиташ, у колонны Константина.

— Что произошло? Как-то связано с предыдущим убийством? Евгения, Демир и Йекта, примолкнув, смотрели на меня. А я задал еще один вопрос:

— Что, нашли монету?

— Да. В руке жертвы.

После трупа, обнаруженного в Сарайбурну, мне и в голову не могло прийти, что убийства с тем же почерком будут продолжаться. Выходит, я ошибся.

— Понял тебя, — сказал я напарнику. — Где вы сейчас?

— Мы с Зейнеп уже на месте. Шефик тоже здесь со всей своей командой. Они уже приступили.

— Хорошо, выезжаю.

Евгения не на шутку встревожилась.

— Кого-то убили? — спросила она и вздрогнула.

— Пока ничего не могу сказать, но мне нужно ехать. — Я посмотрел на нее, пытаясь извиниться взглядом. — Поймаю тебе такси.

— Не говори ерунды, — выпалил Йекта. — Я сам отвезу Евгению.

— Спасибо большое, но я как-то привыкла обходиться сама, — сказала она без тени укора. — Вы, Йекта, лучше помогите здесь Демиру… Если нужно, то и я могу остаться…

— Не беспокойтесь, — сказал Демир не терпящим возражений тоном, — мы с Йектой справимся. Тут еще много чего надо сделать. А вы поезжайте, выспитесь хорошенько.

Встревоженный взгляд Евгении метнулся к бедному Бахтияру. Пес спал.

— Не беспокойтесь, — мягко повторил Демир. — С ним все будет в порядке, поверьте мне.

Константинополь — столица Константина

Это была церемония победы, время вознесения хвалы смелости победителей. Он пришел сюда из темных северных лесов. Пережив гнетущие дни и мучительные ночи. Преодолевая голод, сражаясь мечом и огнем. Ценой пролитой крови и смерти. Несмотря на предательство сенаторов Рима. Не теряя надежду даже в самый безвыходный час. Сопровождаемый героизмом своих безвестных воинов. Не отчаиваясь в миг поражения. Не теряя рассудок от триумфа победы. Опоясанный волей, как стальными доспехами. Преодолевая отвесные склоны гор, широкие равнины и степи, топкие болота и бескрайние моря. Он пришел, повинуясь зову предков…

Император Константин взирал на Бога, чья голова терялась в облаках. Те висели в бескрайней синеве, как белые паруса боевых кораблей, отбрасывая тень на струящиеся вниз лучи света. Это знак, подумал он; неужели божество снова посылает нам сигнал?

Ответ принес ветер, разогнав облака на небе и вновь открыв сияние Лика.

Константин пристально вглядывался в Бога. Легкий ветерок дул в форуме, разнося повсюду аромат весенних цветов. От его дуновений длинный пурпурный плащ развевался. Взгляд повелителя застыл на лучах, расходившихся от короны божества.

Он смотрел на широкий лоб божества, на глубоко посаженные глаза, орлиный нос и горделивые уста… В этой величественной фигуре он разглядел самого себя и, довольный, заулыбался.

Император смотрел вверх, на статую божества, возвышавшуюся над колонной. Это было не то божество, которое явилось императору близ Рима. Но божество с бесподобным голосом и телосложением. Пусть оно не источало свет, подобно Аполлону. Но его победы тоже были записаны на скрижали неба. Это был Бог, выгравировавший крест, несомый Иисусом Христом. Бог, поведавший Константину о близкой победе.

Бог, который, подобно римским правителям, забрал себе всю силу Рима, всю силу богов.

Константин смотрел на Бога, но видел не Аполлона, а собственную власть, свое господство над тремя континентами, четырьмя временами года и семью климатическими поясами. Уверенный в покровительстве и защите нового божества, он упивался своим владычеством над бескрайними окраинами еще не разделенной Римской империи.

— Единый Рим! — взревел император. — Единый Бог! Единый Император! — голос эхом разнесся над толпой, которая покачивалась за его спиной, будто колосья ржи в поле.

— Единый Рим! Единый Бог! Единый Император! — горланила толпа в ответ, и этот шум летел по площади и вверх, достигая каменных ушей божества.

Константин смотрел на Бога. Было одиннадцатое мая. Последний день празднеств, продолжавшихся сорок дней и сорок ночей. Это был день, когда изменивший историю человек должен был доказать всем, что он действительно сделал это. День, когда нужно было рассказать всем, и друзьям, и врагам, что Рим перестал быть Древним Римом. День рождения Нового Рима. День, когда Новый Рим наконец добрался до новой столицы. День, в который император Константин этой монументальной статуей возвестил всему миру о новой столице.

Колонна

Труп лежал с восточной стороны колонны. Фонари не горели, но включенные фары автомашин — в одной из них подъехал Али, а в другой — сотрудники отдела досмотра места преступлений — освещали площадь. Свет, однако, был довольно тусклым, поэтому ребята Шефика, а вместе с ними и неутомимая Зейнеп, будто кладоискатели, шарили в полутьме с включенными фонариками в поисках хоть каких-то улик.

В тусклом свете фонаря я сразу принялся осматривать тело. Мужчина средних лет с редеющими волосами: осталось немного только на висках. Широкую полосу между вытянутым носом и верхней губой украшали светлые усы. Одет в темно-синий костюм, светло-голубую рубашку и коричневые кожаные ботинки. Шикарный прикид. Горло перерезано, как и у предыдущей жертвы. Пятна крови на воротнике пиджака и спереди на рубашке. Светлые глаза в темных глазницах прикованы к ночному небу, будто он увидел на нем что-то необычное. Уж не полумесяц ли, что, как казалось, следил за мной вчера на мысе Сарайбурну? Я перевел взгляд с трупа на небо и увидел мутно-желтое свечение среди россыпи звезд. Полумесяц, кажется, стал немного больше, но он по-прежнему выглядел печальным, как на незавершенной картине.

— Мы обнаружили монету в руке жертвы. Она была отчеканена в правление Константина, — сказала Зейнеп, возвращая мои мысли в настоящее, и протянула мне монету из пакета для улик. — Основателя Константинополя, — уточнила она. — На аверсе как раз изображен его портрет.

Я выудил из кармана очки, нацепил их и взял старинную монету. Да, так и есть — гордый профиль императора, а надпись Constanti на реверсе тем более не оставляла сомнений. Но… пусть я и обладал скромными познаниями в истории, все же помнил, что имя Константин носил не один император. Какой же это из них?..

Зейнеп, как всегда, была на шаг впереди меня. Словно прочитав мой вопрос, она уверенно произнесла:

— Константин Великий воздвиг эту колонну в триста тридцатом году, в честь новой столицы Римской империи, — она указала на колонну в темноте. — У нее интереснейшая история. Император велел доставить колонну из храма Аполлона в Риме. Ее высота тогда составляла пятьдесят семь метров. Чтобы привезти колонну, ее сначала разобрали, а потом погрузили на корабли и уже здесь, на месте, снова собрали. Но были и отличия — Константин повелел установить на вершине колонны золотую статую самого себя в образе Аполлона.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил я, удивившись.

Зейнеп заулыбалась — и, наверное, покраснела, но ночью не разглядеть.

— Там на табличке все написано, инспектор.

Вот, оказывается, как все просто. Мне только и оставалось, что развести руками и вернуться к осмотру тела.

Я тут же заметил деталь, ускользнувшую от меня чуть раньше: труп лежал в той же позе, что и Недждет Денизэль. Ноги слегка раздвинуты, руки закинуты назад, ладони соединены вместе, словно в молитве, запястья связаны нейлоновым шнуром.

— Узел не очень тугой, — сказала Зейнеп, потянув за конец шнура; он развязался мгновенно. — Помните, веревка на руках Денизэля тоже была не туго завязана. Если бы он при жизни немного напряг руки или слегка пошевелил ими, без труда мог бы освободиться. Конечно, если бы хотел… — Она вопросительно посмотрела на меня. — Не понимаю, инспектор, если преступники не ставили задачу обездвижить жертв, то зачем, спрашивается, связывать им руки?

Очень разумный вопрос, но я не мог на него ответить. Перевел взгляд на раскинутые в стороны ноги жертвы: точь-в-точь как хвостовик стрелы. Меня вдруг осенило:

— Это же стрела!

Зейнеп снова вопросительно посмотрела на меня, а я перешел к ногам жертвы и взглянул на тело с этой точки. Ага, так и есть. И показал Зейнеп на скрещенные руки, закинутые за голову.

— Смотри, руки — это наконечник… то есть убийцы положили его в позу стрелы!.

Зейнеп подошла ко мне и тоже посмотрела на труп. Потом походила вокруг него.

— И правда, инспектор, похоже на стрелу, — тихо, почти шепотом, сказала она. — Трупу придали форму стрелы… но зачем? Что это может значить?

— Это подсказка, Зейнеп. Они указывают нам на место, куда подбросят следующий труп… Вспомни, подумай: куда указывали руки Денизэля?

— В сторону Сиркеджи… Если провести прямую линию… да, так и есть, направление в сторону Чемберлиташа!..

— Но куда в таком случае указывает эта стрела? — спросил я с тревогой.

Мы оба посмотрели на руки жертвы — они указывали на колонну, возведенную Константином в честь основания города.

— Тут дело не в колонне, — сказал я. — Смотри дальше, за нее… Это место должно быть позади всех этих зданий…

По сути, это были поиски иголки в стоге сена, но Зейнеп — девушка толковая.

— Площадь Беязыт? — предположила она. — Она, получается, прямо за колонной.

Я растерянно развел руками:

— Вполне возможно, но… может быть, что-то совсем другое… Убийца или убийцы пытаются нам что-то сказать. И самое важное сейчас — понять, что именно.

Мы начали оживленно обсуждать версии, и это привлекло внимание Шефика.

— Вы что-то обнаружили, инспектор?

В шапочке, халате и перчатках он больше походил на повара в ресторане, нежели на начальника отдела досмотра места преступлений.

— Ничего конкретного, — ответил я и, переведя взгляд на тело, спросил: — Что удалось узнать об убитом?

Из пакета для улик Шефик достал водительские права жертвы и протянул мне.

— Мукаддер. Мукаддер Кынаджи. Нам пока не известно, где он работал и жил. Из документов — только эти права.

Осторожно взяв документ за края, чтобы не стереть с него возможные отпечатки пальцев, я прочел информацию о его владельце:

— Верно, Мукаддер Кынаджи. Тысяча девятьсот пятидесятого года рождения, из Ризе.

— Это все, что у нас есть на данный момент, — вздохнул Шефик. — Ни мобильного, ни удостоверения личности, ни визитки… — Он прищурился, оглядывая площадь. — В этой тьме кромешной ничего толком не разглядеть…

— Так они специально разбили фонари, — сказал подошедший к нам коллега Шефика. — Чтобы полиции трудно было собрать улики.

Зейнеп тут же вмешалась:

— Похоже, работали настоящие профи. И фонари они разбили, чтобы никто их не заметил, когда они оставляли тело. Такие хорошо подчищают следы.

— Не торопись делать выводы, — раздался бодрый голос позади нас. Я повернулся и увидел Али, которого еще секунду назад здесь не было. Рядом с ним стояли двое мужчин в каких-то лохмотьях. Увидев труп, оба в страхе отпрянули.

— И правда труп, Шеффан! — сказал тот, что был пониже ростом. — Смотри, чувак, как он лежит! Вот ублюдки! — скривившись, он повернулся к своему приятелю.

— Нет, Джелло, только не это! Не буду я смотреть на труп, боюсь я мертвяков.

Но Джелло, похоже, был не из робкого десятка.

— Да это к удаче, идиот! Пусть земля ему будет пухом. Смотреть на мертвеца — к большой удаче! Надо только «Аль-Фатиху»[7] прочитать.

Джелло поднял свои грязные руки к небу и начал бормотать молитву, но его друг, украдкой взглянув на тело, произнес:

— «Аль-Фатиха», конечно, хорошо, но откуда тебе знать, мусульманин он или нет? Может, христианин? Смотри, его разложили аккурат перед христианской статуей.

Джелло и не думал прерывать молитву, поэтому я ответил вместо него:

— Не переживай, он мусульманин. С чего ты вообще взял, что он может быть христианином?

Шеффан понятия не имел, кто я такой и что здесь делаю, поэтому повернулся к Али и посмотрел на него, не решаясь заговорить.

— Выкладывай давай, — подбодрил его Али. — Не бойся, это наш старший инспектор. Он здесь главный.

Шеффан кивнул.

— Вы уж не обижайтесь, я ведь не знал, кто вы такой. — Чем больше он говорил, тем сильнее доносился от него запах алкоголя. — Разве мы можем проштрафиться перед полицией? Я имею в виду…

— Да хватит уже, говори по делу! Почему ты думаешь, что он христианин?

Шеффан прощупал меня осторожным взглядом. Я был для него полицейской ищейкой. Наверняка он ждал, что я разозлюсь и начну кричать на него, как это часто бывает с турецкими полицейскими. Но когда он понял, что ничего такого не предвидится, то расслабился.

— Могу и рассказать… Все как есть, чистая правда. Мы, знаете ли, инспектор, никого не обманывали и обманывать не будем. Это сейчас мы оба в таком жалком виде. Но родились и выросли — дай бог каждому — в Стамбуле. Да, ночуем на улице. Стамбул нам как отец родной да матушка. Он был нашей колыбелью и однажды станет нам могилой. Говорю как есть. Ни слова неправды. Мы обычно найдем тихое местечко — там и засыпаем. — Шеффан показал куда-то в темноту. — Этот ваш красавчик нас как раз там и нашел, — он кивнул на Али.

Али поморщился, но не стал усугублять ситуацию.

— Они обосновались вон там, в закоулках, недалеко от пассажа Чемберлиташ, — пояснил он.

— Так и есть, инспектор, — подтвердил Шеффан. — А в прошлом году мы как раз здесь тусовались. — Он показал на основание колонны. — Прямо здесь, за камнем. В то время тут вели строительные работы. И мы пробирались сюда по ночам. Но тогда еще не было Джелло, был Похотник…

Вдруг он заметил Зейнеп и закашлялся.

— Э-хм, прости, сестричка, да уж, просто прозвище у него такое было. Упокой Аллах его душу, он ведь замерз насмерть прошлой зимой. Спасатели нашли его труп в нише крепостной стены.

— Да хватит болтать! — все-таки не выдержал Али. — У нас еще чертова куча дел! Говори по сути!

— Конечно, начальничек, конечно, как скажете. Только не злитесь. Значит, так. Сюда же всегда толпы туристов приходят, верно? Инспектор, это ж уму непостижимо! Со всего мира прут, всякий разный народ, семьдесят две национальности… И больше всего — греки. Некоторые прям рыдают перед колонной. А кто-то крест нательный вытаскивает, совсем как наш священник из Кумкапы. Мы, ясен перец, понятия не имеем, чего это они так расстраиваются, ведь мы языков не знаем. Но однажды все-таки дотюхали, в чем тут дело. Приезжает, значит, группа туристов, молодежь всякая. С ними гид, симпотный такой. И тут — ничё се! — слышим, как этот гид по-турецки говорит. Я к ним бочком-бочком, уши-то развесил, как капитан Реджеп из Кумкапы свои паруса. Так все и узнал. Колонну эту какой-то там император Константин приказал поставить. Ну, про это я слышал. А вот детали… Короче, когда ее тут ставили, мать императора привезла — кажись, из самого Иерусалима — куски креста, на котором был распят Иисус Христос, гвозди там и все такое… И все это несметное богатство спрятали прямо под колонной. Там какая-то потайная комната… не, не комната — церковь. Церквёнка в честь вот этого самого Константина и его матери… как там ее? — имя-то позабыл. Шло время, Константин этот помер. И его вроде как святым объявили. Прям взаправду, настоящим святым. Так гид сказал, за что купил, за то и продаю. Еще сказал, что в Святой Софии есть даже какая-то мозаика с его изображением, и не где-нибудь, я рядом с ихним Иисусом. А потом настал день, когда султан Мехмед взял город. В то время тут тоже правил Константин, но не тот, другой. И вот когда наши тут все позахватывали, этого Константина никто не нашел. Убитые, раненые — нету среди них, исчез. И есть такие, кто до сих пор считает, что Константин этот укрылся под колонной и ждет. И однажды настанет день, когда греки Стамбул отвоюют и снова установят здесь христианство. И этот Константин проснется и будет воевать против нас с мечом в руке.

— Ты опять фигню какую-то несешь, — встрял в разговор Джелло. — Тебя инспектор об одном спрашивает, а ты заладил…

Бродяга наверняка подумал, что из-за трепа приятеля у них будет куча неприятностей. Мне, однако, рассказ показался занимательным. В нем было за что зацепиться, потому что убийц, возможно, толкали на преступление какие-то легенды. И чисто по-человечески мне понравилась манера речи Шеффана… По всему видно, Стамбул он знает как свои пять пальцев. Такие люди могут многое рассказать… Научат настоящей жизни… Бродяги не редкость в нашем городе. Они не справились с этой жизнью, но это не значит, что их можно списывать со счетов…

— Пусть говорит, не встревай, — остановил я Джелло.

— Дело ваше, инспектор, — пожал он плечами. — Я просто думал… э, да ладно…

Шеффан с ухмылкой посмотрел на приятеля, а потом продолжил:

— Я, инспектор, слушал того гида во все уши, но — Аллах свидетель — не особо поверил ему. До тех самых пор, пока не увидел Константина собственными глазами.

Тут уже Шеффана оборвал Али:

— Кого-кого ты видел?

— Константина, начальничек, — совершенно серьезно ответил бомж. — Хотя если спросите, какого именно, тут я ничего не скажу, откуда ж мне знать. Короче, была дождливая ночь. Мы с покойным Зеки Похотником забрались под эту колонну и спим. То есть не спим — отрываемся понемножечку. — Он замолчал — не сболтнул ли лишнего? — и тут же разъяснил: — Вы не подумайте, у нас гашиш и всякая такая дрянь не водится. Винишко мы пили, другим не балуемся. Так вот, значится, пьем мы, голова уже чугунная, но ум по-прежнему светел. И вдруг как начали молнии над нами сверкать! Небеса разверзлись, и дождь, благословенный дождь обрушился на землю. Я уже собрался накрыться брезентом, он у нас припасен был, как вдруг раздался громкий хлопок, и в тот же миг все фонари погасли. Тьма кромешная, ругаться будешь — не выругаешься. И тут еще одна молния как жахнет прямо над нами! В нас с Похотником не попала — угодила в колонну. Аллах свидетель, прямо по самой верхушечке. — Он снова бросил извиняющийся взгляд на Зейнеп: — Ты уж прости, сестричка, за сравнение, но колонна начала светиться, как огни борделя. Мы с Похотником так струхнули, что воздели руки к небесам и воззвали к милости Аллаха. Вдруг видим: на вершине колонны мужик какой-то с мечом в руке. Не мужик, конечно, — сам император… На груди крест огромный, на голове — корона золотая. И корона эта как солнце яркое сияет, на все семь холмов Стамбула! Поняли мы: что-то не так, гяуры[8] наступают. Короч, мы как припустили! Побросали все: бутылки, припасы съестные — и бегом вон к той мечети Атик Али-паши. Винишко туда не прихватишь — не положено, хорам. И с того проклятого дня держусь я подальше от этой колонны. — Он медленно поднял правую руку. — Знаешь, инспектор, в ту ночь, когда призрак Константина явился нам, я сказал себе, что христиане никогда не оставят нам этот город. Они будут изводить нас, превратят нашу жизнь в ад. Вот почему я спрашивал, не христианин ли это.

Я кивнул ему и, улыбнувшись, сказал:

— Теперь ясно.

Потом повернулся к Али, который держал в руках потрескивавшую рацию.

— Али, это все их показания?

— Нет, инспектор, — тут же отреагировал он. — Полагаю, они могли видеть убийцу. — Он сдвинул брови и сурово посмотрел на бродяг: — Выкладывайте, чтоб вас!

Шеффан открыл рот, но на этот раз Джелло опередил его:

— Клянусь, я видел, как рука торчала из сумки.

— Какая сумка? Что еще за сумка? — быстро проговорила Зейнеп.

— Сумка, как у сборщиков мусора… ну, у тех, кто вечно в мусорных баках копается. У них еще такие двухколесные тележки… Они ставят на эти тележки огромные баулы и набивают их бумагой, бутылками, банками-жестянками разными… Так вот, какой-то мужик толкал тележку с сумкой, и тут я увидел руку, она из сумки торчала. Я Шеффану говорю: «Глянь, мужик своего пьяного дружбана тащит в тележке». Откуда нам было знать, что это труп?

— Все верно, я тоже видел, — включился Шеффан. — Он прошел мимо нас, но нас не заметил, а мы все видели… — Внезапно он хлопнул себя по лбу. — Мы тут всё — сумка-сумка, но это могло быть и какое-то покрывало. Темновато было. Не разобрать.

Понимая, что мы зацепились за какую-то важную деталь, я стремительно выпалил:

— А человек, который толкал тележку?.. Как он выглядел?

Шеффан почесал затылок.

— Ну… лица я не разглядел как следует — темно. Могу сказать, что мужик был среднего роста. Коренастый такой…

— Чушь собачья! — прервал его Джелло. — Хорош заливать! Высокий и худой, будто щука морская. Лица из-за кепки не видно было.

— Кепка! Да на нем шляпа была. Темного цвета, с широкими полями, — возмутился Шеффан. — И невысокий. Просто выше казался из-за пальто.

Мои ожидания не оправдались. Скорее всего, они и правда видели бомжа, рывшегося в мусоре. Мне оставалось задать только один вопрос:

— Ладно, этот человек прошел мимо вас, а потом вы его видели?

— Конечно… — не задумываясь ответил Шеффан.

Я наклонился и пристально посмотрел ему в глаза, затем строго предупредил:

— Слушай внимательно, парень. Мы здесь не в игрушки играем. Произошло убийство. Скажи правду: ты видел этого человека?

Шеффан отвел взгляд. Было видно, что он колеблется.

— Ви… видел, инспектор, — ответил он и посмотрел на друга, будто молил о помощи. — Скажи ему, Джелло. Когда мужик возвращался, мы же видели его, правда?

Джелло трясло от страха, похоже, он готов был дать деру.

— Говори давай! Чего ждешь? — ткнул его локтем в бок Али.

— Ой! — вскрикнул тот. — Ладно, я все расскажу. Видели мы его… Он вернулся вместе с тележкой. Прошел в двух метрах от нас…

— Вы смогли разглядеть его лицо?

Оба отрицательно замотали головой.

— А сумка? Сумка все еще на тележке была?

Молчание. А ведь только что перебивали друг друга, хотя каждый говорил свое. Я сделал ошибку, не надо было на них давить.

— Слушайте, вам нечего бояться, — сказал я помягче. — Вас никто ни в чем не обвиняет. К вам лично у нас нет претензий. Просто скажите как есть.

Джелло оказался посмелее. Глубоко вздохнув, он заговорил:

— Сумка была пустой, инспектор. Лежала на тележке, но груз уже доставили по адресу.

— По какому еще адресу? — гаркнул Али.

— Не сердись, начальничек. Сам не знаю, чего я про адрес брякнул. Сумка была пустой, я только это хотел сказать.

— Точно?

— Да…

— Ну смотри, если врешь… — надвинулся на него Али.

— Клянусь, правда.

Запаниковав, Джелло повернулся к Шеффану за поддержкой.

— Разве не так было? Ты, сволочь, почему молчишь? Когда он вернулся, в бауле ничего не было, так ведь?

— Не было, — наконец сказал Шеффан. — Клянусь Священным Кораном, баул был пуст. Ни тела, ни мусора — ничего не было…

Вино раздора

Мы долго рыскали по пустынным улицам вокруг площади Чемберлиташ. Непонятно на что надеялись — можно подумать, убийца с тележкой для мусора будет нас дожидаться. Да что там, мы вообще не встретили ни одного бомжа, рывшегося в мусорных баках. Впрочем, почему бомжа? В Стамбуле на вес золота не только земля, но и мусор. Должно быть, промышляющие сбором мусора выходят немного пораньше и еще до наступления ночи выбирают из мусорных баков все мало-мальски ценное.

Слова Джелло и Шеффана казались мне правдоподобными. Почему нет? Если, конечно, сборщик мусора не привиделся им, как призрак византийского императора, незнамо какого там по счету Константина. Описания подозрительного типа не совпадали, но все же теперь у нас была зацепка: убийца привез тело к колонне на тележке для мусора. Других версий пока что не было.

Тело увезли в морг, и мы втроем поехали в одно из круглосуточных кафе Султанахмета. Голод давал о себе знать. Кроме того, хотелось обсудить все, что мы имеем на настоящий момент.

В кафе почти никого не было. Лишь двое туристов со светлыми дредами на голове дремали за столом, денег на отель у них, по всей видимости, не было. Трое таксистов с аппетитом прихлебывали суп. Увидев полицейских с рациями в руках, туристы настороженно подняли головы, но, сообразив, что нам нет до них никакого дела, снова: уснули. Таксисты даже не посмотрели в нашу сторону.

Как-то многое повидавший на своем веку таксист сказал мне: «Вы уж простите, инспектор, но есть в мире три очень похожие профессии: таксист, полицейский и проститутка. Работаем круглые сутки. Каждый день на нашу долю выпадают новые проблемы и несчастья. С кем только не приходится иметь дело: психопаты, пьяницы, извращенцы, обкуренные гашишем или безумно влюбленные, отчаявшиеся и добрые, злые, и даже убийцы. Соприкасаемся со всей грязью и убожеством этого мира. Так за это еще; и не платят ни черта. Непросто нам живется, и да поможет нам всем Аллах».

Этот таксист все верно говорил: слишком часто нам приходится иметь дело с отбросами общества, с опустившимися на самое дно. Но не только с теми, кто готов убить ради медного гроша, потому что в кармане дыра, — богатенькие приносят не меньше бед. У них, утративших совесть и имеющих весьма относительное представление о милосердии, и преступления бывают покруче. Но хуже всего, что богатым закон не указ. У них свои законы. Дабы спасти сыночка-убийцу от тюрьмы, они подкупают высокопоставленных чиновников. Пойдешь против них — тут же сыплются угрозы: мол, у них связи на самом верху. А могут и вообще убрать тебя с дороги, и в прямом, и в переносном смысле. Вот почему сегодня так сложно найти честных полицейских. Вот почему, встретив таких, я не хочу их терять. Мне повезло с Али и Зейнеп. Не хочу, чтобы они увязли в этом болоте.

Мы сели за столик подальше ото всех и заказали чай с булочками поча. И сразу перешли к делу, нам было что обсудить. После моего ухода ребята хорошо поработали, хотя времени у них было немного. Особенно постаралась Зейнеп: ей удалось разузнать важную информацию о первой жертве.

— Подозреваю, что Недждет Денизэль был замешан в контрабанде старинных монет, — сказала она, сделав глоток чая. — Его даже на время отстранили от работы в университете, где он преподавал.

— Никак в толк не возьму… Почему на время? Человек торгует раритетами, а его как ни в чем не бывало в университете держат, — удивился Али.

— На самом деле про контрабанду официально ничего не доказали. Денизэль просто коллекционировал монеты. По правилам, все старинные монеты должны регистрироваться в Археологическом музее, и о каждом новом экземпляре в своей коллекции он должен был музей уведомлять. Вроде бы он соблюдал правила. Но потом арестовали одного контрабандиста, который сказал, что сбывал Недждету монеты. Вот тогда-то все и завертелось. На Недждета завели дело. Однако на суде контрабандист вдруг изменил показания. В итоге Денизэля оправдали за недостатком улик. В университете решили провести собственное расследование, и Недждета отстранили от работы на три месяца.

— Выходит, Намык не врал, — сказал я, поглядывая на доедавшего булочку Али. — Не такой уж и безгрешный этот археолог.

Прожевав, Али ответил:

— Может, и так, инспектор. Но и этого Намыка не назовешь белым и пушистым. Он ведь ранил двух полицейских, и один из них чуть не умер.

А вот это уже интересно…

— Ничего себе. Как так вышло?

— На него устроили облаву.

— Облаву? Когда?

— Вообще-то, давно. После 12 сентября[9], когда у нас был военный режим.

— То есть двадцать с лишним лет назад?

— Да, в восемьдесят первом. Так что этот Намык, оказывается, был террористом. Когда полицейские ворвались в его дом, он выхватил пистолет и стал стрелять. Потом попытался сбежать, но и сам был ранен, причем довольно серьезно. Провалялся в больнице почти два месяца, а когда поправился, получил пожизненное.

— Пожизненное?

— Ну да. Отсидел десятку, вышел по амнистии, вернулся в университет и стал врачом.

— Да уж… Еще что-то подобное за ним замечалось?

— Это как посмотреть. Я считаю… — начал Али, но его перебила Зейнеп:

— После освобождения он ни в каких антиправительственных движениях не участвовал.

— А как же незаконные пикеты?

— Да брось ты, Али, — с укором сказала Зейнеп. — Что они делают, эти пикетчики? Ну, выступают против загрязнения моря, перекрывают катерами Босфор. Было дело, приковали себя к дверям Святой Софии, чтобы остановить строительство в исторических районах. Выступают против строительства нового метромоста через Золотой Рог… Только и всего!

Мне было не совсем понятно, почему Зейнеп так резко отреагировала на слова Али, но в целом я был с ней согласен. Однако всплывшие факты из прошлого Намыка наводили на некоторые мысли.

— Он по-прежнему как-то связан с той организацией? Ну, или с какой-то другой?

— Нет, инспектор, — ответила Зейнеп. — Его организация распалась. А к другим он непричастен.

— Или это просто пока не установили, — скептически заметил Али, принимаясь за вторую булочку. — Не забывайте, все-таки он стрелял в полицейских. От такого все что угодно можно ожидать…

В словах Али было рациональное зерно, хотя он и горячился, как всегда. Ясно, убийства Недждета Денизэля и Мукаддера Кынаджи совершил не одиночка. Здесь налицо замысел и четко спланированные действия нескольких человек. И Намыка в свете всплывших о нем фактов из списка подозреваемых исключать не следует. Но эти размышления я решил пока оставить при себе.

— А что насчет Лейлы Баркын? — спросил я. — Она говорила правду? Они с Недждетом все-таки поссорились в павильоне Сепетчилер?

— Да, — кивнул Али. — Три официанта подтвердили это. Говорят, плеснула вино Недждету прямо в лицо и ушла.

Пока Али докладывал, Зейнеп явно была чем-то недовольна. Все ясно: между ними опять что-то произошло. Я решил разобраться, в чем дело.

— Вы в Сепетчилер вместе ездили?

Они не спешили отвечать. Молчали, будто провинившиеся дети.

— Вместе, — наконец промямлил Али. — Пока я допрашивал официантов, Зейнеп поговорила с директором ресторана.

Отлично, но мне хотелось узнать совсем о другом.

— И как вам вид? Прекрасный, не правда ли?

— Вид замечательный, инспектор, — Зейнеп зло посмотрела на Али. — Жаль только, что из-за ссоры нам так и не удалось насладиться ни видом, ни едой.

Что и требовалось доказать: мои еще не опытные в чувствах ребятки снова поцапались.

— И что же все-таки стряслось?

У Али пропал аппетит. Он с досадой отодвинул тарелку с булочками и пробурчал:

— Это все из-за вина, инспектор.

О чем это он?

— Из-за вина?

— Да. Того, которое Лейла Баркын выплеснула в лицо бывшему мужу, — пояснила Зейнеп.

— И-и-и?..

— Али это разозлило. Мол, разве может женщина так себя вести?..

— А разве может? — выпалил он. — Еще и директор музея! Да такая построже остальных должна следить за своими поступками. А она у всех на виду ему вино выплеснула в лицо. Ну как вам, инспектор?

Я не сдержался и начал смеяться. Сначала тихонько, потом во весь голос. Все посетители кафе: доедавшие суп таксисты, туристы, оторвавшиеся от сладких снов, ну и мои напарники, конечно, во все глаза уставились на меня.

— Ох, ребята… — я пытался унять смех. — Что ж вы творите, а?

— Простите, инспектор, не понял? — пробормотал Али с вопросительной интонацией.

— Он не понял! — Я внимательно посмотрел на обоих. — Да вы оба… — Я чуть было не обозвал их придурками, но сдержался и в итоге сказал: — Вы оба странные. Вам выпала возможность поужинать в шикарном ресторане. А вы вместо этого ругаетесь из-за какого-то вина, которое кто-то там выплеснул на кого-то!

Али молча опустил голову, Зейнеп оказалась посмелее:

— Но, инспектор…

— Никаких тебе «но», Зейнеп, — оборвал я ее. — Какое вам дело до того, как поступила Лейла? Если это имеет непосредственное отношение к расследованию — тогда да, без вопросов. Но здесь, похоже, всего лишь ссора разведенных супругов. И вы, два единственных умных человека из всего отдела, даете оценку тому, что вас не касается, да еще ссоритесь на этой почве. Вы бы лучше о своих делах поговорили…

Я умолк. Ну вот, получилось, что я только что признался в том, что в курсе их отношений. Стоило ли это делать? Я ведь им не отец родной, а начальник. Когда-нибудь наши пути разойдутся, у них будут другие начальники. Зачем вмешиваться в их жизнь? Что бы между ними ни происходило — любовь, не любовь, — это только их дело. Может, я преувеличиваю, может, мне только кажется, что они нравятся друг другу. Посмотреть на них — цапаются постоянно, как кошка с собакой. Нет, лучше все-таки не вмешиваться.

— Ладно, это не мое дело, — пошел я на попятную. — Просто хотел сказать, что не нужно ссориться на пустом месте…

Али поднял голову.

— Вообще-то, вы правы, инспектор… Ссора и правда глупая вышла.

Значит, не зря я распинался. «Молодец, Али, — подумал я. — Так держать». Хотя обычно первой всегда реагировала Зейнеп, она девушка разумная, не устану это повторять.

Стоило мне мысленно похвалить парня, как он тут же все испортил:

— Мы пришли туда по делу, и не нужно было делиться друг с другом своим видением ситуации.

Эх, Али…

— Он прав, инспектор, — вздохнула Зейнеп. — Сколько людей, столько и мнений. А тут еще и вам выслушивать пришлось.

Я снова рассмеялся. Значит, эта парочка совсем ничего не поняла из сказанного мной. Посмотрев на них, я продолжил:

— Ну что вам сказать… Пусть Аллах дарует вам то, чего вы заслуживаете.

Али и теперь ничего не понял.

— Спасибо, инспектор, — кивнул он.

Нет, ничего у них не выйдет. В конце концов однажды найдется кто-нибудь посмелее и уведет одного из них за собой. И эта прекрасная история любви закончится, так и не начавшись.

— Все, подъем! Пора по домам, — наконец сказал я, пытаясь усмирить нахлынувшее раздражение. — А не то мозг совсем перестанет работать.

Мы вышли из кафе. Я направился к своей колымаге, ребята — к машине Али. Кажется, между ними снова воцарился мир. Во всяком случае, пока они не обменивались едкими словами. Скорее всего, потому, что я рядом.

Сев в машину, я не спешил заводить мотор. Понимаю, это не мое дело, но любопытство взяло верх и я решил немного понаблюдать за ними через боковое зеркало. Машина Али двинулась в сторону района Аксарай, где жила Зейнеп. Ну и дурачина ты, подумал я. Лучше б поехал в Сарайбурну, к первому в мире храму, и полюбовался оттуда вместе с любимой на прекрасный рассвет. Но нет, такая мысль вряд ли посетит Али. Куда уж там… Молодость безвозвратно уйдет, погаснет огонь в душе и теле. Вот тогда они и будут кусать локти. Упущенного не воротишь.

Безликий палач

Я заметил его на трамвайной остановке недалеко от колонны Константина. Именно так его описывал Шеффан: среднего роста, коренастый, в широкополой темной шляпе, из-под которой не видно лица. Я даже не успел окликнуть его — он тенью пронесся мимо меня, громыхая тележкой для мусора. Бросился следом, но куда там… Когда я выбежал на улицу Диван Йолу, он уже добрался до мавзолея султана Махмуда Второго. Еще и с тележкой. Наверняка молодой — уж больно проворный.

Мусорщик свернул к зданию суда на правой стороне улицы. Запыхавшись, я прислонился к мощному стволу платана у края тротуара и немного перевел дух. Расслабляться нельзя — а то потеряю его.

Приближаясь к зданию суда, я обнаружил, что беглец стоит перед огромными железными воротами и смотрит на меня, как будто поджидает специально. Убедившись, что я его заметил, налег плечом на ворота.

— Стой! — крикнул я, прибавляя ходу. — Стоять, полиция!

Но он всем телом продолжал налегать на ворота. Они были настолько огромными, что казалось, и великану не хватит сил сдвинуть их с места. Однако прямо у меня на глазах ворота распахнулись. Прежде чем войти, преследуемый обернулся и издевательски подмигнул. Ворота начали медленно закрываться.

Нет уж! Такой шанс я упустить не мог. Собрав в кулак последние силы, рванул еще быстрее. Сердце вот-вот выскочит из груди, в висках бил набат. А, да ладно, я бежал со всех ног. Железная створка почти захлопнулась, но я все-таки успел втолкнуть в щель свое обессиленное тело.

Внезапно вокруг стало светло. Темная осенняя ночь в мгновение ока превратилась в сияющее летнее утро. Солнце слепило глаза, в ушах раздавался рев обезумевшей толпы:

— Убей! Убей! Убей!

Что здесь происходит? Куда я попал?

Пока глаза привыкали к свету, я машинально потянулся к кобуре. Но кобуры не было — наверное, отстегнулась, пока бежал. Меня охватила паника. Слепящий свет стал мягче, и я мог осмотреться. Не может быть… Знакомая мне площадь Султанахмет исчезла. Я был в центре античной арены. Здесь когда-то устраивали скачки и кровавые гладиаторские бои. Желающих поглазеть собиралось так много, что на каменных трибунах яблоку негде было упасть. Обескураженный, я пытался понять, что происходит. И тут я снова увидел человека, за которым гнался. Он уже никуда не спешил. В его движениях не было ни капли страха, ни какого-либо стеснения. Он уверенно шел к центру арены — ко мне. Когда он сбросил плащ (теперь на нем был плащ или скорее накидка, по древней моде), моему взору предстало крепкое тело, защищенное черной броней. Правой рукой он держался за шляпу — шляпа была той же. Я думал, что он ее снимет и я наконец разгляжу его лицо. Но под ней оказался стальной гладиаторский шлем, закрывающий лицо. В одно мгновение сборщик мусора превратился в воина. Не успел я подумать, что чего-то еще не хватает, как два римских солдата подали ему двусторонний топор. Воин кивнул и принял оружие. На трибунах установилась тишина. Громадный амфитеатр замер. Он поднял топор, и на стальной поверхности заиграли солнечные блики. Воин повернулся к трибунам, приветствуя собравшихся, и толпа как будто взбесилась.

— Убей! Убей! Убей! — снова прокатился рев.

Кого он должен убить? Недолго я оставался в неведении — те же римляне, что принесли меч, толкнули меня в спину, и я повалился на пыльную землю.

— Убей! Убей! Убей! — неистовствовала толпа.

Я медленно поднялся на колени, но от пинка в спину опять упал.

— Убей! Убей! Убей! — вопила толпа.

Приподняв голову, я увидел приближающегося ко мне решительным шагом воина… то есть мусорщика. Кажется, он и правда собирался сражаться со мной.

— Стой! — крикнул я. — Стой! Что ты делаешь?

Он замер, как будто не мог поверить, что я осмелился заговорить с ним.

— Я отказываюсь с тобой биться, — выпалил я, вставая на колени. — Если ты готов убить безоружного — вперед, нападай!

Он застыл, словно египетский обелиск. Я все еще не мог разглядеть его скрытое шлемом лицо.

— Идиот, — наконец сплюнул он. — Это не бой. Иначе бы тебе дали оружие и на моем месте был бы гладиатор. Но я не гладиатор, а… исполнитель, слуга.

Я так удивился, что позабыл о страхе.

— Но почему? Почему вы хотите убить меня? — спросил я, выпрямляясь.

Вместо ответа я получил сильный пинок в живот и снова распластался на земле.

— Я же сказал: я слуга и просто исполняю приказ. Мне велели тебя убить.

Сдаваться я не собирался. Снова попытался встать.

— Кто велел? — спросил я, отплевываясь от пыли. — Император? Константин?

Он расхохотался.

— Какой еще император? Какой такой Константин? Я думал, ты умный. А ты, оказывается, такой же невежда, как и другие. Разве где-то еще есть императоры? Я выполняю приказ города, его духа.

— Что за город? — я недоумевая смотрел по сторонам. — О чем ты вообще говоришь?

Он сбросил шлем с головы. Передо мной стоял Намык, тот самый, с которым мы беседовали накануне вечером. Палачом, собиравшимся казнить меня, оказался хирург Намык Караман, руководитель Ассоциации защиты Стамбула, возлюбленный Лейлы Баркын.

Как будто не замечая моего удивления, он окинул взглядом трибуны и сказал:

— Византий, Константинополь, Стамбул. Какой еще город это может быть? Это он, тот самый, который вы грабите, загрязняете и расхищаете. Пора вам держать ответ за это. Город требует с вас расплаты за все преступления.

Он занес топор над головой. Снова на стальном лезвии ослепительно заискрились блики.

— Не надо! — крикнул я изо всех сил. — Не надо!

Толпа, возбужденная видом поднятого топора и предвкушавшая исполнение приговора, взревела так, что я не слышал себя:

— Убей! Убей! Убей!

До чего же страстно они скандировали это!

На секунду я и сам поверил в то, что меня нужно убить. В голове мелькнула мысль: если столько людей хочет этого, наверное, моя кровь действительно должна пролиться.

Мой взгляд метнулся к острому лезвию, и во мне пробудился животный страх… животный страх и безмерное желание жить. Из последних сил я метнулся к ногам Намыка, надеясь повалить его на землю. Но тот оказался тяжелым, как мраморная статуя, — даже не покачнулся. Мощным пинком он отбросил меня назад — туда, где я должен был встретиться с лезвием уже летящего в мою сторону топора. Пытаясь защититься, я поднял руку. Я знал, что она не остановит острую сталь — топор перерубит руку, как ветку, и вонзится в мой череп. Но это единственное, что я мог сделать. Затаив дыхание я с ужасом ждал конца. Толпа смолкла.

Вдруг раздался какой-то звук. Наверное, император подал сигнал: время пришло? Нет, это звонок. Кто-то звонил в ворота ипподрома. Что за ерунда? Откуда там взяться звонку? Но звук становился все громче. Я не мог открыть глаза. Топор палача все никак не опускался.

Наконец я приподнял веки: сквозь ресницы хлынул все тот же ослепительный свет. Я не зажмурился, а попытался разглядеть предметы вокруг. Первое, что я увидел, была фотография. С нее на меня с улыбкой смотрели жена и дочка. Взгляд скользнул дальше, и я заметил горшок с пурпурной фиалкой, старый коричневый шкаф, нежно-лиловые обои. На тумбочке не умолкая трезвонил будильник.

Выключив его, я снова улегся и сделал глубокий вдох-выдох. Все мои мысли занимал увиденный сон. Что это значит? Неужели подсознательно я считаю Намыка виновным? Когда мы допрашивали его вчера, я почувствовал к нему какую-то симпатию. Мне нравилось, что он защищает Стамбул. С другой стороны, Недждет никак не хотел оставить в покое Лейлу. Это могло досаждать Намыку. К тому же у него была личная неприязнь к занятиям Недждета. Уже только поэтому мы могли спокойно внести его в список главных подозреваемых. Но Намык так открыто нам обо всем рассказал, во всяком случае о том, что касалось Недждета. Не побоялся раскрыть свое истинное отношение к убитому археологу, а это ведь могло стать поводом для подозрений. По сути, он сам оговорил себя. Конечно, это может быть хитроумный маневр. Намык мог играть с нами, пытаясь показать, что он тут ни при чем. Иначе зачем ему рассказывать все это?

Хорошо, допустим, это так. Тогда при чем здесь второе убийство? Сценарий повторился один в один: жертве перерезали горло, труп оставили у исторического памятника, в руку вложили монету, телу придали форму стрелы, указывающей на место следующего преступления. Каков мотив? Зачем преступник или преступники убивали этих людей? Во сне Намык говорил про Стамбул. Неужели все это во имя города? Кто-то мстит за бесчинства, которые тут творятся? Да бросьте! Это чистое безумие…

Внезапно у меня в памяти всплыло лицо Намыка. Его непоколебимое спокойствие. И решимость в глазах, когда он сказал, что они защищают город от варваров. У него были единомышленники, безоговорочно верящие ему. Большая их часть — люди семейные, среднего возраста и с детьми. А еще тот рыжий паренек, который взглядом бросал вызов всем и всему. Было видно, что он очень уважает Намыка и готов выполнить любое его указание.

Так, если продолжу размышлять в том же духе, то к обеду придется задержать Намыка. Но пока рано о чем-либо говорить. Предположения родились из глупого сна. Никогда еще я не арестовывал кого-либо лишь из прихоти своего подсознания. Не сделаю этого и впредь. Особенно когда речь идет о таком, как Намык. Ведь он пытается хоть что-то сделать ради Стамбула.

Тут я напомнил себе, что слишком плохо его знаю, к тому же не всегда убийцами становятся плохие люди.

Город с тысячью имен

В этот ранний час небольшой дворик перед участком был безлюден. Я припарковал свою колымагу рядом с пустой скамейкой, грустно стоявшей под старой сливой. Интересно, ребята уже на месте?

Заглушил мотор и уже выходил из машины, когда зазвонил телефон. На всей огромной планете обо мне мог волноваться только один-единственный человек — Евгения.

— Как дела, Невзат? — спросила она сипловатым голосом. Еще не до конца проснулась, но было заметно, что тревожится. — Что там вчера случилось?

— Этот подонок еще одного прикончил — вот что случилось, — не прерывая разговора, я шел к участку. — Кажется, убийствам в этом городе не будет конца, дорогая.

— У тебя уставший голос. Надеюсь, ты не поздно домой вернулся?

Поспасть мне удалось всего пару часов, но я не хотел, чтобы она беспокоилась.

— Нет, я выспался, не переживай. Чем занимаешься?

— Пока ничем. Только встала, скоро пойду в мейхане. Мы же сегодня ужинаем у твоих друзей. Вечером меня на работе не будет, поэтому нужно заранее все подготовить. — Неожиданно ее голос повеселел. — Кстати, у тебя отличные друзья, но они при встрече были какие-то грустные. Как будто что-то произошло.

Это еще мягко сказано. Перед глазами сразу предстал образ Хан-дан. Ее всегда улыбающееся лицо. Искрящиеся глаза. Но такое по телефону не обсудишь. К тому же я спешил.

— Непростая история, как-нибудь тебе расскажу.

Евгения не стала настаивать и сменила тему:

— Каков план на вечер? Сначала встретимся и уже вместе пойдем?

Мы вели поиск убийцы, за два дня лишившего жизни двоих.

Я понятия не имел, какие сюрпризы могут произойти в ближайшие пару часов.

— Дорогая, ты знаешь, какая у меня работа. Давай лучше сразу встретимся у Демира.

— Хорошо, но, пожалуйста, не опаздывай.

Скорее всего, прийти вовремя у меня не получится, но от небольшой порции вранья вряд ли кто-то умрет.

— Не переживай, буду как штык. Дом сможешь найти?

— Конечно. Думаешь, если я не из Балата, то не справлюсь? — Она с волнением спросила: — Невзат, а ты уже узнал у ребят про Бахтияра?

С Бахтияром был полный порядок. Еще утром я позвонил из дома Демиру. Он уверил меня, что пес будет бегать, как раньше. Евгению очень обрадовала эта новость. В трубке снова зазвенел ее звонкий голосок, и, прежде чем попрощаться, она еще раз напомнила:

— Пожалуйста, Невзат, не опаздывай вечером.

Я отключил телефон и пошел в кабинет Али. К моему удивлению, рядом с ним была Зейнеп. И никто ни на кого, кажется, не злился. Наоборот, они, улыбаясь, смотрели на монитор, голова к голове. Во мне снова зародилась надежда. Нет, эта парочка определенно не может друг без друга. Хоть и собачатся без конца, но в конце концов будут вместе.

— Доброе утро, — бодро поприветствовал я их. — Что это вы там рассматриваете?

Они встрепенулись, словно пойманные на списывании школяры.

— Доброе, доброе, инспектор, — ответил Али, едва сдерживая смех. Он показал на экран: — Вот, разглядываем статую Константина.

— И что в ней такого интересного?

— Лучше вам этого не видеть, — ответила Зейнеп и хихикнула.

Я быстро подошел к ним. На экране была фотография. Первым делом я заметил женщину. Она была голая, с большой, ничем не прикрытой грудью. Волосы окрашены в яркие цвета: зеленый, желтый, оранжевый. Из одежды — только ярко-красные чулки.

— Кто это? — спросил я, пытаясь врубиться. — Кажется, она сидит на коленях у мужчины?

— Это, инспектор, не женщина, а трансвестит, — давясь от смеха, ответил Али. — И сидит он на коленях у статуи. Статуи того самого Константина.

— Константина? Ты имеешь в виду основателя Константинополя?

— Именно!

Я пригляделся получше — так и есть. Константин восседает на троне. В одной руке держит меч, острый конец которого упирается в землю, другая рука отведена в сторону. Трансвестит сидит на коленях у Константина и, как можно предположить, облизывает шаровидный наконечник рукоятки меча. Ничего себе… Скорее всего, себя не помнил после какой-нибудь развеселой вечеринки, вот и забрался на статую.

Али и Зейнеп продолжали хихикать, но по мне, в фотографии не было ничего смешного. Не поймите меня неправильно, я и в мыслях ничего не имею против гомосексуалистов. За время работы кого только мне не приходилось видеть. Некоторые из них были честнее, благороднее и порядочнее «нормальных» людей. Но что-то в этой фотографии… как бы поточнее сказать… вызывало тягостные чувства.

Не желая портить ребятам настроение, я ограничился вопросом:

— А где находится эта статуя? Уж не рядом ли с Археологическим музеем?

Видимо, голос выдал мой настрой, и беспечную веселость Зейнеп как ветром сдуло.

— Нет, инспектор. Это в Йорке, в Англии.

Странно.

— В Англии? Там-то почему?

— Прежде чем стать императором, Константин вместе с отцом воевал в Галлии и Британии.

Теперь вопросы начал задавать Али:

— Его отец тоже был императором?

— Да, но он был не единоличным правителем. В те времена была распространена тетрархия — власть четырех правителей. Одним из них и был Констанций, отец Константина. Когда он внезапно умер, воины избрали Константина его преемником. Восемнадцать лет он делил власть над Римской империей с другими тремя правителями. И в конце концов, одолев своих соперников, стал единоличным правителем. А потом перенес столицу империи в Византий.

— Да, правильно сделал, — кивнул я, хотя голова моя была занята другим.

Почему в Стамбуле нет статуи Константина? Почему никто об этом не подумал? Да, он принадлежал к другой религии и народу, но ведь это он вел город к процветанию. Без всяких сомнений, Константин стоит в одном ряду с Мехмедом Фатихом Завоевателем и Сулейманом Великолепным.

Зейнеп, конечно же, не подозревала о том, какие мысли носились у меня в голове, и продолжила свой рассказ:

— После переноса столицы Константин прожил недолго. Он правил еще семь лет, а затем скончался.

Все, хватит уже истории.

— Про второго убитого удалось собрать информацию? Как его звали? — сменил я тему.

— Мукаддер Кынаджи.

— Это я помню. Выяснили что-нибудь?

— Строитель по профессии, — ответила Зейнеп. — Работал в организации при мэрии. Владелец четырехэтажного многоквартирного дома в районе Чаршамба.

Я многозначительно закивал.

— Ничего себе! Не слишком ли роскошно для простого сотрудника мэрии?

— Да уж, — согласился Али. — Видимо, и у него рыльце в пушку, как и у Недждета Денизэля.

— Судимости нет, — уточнила Зейнеп. — На первый взгляд, вполне себе добропорядочный гражданин. Женат, двое детей. Дочь учится в университете, сын — старшеклассник.

— Семья в курсе случившегося?

— Да. Утром по телевизору уже раструбили об убийствах. А в одной газете вышла статья: «Археолога — в жертву Ататюрку».

— Вот мерзавцы, — Али начал распаляться. — Ни стыда ни совести, на любой теме нажиться рады!

— Что ты злишься, Али?

— Ну нет, инспектор. Эти журналисты только слухи и домыслы распространяют…

— Точно, а еще и людей пугают, — подхватила Зейнеп. — На новостном канале корреспондент так рьяно кричал, что убийства продолжатся, — вы бы слышали!

— Он прав, ребята: убийца или убийцы на этом не остановятся, — вылил я на них ковшик холодной воды.

Оба уставились на меня в недоумении. Первой, как всегда, пришла в себя Зейнеп:

— Почему вы так думаете?

— Не думаю, я в этом абсолютно уверен. Убийства продолжатся. Взять хотя бы монеты. Первая была связана с Визасом и Византией, вторая — с Константином и Константинополем. И это при том, что мы еще даже не приблизились к Стамбулу.

— Что?! — воскликнул Али с распахнутыми от удивления глазами. — То есть они собираются убивать во имя каждого правившего здесь императора или султана?

— Не совсем. Если я прав, они собираются убивать только во имя тех правителей, которые отметились чем-то важным в истории города. Визас заложил город, Константин сделал его столицей. Зейнеп, сколько лет прошло между этими событиями?

Сморщив лоб, она принялась подсчитывать:

— Так… Считается, что Визас построил Византий примерно в шестьсот шестидесятом году до нашей эры. А столицу Константин перенес сюда в триста тридцатом году нашей эры. Хм, получается ровно девятьсот девяносто лет.

— Будем считать, тысяча.

— Ну, тогда все просто, — Али даже не пытался скрыть радостное волнение. — Смотрите, инспектор, у нас есть Византий, Константинополь и затем — Стамбул. Следующим будет султан Мехмед Второй Фатих.

— А почему ты связываешь Стамбул с султаном Мехмедом? — задала Зейнеп абсолютно логичный вопрос. — Ведь после того, как Константинополь был взят, султан не менял название города.

Али бросил на нее раздраженный взгляд:

— Как это не менял?

— А вот так. Я вчера утром об этом прочитала. Во времена Османской империи город по-прежнему носил название Константинополь.

— Точнее говоря, Константинийе, — поправил я. — Но в целом Зейнеп права. В переводе с арабского Константинийе означает «город Константина», по сути то же самое, что и Константинополь.

Али сник.

— Так когда же наш город стал называться Стамбулом?

— Позже, намного позже. Уже во времена республики, в двадцатых годах. — Я не хотел больше говорить об этом и перешел к более важному вопросу: — Наверное, ты прав относительно Мехмеда Второго. Если убийца соотносит каждую жертву с каким-то правителем — будь то создание города, перенос столицы или расцвет градостроительства, — то следующая монета может быть связана со временем правления Мехмеда Второго Фатиха. Ведь он больше остальных дал этому городу за многие века его существования. — Я повернулся к Зейнеп. — Можем ли мы сказать в таком случае, что следующее тело оставят у мечети Фатих?

Она смотрела непонимающим взглядом.

— Вспомни-ка, куда указывали руки последней жертвы, — подсказал я.

До нее, кажется, начал доходить смысл моих слов. Но отреагировала она довольно скептически:

— Конечно, я помню: они указывали на колонну Константина. Но я не уверена, что мы выйдем на мечеть Фатих, если проведем на карте прямую линию.

Честно говоря, я и сам не был уверен — просто размышлял вслух. Али, не сильно утруждавший себя сложными теоретическими умопостроениями, подхватил мою идею быстрее меня.

— Зейнеп, а ведь инспектор верно говорит, — вмешался он. — Нужно немедленно отправить к мечети команду и выставить круглосуточное наблюдение!

Он сильно разволновался. Наверное, ему показалось, что убийцы подбросят тело новой жертвы с минуты на минуту.

— Конечно, так и сделаем, Али, — согласилась Зейнеп. — Сейчас же отправим туда патруль. Но сначала, может, поговорим с семьей второго убитого? Не исключено, они расскажут нам что-то важное.

— Зейнеп права, Али. Нужно выяснить, как убитые связаны между собой…

Я не договорил, потому что в этот момент раздался телефонный звонок. Али поднял трубку:

— Алло… Что? Да, инспектор здесь… Женщина? Хм… Хороню, подождите секунду.

Он прикрыл динамик рукой и сказал:

— Пришла Лейла Баркын. Хочет поговорить с вами.

Вот так поворот. Горделивая директриса пожаловала к нам из самого дворца Топкапы! Должно быть, дело важное.

— Хорошо, пусть ее проводят в мой кабинет.

Пока Али передавал мои слова, я спросил у Зейнеп:

— Ты сейчас занята?

— Жду результаты вскрытия.

— Хорошо, попробуй узнать еще что-нибудь о жертвах. Чем больше ты соберешь информации, тем лучше.

Потом, обратившись к Али, я попросил:

— Найди адрес Мукаддера Кынаджи. Я сейчас переговорю с Лейлой Баркын, а потом мы с тобой съездим к нему домой — посмотрим, что удастся выяснить.

Нелегкий разговор

Я открыл окно — со вчерашнего дня в кабинете стоял спертый воздух. Мне было любопытно, о чем именно хотела поговорить Лейла Баркын. Только я разместился в своем кресле, как она показалась в дверях.

— Здравствуйте, Невзат-бей. Надеюсь, не сильно вас отвлекаю.

Она была одета в темно-синий костюм с юбкой и белую блузу.

Вчера ее волосы были немного растрепаны, но сегодня она аккуратно собрала их в пучок, и теперь ничто не отвлекало взгляд от ее красивого лица. Удивительно хороша!

— Прошу вас, проходите, Лейла-ханым. — Я приподнялся в кресле и протянул ей руку. Мы обменялись дружеским рукопожатием.

— Собиралась позвонить, но, оказывается, не записала ваш номер, — сказала она, немного смутившись.

Припомнила, наверное, как вчера выговаривала нам за то, что явились без предупреждения. Но это все мелочи. Самое важное — Лейла пришла ко мне, несмотря на свою занятость.

— Все в порядке, — заверил я ее, указав на стоявшее перед столом кресло. — Я никуда не спешу, присаживайтесь.

— Благодарю.

— Выпьете что-нибудь?

Ее взгляд скользнул по бутылке воды у меня на столе.

— Стакан воды, если можно. Не отниму у вас много времени. Мне и самой пришлось бросить все дела. Через две недели к нам в музей приедет премьер-министр Швеции, так что мы готовимся.

Я достал из шкафчика стакан и, наливая воду, спросил:

— Если вы здесь, несмотря на такой график, полагаю, вам есть что сказать?

— Совершенно верно, — согласилась она, беря стакан и делая глоток. — На самом деле я хотела обсудить с вами два вопроса.

— Я вас слушаю.

Она поставила стакан на стол.

— Первый касается Намыка.

Она снова остановила свой взгляд на мне. Ее глаза были не чисто карими, а с зеленоватым оттенком. Но не с ярко-зеленым, как у Евгении, а с каким-то немного более мутным.

— Уверена, вы уже прочли его дело, — в голосе Лейлы я уловил тревогу. — Думаю, в полиции на него собран увесистый том. Во время военного режима Намык сидел в тюрьме.

— Я в курсе. Он ранил двух полицейских, и один из них лишь чудом уцелел.

— Но ведь и полицейские тоже в него стреляли, — воскликнула она, но затем взяла себя в руки и продолжила уже более спокойным тоном: — Намык в этой перестрелке тоже чуть не погиб. До сих пор носит пулю в позвоночнике. Он знает кучу отличных хирургов, но ни один из них не рискнул достать ее. Теперь ему грозит паралич.

Перед моим мысленным взором предстало лицо Намыка, его насмешливый и уверенный взгляд. Потом из тумана памяти проступил давнишний случай, который не утратил своей яркости даже спустя много лет. Погиб паренек; его застывший взгляд как будто вопрошал: «Зачем вы сделали со мной такое?»

Все произошло перед фабрикой в районе Байрампаша. Ту фабрику мне никогда теперь не забыть. Паренек прятался за железными воротами — его поймали за расклейкой плакатов. Он был членом какой-то организации. Мы расследовали убийства, и такие дела нас не касались. Но в стране было военное положение, и правительство задействовало всех полицейских — даже сотрудников дорожной службы — для работы с политическими преступниками. Для военных огромный город превратился в поле для охоты, а мы — в их гончих псов. Если где-то что-то случалось, все находившиеся поблизости должны были срочно ехать туда. И теперь наша работа, помимо прочего, заключалась в отлавливании молодых людей, объявленных террористами. Были ли они и правда террористами? Очень сомневаюсь. В то время на любого выступавшего против власти вешали ярлык террориста или предателя родины, а нашей задачей было таких людей поймать, добиться от них признания и засадить за решетку. Были, конечно, и честные полицейские, которым все это не нравилось. Но большинство охотно помогали военным. Так вот, тот парень прятался за железными воротами завода. Через громкоговоритель мы приказали ему выйти. Сначала он колебался, но в итоге не выдержал. Приоткрыв ворота, вышел нам навстречу. Пистолет в руке, но дуло опущено вниз. Я даже не успел крикнуть, чтобы он бросил оружие, как вдруг стоявший рядом со мной полицейский без единого предупреждения открыл огонь. Парень запаниковал и выстрелил в ответ. Первая же выпущенная им пуля попала в цель. Остальные полицейские тут же спустили курки. Тело паренька ходуном ходило под градом пуль, как листок, дрожавший от порыва ветра. Думаю, он умер в ту же секунду. Рухнул на землю, словно пустой мешок. Я подошел к нему: на его широком лбу и в распахнутых васильково-синих глазах отпечаталась не глубокая печаль из-за внезапно прерванной жизни, а удивление юного мальчишки, спрашивавшего, зачем мы это сделали с ним. Я нашел его паспорт: Ишык Сарыджан. Посмотрел на дату рождения — всего шестнадцать.

— Вы знаете, какие тогда были ужасные времена, — сказала Лейла, оторвав меня от давнего кошмара. — Кто в кого стрелял — не разобраться. Темные времена. Намык тогда был совсем молод, ничего еще не понимал. Ввязался во все это по глупости. Потом очень об этом сожалел.

Тот паренек наверняка бы тоже раскаялся, если б не погиб. Мысли начали одолевать меня, и я решил покончить с ними: заставил умолкнуть свой внутренний голос и дал волю «полицейскому»:

— Он пожалел уже после ареста?

— Нет-нет, — она покачала головой, — еще когда состоял в организации. Хотел бросить, но его разыскивали, а пойти ему было некуда. В отчаянии он прятался в одном из домов, принадлежавших организации. Тогда-то полиция и устроила облаву. Да вы сами все поймете, если почитаете показания стрелявшего в Намыка полицейского. Намык ранил его в ногу… Мог убить, а потом убежать. Но полицейский начал умолять его, говорил, что у него семья, двое детей, молил о пощаде. Намык не смог выстрелить. Он развернулся и попытался бежать, но этот же полицейский дважды выстрелил ему в спину и ранил.

Это вполне могло быть правдой. Я слышал массу похожих историй. Но сейчас Намык стал подозреваемым. Не время было проявлять сочувствие. Поэтому я холодно спросил:

— А что, по-вашему, должен был сделать полицейский? Дать сбежать преступнику, ранившему его самого и напарника?

Этот вопрос я задал скорее себе самому.

— Вы правы, — ответила Лейла. Сама того не осознавая, она помогала мне разрешить сомнения. — Спору нет, это была вина Намыка.

Внутренний голос говорил мне, что я не был слишком уверен в этом, но слово снова взял Невзат-полицейский.

— Кто воюет мечом, от меча и погибнет, — вспомнилось мне вдруг крылатое выражение.

— Мне тоже нравится эта фраза. Но… Я хочу сказать… Намык не такой уж и плохой человек. Он…

— Не способен на убийство, — закончил я за нее. — И поэтому не смог бы убить Недждета. Вы это хотите сказать?

— Именно, — ответила она с облегчением. — Намык очень миролюбивый, ненавидит насилие. Если бы вы его знали получше, поняли бы, о чем я говорю.

— Сомневаюсь, что Намык-бей захочет познакомиться со мной поближе. Вчера он встретил нас не слишком тепло.

— Предрассудки, — пробормотала она с грустью в голосе, — предрассудки со всех сторон. Вы уж меня простите, но они есть и у Намыка, и у вас тоже.

— У меня?

— Я не имею в виду лично вас, сейчас я говорю про полицейских в целом. Каждый раз, когда мы пытаемся устроить какую-то акцию, они не разрешают.

Я догадался, что она говорит про Ассоциацию защиты Стамбула, но решил уточнить:

— Под «мы» вы подразумеваете…

— Нашу ассоциацию по охране города. Мы хотим помешать уничтожению исторического и культурного наследия Стамбула, боремся за чистоту земли, воды и воздуха. Но почему-то каждый раз у нас на пути возникает полиция.

Я не хотел затягивать разговор. Облокотившись на стол, нагнулся к Лейле. Она отпрянула, решив, что я собираюсь резко ответить на ее слова.

— К сожалению, вы правы, Лейла-ханым. У нас в стране очень много людей с предрассудками. Очень жаль, что среди них есть и мои коллеги. Скажу вам все как есть. Мы не собираемся обвинять в убийстве Намыка только из-за его политического прошлого или из-за этой истории с полицейскими. У нас все-таки отдел расследования убийств, а не политических преступлений. Но, знаете, далеко не каждый способен убить человека. Большинство даже выстрелить в человека не могут. А вот Намык-бей смог. И не в кого-то, а сразу в двух полицейских. Поэтому, как ни прискорбно, если появятся хоть какие-то доказательства, Намык-бей официально войдет в число подозреваемых.

В прекрасных глазах мелькнула тень печали. Я решил немного успокоить ее и Намыка, которому она несомненно слово в слово перескажет весь этот разговор, и немного слукавил:

— Не переживайте, пока что об этом и речи нет. Надеюсь, мы скоро обнаружим убийцу. И Намык-бей забудет об этой не совсем приятной истории.

— Благодарю за откровенность, — сказала она. — Вы и правда не такой, как другие.

Сейчас я был не в настроении выслушивать дифирамбы.

— Какой второй вопрос? Вы сказали, что хотите обсудить два вопроса.

— Ах да, — Лейла снова собралась с духом и, справившись с волнением, продолжила: — Не знаю, насколько это может быть важно, но Недждет вел кое-какие дела с одним приятелем. Очень богатый человек.

Заметив мой неподдельный интерес, она уточнила:

— Его зовут Адем. Адем Йездан.

Никогда раньше о таком не слышал и спросил, не скрывая любопытства:

— Кто это? И как он был связан с Недждетом?

— Сам он говорит, что занимается туризмом. Но, по-моему, там не все чисто. И Недждет помогал ему в каких-то грязных делишках.

Вчера Лейла нам ничего не рассказала, но как только появилась угроза для ее бойфренда, язык у нее тут же развязался. Наверняка это еще не все.

— Как именно помогал?

— У Адема Йездана есть кое-какие планы. Они связаны с исторической частью города, конкретнее — с районом Султанахмет. Планы на самом деле грандиозные: начиная от сети бутик-отелей вплоть до целого бизнес-квартала. Но получить разрешение на строительство в этой зоне почти невозможно. Поэтому ему нужен был человек, отлично знающий район и законы. Так сказать, изучивший вопрос изнутри. И это был Недждет.

— Он взялся за это из-за денег?

Кажется, Лейлу уже нисколько не заботила репутация бывшего мужа, пусть и покойного. Она говорила все более решительно:

— Конечно, чего еще ради? Я не представляла, что Недждет может опуститься до такого. Но в тот вечер, когда мы разругались, я поняла: Недждет поистине ужасный человек. Он спросил меня, неужели я и дальше намерена тратить свою жизнь на музей за грошовую зарплату. Я промолчала. «Одумайся, Лейла, — сказал он. — Все эти ассоциации по защите Стамбула — зачем тебе это? Пусть этим занимается твой дружок-социалист, раз уж ему так неймется. Но ты-то разумная женщина. И не хуже меня все понимаешь. Вспомни наши раскопки в Анатолии. Как над нами все вокруг насмехались. Как в погоне за сокровищами хапуги буквально уничтожили все, на что мы потратили столько лет. А десять лет назад, когда мы работали в деревне около Кайсери — тогда шейх[10] какого-то там ордена вынес фетву![11] И мы чудом выбрались оттуда живыми! Нет, Лейла, тут все понятно. В нашей стране никому и дела нет до истории. Прошлое, культура — для большинства это пустой звук. Выйди на улицу и спроси, например, про историю. Знаешь, что тебе ответят? Не знаешь? Я скажу тебе. «Э-э-э, ну-у-у, когда-то наши предки жили на Алтае…» И ладно, если это хотя бы вспомнят. Про мужество скажут, про мечи, коней, может, про флаг. И все. Потому что ничего они не знают ни о предках, ни об истории, ни о культуре. Вот спроси их про культуру — они сразу в ступор впадут. Бог с ней, с культурой, ты про религию спроси, про ислам. И десяти слов не ответят. «Хвала Аллаху, мы мусульмане; Мухаммед — наш Пророк; Коран — Священная книга». Вот и все, что им известно. Кто из них сможет как положено прочесть хотя бы первую суру «Аль-Фатиха»? Но если хоть кто-то осмелится что-то нелестное сказать об их религии — они мокрого места не оставят!» Я прекрасно знала, к чему Недждет клонит, но все же спросила: «Ладно, и что ты предлагаешь?» Он сразу воодушевился — подумал, наверное, что ему удалось меня заинтриговать, — и наконец сказал то, к чему вел с самого начала: «Мы должны взять судьбу в свои руки. Может ли в стране, где не осознают ценность жизни, цениться история? Чтобы изменить такое отношение, нужны не годы — столетия! И то лишь под влиянием Европы и ЮНЕСКО. Бросай ты этот свой музей! Адем-бей сейчас ищет сотрудников. Давай с нами!» Я с жалостью смотрела на него. «Что с тобой стало, Недждет? Как ты мог так измениться?» После моего вопроса он немного сник. «Дорогая, ты не понимаешь, — он пытался сохранять спокойствие. — Этот хмырь Намык морочит тебе голову. Его идеи безнадежно устарели. Все это давно в прошлом. Мир больше не потакает подобным глупостям. Теперь каждый должен думать о себе, быть самим собой. Хочешь знать, в чем нуждается эта страна? В личности — уверенной в себе, в своих силах, не загоняющей себя в рамки идеологии, религии, морали или закона. Если мы станем вот такими сильными, успешными личностями, то и страна станет сильнее и успешнее…» Представляете, он свою безнравственность еще и философией прикрывал. Я больше не могла это слушать. «Понимаю, о чем ты говоришь, но я считаю иначе», — сказала я в надежде закрыть тему. Но Недждет и не думал отступать. «И что же ты решила?» — спросил он. Я ответила прямо: «Я не собираюсь становиться такой личностью. Предпочту быть слабым человечком, прислушивающимся к голосу совести, чем стать этим твоим сверхчеловеком, свободным от любых рамок. И уж, конечно, те гроши, что я получаю в музее, для меня намного ценнее той кучи денег, которой меня одарит твой дорогой Адем-бей». Видя мою решимость, он не стал спорить и сказал: «Ладно, об этом мы потом поговорим». После этого он подозвал официанта. А потом… вы и так знаете, мы поругались.

Лейла замолчала. Я посмотрел на нее с недоверием.

— Почему вы вчера об этом не рассказали?

Она выдержала мой взгляд.

— Наверное, постеснялась. Или растерялась. Называйте это как хотите, но злого умысла у меня не было.

Нельзя было портить отношения с этой женщиной. Вовсе не потому, что я внутренне вычеркнул ее и Намыка из списка подозреваемых. Напротив, именно потому, что они по-прежнему занимали в нем первые строчки.

— Я не собирался обвинять вас ни в чем подобном, — ответил я с улыбкой. — Мы очень признательны за вашу помощь.

Она расслабилась и откинулась на спинку кресла. Отлично, самое время.

— Что вы думаете о втором убийстве?

Она посмотрела на меня с недоумением.

— Разве вы не в курсе? Вчера ночью обнаружено еще одно тело.

Она слегка вздрогнула и с удивлением распахнула глаза.

— Еще одно тело?

Выглядела она действительно потрясенной, но я не мог знать наверняка, притворяется она или нет.

— Именно так, — подтвердил я легким кивком. — Некий Мукаддер Кынаджи, градостроитель.

— Мукаддер?

— Вы знали его?

Она пыталась собраться с мыслями.

— Как-то раз мы вместе работали в экспертной группе. Он был сотрудником мэрии. Но за что его могли убить?..

Вдруг она встрепенулась, словно вспомнила что-то важное:

— А где убийцы оставили тело?

— На площади Чемберлиташ.

— Где именно?

Интересно, она действительно могла что-то знать или это была очередная игра? Я ответил вопросом на вопрос:

— А вы как думаете?

— Возле колонны Константина? — ни секунды не раздумывая, предположила она.

— Да, у основания колонны.

— У убитого снова нашли монету, — уверенно добавила она.

Тут было одно из двух: либо Лейла и правда невиновна, либо чертовски умна.

— Вы удивительно догадливы, — произнес я. — В руке жертвы действительно обнаружили золотую монету. Времен Константина.

Она смотрела сквозь меня невидящим взглядом и бормотала, размышляя вслух:

— В прошлый раз — Визас, теперь — Константин. Тогда — Византий, сейчас — Константинополь…

Оторвавшись от своих размышлений, она вернулась в реальность:

— Вероятно, убийца хочет этим что-то сказать.

Как легко она ухватила то, над чем нам пришлось ломать голову. Или она как-то замешана в этих убийствах, или ей помогали ее знания. В любом случае такой союзник нам не помешает.

— Вы правы, — ответил я, наливая себе немного воды. — Убийца или убийцы определенно хотят этим что-то сказать. Но вот что именно — мы пока не понимаем. Может, вы могли бы нам как-то помочь?

Она не стала отказываться и напоминать о том, что она вообще-то ученый, а не полицейский. Вместо этого перевела на меня горящий взгляд и спросила:

— Могу я взглянуть на монету?

Я мог бы показать ей монету прямо сейчас, но мне нужен был повод, чтобы она пришла в участок еще раз. Или же чтобы мы пришли к ней сами.

— К сожалению, этим вопросом занимается инспектор Зейнеп Аксой, и сейчас ее нет на месте. Как только она вернется, я отправлю ее к вам. Хотя, знаете, будет даже лучше, если вы сами зайдете к нам еще раз. После работы, поздно вечером или пораньше с утра — когда вам будет удобно, — сказал я и тут же спросил с улыбкой: — Ну как, поможете нам в расследовании?

После недолгого раздумья она сказала то, что я уже давно ожидал от нее услышать:

— Но я ведь на государственной службе…

Ее глаза просили о том, чтобы я не обращал внимания на ее нерешительность и попробовал уговорить ее.

— Так ведь и мы тоже, Лейла-ханым, — поспешил я ей на выручку. И для пущей убедительности рассказал, как все можно устроить: — О формальностях не беспокойтесь. Я поговорю с прокурором, все будет в полном порядке.

— Допустим. А это не опасно?..

Нет, опасность ее нисколько не волновала. Я понятия не имел почему, но у нее было жгучее желание помочь нам.

— Да что вы, конечно, нет! От вас потребуется всего лишь поделиться своими профессиональными знаниями. Будете нашим консультантом. Расскажете, например, кто такой Константин, в честь чего была установлена колонна, и всякое такое.

— Ну, в этом я вам с легкостью помогу.

— А большего нам и не надо.

— Тогда договорились, Невзат-бей, — она не спеша поднялась. — Мне пора. Боюсь, сегодня не получится прийти еще раз.

Она достала из сумочки визитную карточку и протянула мне.

— Если хотите, можем встретиться после работы. Позвоните мне. — На губах у нее заиграла странная улыбка, а в глазах вспыхнул и тут же погас загадочный огонек. — Если честно, мне не терпится взглянуть на эту монету времен Константина.

Чаршамба

Как только Лейла скрылась за дверью, я с помощью бумажного платочка взял стакан, из которого она пила воду, и положил в пакет для улик. Намык Караман был судим, и в его деле имелось достаточно сведений, а вот было ли в нашем архиве что-нибудь на Лейлу Баркын? Вряд ли. Поэтому нам понадобятся отпечатки ее пальцев — нужно сравнить их со следами в доме убитого.

Со стаканом в руке я направился в кабинет Зейнеп. Она обрадовалась моей предусмотрительности. Как я и предполагал, Лейла никогда не попадала в поле зрения полиции, и у нас не было ее отпечатков.

Прежде чем уйти, я дал Зейнеп еще одно задание.

— Меня интересует некий Адем Иездан. Кажется, он из сферы туризма. Выясни про него все, что сможешь. Посмотрим, что за птица такая. Лейла-ханым сказала, что Недждет Денизэль работал на него.

Зейнеп осталась проверять информацию, а мы с Али отправились в район Чаршамба, чтобы побеседовать с семьей второго убитого.

После акведука Валента наша машина свернула на главную улицу района Фатих, по обеим сторонам которой расположились многочисленные магазины. У меня живот урчал от голода, и я, не в силах больше терпеть, спросил у своего напарника:

— Али, ты успел перекусить? Я с самого утра держусь на одной булочке.

— Аналогично, — улыбнулся он в ответ. — Здесь на углу есть кафе, если хотите — давайте остановимся.

— Нет, рассиживаться нам некогда. Лучше взять что-то с собой, сэндвич, например.

— Хорошо, знаю отличное местечко чуть подальше.

Пять минут спустя мы снова были в машине и медленно двигались в пробке в сторону района Эдирнекапы: я с аппетитом жевал сэндвич с сыром, а мой напарник уплетал знаменитый турецкий мокрый гамбургер и одновременно крутил руль.

— Эти бургеры из халяльного мяса, — сказал вдруг Али. — Так было написано на входе в кафе. — Он с любопытством взглянул на меня и спросил: — Что значит «халяльное»? То есть животное было забито с соблюдением норм ислама? Или просто имеется в виду, что мясо этого животного разрешается есть?

— Нашел у кого спросить! — ответил я, сделав глоток айрана. — Я вообще в этом не разбираюсь — вырос в не слишком религиозной семье. Отец и в мечеть-то ходил только по праздникам.

— И у меня то же самое.

В этот момент он увидел справа белые каменные стены.

— Это ведь мечеть Фатих?

— Она самая. Ты ни разу здесь не был?

— He-а. Вы ведь знаете, я в подобных местах появляюсь, только если там убийство какое произошло, а еще лучше — сразу два, — ухмыльнулся он и откусил от гамбургера огромный кусок.

— Советую разок прийти сюда. Это не просто мечеть — здесь находится мавзолей Мехмеда Завоевателя. — Я многозначительно посмотрел на него. — Это на тот случай, если тебя заинтересует история.

Внезапно я вспомнил, что забыл уточнить один вопрос:

— Послушай, а вокруг мечети организовали дежурство?

Али, быстро проглотив кусок, ответил:

— Организовали, инспектор. Сейчас там работают три группы в штатском, по два человека в каждой. Я туда главным Экрема назначил. Раз уж мы здесь, можем заехать проверить ребят. Посмотрим, как они тут.

— Думаю, не стоит. Экрем — парень ответственный, все сделает в лучшем виде.

До поворота на улицу Явуза Селима, названную в честь султана Селима Грозного[12], мы ехали молча. Али, запивая колой, умял два мокрых гамбургера, а мне и одного сэндвича оказалось много, поэтому я допил айран и сложил остатки еды в пакет. Улица Явуза Селима была свободна, но стоило нам повернуть и въехать в Чаршамбу, как движение сразу стало активнее. На углу располагался бывший полицейский участок. Глядя на улочку, которая тянулась в сторону мечети султана Селима Грозного, я вспомнил свою покойную мать. Долгие годы она преподавала в местном лицее Дарюшшафака — одном из лучших учебных заведений Турции.

Однажды после занятий мы с мамой пошли в расположенную здесь же мечеть. Побывали в усыпальнице-тюрбе султана Селима, посмотрели на могилы наследников-шехзаде и даже увидели гробницу еще одного османского султана — Абдул-Меджида I, которая находилась здесь же, во дворе мечети. Но больше всего мне запомнился огромный головной убор кавук на изголовье гроба султана Селима Грозного, да еще вид на Стамбул, открывавшийся с площадки позади мечети. Невероятное зрелище: казалось, будто передо мной расстилается совсем другой город. Сверкающие, словно расплавленное золото, воды залива Золотой Рог спокойно, степенно извивались и соединялись с водами Босфора. Мечеть Фатих находилась немного позади, в глубине, поэтому ее не было видно; а на двух из семи легендарных холмов города возвышались, не мешая друг другу, несравненные по красоте и величию храмы — мечеть Сулеймание и собор Святой Софии.

— Это еще что такое? — воскликнул Али, вырывая меня из воспоминаний.

Он с удивлением смотрел на идущую по тротуару группу из пяти женщин — все были одеты в чадру.

— Пикет какой-то? С чего это они здесь собрались?

Видимо, он никогда раньше не бывал в Чаршамбе.

— Нет, Али, нет никакого пикета — это местные жители.

Мои слова еще больше взволновали его.

— Я слышал об этом районе, но даже не представлял, что все настолько… Кажется, будто мы не в Турции, а в Иране. Эти люди… Они… — Его взгляд задержался на мужчине с длинной, доходившей до самой груди бородой. Одет он был в темно-серый халат джубба, из-под которого виднелась белая рубашка с закругленным воротом. — Вы только посмотрите, здесь все выглядят очень странно, и женщины, и мужчины.

Али был донельзя удивлен. Поскольку мне и раньше доводилось иметь дело с людьми, впервые оказавшимися в этом районе, я был готов к подобной реакции. Решил рассказать ему немного о Чаршамбе из того, что рассказывала мне моя мама — учитель истории.

— В византийскую эпоху в этом районе было много монастырей и церквей. Даже тогда религия играла здесь важную роль. Во времена Османской империи здесь как будто сохранился тот же порядок. Всюду появились небольшие мечети, усыпальницы, духовные училища медресе и обители дервишей текке. Понятно, что в близлежащих домах селились по большей части студенты этих училищ и семьи духовных лиц. При этом — хотя их стало гораздо меньше — здесь по-прежнему живут христиане с евреями. Даже резиденция патриарха Константинопольского находится недалеко отсюда, в районе Фенер. Там можно встретить много православных священников. Есть тут и другие церкви, есть синагоги. Армяне-григорианцы, евреи, католики, мусульмане… Веками здесь мирно уживаются разные религии.

Нет, Али и не думал успокаиваться.

— А сыновья этих священников тоже одеваются как их отцы? И местные евреи расхаживают по улице в черных плащах, шапках и с завитыми локонами на висках, как в Израиле? — Распаляясь все сильнее, он показал на двух девочек, укутанных в чадру-чаршаф. — Только посмотрите на них, инспектор. Они же совсем крохи. Что им известно о грехе и о чаршафе? Тут к гадалке не ходи — ясно, что их родители заставляют носить все это.

Я не знал, что ответить. Он был прав. Но в конце концов эти девочки родились в таких семьях с такими родителями. Их не заберешь из родного гнезда только потому, что они носят чаршаф. Имеет ли кто-то право указывать родителям, во что одевать своих детей? В то же время встает вопрос: проявят ли эти люди, чтущие правила своей религии, снисхождение к иноверцам? Отнесутся ли с уважением к христианину, еврею или неверующему? Вряд ли. Думаю, в этом и кроется причина беспокойства Али. Хуже всего то, что наша страна не раз становилась свидетелем ужасных событий, разворачивавшихся на религиозной почве. Сколько смертей и бессмысленных зверств следовало за этим… Как бы там ни было, презрением, изоляцией или принуждением эту проблему не решить. Да, я понимал, что беспокоит Али. Но в душе я искренне верил, что каждому человеку дано право исповедовать свою веру и даже неверие — безо всяких ограничений, давления или принуждения. В то же время он не должен питать вражду к тем, кто не разделяет его убеждений. У всех у нас разная вера; мы отличаемся по половой и расовой принадлежности, и нельзя делить людей по этому признаку — религия не может быть общим знаменателем. Единственное, что объединяет всех нас, — принадлежность к людскому сообществу. Независимо от веры, национальности, пола и мировоззрения, все мы люди. Есть у нас еще один объединяющий фактор — Стамбул. Город, в котором мы живем. Мечети, алевитские джемэви[13], церкви, синагоги — все они здесь. Вот две наши точки соприкосновения — человеческая сущность и Стамбул.

Я мог бы, наверное, и дальше вести свой внутренний монолог, но вдруг заволновался, не пропустили ли мы нужный дом.

— Али, где дом убитого?

Он с трудом оторвался от созерцания местных жителей — видимо, они казались ему пришельцами с другой планеты.

— Мы почти на месте, инспектор. — Он пытался припомнить ориентиры. — На первом этаже должна быть мясная лавка «Халис Касап». — Слегка вытянувшись вперед, он посмотрел в конец улицы. — Думаю, где-то там.

Как раз в этот момент мы проезжали мимо продуктового магазинчика, названного в честь одной из основных догм ислама. Али опять завелся:

— Вы только посмотрите на вывеску! «Таухид Маркет»!

Я не подозревал, что у Али такие стереотипы в отношении религиозных людей.

— Ты не очень-то жалуешь мусульман.

— Дело вообще не в мусульманах, инспектор, — возразил он. — Хвала Всевышнему, я сам мусульманин.

Не зная, что сказать, он снова перевел взгляд на дорогу. Но внутри у него все кипело, он не мог молчать:

— Эти люди приносят исламу дурную славу. Отбивают любовь к религии, к вере.

— Кто, позволь поинтересоваться, отбивает эту любовь? Ты в нашем участке таких встречал?

— В участке такие тоже есть, инспектор, вы и сами знаете. Но я с такими ретроградами сталкивался и раньше.

Он ненадолго умолк и смотрел на дорогу. Мыслями он был не здесь, а где-то очень далеко.

— Когда я был мальчишкой, у нас в приюте в Йозгате был директор по имени Шерафеттин Сойгезер. Фамилия красивая, да только сам — подонок… — голос его задрожал. — Он любил рассказывать, что он тоже якобы был сиротинушкой и рос в приюте. И всегда приговаривал: «Я посвятил свою жизнь Аллаху — этим и спасся». А я вам вот как скажу: не богу он себя посвятил, а дьяволу. Не может быть, чтобы Аллах позволял тем, кто в него верует, быть настолько безжалостными. Этот подлец, кажется, ничего не знал ни про жалость, ни про милосердие. Держал нас в ежовых рукавицах и проходу не давал со своим исламом. Пригласил учителя и тайно ввел в школе урок изучения Корана. А мы ведь совсем маленькие были, по-турецки едва читали, какой уж там арабский! Но разве ему это важно? Не понял — плачь не плачь, будешь наказан. Мы хотели играть — для него это было свидетельством неверия. Даже телевизор этот помешанный запрещал смотреть. А как раз в то время показывали известный мультик, «Викинги» назывался. На улице ребята только про него и говорили. В теплых домах, усевшись у ног родителей, они смотрели этот мультик, а потом взахлеб рассказывали о приключениях викинга Вики. Вот и нам, приютским, стало интересно, что же это такое. Ребята постарше пошли к директору, попросили разрешения посмотреть «Викингов». Тот в ответ лишь прикрикнул: «А ну марш в комнаты!» Я его не послушался. До того меня разбирало любопытство, что однажды вечером улучил момент, когда в гостиной никого не было, включил телевизор и уселся перед экраном. Я ведь был всего лишь ребенком, инспектор. И до того меня увлекли приключения этого Вики, что я позабыл и о жестоком директоре, и о своей сиротской доле. Время для меня исчезло — я с головой погрузился в волшебный мир на экране. Но безжалостная реальность напомнила о себе мощной оплеухой по левой щеке. Перед глазами поплыли разноцветные круги. Не успел я опомниться, как получил еще один удар — справа. Я потерял сознание, что с меня взять — совсем мальчонка. Очнулся в подвале, из левого уха сочилось что-то теплое, посмотрел — кровь. Щеки горят огнем. Но боль — ерунда, когда я поднял голову и через решетку в окне увидел кладбище, вот тогда чуть не умер от страха. При виде надгробий я вспомнил бесчисленные истории про привидения, и волосы у меня встали дыбом. В панике я бросился к двери и, барабаня, кричал: «Откройте, выпустите меня!» Но тщетно. Я умолял: «Клянусь, ей-богу, больше никогда не посмотрю на телевизор, даже близко не подойду». Я надеялся, что от этих слов директор смилуется. Но нет, этот мерзавец сам не пришел и не послал никого из старших ребят. Я обессилел, рухнул на пол и беззвучно заплакал. Но слезами делу не поможешь. Повернувшись спиной к окну — и к надгробиям, — я свернулся калачиком на мешке из-под картошки. Мне хотелось поскорее уснуть, ведь во сне мне не было бы так страшно. Но куда там — я подскакивал от малейшего шороха. Где-то кошка мяукнет, а мне кажется, это привидения летят. Где-то собака гавкнет — а мне злые духи чудятся. От всего бросало в дрожь. Много часов я лежал неподвижно. Немного забылся сном, а когда проснулся, почувствовал, что между ног сыро. Оказалось, описался. Уже и рассвело, но до меня по-прежнему никому не было дела. Поэтому я даже не придал значения этой маленькой аварии. А вот директор придал: за эту оплошность он наказал меня палкой. А после всего еще и наставлял меня: мол, это для моего же блага — в воспитательных целях. Честное слово, инспектор, будь я тогда постарше, убил бы подонка. Но мне ничего не оставалось, как плакать и молча слушать. С тех самых пор ненавижу, презираю таких людей.

Родители бросили Али совсем маленьким. Он не знал, ни как их зовут, ни как они выглядят. Вырос в приюте. Раньше он никогда не рассказывал о своем детстве. Первый раз поделился. Кто знает, о чем он еще молчит. Пока он рассказывал, у меня щемило сердце, а на глаза навернулись слезы. Что я мог сейчас сказать ему? Разве можно залечить эту рану? Если он заметит, что я его жалею, будет еще хуже.

— Но есть ведь и добрые мусульмане, — мягко сказал я. — Вот, например, Баки-амджа, имам из мечети Тахта Минаре у нас в Балате. Да упокоит его душу Всевышний, замечательный был человек. Про него всегда говорили, что он истинно следует заповедям Мевляны:[14] терпимости и любви у него с лихвой хватало на всех. Бывало, отец с друзьями сидит выпивает в трактире «Агора», так Баки-амджа не видел ничего постыдного в том, чтобы подсесть к ним да посмеяться от души. Сам он ни капли в рот не брал, но этим людям, которые, может, и за всю жизнь в мечети ни разу не появлялись, он и слова дурного не сказал. Лишь изредка, словно в шутку, говорил: «За ум вам пора браться, ребята. Не будет вам от этой выпивки пользы ни в этом, ни в ином мире». Ко всем в нашем квартале — и к религиозным, и к неверующим — относился одинаково хорошо, по-дружески.

— Знаю, мне тоже встречались такие люди. Не будь их, я — не приведи Всевышний — совсем бы в безверие ударился… Но стоит мне увидеть мерзавцев, подобных Шерафеттину, — безбожников, прикрывающихся маской мусульман, — и я просто срываюсь с катушек.

Злости в его голосе поубавилось, плохие воспоминания понемногу теряли над ним свою власть. Я принялся смотреть по сторонам, разыскивая дом убитого. Ага, вот и та самая лавка. В четырехэтажном доме с зеленой плиткой на фасаде.

— Нам сюда?

— Видимо, да. Вон табличка висит: «Апартаменты Кынаджи».

— Смотри, перед лавкой есть место, давай туда припаркуемся.

Не тут-то было: удобное местечко успел занять привезший мясо белый фургон. Из кабины выбрался молодой человек с бородой, в чалме и белом, заляпанном кровью фартуке. «Ой-ой, как бы Али не закатил скандал», — слегка напрягся я. Но мне даже не пришлось ничего ему говорить: он проехал метров пятнадцать вперед и остановился перед аптекой «Герчек». Отчаяние на его лице испарилось, стоило ему увидеть за прилавком девушку со свободно ниспадающими на плечи темными локонами. Она, то и дело посмеиваясь, разговаривала со стоявшим за кассой молодым человеком.

— Значит, тут и нормальные люди есть, — пробормотал он, заглушая мотор. — А то мне, инспектор, показалось, будто я в какую-то другую страну попал.

— Нет, Али, никакая это не другая страна — та же Турция. И все те люди, как, впрочем, и эта девушка с парнем, — наш народ.

Снова в его глазах появились сомнение и тревога. Он пытался с ними бороться, но тщетно. Покачав головой, Али сказал:

— Не знаю, инспектор… Они, конечно, наши сограждане, но…

Тут он заметил двух мальчишек лет восьми, игравших у дороги, и снова разошелся:

— Только посмотрите на мальчишку, ему еще и десяти нет, а он уже в зеленой чалме и шароварах. Это называется истинный ислам?

— Для тебя, может, и нет, а для семьи этого ребенка — да.

Ничего не ответив, Али с кислой миной вылез из машины, и мы направились к дому убитого. Снова в глаза бросилась табличка, выложенная изумрудной мозаикой на белой облицовке фасада: «Апартаменты Кынаджи».

— Должно быть, убитому принадлежало все здание, — предположил я. — У Недждета с деньгами тоже ведь полный порядок был. Как думаешь, убийца выбирает тех, кто посостоятельнее?

Али не отрываясь смотрел на надпись, выполненную арабской вязью на двери.

— Не знаю, инспектор, но, кажется, этот Мукаддер тоже был из этих, религиозных…

Я начал вспоминать, во что вчера вечером был одет убитый. Уже собирался возразить Али, что он ошибается, но промолчал, потому что это не имело никакого отношения к нашему делу.

Как только я нажал на кнопку звонка, Дверь тут же распахнулась. Видимо, уже начали собираться родственники убитого — нас впустили без единого вопроса. Не успели мы войти, как наверху отворилась еще одна дверь. Кто-то зажег свет. На верхний этаж вела крутая лестница, ширина ступенек отличалась, и я догадался, что здание возводили лазы[15], а они известные пройдохи. В этот момент на площадке показался молодой человек. Пока мы поднимались по этим разнокалиберным ступенькам, он, свесившись вниз, пытался нас рассмотреть. Его взгляд не отличался приветливостью, и Али это не понравилось.

— Мы расследуем дело об убийстве, — выпалил он в лоб.

Молодой человек пригладил жидкую бороденку. В его больших угольно-черных глазах мелькнуло напряжение. Он, очевидно, был не рад нам.

— Так вы из полиции? — он задал вопрос с той же неприязнью в голосе, что читалась и на его лице.

— Да, а вы кто? — поинтересовался я.

Вместо ответа парень махнул рукой куда-то за спину и сказал:

— Подождите немного, я позову Эфсун — дочь покойного.

Али схватил его за руку:

— Стоять. Инспектор задал тебе вопрос, будь добр, сначала ответь. Кто ты такой?

Молодой человек держался на удивление спокойно. Высвободив руку, он ответил без тени страха или паники:

— Омер.

Его самообладание начало действовать Али на нервы.

— Много вас, Омеров-то. А фамилии у тебя, дружок, нет, что ли?

— Так вы не спрашивали… Омер Экинли.

Али пристально смерил парня взглядом от макушки до пят, как будто тот был ни больше ни меньше боевиком «Аль-Каиды» и проходил по делу о терроризме.

— Кем ты приходишься убитому?

Омер недоумевал:

— Кем прихожусь?

— Да, кто ты Мукаддеру Кынаджи?

— Наверное, зять: его дочь — моя невеста, — проворчал он недовольно.

— Эфсун-ханым? Она ведь у Мукаддера старшая? — спросил я, пытаясь разрядить обстановку.

Напряжение на лице парня никуда не исчезло.

— Старшая. У него еще сын есть, Мюджахит.

— А почему ты предлагаешь нам поговорить с Эфсун-ханым? — снова встрял Али. — Разве у убитого нет жены?

Омера задели его слова.

— Мелек-тейзе парализована, не может разговаривать. А Мюджахит слишком мал, чтобы отвечать на ваши вопросы. — Он обреченно развел руками. — Но если хотите, могу его позвать.

Мы сразу же не понравились Омеру, и несмотря на это, он старался помочь. Но Али даже не думал этого замечать — его раздражало все с той самой минуты, как мы заехали в этот район.

— Спасибо, Омер-бей, — сказал я, предоставляя напарнику время взять себя в руки. — Если потребуется, мы и с ним побеседуем. Но сначала нам нужна Эфсун-ханым. Разговор может затянуться, и не хотелось бы начинать его здесь — место не слишком подходящее.

— Прошу прощения, — вежливо отреагировал Омер, жестом приглашая нас пройти.

Но провожать нас не стал — вернулся к той же двери, из которой до этого появился. Помедли он еще немного — и Али, только и ждавший, как бы поддеть парня, снова вцепился бы ему в руку. Хорошо еще, что Омер повернулся и сказал:

— Проходите к двери, я вам с обратной стороны открою.

На все воля Всевышнего

Когда мы подошли к двери, на которую указал Омер, вдруг везде погас свет. Нас окружила темнота: непроглядная, беспросветная, наполненная похожими на молитвенный шепот бормотаниями, вздохами и каким-то гулом. Али начал ощупывать стену в поисках выключателя, но в этот момент дверь открылась. Тьма рассеялась, однако странные звуки стали слышны еще громче. Рядом с Омером стояла высокая девушка в коричневом тюрбане. Одета она была в замшевый жакет цвета корицы, бежевую блузку с воротником-стойкой и коричневую юбку, доходившую до щиколоток и делавшую ее зрительно выше. Своими темно-голубыми глазами она сначала посмотрела на Али, потом — на меня.

— Вы хотели со мной поговорить? — спросила девушка, делая шаг вперед. — Чем могу вам помочь?

— Примите наши соболезнования, — я старался говорить как можно вежливее. — Вы Эфсун-ханым, верно?

— Верно, Эфсун Кынаджи, — она слегка качнула головой.

— Старший инспектор Невзат Акман. — Она не раздумывая пожала протянутую руку. Я поспешил представить своего напарника, который в напряжении замер рядом со мной: — А это инспектор Али Гюрмен.

— Пройдемте, там нам будет удобнее говорить, — пригласила она.

Али, как и меня, ошеломил ее уверенный тон. Пытаясь разобраться что к чему, мы оба, не говоря ни слова, проследовали за хозяевами.

Оказавшись в узком коридоре, мы, казалось, шли на гул, который стал намного громче. Теперь различались отдельные слова из Корана. Были слышны только молитвы: ни плача, ни причитаний заходящихся от рыданий людей не было. Видимо, семья Мукаддера Кынаджи стойко приняла новость о его неожиданной кончине.

Эфсун и Омер привели нас в просторную комнату. У стен — деревянные полки, под завязку забитые книгами. В свободном пространстве между ними — оформленные рамками и позолотой надписи арабской вязью. Наверное, аяты[16] из Корана или хадисы[17]. В комнате витал особый аромат, от чего воздух казался тяжелым. Возможно, запах бумаги, переплетов и чернил… или особый запах этого дома, а может, шлейф от духов стоявшей рядом со мной девушки.

Я пробежал взглядом по книгам. Мое внимание привлекли комментарии к Корану в кожаных переплетах и произведения известных исламских богословов Ибн Араби[18] и аль-Газали[19]. Еще на полках я заметил романы Достоевского, Гюго и Диккенса. Но больше всего меня поразили полки на левой стене: это были книги о Стамбуле. Незаконченная «Энциклопедия Стамбула» Решата Экрема Кочу, «Стамбул: история одного города» Догана Кубана, «Старинные монеты и Анатолия» Огуза Текина, сборник стихов «Мой милый Стамбул» Яхьи Кемаля, роман «Три Стамбула» Митхата Джемаля Кунтая, книга Халдуна Хюреля под названием «Открыв глаза, гуляю по Стамбулу…»[20]. Эти полки хранили бесчисленные сокровища: от исследований и путевых заметок до шедевров художественной литературы.

— Это все ваше?

— Да, большая часть книг моя. Собирать библиотеку начал отец, но потом он потерял к ней интерес. Последние три года он жил наверху.

На слове «отец» голос у нее дрогнул, а глаза подернулись пеленой. Но уже секунду спустя к ней вернулись прежние уверенность и самообладание.

— В этой части дома теперь живу я. Библиотека тоже досталась мне.

Эфсун указала на темно-зеленый диван у окна, и я машинально обратил внимание на ее длинные тонкие пальцы.

— Что же вы стоите? Садитесь, — предложила она.

Устроившись на диване, я спросил:

— Вы сказали, что отец жил наверху. То есть он жил отдельно от вас?

Когда она смотрела на книги, в глазах ее теплился какой-то мягкий свет, но после моего вопроса он погас.

— Отец женился во второй раз и последние три года жил наверху с Назлы-ханым.

— Брак религиозный или официальный?

Ее тонкие губы изогнулись в горькой улыбке.

— Он развелся с мамой и снова женился.

До меня потихоньку начало доходить, почему она не горюет из-за смерти отца. Но я хотел знать больше.

— Омер сказал, что ваша мама, Мелек-ханым, больна.

Ее взгляд наполнился грустью, а лицо стало печальным.

— Вся правая сторона тела парализована.

— Простите. Наверное, вам тяжело отвечать на вопросы, но я должен кое-что знать. Ваш отец женился повторно уже после того, как мать заболела?

Она ответила решительно. Такое присутствие духа свойственно человеку, который все еще не оправился от боли из-за случившегося, но уже научился ее сдерживать:

— Нет, с Назлы-ханым у него все началось, когда мама еще была здорова. Она работала в мэрии его секретарем. Мама была против, но отец ее и слушать не хотел — развелся и женился на Назлы-ханым. Через двадцать один день маму парализовало.

Возникла мучительная пауза. Гул из коридора доносился все громче.

— Когда вы в последний раз видели отца? — вопрос Али заглушил проникавший в комнату молитвенный шепот.

— Вчера утром. Я собиралась в университет, а он — в мэрию. У него была привычка рано уходить на работу.

— Вы ни о чем не разговаривали? — уточнил Али.

— Пожелали друг другу доброго утра и все.

— Он не вернулся вечером, и вы не беспокоились?

— Мы даже не знали, что он не вернулся, — ответила девушка безучастно, как будто говорила не о покойном отце, а о никому не нужном уличном коте. — И раньше бывало такое, что мы его по нескольку дней не видели. Сами понимаете, отцу до нас дела особо не было.

— Поэтому вас не расстроила его смерть?

В заполненной книгами комнате вдруг стало очень холодно, по крайней мере так показалось. Омер сверлил взглядом моего напарника, черные глаза парня пылали ненавистью.

Я подумал, что Эфсун сейчас выйдет из себя и прогонит нас. Однако на ее лице не отразились ни обида, ни злость — она спокойно опустилась в кресло по другую сторону разделявшего нас длинного столика с книгами. Девушка не отрываясь смотрела на Али, ее темноголубые глаза как будто приковывали к себе.

— Смерть предопределена нашей судьбой. Рано или поздно мы все с ней встретимся. В суре «Семейство Имрана» говорится: «Не подобает душе умирать иначе, как с дозволения Аллаха, по писанию с установленным сроком. И если кто желает награды ближней жизни, Мы даруем ему ее; а кто желает награды в последней, и воздадим Мы благодарным!»[21]. Как видите, Аллах определяет, где, как и когда наступит смерть любого человека. Мой отец, конечно же, не исключение. Очевидно, такова была воля Всевышнего.

Она как будто пыталась нас в этом убедить, но на Али ее слова не подействовали.

— Отец ваш умер не по воле Всевышнего, а по воле убийц, — ответил он резко, как будто перед ним сидела не Эфсун, а Шерафеттин, директор-мучитель из сиротского приюта в Йозгате. — С чего бы Аллаху желать смерти своим рабам?

На какое-то мгновение девушка смиренно прикрыла глаза, а потом заговорила негромко, словно обращаясь одновременно ко всем или читая молитву:

— Мудрость Аллаха несомненна. И добро, и зло исходят от него. Мы, его немощные рабы, не в силах понять, что и почему он делает. На все воля Всевышнего. Но в каждой его воле непременно сокрыт какой-то смысл. Его справедливость превыше всех и всего. Он лучше нас отличает правое от неправого. Поэтому в принятии происходящего заключается величайшая благодетель.

Что она хотела всем этим сказать? Имела ли в виду, что ее отец заслуживал смерти? Или же что мы не должны роптать на Аллаха, а вместо этого — смиренно принимать даже самые тяжелые испытания, выпадающие на нашу долю? Желая окончательно разобраться, я спросил:

— Что за человек был покойный?

Эфсун принялась поправлять воротник своего жакета, она словно тянула время в поисках верного ответа.

— У нас о мертвых не принято говорить плохо, — она спрятала свои истинные чувства за улыбкой. — К тому же он все-таки мне отец.

А эта Эфсун вовсе не глупа — своей фразой она намекнула нам, что ее отец был вовсе не ангел. Думаю, она готова была сотрудничать, но Али, попавший в плен предрассудков, не замечал очевидного.

— Тогда ты рассказывай, Омер! — посмотрел он на молодого человека. — Каким он был, твой будущий свекор?

Омер, стоявший рядом с креслом девушки, вздрогнул — его застигли врасплох. Казалось, что искорки гнева в его глазах вот-вот превратятся в яркое пламя, но ему удалось сдержаться.

— Да упокоит Аллах его душу, — проговорил он с прежним спокойствием. В голосе не было и намека на эмоции, как будто речь шла о незнакомце. — Лично мне он ничего плохого не сделал.

Только и всего — ни подробностей, ни разъяснений. Али ни за что не позволил бы ему так легко отделаться.

— А будущий свекор любил тебя? — Не дожидаясь ответа, он кивком головы указал на руку Омера. — Вижу, что у вас с Эфсун-ханым нет обручальных колец.

Оба тут же взглянули на свою правую руку. Мой напарник, довольный произведенным эффектом, нанес финальный удар:

— Или, может, покойный не очень-то рад был вашему желанию обручиться?

— Бред какой-то! Отец, напротив, очень хотел, чтобы мы поженились. — Эфсун нахмурила брови. В ее глазах заплясали язычки гнева. — И вообще, как это связано с убийством?

Настал момент истины: на сцене должен был появиться сочувствующий полицейский.

— Пожалуйста, Эфсун-ханым, не нужно волноваться. Мы не собираемся без надобности совать нос ни в ваши дела, ни в дела Омера-бея. Просто пытаемся найти убийцу вашего отца, — сказал я.

Не помогло: она по-прежнему хмурилась.

— В таком случае лучше займитесь его профессиональной деятельностью. В семье никто ему зла не желал.

Кажется, наконец мы что-то нащупали.

— О его профессиональной деятельности мы тоже поговорим, Эфсун-ханым. Но сначала мне хотелось бы узнать кое-что еще. Сколько лет второй жене вашего отца. Она молодая?

— Молодая, — ответила Эфсун, особо подчеркнув это слово. — Понимаю, к чему вы клоните, и сразу скажу: у них с отцом разница двадцать лет. Она на два года старше меня. Молодая, здоровая, красивая.

Девушка старалась говорить нарочито насмешливо, но ей не удавалось скрывать свою глубокую печаль и злость, которые, казалось, вот-вот выйдут из-под контроля.

— Она в курсе случившегося?

— Да, я позвонила ей утром.

— Позвонили? Она не с вами живет?

— На прошлой неделе она уехала на родину, в Ризе.

— И как она восприняла эту новость?

— А вы как думаете? Конечно, это был удар для бедняжки.

Эфсун искренне сочувствовала мачехе. Родного отца ей было не жаль, а ту, которая ворвалась в их жизнь и разрушила их счастье, эту женщину — и не женщину вовсе, а какую-то девчонку-ровесницу, — она жалела. Возможно, Эфсун была намного мудрее, чем я думал.

— Она приедет в Стамбул?

Эфсун кивнула:

— Да, выезжает сегодня вечером. Назлы была предана моему отцу. Не смотрите на меня с таким удивлением, Невзат-бей. Ее вины тут нет. Представьте бедную девушку, без единой родной кровинушки. И тут ее одаривает вниманием взрослый, состоявшийся мужчина. Что бы вы сделали на ее месте?

— Ваш отец действительно любил Назлы-ханым?

— Не знаю, — она пожала плечами. — Да и кто может знать? Я не уверена даже, смог бы на этот вопрос ответить сам отец. Единственное, что я знаю: как только у отца появились деньги, он стал совсем другим человеком.

Мне тут же вспомнились слова Лейлы Баркын о Недждете Денизэле: «Прежде он был настоящим археологом, выискивал следы прошлого в пыли под раскаленным солнцем, при этом и медного гроша не просил. Но тот Недждет исчез, а на его место пришел делец, который зарабатывал на всем, к чему прикасался. Раньше история была смыслом его жизни, теперь же превратилась в средство добычи денег». Убитых объединяло то, что деньги полностью изменили их человеческую суть. В наши дни это была привычная вещь. Такое происходило с большинством людей. Но подобное сходство двух людей, убитых в одинаковом стиле с разницей в один день, не было обычным совпадением. Это могло стать важной подсказкой, которая облегчит путь к раскрытию преступлений.

— То есть вы считаете, что вашего отца изменила рабо…

Прервав меня на полуслове, она дрожащим голосом сказала:

— Не работа, а деньги, Невзат-бей, деньги… Знаете, как-то Неджип Фазыл[22], великий мастер слова, сказал: «Не нужно бояться денег, которые человек зарабатывает, — бояться нужно порабощенного деньгами человека». — Она бесстрашно смотрела на меня. — К сожалению, в последнее время отец превратился в раба денег. Вы сейчас наверняка спросите, не занимался ли он чем-то незаконным, но тут я мало чем могу помочь. О его профессиональной деятельности мне ничего не известно. Но могу точно сказать, что за последние три года отец сильно переменился. Раньше он был человеком с твердыми убеждениями и крепкой верой. Но ни с того ни с сего бросился в погоню за мирскими благами и радостями. Вот почему я советую вам обратить внимание на его работу.

— Все ясно, — произнес я, поблагодарив ее взглядом. — Это очень ценная для нас информация. Не могли бы вы подсказать, с кем бы нам поговорить об этом? Я имею в виду тех, с кем ваш отец вел дела.

На секунду она замерла в нерешительности, а затем ответила со странной усмешкой на губах:

— Я бы назвала Недждета Денизэля, но, полагаю, с ним вам уже вряд ли удастся поговорить. Утром по телевизору в новостях я слышала, что его тоже убили.

Да, картинка начала потихоньку вырисовываться. Мне хотелось узнать, что именно связывало первого убитого и Мукаддера Кынаджи, но Эфсун меня опередила.

— Это дело рук одного и того же убийцы? — спросила она, не сводя с меня глаз.

— Пока мы не знаем, кто убийца, но с вашей помощью сможем поймать его гораздо быстрее.

— Только в том случае, если вы действительно хотите, чтобы его поймали, — снова встрял в разговор Али. — Я наблюдал за вами, и у меня такое ощущение, что вы воспринимаете смерть отца как божественное возмездие. В таком случае поимка убийцы для вас не так уж и важна…

Эфсун замотала головой:

— Вы ошибаетесь, Али-бей. Верить в волю Аллаха — значит смиренно принимать не только происходящее в данный момент, но и то, что будет ниспослано потом. Непрерывный круг. Любой, кто войдет в этот круг, непременно окажется под властью воли Создателя. Поимка и наказание преступника тоже зависят от Его воли. — Она перевела взгляд на меня. — Прошу, поймите меня правильно, Невзат-бей. Естественно, я хочу, чтобы убийцу нашли. И готова помочь всем, чем смогу.

Я поблагодарил ее и завел разговор о первой жертве:

— Вы знаете, каким образом ваш отец был связан с Недждетом Денизэлем?

— Они оба входили в экспертную группу, принимали решения относительно строительства в районе Султанахмет.

У меня в памяти тут же всплыло имя Адема Йездана. Бизнесмена, с которым нам предстояло встретиться. Недждет работал на этого человека, чтобы тот мог без труда получить разрешение на строительство новых зданий в исторической части города. Мукаддер был градостроителем, к тому же работал в мэрии. Значит, он тоже имел отношение к этим зданиям. Надеясь обнаружить и другие точки соприкосновения между жертвами, я проговорил:

— Адем Йездан…

Лицо девушки скривилось от отвращения, и я понял, что нахожусь на правильном пути.

— У вашего отца были с ним какие-то дела, не так ли?

Она снова принялась поправлять воротник жакета — сейчас начнет юлить и отнекиваться.

— Не знаю. — Конечно же, она знала, и много чего, но не хотела рассказывать. — Я слышала про Адема Йездана. Но как он был связан с отцом — понятия не имею.

— Вы когда-нибудь встречались с ним лично?

— Никогда. У меня все время университет занимает — дел отца я совсем не касалась. В офисе у него и то бывала от силы раз в год.

— Что вы изучаете?

— Я окончила теологический факультет. — Показывая на книги, лежавшие на столике между нами, она тихо добавила: — Сейчас вот в магистратуре учусь.

Названия книг состояли сплошь из арабских слов, и мне стоило большого труда их разобрать. Это были труды известных богословов, таких как Ибн Араби, аль-Кушайри[23] и Сахль ат-Тустари[24].

— Все эти книги посвящены толкованию Корана. Я занимаюсь тафсирами, то есть комментариями к Корану, и тавилями — его аллегорическими толкованиями. Изучаю тот истинный смысл, что кроется в Священной книге. Ее ни за что не понять тем, кто не постиг эти скрытые значения. А те, кто неверно понимает Коран, никогда не смогут понять Аллаха.

Я был абсолютно далек от этой темы.

— Хм-м-м, — вот и все, что я мог произнести в ответ.

Но зато слова нашлись у Али.

— Знаете, Эфсун-ханым, как по мне, все, что вы сейчас сказали, — полная бессмыслица, — выпалил он со всей прямолинейностью.

Она бросила на Али безразличный взгляд, как будто перед ней был какой-то неодушевленный предмет. Я подумал, что она промолчит в ответ, но слова моего напарника, должно быть, разворошили ее душу. Однако, когда она заговорила, ничто в голосе не выдавало ее злости:

— В суре «Различение» говорится: «А рабы Милосердного — те, которые ходят по земле смиренно и, когда обращаются к ним с речью невежды, говорят: «Мир!»». Я тоже говорю вам, Али-бей: да пребудет с вами мир. Я не ждала, что вы поймете, о чем я говорю.

Али обожал подобные споры. Он тут же сделал ответный выпад:

— Зачем тогда рассказываете нам все это?

Девушку трясло от негодования. Еще чуть-чуть — и она бы не сдержалась. Но Али не дал ей и рта раскрыть:

— Не надо, Эфсун-ханым, не смотрите на меня так — меня этим не проймешь. Я отношусь к Корану с не меньшим трепетом, чем вы.

То, что я сейчас вам скажу, в книжках не пишут, но это правда — можете не сомневаться. Любой, кто возомнит себя Богом и отнимет у кого-то жизнь, будет иметь дело с нами. Любой, кто посмеет убить другого — неважно, заслуживал тот смерти или нет, — будет иметь дело с нами. — Он показал пальцем на Эфсун и стоявшего рядом с ее креслом Омера. — Можете называть это божественным провидением или судьбой. Но если вы думаете, что расплату за свои преступления убийца понесет в другом мире, то вы ошибаетесь. Расплата для него наступит уже в этой жизни. У Аллаха нет палки, но зато есть такие люди, как мы. Имейте в виду: когда вы лжете нам, вы лжете Аллаху. Когда вы от нас что-то скрываете, вы скрываете это от Аллаха. Так что, если не хотите неприятностей ни в этом, ни в ином мире, ради вашего же блага советую вам сотрудничать с нами и всячески нам помогать.

Портрет убийцы

Мы не знали, насколько активное содействие и какую помощь стоило ждать от Эфсун и Омера. Но после пламенной речи Али мы вынуждены были покинуть эту уставленную книгами просторную комнату. Тем не менее я попросил о встрече с их матерью — Мелек-ханым. Удивительно, Эфсун даже не пыталась протестовать. По узкому коридору она отвела нас в соседнюю комнату: там не менее двадцати женщин, воздев руки к потолку, вполголоса читали молитвы. Среди них на кровати сидела Мелек-ханым. У нее не было той выдержки, какой могла похвастать ее дочь, но и злости брошенной жены в ней тоже не было. Заметив нас, женщина попыталась прикрыть платком парализованную часть лица, но слезы, катившиеся из ее голубых глаз, прикрыть было нечем. О чем или о ком она плакала? О муже, который оставил ее и стал причиной недуга? Или о своей тяжелой судьбе?

Смерть, равно как рождение или свадьба, полностью переворачивает нашу жизнь. Становится событием, которое заставляет задуматься о смысле существования. А если это не просто смерть, а убийство, то мы неизбежно задаемся вопросом: почему это случилось? За что его убили? Еще больше нас волнует, как кто-то вообще осмелился отнять жизнь у другого человека. И это еще не все — люди непременно пытаются разузнать, что за человек был убийца: благородный мститель или чудовище-психопат? Это не так уж и важно, потому что в конце концов все сводится к вопросу о природе человеческой. Для тех, кто полагает, что человек безусловно добр, убийство становится потрясением. Они долго сокрушаются, говоря о несправедливости мира. Для тех же, кто убежден, что человек изначально зол, картинка выглядит проще. Они воспринимают подобные случаи как нечто закономерное. Выход из ситуации, по их мнению, только один: жестоко наказывать. При этом наказание должно быть безжалостным и бессердечным. Самым диким — таким, которое способно потрясти даже убийц. Только в этом случае можно сократить число преступлений. Сами того не осознавая, такие люди борются со злом его же методами. Но есть еще те, кто, подобно мне, считает, что в человеке уживаются добросердечие и жестокость, нежность и озлобленность, стремление созидать и желание разрушать. Убийством нас не удивишь. Но всякий раз приходится обманываться в своих надеждах.

Ведь все мы так или иначе верим, что в этой вечной борьбе победа будет на стороне добра.

Когда мы выходили из дома Мукаддера Кынаджи, меня охватило чувство, близкое к отчаянию. А у Али настроение, напротив, было отличное. Злость, бушевавшая в нем до того, как мы зашли в этот дом, сменилась воодушевлением и надеждой. На сердце у него было легко, как будто он решил какую-то сложную головоломку. До нашего визита сюда первое место в его списке подозреваемых занимали борец за социальное равенство, а ныне защитник окружающей среды Намык Караман и его любимая женщина Лейла Баркын. Сейчас главными подозреваемыми стали Эфсун и Омер, которые — он ни капельки не сомневался — связаны с «Аль-Каидой» или «Хезболлой». Всю дорогу Али твердил, что это как раз те, кого мы разыскиваем. Может, он и прав. По крайней мере, у этих двоих был весомый мотив для убийства Мукаддера Кынаджи. Напрашивается вопрос: чем им помешал Недждет Денизэль? И к чему им вкладывать в руки жертв монеты и придавать телам форму стрелы, разбрасывая их у стамбульских достопримечательностей? Али не мог внятно ответить на эти вопросы. Я же не стал вступать в дискуссию, вместо этого сильнее укутался в плащ, прикрыл уставшие глаза и задремал.

— Проснитесь, инспектор!

Открыв глаза, я увидел, что мы подъехали к улочке, на которой располагался наш участок. Дорога, как обычно, кипела. У Али были дела поважнее, чем стоять в пробке: до конца рабочего дня он должен был попасть в мэрию и побеседовать с коллегами Мукаддера Кынаджи. Пришел ли он на работу раньше обычного, как говорила его дочь? И если да, то когда ушел? Были ли у него посетители?

Нужно было выяснить и еще кое-что не менее важное: кто помимо Мукаддера Кынаджи и Недждета Денизэля входил в экспертную группу?

Не желая терять время, Али высадил меня на углу улицы, а сам поехал дальше. Я собирался узнать новости у Зейнеп, а после встретиться с Лейлой Баркын. Но сначала нужно было ей позвонить и договориться. По пути в участок я набрал ее номер. После долгих гудков я уже собирался отключиться, когда в трубке наконец раздался властный голос:

— Алло, слушаю вас.

— Здравствуйте, Лейла-ханым. Старший инспектор Невзат Акман. Я вас не отвлекаю?

После недолгого молчания она ответила уже менее холодно:

— Здравствуйте, Невзат-бей. Нет, все в порядке.

— Отлично. Если помните, мы договаривались встретиться с вами после работы…

— Да, конечно. Скорее всего, сегодня освобожусь пораньше. Можем увидеться через два часа. Вам удобно?

— А где?

— В Султанахмете, возле обелиска Феодосия. Что скажете?

— Договорились.

— Вы еще обещали принести монету Константина.

— Обязательно принесу. До встречи.

Времени было в обрез, и я поспешил к Зейнеп.

Девушка, как обычно, сидела за компьютером. Ночью она поспала всего пару часов, но теперь работала не покладая рук. Наблюдая за ней, я вдруг почувствовал не гордость начальника за трудолюбивого и смышленого подчиненного, а отцовскую нежность. Я никогда и мысли не допускал, что Зейнеп могла бы заменить мне погибшую дочь. Лишь однажды во сне мне явилась девушка с голосом, мимикой, повадками Айсун, а лицом Зейнеп. То, что решительно отвергало мое сознание, выплескивалось в подсознании.

— Ой, — Зейнеп наконец заметила меня. — Добрый день, инспектор. Вы давно приехали?

— Только что. Как дела?

Она посмотрела на меня, моргая красными от недосыпа глазами.

— Неплохо. — Тут же показала на монитор: — Изучаю отпечатки пальцев Лейлы Баркын.

Вообще-то меня интересовал не ход расследования, а ее самочувствие.

— Это, конечно, здорово, но ты выглядишь уставшей, — отметил я. — Неплохо бы тебе немного отдохнуть.

— Спасибо за вашу заботу. — По ее лицу разлилась благодарная улыбка. — Честно говоря, я не сильно устала, — ответила она нарочито беспечным голосом.

— Ты хотя бы поела?

— Поела-поела. Только что слопала огромную пиде[25], — успокоила она меня. Говорила она так, будто перед ней был не начальник, а отец.

Мне было приятно. Но вот поверить я ей не поверил. По-видимому, в моем взгляде все еще читалось беспокойство. Зейнеп немного расправила согнутые плечи и решительно ответила:

— Я и правда в порядке, инспектор. И станет еще лучше, как только разберусь с этими отпечатками.

— Очень на это надеюсь. Потому что ты мне очень нужна. Я не только про это дело, но и в целом… Ладно, что насчет Адема Йездана? Удалось что-то разузнать?

Лицо ее приняло виноватый вид.

— К сожалению, нет, инспектор. Времени не было. — Она показала на лежавшие возле компьютера бумаги. — Зато пришли отчеты по вскрытию Недждета Денизэля и Мукаддера Кынаджи. Я уже успела их просмотреть.

Отличная новость, но я посчитал нужным напомнить:

— Замечательно, только с Адемом Иезданом все же надо поработать, он важная фигура в этом деле. Договорились?

— Будет сделано. — Зейнеп покраснела еще сильнее.

Собираясь уходить, я поинтересовался:

— В отчетах по вскрытию есть что-нибудь важное?

— Причина смерти в обоих случаях одинаковая, — ответила она, беря в руки стопку бумаг. — Оба скончались от гиповолемического шока в результате перерезания сонной артерии. — Подняв взгляд от бумаг, она пояснила: — Умерли из-за быстрой и обильной кровопотери. Кажется, это дело рук профессионала. Порезы довольно ровные. И место пореза в обоих случаях совпадает фактически до миллиметра.

— Время смерти установили?

— Сами понимаете, трудно сказать точно. На обоих телах выступили трупные пятна, а для их образования нужно не менее пятнадцати часов. Предполагаю, что оба были убиты как минимум за пятнадцать часов до обнаружения тел. Недждета Денизэля нашли в пять утра во вторник. Если отнять пятнадцать часов, получается, что его убили в понедельник, не позднее двух часов дня. А Мукаддера Кынаджи мы обнаружили в час ночи в среду. Значит, он, скорее всего, был убит во вторник, не позднее десяти утра. Все это приблизительные подсчеты, конечно.

Пока Зейнеп рассуждала вслух, я подумал, что обе жертвы — Недждет Денизэль и Мукаддер Кынаджи — были еще довольно молоды, в самом расцвете сил.

— Неужели ни один не оказал убийцам сопротивления? — спросил я.

Зейнеп еще раз заглянула в отчет.

— Признаки борьбы отсутствуют. Единственное, слева на животе у Недждета Денизэля обнаружили пятна размером с огромную монету. Как будто кто-то сильно тыкал в него большой палкой. Синяки не свежие, достаточно давние.

— Есть что-то конкретное по этим синякам?

— Ничего. Скорее всего, им не меньше недели. Будь они посвежее, можно было бы определить точнее. Ясно одно: жертвы убийцам не сопротивлялись или не могли сопротивляться.

— Получается, что их сначала усыпили.

— Я тоже так считаю, инспектор. Не исключено, что убитые добровольно пошли на смерть, но если нет, то их наверняка сначала усыпили. Думаю, в момент смерти они не пришли в сознание, поэтому и не заметили, как их убили.

А вот это уже интересно. Убийца или убийцы достаточно жестоки, чтобы за два дня перерезать глотку двоим. Но при этом настолько милосердны, что не желают мучить своих жертв.

— Уверена, что в момент смерти они были без сознания?

Темные глаза Зейнеп подернулись пеленой нерешительности.

— Не точно, но, как я уже говорила, нет никаких признаков пыток или истязаний. Я попросила судмедэкспертов сделать анализ на пропофол.

— Профо… что?

— Пропофол, — повторила она. — Препарат для общей анестезии. Больше известен под названием «диприван», его используют во время операций. Вводится внутривенно, потом по кровеносной системе он попадает в печень — там распадается и выводится из организма. После этого пропофол…

Мне пришлось перебить ее, потому что я все равно в таких вещах не разбирался:

— Ладно. Я так понимаю: если следы препарата обнаружат, то это будет означать, что жертву сначала лишили сознания. Верно?

— Да, инспектор. — Усталость в ее глазах, кажется, начала рас-свиваться. — И нам нужно будет искать врача среди подозреваемых.

— Наверняка входит в какую-то организацию или у него есть сообщество единомышленников — тех, кто готов помочь.

Пришло время назвать имя подозреваемого.

— Намык Караман, — пробормотал я. — Ты говоришь о Намыке Карамане?

Зейнеп кивнула:

— Что касается ритуалов и истории, то ему, вероятно, помогала Лейла Баркын.

Обелиск Феодосия

На площадь Султанахмет потихоньку ложилась серая ночь, но Лейлы Баркын по-прежнему нигде не было видно. Группы туристов медленно рассеивались. Скворцы, до того как улететь на ночевку, стайками порхали вокруг ветвей каштанов и платанов, наслаждаясь последними лучами солнца. Крепко ухватившись за кожаную сумку, в которой лежали монеты с изображениями Визаса и Константина, я пробрался сквозь последнюю группку английских туристов и направился к обелиску Феодосия. Несмотря на то что я неоднократно посещал это место в детстве, каждый раз не переставал восхищаться увиденным. Остановившись перед плитой из розового гранита, я как будто впервые всматривался в высеченные в камне иероглифы и другие странные символы древнейшего из языков мира.

Орлы и львы, глаза, солнечные диски, журчащие ручьи и безграничные пустыни — все это было здесь; неразборчивые знаки древнего непостижимого языка…

— Потрясающе, не правда ли?

Обернувшись, я встретился взглядом с Лейлой Баркын. Она смотрела не на меня, а на символы. Глаза ее были полны восторга.

— Кто бы мог подумать, что обелиску три с половиной тысячи лет? — сказала она отстраненным голосом. — Выглядит как новехонький… Как будто создан современным мастером для какой-нибудь биеннале.

Я мало что знал об этом памятнике, но был уверен, что он очень необычный.

— Этот обелиск установил Константин?

— Нет, Феодосий Первый… Но интуиция вас не подводит. Константин первым приметил его в египетском городе Гелиополь, где он был изначально возведен.

— Почему именно там? — спросил я, не обращая внимания на то, что она говорила со мной как учитель с отстающим учеником.

— Потому что изначально он был установлен в честь фараона Тутмоса Третьего, а не как восхваление успехов римских императоров. — Лейла направилась к северо-западному фасаду монумента. — Здесь так и написано. — Она легко прочитала текст, который я безуспешно пытался расшифровать в течение многих лет: — «Тутмос Третий, фараон Восемнадцатой династии, владыка Верхнего и Нижнего Египта, принеся в жертву Богу Амону и провозгласив благодаря Хоросу свою власть над всеми морями и реками, установил этот обелиск в тридцатую годовщину своего царствования, чтобы он стоял несчетное количество лет во имя всех будущих годовщин».

Ее глаза остановились на моем усталом лице. Казалось, их цвет темнел вместе со спускавшимися сумерками.

— После завоевания Египта римлянами никто из римских императоров не уделял обелиску особого внимания. Вплоть до Константина Великого, конечно. Он тогда только-только перенес столицу из Рима в Византий — город, который позже будет носить его имя, — и собирал всевозможные памятники, статуи и произведения искусства со всех уголков мира. Хотел украсить новую столицу, сделать ее самым красивым городом на земле. Вот почему он послал египтянам вежливое, но холодное письмо: «Будет целесообразно и вам внести свой вклад в благоустройство нашего города, отправив сюда этот монолит. Город всегда с распростертыми объятьями встречает ваши корабли, идущие в Черное море».

— И египтяне отправили обелиск? — спросил я с нетерпением.

— Никто не знает наверняка. История умалчивает и о том, когда обелиск доставили в город. Известно лишь, что после прибытия он долгое время находился в порту со стороны района Кадырга. И для установки на постамент обелиску пришлось ждать воцарения Феодосия Первого. Во имя своих побед этот император пожелал перенести обелиск на ипподром. Но все оказалось не так просто, как представлялось изначально.

В итоге императору пришлось построить дорогу из порта в Кадырге до ипподрома. Перенос обелиска занял три дня и потребовал огромных усилий. — Она указала на основание памятника. — Поговаривают, что установка колонны на пьедестал заняла не то тридцать, не то тридцать два дня. Смотрите, тут надпись на греческом. Она гласит: «Император Феодосий осмелился возвести эту колонну, лежавшую на земле.; Проклос был приглашен, чтобы выполнить приказ; эта колонна была установлена за тридцать два дня». А вот надпись на латыни: «Хотя прежде сопротивлялся, я получил приказ к послушанию властителям и нес их пальмовую ветвь, когда тираны были повержены. Все преклоняется перед Феодосием и его всевечной династией. В том и моя правда — я был побежден и за трижды по десять дней обрел властителя, будучи поднятым в воздух при префекте Проклосе».

Улыбнувшись, я указал на барельефы, украшавшие пьедестал:

— Кто здесь изображен?

— Феодосий со своей семьей. А еще показана история возведения обелиска.

Какое-то время я разглядывал барельефы. Они были необычными, но меня интересовал вовсе не Феодосий, а другой император.

— Эту площадь построил Константин?

— Вы имеете в виду ипподром? — поправила она меня. — Да, когда-то здесь был ипподром, и построил его Септимий Север. Он жил гораздо раньше Константина. А когда Константин решил сделать Византий столицей, он увеличил площадь ипподрома. — Рукой она очертила вокруг себя воображаемый круг. — Представьте себе арену, на которой соревновались колесницы, сражались насмерть гладиаторы и вспыхивали восстания. Огромную арену, окруженную трибунами с мраморными и каменными скамьями для зрителей. И посреди нее — сооружения, привезенные из разных уголков империи. Здесь — обелиск Феодосия, больше известный как Египетский обелиск, чуть дальше — Змеиная колонна и обелиск Константина. Можете увидеть это своим мысленным взором, Невзат-бей? — Она, кажется, боялась, что у меня не получится, и постаралась немного подбодрить: — Это совсем не сложно, просто вообразите.

Я знал, что это несложно. Чуть не признался Лейле, что только вчера во сне меня собирались казнить на этом самом месте, но решил промолчать.

— Наверное, это было что-то невероятное, — сказал я. — Сколько человек вмещала арена?

— Говорят, сто тысяч. Люди приходили смотреть на гладиаторов и гонки на колесницах. Колесничие должны были проехать по арене ровно семь кругов. Видите вон там? — она указала на обелиск в конце площади. — Колонна Константина. Около нее колесницы разворачивались.

Вдруг я отчетливо представил себе арену. Черные, гнедые и белые лошади с лоснящимся под лучами летнего солнца крупами, с развевающимися гривами, поднимая пыль, на большой скорости тащат за собой богато украшенные колесницы. Послышались крики и вопли возничих. Я видел их напряженные мускулы и блестевшие от пота тела.

Голос Лейлы вдруг перекрыл весь этот шум:

— Колесничего, который первым преодолевал седьмой круг, награждал сам император. Такие становились народными героями.

— Почему именно семь раз?

— Римляне считали число семь священным, мистическим. Вероятно, из-за ионийского математика Пифагора. Семерка олицетворяла силу и тайну. Семь дней, семь месяцев, семь лет… Вероятно, поэтому Константин выбрал Византий своей столицей: как и Рим, город был построен на семи холмах. Главный зал в своем императорском дворце он назвал Залом семи канделябров, а охранял его небольшой легион, состоявший из семи стражников. Как вы знаете, число семь играет важную роль и в исламской культуре. Например, в суре «Власть» в Коране говорится о семи небесах; паломники во время хаджа совершают семикратный обход Каабы. Если вдуматься, Невзат-бей, то все культуры так или иначе являются продолжением друг друга. Ни одна культура не может быть обособлена от другой. Взгляните, как изящно выполнены минареты Голубой мечети.

Развернувшись, я посмотрел на великолепную мечеть, скрывавшуюся от нас за развесистыми каштанами. С наступлением сумерек начали зажигаться ее огни. Тьма стремительно сгущалась, и шесть минаретов, будто соревнуясь друг с другом, устремлялись в глубь темнеющего неба. Казалось, они пытаются открыть великие тайны мироздания.

— Потрясающе, не правда ли? Построена архитектором Седефкаром Мехметом Агой. Он был учеником самого Синана. Эта великая мечеть — результат сочетания талантов учителя и ученика. А теперь взгляните на Святую Софию напротив. Два впечатляющих сооружения, два великолепных храма, обращенных друг к другу. Не будь Святой Софии — не появилась бы Голубая мечеть. Точно так же без христианства не было бы ислама, без иудаизма — христианства. Можно пойти дальше и сказать, что без шумеров не было бы хеттской цивилизации, без хеттов — Древней Греции. Без древних греков не появилась бы Римская империя, а без нее — Османская. Все это — звенья одной цепи, составляющие единую человеческую цивилизацию. Если убрать хотя бы одно — возникнет пропасть, бессмысленная пустота. История окажется неполной.

Чем дальше, тем больше мы касались тем, выходящих за рамки моих познаний. Если так и дальше пойдет, мне придется передать контроль над ситуацией в руки Лейлы, а самому превратиться в молчаливого слушателя. Конечно, я любил историю, но только не в разгар расследования загадочных убийств.

— В каком-то смысле это похоже на уголовное следствие, — я попытался вернуть разговор в нужное русло. — Оно точь-в-точь как история. Любое событие, любая деталь и информация всегда становятся частью взаимосвязанного целого. Если вы нарушите это единство, то убийцу никогда не найти. Мы воспринимаем наши расследования так же, как вы — историю.

— Интересный вы человек, инспектор, — сказала она, ухмыляясь. — Полагаю, вы хотите, чтобы мы перешли к делу, не так ли?

— Честно говоря, все, о чем мы с вами говорили, связано с расследованием. Убийца, кажется, задумал преподать нам какой-то извращенный урок.

Лейла вдруг стала очень серьезной.

— Вы хотите сказать, что убийца — историк? — Она напряглась. Неужели подумала, что ее обвиняют?

— Кто-то из ваших коллег? Нет, не думаю. Скорее всего, убийца хочет оставить нам послание. — Я сделал паузу, припоминая слова, сказанные ею ранее. — Вы ведь упоминали что-то подобное?

Женщина запаниковала. Наверняка посчитала, что сболтнула что-то лишнее.

— Чт… что я упоминала?

— Постойте, не переживайте так. Вы не сделали ничего плохого.

Я попытался успокоить ее, но, признаться, был очень рад, увидев такое замешательство.

— Я не переживаю, о чем вы? — ответила она, изо всех сил стараясь казаться невозмутимой. — Просто пытаюсь вспомнить, что именно я говорила.

— В участке, прямо у меня в кабинете несколько часов назад. Вы сказали тогда, что у убийцы есть для нас какое-то послание. Я с вами абсолютно согласен.

Вроде бы она успокоилась.

— Ну конечно, теперь вспомнила. Я по-прежнему думаю, что так оно и есть. Только представьте, Невзат-бей. Вы убиваете двоих. Первое тело оставляете в месте основания города, в ладонь жертвы вкладываете монету с изображением царя Визаса. Второе тело подбрасываете к основанию колонны Константина — императора, сделавшего город столицей Римской империи. В руке трупа оставляете монету с профилем Константина. По-моему, очевидно, что до нас пытаются кое-что донести.

— Однозначно соглашусь, но что именно?

Я ждал ее ответа, но его не последовало. Тогда я предложил собственную гипотезу:

— Может, они пытаются сказать нам, что люди, разрушающие и оскверняющие город, заслуживают смерти? Не поймите неправильно, но наше расследование и предоставленная вами информация заставляют меня думать, что ваш бывший супруг в каком-то смысле предал город… — Немного смутившись, я посмотрел на Лейлу: знал, что мои слова были ей неприятны. — Надеюсь, я не слишком резко выразился?

— Нет, — ответила она без колебаний. — Недждет и правда предал. И не только город, но и собственные идеалы. — Тут она замолчала, а потом повернулась и с нескрываемым интересом спросила: — Что насчет второй жертвы? Мукаддер Кынаджи… Вам удалось что-нибудь узнать?

— Да, сегодня после обеда я пообщался с его дочерью, Эфсун-ханым. Она призналась, что отец был замешан в каких-то махинациях. Самое интересное то, что Недждет и Мукаддер были знакомы. Во всяком случае, по ее словам.

Она была невозмутима.

— Вы знали?

— Понятия не имела. Но ничего необычного в этом не вижу. Один — градостроитель, другой — археолог и историк искусств. Оба были экспертами в одной комиссии.

— И оба знали Адема Йездана.

Эта столь ценная для нас информация не произвела на нее никакого впечатления.

— Об этом тоже его дочь рассказала?

Лейла вела себя подозрительно. Скрывала мысли и чувства. Да еще и разнюхивала, с кем я беседовал и что узнал.

— Да, — сказал я, делая вид, что не подозреваю ни ее, ни ее приятеля. — Эфсун рассказала.

— Она тоже считает, что Адем Иездан виновен?

Я почувствовал нотку радости в ее голосе. Кажется, расследование шло так, как я того и хотел.

— Не совсем. Говорит, что не знала его. Скажите правду, какие у вас с ним отношения? Вы знакомы? Вроде вы немного рассказывали о нем, но сейчас нужны подробности. Он как-то связан с незаконными делами? Или просто шельмец, который все законодательные пробелы оборачивает в свою пользу?

Она не стала отвечать, вместо этого показала на здание, на котором висела вывеска с красной подсветкой: «Музей турецкого и исламского искусства».

— Если хотите, пойдемте во дворец Ибрагима-паши[26]… Там сможем спокойно поговорить.

— Это же музей!

— Сейчас — да, — сказала она, и в ее голосе опять послышались уверенность и привычка всеми руководить. — Но около четырехсот лет назад это был дворец Ибрагима-паши, визиря и друга детства султана Сулеймана.

Не дожидаясь, пока я спрошу еще о чем-нибудь, Лейла пошла к музею. На мгновение она напомнила мне мою мать, а я, кажется, почувствовал себя ребенком. Не буду лгать, мне стало от этого немного не по себе. Ведь я уже далеко не ребенок, а Лейла — не моя мать. Она отличный эксперт, и это основная причина нашего общения. С другой стороны, она — подозреваемая. Нравится мне это или нет, я должен был внимательно слушать все, о чем она говорит. Надо понять, куда она пытается меня завести и что скрывает. Поэтому сейчас вопреки желанию я пошел за Лейлой. Точно так же, как в детстве таскался по музеям за своей мамой.

Кровопийца

Музей турецкого и исламского искусства уже закрылся для посетителей. Но персонал хорошо знал Лейлу Баркын, так что никаких проблем с входом у нас не возникло. Все, с кем мы сталкивались — от уборщиков до охранников, — радостно приветствовали нас.

Поднявшись по крутой лестнице, мы вышли на большую террасу. Лейла с восторгом смотрела на старое каменное здание.

— Как здесь красиво, правда? — сказала она и, не дождавшись моего ответа, продолжила: — Если не брать в расчет султанские резиденции, то это единственный уцелевший во всем Стамбуле дворец. — Потом очень тихо, будто открывая мне великую тайну, добавила: — Знаете, ведь Ибрагим-паша был зятем султана Сулеймана. Но ни этот факт, ни дружба с падишахом не уберегли его от гибели. Интриги и подстрекательство любимой женщины Сулеймана — Хюррем-султан[27] — сделали свое дело: Ибрагима-пашу казнили. Задушили по личному приказу повелителя.

Я попытался поставить себя на место великого визиря и представить те ужас и отчаяние, которые он испытал, пока его вели на казнь по приказу лучшего друга. Был ли он предан султану в тот момент? Или, прощаясь с жизнью, испытывал огромное сожаление: все его усилия, как и жизнь, оказались напрасны…

— Сюда, Невзат-бей, — сказала Лейла, показывая на не слишком высокую и довольно широкую лестницу. — Нам надо подняться наверх.

Поднявшись, мы оказались на террасе, откуда открывался вид на площадь Султанахмет. Сквозь пышные ветви акаций за высокой сосной виднелся обелиск Феодосия. Справа — обелиск Константина и Змеиная колонна. Три монумента — наследие римской цивилизации — стояли подобно священным стражам времени, молча ожидая, когда на площадь и город окончательно опустится ночь.

Молодой человек из кафетерия заметил, что мы ищем место, чтобы присесть, и поспешил к нам.

— Добро пожаловать, Лейла-ханым.

— Привет, Рашид, — поздоровалась она, глядя на пустые столики. — Никого нет. Вы уже закрылись?

— Нет-нет, присаживайтесь, прошу вас…

Лейла выбрала себе место, с которого была видна площадь, я сел напротив нее и положил на стол сумку.

Рашид вежливо спросил, что мы будем пить. Мы оба заказали чай. Кажется, бедняга расстроился.

— Лейла-ханым, чай не очень свежий. Как насчет турецкого кофе?

Мы с Лейлой переглянулись и согласились.

— Я знаю, какой кофе любит Лейла-ханым. А вы какой предпочитаете? — обратился Рашид ко мне.

— Добавьте немного сахара.

Рашид направился на кухню, а Лейла разглядывала площадь Султанахмет, над которой уже сгустилась ночная мгла.

— Я очень люблю это место, — сказала она с детской непосредственностью. Когда она перевела на меня взгляд, я заметил блеск в ее глазах. — Эта площадь была свидетелем жизни города на протяжении двух тысяч лет. Видела десятки царей, императоров и султанов… Победы мирового масштаба… Грабежи, мародерство, безудержное веселье, триумфальные пиршества. Восстания, эпидемии, землетрясения и засухи, сотрясавшие империи и правителей… Площадь видела все, что когда-либо происходило с этим городом. — Ее голос стал тихим и благоговейным. — Но только взгляните, как она упивается этой необъятной тишиной. Как будто, как и раньше, тихонечко записывает все происходящее в твердыню памяти своей брусчатки, камня, дерева и железа.

Должно быть, она обожала свою работу. Так же, как и моя мать, помешанная на истории. Я знал, каково это — заниматься любимым делом. Ведь я тоже был одним из тех редких людей, которые зарабатывают себе на жизнь занятием по душе. Но если вы придаете работе слишком большое значение, считаете, что в жизни нет; ничего, кроме нее, то счастья вам не обрести. Как бы работа ни нравилась, от других сфер жизни никуда не деться. Моя мать успешно находила это хрупкое равновесие. Несмотря на свою безграничную страсть к истории, она не пренебрегала ни семьей, ни прочими обязанностями. Она поливала герань на подоконнике и готовила любимое блюдо отца — фаршированные артишоки — с тем же рвением, с каким читала статью про Малый Влахернский дворец. Не могу сказать то же о себе. Работа полностью взяла верх над моей жизнью. А если принять в расчет гибель Гюзиде и Айсун, то получается, что не только взяла верх, но и разрушила всю мою жизнь. Большинство наших ссор с Евгенией, как и с погибшей женой Гюзиде, касались моей работы. В случае с Лейлой степень ее одержимости работой была мне по-прежнему неясна: я никак не мог понять, чем она может рискнуть во имя профессии. Возможно, наш разговор разрешит эту неопределенность: я смогу понять, исключать ли мне ее из списка подозреваемых, или, наоборот, я осознаю, могла ли страсть к любимому делу толкнуть ее на преступление.

— Но ведь не скажешь, что мы по достоинству ценим эту площадь, — я нарушил молчание, а в глазах Лейлы вдруг полыхнул огонь.

— Не то слово, Невзат-бей. Все, что мы вытворяем здесь, — настоящее варварство, полное уничтожение исторического наследия, — ее голос дрожал от гнева. Она снова посмотрела на Голубую мечеть. — На месте мечети раньше была императорская резиденция — Большой дворец, также там было еще несколько дворцов, включая дворец Великого визиря Соколлу Мехмет-паши. Увы, их снесли, несмотря на недовольство жителей. Это было в самом начале XVII века. Но то, что рядом с мечетью без зазрения совести уже в наши дни решили построить пятизвездочный отель… При этом правительство и мэрия предпочли не вмешиваться, и хуже всего то, что строительство будет продолжаться. — Она устремила на меня свой яростный взгляд. — Нашу страну бросили на произвол судьбы, Невзат-бей… Вот почему алчные до денег бизнесмены вроде Адема Йездана разрушают наш город и его историю. Люди, подобные ему…

Наконец-то настал подходящий момент. Я не хотел упускать его, поэтому перебил Лейлу:

— Это как? Расскажите, что за человек этот Адем Йездан?

Утратив самообладание, она говорила с ненавистью и не скрывала своих чувств.

— Опасный человек. Способный на самые мерзкие поступки. — Она даже не дала мне возможности расспросить подробнее. — Жадность свела его с ума, он хочет стать самым могущественным и богатым человеком не только в Турции и Европе, но и в Америке — везде, по всем мире. Но это не так просто. Против него выступает несколько влиятельных компаний. Он борется с ними как может. Или, по крайней мере, пытается бороться.

Она заметила мой вопросительный взгляд.

— Ему трудно дается эта борьба: некоторые из его противников — очень влиятельные корпорации. У них большие знания и опыт. Если он к тому же будет действовать в рамках закона, ему никогда не одержать над ними верх. Поэтому он часто прибегает к незаконным способам.

— Что за способы?

— Все, что только может прийти на ум. К примеру, три года назад они собирались строить огромный бизнес-центр над развалинами византийских цистерн. Начали строительные работы, и тут произошел несчастный случай. Погибли трое рабочих и двое прохожих. От имени нашей ассоциации мы подали в суд, но у Адема Йездана и там было все схвачено: судья, государственный обвинитель, экспертная комиссия. В конце концов суд отклонил наш иск, постановив, что это был несчастный случай. Мы не сдались — обратились в суд по административным преступлениям. Было принято решение о приостановлении строительных работ. Последние три года Адем Йездан пытается его опротестовать, ведь каждый день простоя обходится ему в несколько тысяч долларов. Поэтому он не церемонится, доходит даже до угроз.

— Хотите сказать, что вам угрожали?

— Еще бы. В адрес ассоциации уже столько угроз было, — сказала она измученно. — Бесчисленные телефонные звонки с угрозами, анонимные письма в конвертах и на электронную почту.

— Надеюсь, речь не идет о физической расправе? Люди Адема Йездана не приходили, чтобы прижать вас к стенке?

— Нет, в отношении членов ассоциации ничего не было. Но на дверях АЗС писали угрозы, прокалывали шины нашего микроавтобуса, разбивали стекла.

Я собирался спросить, был ли кто-нибудь арестован в связи с этим делом, но тут появился Рашид и сообщил:

— Ваш кофе готов.

У него в руках был серебряный поднос с гравировкой, а от стоявших на подносе чашек доносился приятный аромат кофе.

Рашид аккуратно поставил на стол чашки, блюдца с лукумом двойной обжарки и две бутылки воды. Он задержался около стола: ждал, пока мы сделаем по глотку, — хотел узнать наше мнение о кофе.

Кофе получился восхитительным: пенистый и горьковатосладкий, с правильной консистенцией.

— Прекрасно, большое спасибо, — сделал я комплимент молодому человеку.

— Как всегда, на высоте, Рашид. Благодарю, — вслед за мной похвалила его Лейла.

Его губы расплылись в широкой улыбке, и он отошел от стола. Я сделал еще один глоток, а после озвучил вопрос, который никак не давал мне покоя:

— Вы говорили про случаи нападения на ассоциацию. Полиция никого не задержала?

— Нет, к сожалению, никого. Организаторы этих акций были настоящими профи: ни улик, ни свидетелей. Похоже на убийства Недждета и Мукаддера.

Я не мог понять, пытается ли она отвлечь мое внимание или просто рассказывает все, что ей известно. Возможно, и то и другое. Люди Адема Йездана вполне способны были устроить нечто подобное, но это не делало их убийцами. Сомнений не вызывало только одно: Лейла пытается сделать из Адема Йездана главного подозреваемого. Я решил сменить тему разговора, поэтому достал из сумки и протянул Лейле монету с изображением Константина, которую мы нашли в руке второго убитого.

— Кажется, вы о ней спрашивали.

Лейла с интересом взяла монету, поднесла ее к свету и, затаив дыхание, прошептала:

— Монета Константина.

— Она самая, — ответил я, потом снова засунул руку в сумку и достал вторую монету. — А эта, должно быть, отчеканена во времена Византия.

Взяв монету, она начала осматривать ее.

— Все именно так, как вы описывали. На лицевой стороне изображение Гекаты, на оборотной — надпись «Византий» и звезда с полумесяцем прямо под ней. — Она снова вернулась к монете Константина и вдруг, как будто внезапно вспомнила кое-что важное, посмотрела на меня. — В какую сторону были обращены руки трупа?

Я понятия не имел, почему она спрашивает об этом, но все-таки решил ответить:

— В сторону площади Чемберлиташ. Если точнее, то на вершину колонны.

— Другими словами, — прошептала она, — к месту, где была установлена статуя Константина в образе Аполлона. Возможно, убийца пытается заставить нас взглянуть на Стамбул с места, на котором находился сам Константин.

— Что вы хотите этим сказать?

— Он как будто призывает нас взглянуть на город с любовью и уважением его покровителей. Из целой плеяды царей, императоров и султанов, правивших этим городом, можно выделить двоих: Константин Великий и султан Мехмед Завоеватель. Мы с вами уже говорили про Визаса и его роль в основании города. Но ведь именно Константин — император Рима — первым превратил его в один из самых главных городов мира. Спустя примерно тысячу лет такую же миссию возьмет на себя один из ключевых правителей османской династии — султан Мехмед Завоеватель. Не будь Константина, судьба города сложилась бы совершенно иначе.

— Меня интересует, почему Константин выбрал для своей столицы это место.

— По той же причине, что и Визас… Византий был не только красив, но и удобен в плане обороны. Был еще один фактор, сыгравший ключевую роль: экономика. Я имею в виду торговлю. Во времена Константина Восток привлекал всех. Столица империи быстро возвысилась именно как центр торговли. Интересно, что изначально выбор Константина пал не на Византий, а на древнюю Трою — ту, что недалеко от Дарданелл. Троя из гомеровской «Илиады»: город Париса, похитившего прекрасную Елену из рук греческого царя. Однажды, когда в новой Трое уже шли строительные работы, во сне Константину явился Бог и приказал ему найти другой город. Несмотря на начатое строительство, император обратил свой взор на Византий. Если отставить в сторону легенды и предания, то Византий гораздо больше, чем Троя, подходил на роль имперской столицы. Константин заметил это и тут же избрал Византий в качестве своей будущей столицы, с тех пор этот город всегда был сердцем империи. С триста двадцать четвертого года и вплоть до провозглашения столицы в триста тридцатом году была проведена ни больше ни меньше строительная мобилизация. В новую столицу были доставлены лучшие памятники империи и самые ценные сокровища. Все богатство страны было собрано здесь. Император созвал сюда самых талантливых в мире архитекторов, скульпторов и каменщиков, мозаичников и прочих ремесленников. Были расширены границы города и возведены новые стены.

Мне как человеку, родившемуся и выросшему в этом городе, было очень интересно слушать рассказ Лейлы. На какое-то время я даже забыл об убийствах, расследованиях и собственных подозрениях.

— А стены, дошедшие до нас, тоже при Константине построили? — спросил я.

— Нет, их возводили в разное время. Константин просто немного расширил границы Византия. Изначально это был не очень большой город: представьте себе дугу от Эминёню до района Джанкуртаран. Константин довел черту города до квартала Аякапы — он находится сразу за университетом Кадира Хаса и далее с западной стороны через квартал больницы Джеррахпаша до улицы Эсекапы… С этим связана одна интересная история. Константин решил обозначить границы города. Взяв копье, вместе со своими приближенными он отправился на окраину. Пока шел, шепотом разговаривал с кем-то невидимым. Никто из окружения императора не осмелился приблизиться к нему, чтобы узнать, что происходит. И вот спустя какое-то время один из его людей, предположив, что они уже давно вышли за пределы будущих границ города, догнал императора и, извинившись за свою неосторожность, вежливо спросил, с кем разговаривает император и куда они все направляются. Тогда Константин со всей серьезностью ответил: «Я советуюсь с ангелом, который и определит границы моей столицы. Именно он укажет мне, где и когда остановиться». Константин был сильно увлечен мистикой. Некоторые мистические события сыграли в его жизни очень важную роль. Когда Константин еще не был единовластным правителем, он вместе со своими воинами отправился в Рим, чтобы сразиться с Максенцием[28] — одним из трех императоров, с которыми он делил власть. Тогда в небе он увидел свет, прямо у себя над головой: это был свет в форме креста. Посчитав это знаком свыше, он приказал своим людям нанести на их щиты этот христианский символ. Его воины-язычники были недовольны приказом, но они опасались императора и сейчас же исполнили его волю: слово императора было законом. После этого удача оказалась на стороне Константина: его войско разбило полководцев Максенция и его самого в битве у Мульвийского моста. Сам Максенций во время бегства утонул в водах Тибра, в то время как Константин обеспечил себе прямой путь к господству над Римом. Эту победу император воспринял как дар от христианского Бога, начал отождествлять себя с новым вероисповеданием и в конце концов признал христианство официальной религией империи, положив тем самым конец тысячелетним языческим культам. Все это не так уж и просто, Невзат-бей. Константин был поистине великим императором.

— Ваше восхищение этим человеком очевидно.

Она немного задумалась, перед тем как дать ответ.

— Вы правы, но до определенной степени. Мне прекрасно известно, что помимо всего он был безжалостным тираном: без колебаний казнил собственного сына Криспа, а после избавился от жены Флавии, толкнув ее в ванну с кипятком. Власть — это настоящий кровопийца: живет кровью других. В равной степени награждает тех, кому благоволит, не только силой и славой, но и злом. Не имеет значения, что за правитель перед вами — римский, византийский или османский; пожалуй, за редким исключением, на свете нет правителей, чьи руки не были бы запятнаны кровью.

Все это было прекрасно, но мы охотились не за правителями, замешанными в кровавых преступлениях, а за убийцами, которые, играя в исторических персонажей, пытались запутать нас, увести по ложному следу. Первое, что нам предстояло выяснить, — где они оставят следующее тело.

— По-вашему, если убийцы задумали бы совершить еще одно преступление, у памятника какому императору или султану они бы оставили тело?

— Султану Мехмеду Завоевателю… — ответила она, не колеблясь ни секунды. — Это единственный правитель, сопоставимый с Константином. Но если говорить о памятнике, то трудно сказать точно… В городе есть только два здания, связанные с Мехмедом Завоевателем: мечеть Фатих и мое рабочее место — дворец Топкапы…

Ранее мы отправили наших людей в мечеть Фатих, но даже не подумали о дворце султана Мехмеда. Мне вдруг пришло в голову, что Лейла скорее всего невиновна. Иначе зачем ей было так откровенно делиться со мной столь ценной информацией? Могла ли она быть пособницей убийц? Я скептически посмотрел на нее. Нет, слишком искренняя. Подумал, что заблуждался на ее счет. Если третье тело оставят у мечети Фатих или где-то в районе дворца Топкапы, то мне придется признать, что мы ошибались, подозревая ее.

И все же нужно было набраться терпения. Неизвестно еще, на что способен такой блестящий и не признающий границ ум на зыбкой почве территории зла.

Хирургические разрезы

Похоже, мне будет трудно сдержать обещание, данное Евгении. Если бы я отправился в Балат сразу после площади Султанахмет, то без проблем добрался бы к половине девятого. Но мне нужно было заехать в участок.

Смирившись с тем, что получу нагоняй от любимой женщины, я отключил телефон и тронулся с места. Мне повезло: несмотря на плотный поток машин, к восьми я уже был у себя в кабинете. Вместе с Али и Зейнеп мы обсуждали последние новости. Али был в отличном настроении: посетив мэрию, он нашел друга и коллегу Мукаддера Кынаджи — некоего Ниязи.

— Они были не просто друзьями — вместе входили в один тарикат[29]. Хоть он и не признался, но, насколько я понял, их тарикат довольно умеренный. А вот группа, к которой относится Омер — будущий зять Мукаддера, — это закоренелые радикалы, чуть ли не близкие «Аль-Каиде».

Он твердил об этом с тех самых пор, как увидел Омера, так что сейчас я не придал его словам особого значения. Однако Зейнеп насторожилась:

— «Аль-Каида»?

— Вполне возможно. У «Аль-Каиды» очень гибкая структура. Любой, кто разделяет их убеждения, может создать ячейку «Аль-Каиды» и вести деятельность в Стамбуле или каком-нибудь другом городе. Похоже, Омер как раз входит в одну из таких ячеек.

Я больше не мог молчать: он излагал свою гипотезу так, будто это неоспоримая правда.

— Нет абсолютно никаких доказательств, подтверждающих это.

— Ниязи-бей кое-что рассказал мне, — решительно заявил Али. — Он был знаком и с Мукаддером, и с Омером. Про Омера и ему подобных говорит, что они исчадие ада, неграмотные головорезы, наносящие вред исламу. Вот почему Мукаддер был против помолвки своей дочери с этим парнем.

— А Эфсун нам сказала, что больше всех об их союзе мечтал именно ее отец.

— Она солгала. Это сплошное вранье. Помните, она сказала нам, что ее старик ушел на работу во вторник утром? Ничего подобного, никуда он в итоге не ходил.

Становилось все интереснее.

— Об этом тебе Ниязи рассказал?

— Да. Последний раз он видел Мукаддера два дня назад, то есть в понедельник после рабочего дня: тот и понятия не имел, что его ждет. Пожелал Ниязи доброго вечера и поехал домой. На следующий день он на работе не появился, даже не позвонил. Похоже, беднягу прикончили, когда он вернулся домой.

Али безоговорочно верил в такой сценарий развития событий. Но Зейнеп вынуждена была прервать его:

— Мы установили приблизительное время смерти, и оно не совпадает с твоей гипотезой, Али.

— Что значит не совпадает?

От усталости у Зейнеп уже сдавали нервы, и она ответила коротко:

— Не совпадает, и все тут. В отчете о вскрытии говорится, что Мукаддер Кынаджи был убит во вторник около десяти часов. Когда мы нашли тело, оно все еще не раздулось, вены не выступили — это отчетливо свидетельствует: с момента смерти не прошло и суток. Другими словами, его не могли убить дома в понедельник.

Ни отчет о вскрытии, ни время смерти не убедили Али.

— Что ж, тогда его убили утром во вторник.

Настойчивость Али уже порядком начала надоедать мне.

— Секунду, Али, — сказал я. — С чего это ты так уверен?

— Потому что Мукаддер был против того, чтобы дочь выходила замуж за этого придурка Омера. Он на какое-то время даже запретил ей выходить из дома. Но парня и это не остановило. Позвав троих своих друзей, он явился к ним в дом и начал угрожать строптивому папаше.

Али смешал в кучу все предположения, большая часть которых была основана на его предубеждениях относительно подозреваемых. Но у него по-прежнему не было достаточно доказательств, чтобы убедить нас: эти два убийства были делом рук обозленного парня, которому не позволяли жениться на любимой женщине.

— Ниязи-бей еще кое-чем со мной поделился, — заявил он, снова решив попытать удачу. — Сначала я не придал этому особого значения, но, прочитав отчет о вскрытии, был ошарашен…

Он выжидающе смотрел на нас — видимо, предлагал поиграть в отгадки. Но я не собирался участвовать в этом: не было никакого настроения. И ждать тоже не собирался. Секундная стрелка неумолимо прыгала по циферблату настенных часов: была уже почти половина девятого.

— Давай уже, Али, прекращай эти гадания на кофейной гуще.

— Хорошо, — ответил он и уже собирался рассказать нам что-то важное, но предпочел сделать это в форме вопроса: — Знаете, на каком факультете учится этот подонок Омер?

Зейнеп среагировала быстрее меня:

— На медицинском?

Али дерзко кивнул:

— Вот именно… На последнем курсе. Медицинский факультет университета Джеррахпаша… При Стамбульском университете… — Он ожидал от нас бурной реакции, но, не получив ее, немного напрягся. — В отчете о вскрытии говорится, что горло у обоих жертв было перерезано идентичным образом: в одном и том же месте, и раны совпадают практически до миллиметра.

— Так и есть…

— В таком случае, речь идет о профессионалах…

— Верно, — согласилась Зейнеп, еще не подозревая, к чему он ведет. — Особенно в части анестезии. У нас есть веские основания полагать, что оба погибших были под наркозом, перед тем как их убили. Поэтому Намык Караман намного больше, чем Омер, подходит на роль убийцы.

Взгляд Али помутнел, но он был упорным.

— Хорошо, это вполне может быть и Намык, но я все же считаю, что Омер идеально попадает под профиль убийцы. У него было гораздо больше мотивов. И насколько мне известно, студенты медицинских вузов посещают практические занятия по анестезии, учатся производить вскрытие тела и отлично орудуют скальпелем.

Зейнеп без особого энтузиазма пояснила:

— Знаешь, Али, порезы на шеях жертв не могли быть сделаны скальпелем. Убийца рассекал горло так, будто приносил в жертву какое-то животное. Такие разрезы можно сделать инструментом посерьезнее. Чем-то крупным. Другими словами, очень острым ножом…

Али не собирался так просто сдаваться.

— Ох, чем бы он там ни пользовался, ясно одно: убийца должен обладать медицинскими познаниями… Специальным образованием…

Спор, казалось, никогда не закончится. Желая сменить тему, я обратился к Зейнеп:

— Тебе удалось узнать что-нибудь про нового персонажа — Адема Йездана?

— Да, — ответила она, открывая папку. — Персонаж очень интересный. Из города Хаккари[30] и из семьи вождя местного племени. Старший в многодетной семье: у него восемь братьев и три сестры. Так сказать, глава клана. Семья очень богатая: у них там девять деревень. На последних выборах даже выдвигали собственного депутата. До того как умер отец Адема, семья проворачивала какие-то темные делишки…

Стоило Али услышать про клан, Хаккари и темные делишки, он позабыл про Омера и ловил каждое слово.

— Думаешь, терроризм?

Зейнеп многозначительно улыбнулась:

— Зависит от того, как на это посмотреть. У клана Йездан всегда водилось оружие. Но они никогда не шли против государства. Наоборот, поддерживали порядок на этой территории, предоставляя государству сотни защитников: двадцать три из них были убиты, еще больше — ранено. Что касается темных делишек, то речь идет скорее о контрабанде скота. Нет никаких свидетельств, но, по всей видимости, они и наркотиками приторговывали. Потому что семья ни с того ни с сего вдруг начала купаться в деньгах. А земля там не очень-то плодородная — приграничная территория: с одной стороны — Иран, с другой — Ирак… Местные власти, вероятно, просто закрыли глаза на происходящее. Так или иначе, после смерти отца главой клана стал Адем Йездан. Он отучился в университете. Видно, что умный. Помните, как Министерство финансов проводило операцию против отмывания денежных средств… Тогда еще объявили всеобщую амнистию для нелегального капитала. Так вот, Адем Йездан воспользовался ситуацией и начал инвестировать в законный бизнес и действующие предприятия. Главным образом в туристический сектор: основал компанию «Дерсаадет». — В этот момент Зейнеп посмотрела на меня. — Наверняка это слово знакомо вам, инспектор: это одно из названий Стамбула.

— Да, название, которым пользовались османы. — Теперь настала моя очередь выжидающе смотреть на нее. — Ты знаешь, что означает дерсаадет?

— Вроде «врата счастья». Правильно?

— Молодчина… Ну ладно, вернемся к расследованию. Ты столько всего рассказала про Адема Йездана, но, по сути, у нас на него ничего нет. И все-таки не будем выпускать его из поля зрения. Я бы даже завтра пошел с ним поговорить.

— К сожалению, сейчас он в Москве. Вернется в четверг.

— Придется подождать. Поговорим с ним, когда вернется.

— Пока что будем следить за Омером, — Али снова принялся за свое. — Хоть вы и отказываетесь в это верить, но парень что-то скрывает.

— Возможно. Кто знает, может, он даже убийца, которого мы разыскиваем. Но Намык Караман вызывает у меня не меньшие подозрения, чем Омер. Далее в списке идет Адем Йездан… И он способен на убийство. Факт остается фактом: на данный момент у нас нет ни веских доказательств, ни надежных свидетелей в отношении любого из них. Нельзя терять бдительность. Будем следить за каждым, изучим их вдоль и поперек. — Мне не хотелось исключать версию моего напарника. — Повышенное внимание на Эфсун и Омера. Тут ты прав, Али. В свете того, что рассказал Ниязи, эти двое под еще большим подозрением. Надо заняться этой радикальной исламской группировкой…

— Давайте поговорим с ребятами из антитеррора, — нетерпеливо предложил Али. — Держу пари, у них есть кое-что на Омера.

— Отличная идея… Кстати, что насчет членов экспертной комиссии… Нам удалось что-то узнать, Али?

Али смутился: это было его задание, и он с ним не справился.

— Пока нет, но скоро все выясню. Мне не предоставили список — у них там какая-то проблема с компьютером. Ниязи-бей попросил одного из сослуживцев заняться этим вопросом. Завтра до обеда у нас будет полная информация обо всех, кто вместе с Недждетом Денизэлем и Мукаддером Кынаджи входил в эту комиссию.

Наконец-то хорошие новости. Пока нам не удалось установить преступника, но мы могли определить круг возможных жертв и таким образом подобраться к преступникам чуть ближе.

— Прекрасно. А сейчас наша главная задача — направить отряд в штатском к дворцу Топкапы.

Похоже, Али с Зейнеп не поняли, о чем я говорю.

— Ребят, ну вы что? Дворец Топкапы — одно из величайших сооружений, построенных по приказу Мехмеда Завоевателя. Если убийцы вынашивают преступление, которое связано с султаном Мехмедом Вторым и его резиденцией, тогда велика вероятность, что жертву они оставят либо у мечети Фатих, либо около дворца Топкапы.

Зейнеп никак не могла взять в толк.

— А как же руки жертв? Кажется, каждый раз они указывали на какой-то памятник. — Она посмотрела на меня с недоумением. — Разве не так? Вы же сами это обнаружили. Труп Мукаддера Кынаджи указывал на мечеть Фатих, но не на дворец Топкапы.

Она была права, но со вчерашнего вечера мне не давала покоя одна деталь, которую она не заметила.

— Руки Мукаддера Кынаджи были направлены не на мечеть Фатих. Подумай еще разок, Зейнеп. Они указывали на обелиск Константина. Другими словами, в сторону площади Беязыт и района Аксарай… Хотя это не точно. Сегодня я разговаривал с Лейлой и спросил ее, кто был третьим по значимости правителем этого города. Она без колебания назвала имя султана Мехмеда Завоевателя… Не знаю. Возможно, я не прав и телам жертв не была специально придана форма стрелы. Что, если убийцы просто связали им руки? Связь между двумя жертвами и двумя правителями города проступает намного явственнее. Вот почему я думаю, что во время третьего убийства они перекинут мостик к султану Мехмеду Второму.

— Справедливо, босс, — поддержал меня Али, вставая со стула. — Отправлю-ка я пару человек к дворцу. Сам тоже с ними поеду.

— Нет, Али, — сказал я настолько решительно, что мой напарник замер на месте. — Тебе не надо там оставаться. Лучше отправь ребят, а сам заскочи в мечеть и во дворец — проверь, как там обстановка. Потом сразу поезжай домой. Тебе нужно отдохнуть. — Я посмотрел на Зейнеп. — Тебя тоже касается… Вечером вы оба должны лечь спать пораньше. Мы понятия не имеем, что нас ждет. Все еще непонятно, с кем мы имеем дело. Вы оба нужны мне бодрыми и свежими…

Зейнеп была рада слышать это, но в горящих глазах Али читался протест. Прекрасно зная своего напарника, я добавил:

— И это приказ, без глупостей. Никаких отговорок. Не хочу потом слышать: ой, так вышло, ребята позвали, мне пришлось. Сразу поедешь домой, ляжешь в постель и хорошенько выспишься. Понятно?

Разбойничий огонек в его взгляде погас.

— Понятно, инспектор. Я проверю ребят и сразу же домой — отдыхать.

— Отлично… Завтра нам предстоит трудный день… Может, и послезавтра тоже… Нет смысла тратить энергию попусту.

Без тебя

Я строго-настрого велел Зейнеп и Али идти домой отдыхать. Но когда очередь дошла до меня, прямиком направил свой «рено» к дому Демира. Мне удалось поспать где-то полчасика после возвращения в участок из апартаментов Мукаддера Кынаджи, и конечно же, усталость давала о себе знать. И что? Три самых главных человека в моей жизни в данный момент сидят за накрытым столом и ждут меня. Я верил в исцеляющую силу ослепительного взгляда Евгении, в живительный потенциал дружеской беседы с Йектой и Демиром, а еще — в чудесную способность ракы восстанавливать самые измученные тела и души. Поэтому сейчас давил на газ, желая побыстрее избавиться от навалившейся усталости.

Когда я подъехал к «балатскому дворцу», было уже начало десятого. Выходя из машины, проверил мобильный: Евгения не позвонила ни разу, что было довольно странно. Возможно, как и я, она задерживалась. Волноваться было бессмысленно, сейчас все станет ясно…

Стоило мне войти в сад через калитку, как я услышал сладкий меланхоличный голос:

«Вечер упал на покровы земли,

Боль мне сковала и душу, и очи,

Знать бы, к чему эти слезы мои,

Что-то опять звезды сверху пророчат…»

На этот раз пела не Мюзейен — по ночному саду медленно разливался волной голос Зеки Мюрена[31]. Стол поставили в старой беседке под каштанами. Хотя он находился по крайней мере в десяти метрах от меня, теплый майский ветерок доносил пьянящий анисовый запах.

Сидевшая ко мне спиной Евгения была увлечена разговором с Йектой. Расположившийся прямо напротив них Демир молчал, но на лице у него царило удовлетворение. Казалось, все трое не в первый раз сидят в беседке посреди сада в свете свисающих с потолка лампочек. Как будто они и раньше коротали здесь вечера, общались и пили ракы — такую близость между ними я вдруг ощутил. Я не мог разглядеть лицо Евгении, поэтому на миг меня охватило странное чувство, что я вижу Хандан… Такой, какой она была всегда, будто никогда и не умирала… Лишь чуточку моложе… Или сильно моложе… Такой, какой она была в наши школьные годы… Веселой, полной надежд и безрассудно храброй… Жизнь тогда еще не притупила ее чувства, оберегала ее чистоту и простодушие… И как будто боялась, стеснялась разрушить наши мечты… Стоя чуть поодаль, я какое-то время наблюдал, как Евгения превращается в Хандан, а затем Хандан снова превращается в Евгению, а после обе становятся Гюзиде. Хотя двух из них уже не было со мной, меня вдруг осенило, что в облике всех их я любил одну и ту же женщину… Какую именно? То ли свою подругу детства — хрупкую ученицу лицея, то ли мою опору — спутницу жизни, многострадальную жену, то ли Евгению — женщину, которая заново, несмотря ни на что, научила меня видеть красоту и понимать ценность жизни? Кажется, я любил всех трех сразу или по очереди, а может, меня переполняли чувства к одной и той же женщине, которая жила в каждой из них…

Песня закончилась на той же скорбной ноте, с которой началась:

«Как же болят мои глаза,

И я до сих пор не знаю, к чему эти слезы…»

Я стоял неподвижно, пока Демир наконец не заметил меня.

— Невзат, ты что там стоишь?

После его слов Йекта и Евгения обернулись. Пришло время спрятать грусть куда-нибудь поглубже и выглядеть счастливым. Я изобразил улыбку и подошел к ним.

— Наблюдал вот за вами, — сказал с притворной завистью. — Вам тут и без меня хорошо было. Вы, кажется, спелись…

— Только посмотрите на него! — Евгения устремила на меня укоризненный взгляд. — У него еще хватает наглости жаловаться! Когда ты обещал приехать?

Сегодня вечером она была одета во все черное: серьги с черными камнями, черная блузка, черная юбка.

— Ладно уж, знаю, что опоздал, — сказал я. — Мне даже возразить нечего. К сожалению, это от меня не зависит. Сегодня много с чем нужно было разобраться, простите.

— Не бери в голову, Невзат, — тепло сказала Евгения… — Ты и опоздал-то не сильно.

— Она права, — добавил Йекта. — Мы только что всё накрыли.

Кажется, мои извинения были приняты, я наклонился к Евгении и нежно поцеловал ее в правую щеку. Запах лаванды на ее коже пьянил, и слова сами собой сорвались у меня с языка:

— Ты чудесно пахнешь, — прошептал я, но, увидев ледяное выражение на лицах друзей, тут же пожалел о содеянном. Было чувство, что призрак Хандан снова возник из ниоткуда. Я тут же выпрямился и спросил:

— Как дела, ребята?

Приобнял сначала Йекту, потом Демира.

— Все в порядке, — ответил Йекта за себя и за друга. — Теперь, когда вы с Евгенией здесь, у нас все стало прекрасно. — Нет, он не притворялся, как я, а говорил совершенно искренне. Они оба были рады нашему приходу.

Евгения сразу же поспешила напомнить им о встрече, которую мы назначили через несколько дней:

— Я жду вас в субботу вечером, — сказала она. — Всех… Отказ не принимается.

Никто не стал возражать. А я тем временем посмотрел на стол: салат из рукколы, брынза и дыня. Увидев наполовину опустошенные бокалы с ракы, я сделал вид, что немного расстроен:

— О-о-о, смотрю, вы уже без меня начали.

Демир тут же потянулся за моим бокалом.

— Разогрелись немного перед твоим приходом, Невзат, — он указал на пустой стул. — Ты в нашей компании самый отвязный пьяница. Мы решили, что если не хотим отстать от тебя, то нам нужна фора. Вот и начали чуть раньше тебя.

— Отлично, — сказал я, пока Демир наполнял мой бокал. — Пойду помою руки. Кстати, как там Бахтияр поживает?

— У него все хорошо, даже очень, — опередила всех Евгения. — Когда Демир накануне сказал нам не волноваться, я даже не поверила. Но сегодня увидела своими глазами…

Я был рад, что у старины Бахтияра все хорошо. Но еще больше меня обрадовало то, что Евгения оставила формальности и начала называть моих друзей просто по имени.

— А где он? — спросил я, направляясь к дому. — Хочу повидать чертяку.

Демир крикнул мне вдогонку:

— Я перенес его в комнату рядом с гостиной. Слушай, не в службу, а в дружбу — выключи музыкальный центр… Хоть пообщаемся немного…

Бахтияр узнал меня в тот же миг, как я вошел в дом. Он издал приветственный звук — нечто среднее между стоном и лаем. Включил свет в комнате — пес лежал в деревянной конуре за выстроившимися в ряд пустыми железными клетками. Поднял голову, попытался встать, но не смог.

Я подошел к нему, погладил.

— Привет, Бахтияр… Как поживаешь? Похоже, у тебя все в порядке. — Я продолжал ласково гладить его. — А ты неплохо справился с этой передрягой, дружище.

Он попытался залаять, как бы соглашаясь со мной, но у него опять ничего не вышло.

— Ладно, парень, расслабься. Тебе надо набраться сил. Чем больше ты будешь спать, тем быстрее встанешь на ноги.

После моих слов Бахтияр положил голову между передними лапами — подготовился ко сну, но глаза не закрывал. Наблюдал за мной, пока я не выключил свет и не вышел из комнаты.

Умываясь, я заметил в зеркале, что улыбаюсь, а на лице появился какой-то свет. Возможно, я просто был счастлив…

Отчаянно стараясь не растерять это чувство, я поспешил в гостиную, выключил музыкальный центр и вернулся в сад. Выйдя из дома, сразу же почувствовал запах рыбы, которую друзья начали готовить на мангале. По-прежнему витал анисовый аромат ракы. Демир уже выкладывал на тарелки первую порцию рыбы. Странно, но это был не морской окунь, о котором он говорил накануне, а какая-то небольшая рыбешка желтого цвета. Каждому на тарелку он положил по три штуки…

Немного озадаченный, я спросил:

— Это полосатая барабулька?

Демир вздрогнул, будто я оскорбил его.

— Да что с тобой, дружище? Какая еще полосатая барабулька? Это султанка, обыкновенная султанка. Ты так давно не рыбачил с нами, что, видно, забыл, как какая рыба называется.

— Хм, и правда султанка… — смутился я. — Где вы ее поймали?

Йекта резко огрызнулся:

— У торговца рыбой.

— Вы же вчера на рыбалке были!..

— Были-были! Да разве султанка плавает у Кыналыада?[32] Поймали морского окуня, пять штук. А эту султанку я купил сегодня днем у Шерифа. Он сказал, что она свежая, только что из Измира. Поклялся даже.

— По виду и правда свежая, — сказала Евгения, разделывая рыбу вилкой. — Ну, всем приятного аппетита!

Несмотря на то что был не сезон, султанка оказалась прекрасна на вкус. Йекта, проглотив несколько кусочков, поднял бокал с ракы и сказал:

— Добро пожаловать за наш скромный стол.

— Выпьем за дружбу! — подхватил Демир и поднес свой бокал к бокалу Йекты. Потом, повернувшись к Евгении, добавил: — И за новых друзей!

Глаза Евгении светились от счастья.

— За вас, ребята, — сказала она, глядя на меня с легкой завистью. — За нерушимую дружбу!

Настала моя очередь, но я не мог ничего сказать: слова застряли в горле. Я молчал не потому, что не хотел говорить. Просто мне вспомнилась горькая, мучительная правда, связывавшая нас — троих мужчин. И я вдруг почувствовал, что за нами из тени каштанов наблюдает призрак. Да, сейчас среди нас была еще одна женщина. Ее не было видно. Она не заходилась веселым смехом вместе с нами и ни о чем не говорила. И хотя мы не упоминали о ней, все трое знали: она всегда здесь. Хандан… Наверное, мне следовало поднять бокал за нее, как вчера это сделала Евгения, — за девушку, которая подарила нам эту дружбу. Но такой тост погубил бы вечер: не осталось бы ни радости, ни прекрасной беседы. Я решил промолчать. Если бы Евгения не поспешила мне на помощь, моим друзьям еще долго пришлось бы стоять с поднятыми бокалами и ждать, пока я удивлю всех пламенным тостом.

— И за Бахтияра — за то, что он собрал нас всех вместе, — закончила вместо меня Евгения. Она не знала, что именно я чувствую. Просто поняла, что что-то пошло не так. Может быть, подумала, что я вспомнил о жене и дочери. Как бы там ни было, я был бесконечно благодарен ей за то, что она спасла меня в этой непростой ситуации. Я попытался отвлечься от мыслей о Хандан, поднял свой бокал и поддержал ее тост.

— За Бахтияра… За его здоровье, — произнес твердым, громким голосом.

Мы сделали по несколько глотков ракы и поставили бокалы на стол. Я боялся, что опять не смогу говорить какое-то время, поэтому обратился к Демиру:

— Как тебе удалось заметить меня в такой темноте?

— У него глаз как у ястреба, — сказал Йекта. — Он не только такого огромного человека, как ты, может разглядеть. — Тут же показав на ветви дерева над нами, продолжил: — Он по силуэту спящей на ветке птицы может сказать, кто это: воробей, зяблик, щегол или голубь. Всех до одного пересчитает.

Стоило Йекте упомянуть ястреба, как у меня в памяти всплыли детские воспоминания, и я спросил у Демира:

— У тебя ведь когда-то давно был ястреб?

— Да, отличная была птица, — ответил он с глубоким вздохом. — Красивая. У нее правое крыло было сломано — она прямо в сад к нам упала…

Евгения разволновалась: казалось, она держит в руках раненую птицу и слушает, как бьется ее сердечко.

— За ней гнались другие хищники? — спросила она.

— Боюсь, что так и было, — очень серьезно ответил Демир. — Другие хищники… Самый злобный из этих хищников — человек. Ястреба подстрелили из пневматической винтовки.

— Ты дал ей необычную кличку… — я пытался вспомнить. — Кажется, Хазан?

— Хюзюн…

— Хюзюн? — Евгения была поражена. — Ты назвал хищную птицу Хюзюн?[33]

— Не я, а мама, — растерянным голосом ответил Демир.

— Почему?

— Когда она первый раз увидела птицу, сказала, что заметила в ее глазах какую-то странность. Уж очень печально она смотрит… Хотя я ничего подобного не заметил. Нет, ответил я ей тогда, она смотрит как любой другой ястреб… Может, ей просто больно, но никакой печали там нет. Это же хищник. Но мама так не считала — говорила, что я ошибаюсь и у птицы кровоточит не крыло, а дух. Она прямо заладила: давай назовем ее Хюзюн, хотя у меня был свой вариант — Картаджа. Да ладно с ним, с именем, не это главное. Проблема была в отце, который не слишком-то любил животных. Я боялся, что он будет возражать — мол, птицы разносят болезни, давай лучше мы ее отпустим и тому подобное. Так что, когда мама предложила назвать ястреба Хюзюн, я понял: она на моей стороне, и тут же согласился. Хорошо, что я так сделал. Стоило отцу увидеть птицу — он тут же разворчался. Но не устоял перед маминым напором, ведь даже после стольких лет брака он все еще был без ума от нее. Мама сказала, что нельзя выбрасывать несчастную раненую птицу, потому что это ужасный грех. Тогда отец сдался и позволил Хюзюн остаться.

Евгения ничего не ела и не пила, она как завороженная слушала эту историю.

— И как она? Поправилась?

— Нет, — ответил Демир, опустив глаза. — Умерла через месяц. Помню, мама так и сказала: птица знала, что умрет. Поэтому у нее был такой печальный вид. Я думаю, мама увидела свое будущее в глазах Хюзюн — болезнь, которая была не за горами. Через несколько месяцев ей поставили диагноз: Альцгеймер. А ястреб — птица, которая дорожит свободой больше всего на свете. Как бы хорошо за ней ни ухаживали, в замкнутом пространстве ей не выжить. Так что Хюзюн, потеряв свободу, утратила желание жить…

— И тогда Демир решил стать ветеринаром, — тихо сказал Йекта, как будто он сам прошел через все это. — Потому что не смог помочь Хюзюн…

Демир слегка покраснел. Возможно, он застеснялся. Хотя все же рассказал кое-какие подробности.

— Ты прав. Поначалу я решил стать ветеринаром из-за Хюзюн. Но позже понял, что и правда люблю животных. Всех-всех, до единого. И неважно, какой это вид или порода. Потому что даже самые дикие из них не так безжалостны, как люди. Гораздо честнее и невиннее, чем люди, и менее опасны. Я всегда был счастлив, общаясь с ними. Вот почему я выбрал профессию ветеринара.

Я вдруг вспомнил, как Демир ругался со своей семьей.

— Но Бюньямин-амджа никогда этого по-настоящему не понимал, — сказал я. — Всегда надеялся, что Демир станет адвокатом. Даже на смертном одре думал об этом…

Демир виновато улыбнулся.

— Мой покойный отец просто не принял этого. Я и говорить-то особо не люблю. Разве такой человек может стать адвокатом? Если бы я сделал, как он хотел, то не смог бы выбрать университет и занятие себе по душе. — Он бросил на меня ехидный взгляд. — А как насчет тебя? Разве семья была в восторге от твоего выбора?

Как только речь зашла обо мне, Евгению было не остановить.

— И правда интересно, Невзат. Как отреагировали твои близкие?

Эти события, которые были столь важны для меня в прошлом, я, как и Демир, сейчас вспоминал с улыбкой.

— Сначала они очень разозлились. Отец у меня всегда был на стороне левых. Говоря левые, я имею в виду кемалистов. Поэтому, конечно, полицию он сильно недолюбливал. Говорил, что полицейские — это орудие в руках государства. Считал, что я, по крайней мере, мог выбрать карьеру военного — отправился бы тогда учиться в военный лицей Кулели или военно-морской — на Хейбелиаде. Все ворчал, откуда, мол, вообще возникла идея про полицию. Я никогда ему не признавался, но все началось с него. Он был учителем литературы. Писал стихи, как Йекта. Обожал читать романы. Первым романом из его библиотеки, который я открыл для себя, была книга Агаты Кристи «Убийство Роджера Экройда». Я не мог разгадать убийцу вплоть до конца книги. А когда закончил читать, сразу же вернулся к началу: перечитывал все снова и снова. Потом во мне пробудился интерес к детективным романам. Я проглатывал их один за другим без разбора. Этот мой интерес впоследствии и привел меня в полицию. Но отцу я, конечно, ничего об этом не говорил. Не хотел, чтобы он считал себя виноватым в моем выборе профессии, которую он презирал.

— В этом плане Йекта — самый счастливый из нас, — сказал Демир, переводя разговор на нашего поэта. — Рауф-амджа никогда не мешал ему. Захотел изучать архитектуру — пошел в архитектурный. А после университета ни дня по профессии не работал.

— Он все передергивает, Евгения. Не слушай его, — тут же отреагировал Йекта. — На самом деле я очень люблю архитектуру. До сих нор у меня в домашней библиотеке большая часть книг посвящена архитектуре. Особенно — архитектуре Стамбула. Дело в том, что после университета я хотел остаться там преподавать, но старики, которые всем в университете заведовали, не позволили мне. Тогда я занялся поэзией. А что мне оставалось делать? Отец никогда не одобрял мой выбор. Он так и не прочел ни одного моего стихотворения.

— Может, ты просто не знаешь об этом, — я попытался заступиться за Рауфа-амджу. — Может, он твои стихи тайком от тебя читал?

— Знаю, Невзат, прекрасно знаю. Ничего он не читал. Если бы читал, я бы сразу понял. Он бы что-нибудь сказал, хорошее или плохое. По крайней мере, рассказал бы кому-нибудь о моих стихах. Но ничего подобного так и не случилось. Отец всегда вел себя так, будто я вообще не писал стихов. И не понимал, зачем я этим занимаюсь. Ведь он не интересовался ни литературой, ни искусством.

Не будь я знаком с его отцом — поверил бы ему. Поэтому я запротестовал:

— Ты несправедлив по отношению к отцу… Рауф-амджа прекрасно пел.

— Невзат прав, — сказал Демир. — Твой отец правда здорово пел, особенно когда немного выпивал. Прямо как Мюнир Нуреттин[34]. Клянусь, весь Балат усаживался, чтобы послушать, как он поет.

— Так и есть, — сказал Йекта, и глаза его вдруг наполнились слезами. Наверное, сейчас он по-настоящему начал вспоминать своего отца. — Он не был большим любителем поэзии, но прекрасно исполнял песни, написанные на стихи Яхьи Кемаля.

Внезапно мне показалось, что откуда-то издалека доносится чувственный голос Рауфа-амджи.

— Точно! Я помню, как однажды он пел эту песню у вас дома. Как же она называлась? Очень красивая песня… В макаме Нихавенд[35]. Как же она начиналась?

Йекта начал напевать:

«Пока Кандилли сны видел цветные,

Мы лунным светом рисовали по воде:

Тропу — всю в серебре — из звезд сложили,

Пошли по ней, доверившись судьбе.

Гуляли, не желая возвращаться,

А свет воображаемых цветов

Манил вперед, моля нас не бояться

Придуманных деревьев, скал, холмов.

Конец весны — пора чудес и сказок,

Когда с небес симфония звучит.

Мы были в королевстве лунных красок,

Пока рассвет нас с ним не разлучил…»

— В таком случае, — сказала Евгения, снова поднимая бокал, — давайте выпьем за отца Йекты — Рауфа-амджу.

— За Рауфа-амджу…

— Да упокоится он с миром… — прошептал я.

— Погодите, — сказал Йекта, поднимая руку. — Тост не только за моего отца. За всех наших отцов!

— За наших отцов, — прозвучали наши голоса в темноте. — За прекрасных, достойных людей!..

Мы чокнулись, сделали по несколько глотков ракы и поставили бокалы на стол. Я поймал на себе благодарный взгляд Йекты…

— Спасибо, Невзат…

— За что?

— За то, что ты добрым словом вспоминаешь моего отца… — Я никак не мог разглядеть его глаза: наполнились они слезами или нет. — Больше даже за то, что заступился. Такие отпрыски, как я, иногда ведут себя очень глупо.

— Дружище, ты не одинок в этом. У всех у нас время от времени случаются промахи.

— Нет, Невзат, — сказал он, качая головой. — Не у всех. У тебя такого не бывает. И не отпирайся, меня не проведешь. Ты вовсе не такой, каким кажешься. Ты очень крутой и сдержанный, но в глубине души — я знаю — ты очень сентиментальный. — Он повернулся к Евгении, которая внимательно слушала нас. — Все считают, что из нас троих я самый эмоциональный, но это не так. На самом деле пальма первенства принадлежит Невзату.

Она ничуть не удивилась.

— Я знаю, — вытянув руку, коснулась моей ладони. — Вот если бы только он сам смог признать это.

Что с нами выделывал этот поэт?

— Хватит уже, Йекта, — предупредил я. — Думаю, стоит перейти от анализа характеров к чему-нибудь другому.

Он сделал вид, что не услышал моих слов, и, поскольку алкоголь уже начал приятно согревать его, продолжал рассказывать Евгении обо мне:

— В молодости я написал для него одно четверостишие.

Что за черт? Я понятия не имел, о чем он говорит. Но Евгения уже заерзала от нетерпения.

— Неужели? Может, прочтешь? — предложила она.

Недурно. Даже если бы Евгения попросила его не читать, Йекта и тогда бы прочел свой стих. Можно было понять это, только взглянув на его лицо. Я же чувствовал себя немного странно. С одной стороны, было любопытно услышать, что он там про меня написал, с другой — непроизвольно обнаружил себя в центре всеобщего внимания. Впрочем, нашему поэту было далеко наплевать на мои чувства, и он начал:

«Он полон ярости, он — бешеный дикарь,

Но в то же время очень нежен, беззащитен…

Не словоблудие он положит на алтарь,

А слезы детские — по ним о нем судите…»

По правде сказать, мне это даже понравилось, но я не подал виду.

— Когда, черт возьми, ты это написал?

— Еще в лицее, в последнем классе…

— Понятия не имел.

— Да я же тебе никогда не читал…

— Прекрасные слова! — прошептала Евгения. — Особенно про ребенка в слезах. Мне это сравнение больше всего понравилось. — Она отняла свою руку от моей и как бы не всерьез упрекнула: — Я не знала, что ты умеешь грубо выражаться, Невзат!..

— О-о-о, видела бы ты его в молодости! Он матерился как солдат! Все время с кем-то ругался и дрался.

Похоже, сегодня Йекта собирался окончательно застыдить меня.

— Да если бы! Самым большим драчуном у нас всегда был Демир.

— Чушь собачья, — сказал ветеринар. — Это ты всегда попадал в передряги, но из-за того, что я был самым крупным из вас, влетало именно мне. Это меня постоянно вызывали к директору.

— Представляю, какими вы были в школе, — захихикала Евгения и снова потянулась к бокалу с ракы. — Давайте выпьем за вас троих.

— За нас! — повторил Йекта. Язык у него и правда немного развязался. — За наше детство… И ушедшую молодость… За разбитые мечты… За угаснувшие воспоминания…

Наконец-то пропала вся фальшь. Мы стали самими собой, позабыв ненадолго о прошлом и позволяя эмоциям свободно разгуливать. Их было так много, что никто из нас долгое время не отваживался заговорить. Опять пришлось отдуваться Евгении.

— Итак, Йекта, — сказала она, взглянув затуманенными от ракы глазами на нашего трубадура. — Момент настал.

Тот сразу же понял, о чем она говорит, но, как обычно, решил нас немного помариновать. Когда его высочество был в настроении, то не утруждал себя расспросами, слушает его кто-нибудь или нет, — сразу брался читать свои вирши. Но если стервеца вежливо попросить: «Йекта, дорогой друг, прочти-ка нам что-нибудь» — вот тогда начиналось настоящее представление. Он выделывался, кривлялся как мог, затягивал так, что уже и ждать было невыносимо.

— Неужели? — начал он игру в кошки-мышки. — Момент для чего?

— Да для чего же еще? — осек я его. — Для стихотворений твоих.

— Я же только что прочитал одно…

— Ограничимся этим четверостишием?

— Когда речь идет о поэзии, дело далеко не в количестве… — начал он наставлять нас на ум.

Тут уже Демир не выдержал:

— Давай уже, Йекта… Обещал — так читай!

Обычно он и на Демира особо не реагировал, но в этот раз с нами была Евгения, и перед ней было не совсем удобно. Поэтому он согласился.

— Ладно, ладно… Но если вам не понравится, я не виноват…

Все, кто был за столом, в один голос гаркнули:

— Йекта!

— Хорошо… — наконец сдался он. — Стихотворение называется «Без тебя». — Откашлявшись, он начал:

Без тебя в Стамбуле стало пусто,

Безысходность небо затмевала,

На открытках все застыли чувства —

Ветром их немало потрепало…

Без тебя в Стамбуле стало дико,

Как ребенок на вокзале плакал,

Я тогда не спал всю ночь от крика,

Шел и поезда считал украдкой…

Старостью испачканы надежды,

Только ты б спасла меня собою,

И я смог бы мир менять, как прежде.

Жаль, что седину с висков не смою…

Молодость прошла, оставив всюду

След воспоминаний невесомых…

Я тебя навеки не забуду —

О тебе Стамбул напомнит снова…

Пока он читал, Евгения скользила взглядом по моему лицу. Она чувствовала, что в юности, в прошлом, с нами троими произошло что-то трагичное. Но она никак не могла решиться спросить об этом. Как будто бы ждала, что я сам ей расскажу. Но я бы не смог. Поэтому просто закрыл глаза и позволил поэзии захватить меня.

Не было тебя. Разбито сердце…

В голове туман и дым лукавый.

От судьбы своей куда мне деться?

Я блуждаю, мне страданий мало…

На краю безумства и печали

Без тебя я тихо угасаю…

У Стамбула кровоточат раны,

Сердце я свое не ощущаю…

— Чудесно, — прошептала Евгения абсолютно искренне. — Великолепно!.. Какой счастливице ты посвятил все это?

Это был очень невинный и вместе с тем опасный вопрос — такой, после которого вся радость, весь восторг этого вечера мгновенно угасли, наполнив легкомысленную беседу отчаянием и горем.

Йекта не ответил. Точнее, просто не смог. Демир предпочел убраться восвояси:

— Поставлю-ка я рыбу на гриль, пока огонь совсем не погас, — сказал он.

Нам с Йектой бежать было просто некуда. Совсем сбитая с толку Евгения уставилась на меня — она так и не получила ответа на свой вопрос. Я лихорадочно соображал, как бы спасти зашедшую в тупик ситуацию, но в этот момент Йекта собрался с духом и сказал:

— Я написал это стихотворение для Хандан — единственной женщины в моей жизни.

Хандан

— Кто такая Хандан? — спросила Евгения.

Мы уже покинули дом друзей, и она задала этот вопрос не Йекте, а мне. Несмотря на всю свою храбрость, она просто постеснялась сделать это там, в саду. Да и вообще, как только Йекта начал читать стихотворение, все волшебство вечера куда-то исчезло: мы не смогли больше наслаждаться ни рыбой, ни ракы.

Мы с Демиром попытались оживить обстановку, но мрачная, тяжелая атмосфера давила на всех.

Евгения спросила про Хандан сразу же, как только мы сели в машину.

— Одна наша подруга, — сказал я, поворачивая ключ в замке зажигания. — Мы дружили вчетвером.

«Рено», потихоньку раскачиваясь, поехал по знакомым опустевшим улочкам Балата. Мой ответ не устроил Евгению.

— Подруга, значит, — съязвила она. — Невзат, почему ты ничего не рассказывал мне про своих друзей?

— Понятия не имею, — я попытался отвязаться от расспросов. — Наверно, просто подходящего момента не было…

Она заговорила, и я расслышал печаль в ее голосе — вся ласковость куда-то улетучилась:

— Если бы я что-то знала, то никогда бы не спросила про Хандан. Йекта бы тоже не расстроился, и вечер, начавшийся так чудесно, не закончился бы так ужасно.

Она была права, но я не знал, что сказать, поэтому молча смотрел вперед, на дорогу. Но Евгения заслуживала извинений или, по крайней мере, объяснений.

— Вообще-то, это довольно интересная история… — начал я.

Она тут же забыла о том, что злилась, и спросила:

— Ты сейчас про Хандан и Йекту?

Откуда ей, бедняжке, знать, как оно было. Она подумала, что в Хандан был влюблен только Йекта.

— Я сейчас про Хандан, Йекту и Демира…

Ее зеленые глаза вспыхнули.

— Хочешь сказать, что оба твоих друга были влюблены в Хандан?

— Да, так и есть, — ответил я, и тяжесть воспоминаний обрушилась на меня с новой силой.

Продолжать я не стал — не смог, но Евгения не отставала.

— А ты?

Я удивился: не ожидал, что она спросит об этом.

— Что ты имеешь в виду?

Ни на секунду не отводя от меня своего взгляда, она сказала:

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

— Да откуда?

— Ты ведь тоже был влюблен в Хандан, правда?

Нет, она вовсе не обвиняла меня. Просто хотела знать. О моей прошлой жизни, о тех, кого я любил, о прежнем Невзате. Вот почему ее так интересовала Хандан. Ожидая моего ответа, она смотрела на меня с такой лаской и нежностью, что я чуть было не проговорился. Да, я тоже был влюблен в Хандан. Но так ли это было на самом деле? Сходил ли я по ней с ума так же, как Йекта и Демир? Я не мог ответить на этот вопрос со стопроцентной уверенностью.

Мимо проносились беспорядочные балатские улочки, и у меня перед глазами вставали детские воспоминания. В тусклом свете фонарей тонули доносившиеся из прошлого голоса. Сколько всего было связано с этим местом… И среди всей этой кучи воспоминаний лучше всего в память впечатались те, что были связаны с Хандан. И правда, какой она была? Стройная, хрупкая, темноглазая девчушка с длинными прямыми волосами… Да, отчего-то она вспоминалась мне не девушкой и не женщиной средних лет, а именно маленькой девчушкой. Может быть, потому, что я был знаком с ней еще до Йекты и Демира. Хандан была нашей соседкой, дочерью Фарука-амджи и Надиде-тейзе. Мы так долго знали друг друга, что я уже даже не мог вспомнить, когда и как мы впервые увидели друг друга. Хандан всегда была в моей жизни, как мама с папой, как наши соседи — Димитрий-амджа и его жена Сула-тейзе, Месут-амджа, Нида-тейзе с сыном Ихсаном, как Примо-амджа, Рашель-тейзе и их дочь Эстер. Я никогда не воспринимал ее как сестру, но всегда — как близкую подругу. Мы вместе ходили в детский сад и начальную школу. Но и этим не ограничились — продолжили общаться в средней школе. Потом в нашей жизни появились Демир и Йекта. Их класс распустили, и они перешли в наш. Сначала они подружились со мной, потом — с Хандан. Никак не могу вспомнить, когда они начали испытывать к ней симпатию, кто в кого первым влюбился… Даже не могу точно сказать, был ли я сам влюблен в Хандан…

— Что же вы молчите, инспектор? — спросила Евгения, и ее звонкий голос вернул меня на землю. — Может, вам задали слишком сложный вопрос?

— Нет, дело не в этом. Просто не могу вспомнить.

Она ни на секунду не спускала с меня своих глаз.

— Что именно?

Скорее всего, она думала, что я пытаюсь уйти от разговора.

— Что я испытывал по отношению к Хандан, — откровенно пробормотал я. — Поверь, я правда не могу. Не знаю, что это было: то ли дружба, то ли влюбленность. Не помню. Или просто забыл. — Свернув налево, к Золотому Рогу, я продолжил: — Мы с Хандан были очень близки. Все детство и юность провели бок о бок. Но прошлое так далеко и так смутно, что даже не могу теперь вспомнить, целовал я ее когда-нибудь или нет.

Евгения усмехнулась.

— Клянусь, это чистая правда. Ты не веришь, но это так и есть. — Она улыбалась, но все еще смотрела с сомнением, недоверчиво разглядывала меня. — Если бы я был влюблен в нее, то не стал бы от тебя скрывать, — сказал я, будто защищаясь от чего-то. — Сколько лет с тех пор пролетело. Что было, то было. С чего бы мне тебя обманывать?

Евгения немного поверила мне, или мне просто показалось — трудно сказать, но она уже не смотрела так, как раньше.

— А что насчет остальных?

— Имеешь в виду Демира с Йектой?

Она кивнула.

— Я же сказал тебе, оба сходили с ума по Хандан. Но самое странное, что тогда ни один из них даже словом не обмолвился о своих чувствах.

— Шутишь? — она заерзала на сиденье. — Хочешь сказать, что они так и не признались ей в любви?

— А как ты это себе представляешь? Вот мы вчетвером дружим, вдруг один из нас подходит к Хандан и говорит: знаешь, я тут влюбился в тебя. Конечно, на такое никто не осмелился. Йекта, возможно, хоть как-то намекал на свои чувства в стихах, но, должно быть, делал это слишком искусно: ни я, ни Демир ничего не заподозрили.

Я отвел взгляд от дороги и посмотрел на Евгению.

— Но теперь, когда ты спросила, я подумал: может, это и к лучшему? Дружба для нас всегда была превыше любви. Именно она давала нам ощущение счастья. Может, меня это и не касается, но подойди Демир или Йекта к Хандан и расскажи о своей любви — нашей дружбе пришел бы конец. Думаю, и Хандан отлично понимала это, поэтому никогда не выделяла ни одного из них.

— А как же ты? — в ее глазах появился игривый блеск. Но я не принял это на свой счет.

— Меня она тоже никак не выделяла. Возможно, просто-напросто не хотела терять кого-то из нас троих.

— Кого-то из вас троих? То есть ты признаешь, что оказывал ей знаки внимания?..

— Конечно. Мы с ней ходили вместе в школу, учились в одном классе, вместе возвращались после уроков. Как же я мог не оказывать ей внимание?

Евгения опять неоднозначно улыбнулась.

— И то верно, Невзат, — сказала она дразнящим голосом. — А теперь признавайся: ты когда-нибудь ревновал ее? Представь: девушка, которая бегает всюду только с тобой, вдруг начинает дружить еще с двумя парнями. На твоем месте я бы точно приревновала.

Я собирался сказать «нет», но тут память сыграла со мной злую шутку. Перед моим мысленным взором отчетливо возникла сцена из школьной жизни. Сначала я не хотел делиться этим воспоминанием, но потом подумал, что у Евгении есть право знать это. К тому же тогда не случилось ничего предосудительного.

— Кажется, я тоже ревновал, — сказал я, пытаясь уследить за потоком воспоминаний. — Помню, однажды опоздал в школу, а когда зашел во двор, увидел, как Хандан стоит у школьных ворот вместе с Демиром и они над чем-то хихикают. В тот момент я почувствовал, как внутри меня зарождаются и растут ярость и гнев. Ребята были вдвоем — ни меня, ни Йекты рядом. Еще и такими счастливыми выглядели. Мне показалось, что меня предали. Но Хандан и Демир, увидев меня, вели себя настолько искренне и доброжелательно, что мне стало стыдно за охватившее меня чувство.

Евгения молчала, но зная, что она внимательно смотрит на меня, я повернулся и спросил:

— Что? Ты что-то хочешь сказать, Евгения? Не надо так на меня смотреть.

Она нежно обхватила мою руку.

— А тебе с катушек слетать не надо! Кажется, я начинаю понимать, что произошло.

— Скажи на милость.

— Ты настоящий брутал!

— Еще чего! — сказал я в шутку, пытаясь высвободить свою руку. — Только этого нам не хватало… а теперь и этого сполна.

Она легонько ударила меня по руке, которую я пытался высвободить.

— Послушай-ка, Невзат! Нет, ты не брутал — просто очень сдержанный.

— Да, меня никому не прошибить, — сказал я нарочито наигранно. — Кроме близких, естественно.

— Невзат, ты когда-нибудь бываешь серьезным?..

— Прости-прости, я тебя внимательно слушаю.

— Думаю, как только Хандан — изначально твоя подруга — начала проявлять интерес к Демиру и Йекте, ты сразу же отошел в сторону. И не отрицай. Я тебя прекрасно знаю. Именно так ты и сделал. Но, отходя в сторону, ты вел себя очень аккуратно — чтобы никто ничего не заметил. Ты не впадал в истерику, чтобы обратить на себя ее внимание. Может, и твои чувства к ней изменились. Ты стал относиться к ней как к подруге — ведь в таких ситуациях соперничество может выйти боком, а ты этого не хотел. Трое парней борются за внимание девушки. Но ты пренебрег этой борьбой, добровольно покинул арену в самом начале. Или же, как ты и говорил, дружба оказалась для тебя важнее любви. Потому что Демира с Йектой ты любил не меньше, чем Хандан. И никого из них не хотел потерять.

Пока Евгения говорила, мы уже добрались до Золотого Рога, и моя старая колымага свернула на тянувшуюся параллельно морю дорогу.

Слева от нас на черной глади воды время от времени вспыхивали и гасли огни рыбацких лодок. Беспардонный шум мотора отправившейся на рыбалку лодки нарушал ночную тишину.

— Неплохая версия, — сказал я, поглядывая на свою любимую краем глаза. — Лучше даже назвать это аналитикой.

— Хватит издеваться, Невзат, — она еще раз игриво хлопнула меня по плечу. — Я сейчас говорю абсолютно серьезно.

— Я тоже, — сказал я, улыбаясь. — На полном серьезе, Евгения. Блестящая версия. Но ты смотришь на прошлое с высоты настоящего. Ты знаешь меня сегодняшнего и пытаешься с учетом этой информации проанализировать поведение молодого Невзата. — Я притормозил, увидев, как впереди загорелся красный сигнал светофора. — Но дело в том, что у нас с молодым Невзатом очень мало общего. Возможно, некоторые мои привычки или то, что раньше звалось характером, не поменялись. Но у молодого Невзата были надежды, он свято верил в идеалы и был гораздо храбрее меня. Больше доверял другим, и мир в целом казался ему прекрасным. Если принять в расчет эти качества, то ты, конечно же, права: молодой Невзат мог легко отступиться от девушки, в которую были влюблены его друзья. С другой стороны, молодой Невзат был амбициознее меня, он отчаянно хотел проявить себя. Если посмотреть на ситуацию с этой точки зрения, то нельзя сказать, что он отстранился от борьбы за девушку. — Загорелся желтый сигнал светофора. Я слегка коснулся руки своей любимой — она слушала меня с большим интересом. — Вот видишь, Евгения, твои предположения не всегда могут быть верными. — Надавив на педаль газа, я попытался донести до нее свою мысль: — Скорее всего, Хандан мне нравилась исключительно как подруга. Может быть, по первости во мне пробудилось какое-то смутное желание — тогда я впервые осознал, что мы с ней, грубо говоря, мальчик и девочка. Но дальше это не пошло. Не знаю, зачем я рассказываю тебе все это. Наверное, никто никогда не забудет свою первую любовь. Возьмем, к примеру, Демира с Йектой. Они никогда не забывали про Хандан. С Йектой, в принципе, и так все понятно.

Он все-таки женился на ней. Но…

— Что?! — воскликнула Евгения. — Йекта и Хандан поженились?

Ты же говорил, что никто из вас не признался ей в своих чувствах!

— Так оно и было. До самого окончания лицея. После этого наши пути разошлись. Демир под давлением отца отправился на учебу в Германию. Его отец хотел, чтобы он изучал юриспруденцию, но Демир уже решил стать ветеринаром. Что до меня, то, несмотря на возражения родителей, я пошел в полицию. Из всей нашей компашки дома — в Балате — остались только Йекта и Хандан. Йекта учился на архитектора, и, как он сам говорит, ему это нравилось. Но в университете что-то пошло не так, он не нашел общий язык с коллективом и не смог там остаться. А может, любовь к литературе просто пересилила. Он все больше времени проводил за писательством: отсылал свои стихи в журналы, публиковал сборники в малоизвестных издательствах. В общем, оставил архитектуру ради поэзии. А Хандан: просто сидела дома, как будто стоически ожидала какого-то судьбоносного события. Так что, когда мы с Демиром исчезли из поля зрения, точнее, когда Демир перестал мешать, они начали сближаться, все сильнее, и в конце концов Йекта сделал Хандан предложение.

— И она согласилась?

— А что ей оставалось делать? У нее было не так уж и много вариантов. Йекта был практически единственным парнем в квартале.

— А она его любила? Точнее, его ли она любила больше всех, из вас троих?

— Но Демир в это время был в Германии, — в ее голосе слышалось разочарование. — Он оставил ее ради учебы…

— Все не так просто, как кажется. По всей видимости, Демир согласился поехать в Германию, чтобы убраться подальше от Балата. Чтобы, так сказать, не предавать меня и Йекту. Мы никогда не говорили об этом, но между нами существовало какое-то негласное соглашение.

Пока я рассказывал все это, почувствовал, что зол на Йекту. Как будто в молодости из-за всей чехарды у меня не хватило времени и сил подумать надо всем случившимся и сделать правильные выводы.

— Хочешь сказать, что Йекта в каком-то смысле предал вас всех?

Меня и самого эта мысль не оставляла в покое. Но после всего того горя и страданий, через которые пришлось пройти Йекте, и особенно после того, как Демир простил его, я чувствовал, что у меня язык не поворачивается назвать это предательством.

— Зависит от того, как на это посмотреть, — сказал я, бросив взгляд на Евгению. — Может быть, он в определенном смысле даже спас Хандан. Она была красавицей, но из очень бедной семьи. Еще и консервативной. Если бы она не вышла за Йекту, они бы ее совсем скоро пристроили за какого-нибудь богатея. Но если взглянуть с точки зрения Демира, то поступок друга был не совсем лицеприятным.

— Как отреагировал Демир?

— Сама-то как думаешь? Он ничего не сказал. Шел третий год его учебы в Германии. Ребята отправили ему письмо — мол, женимся. Но и этого как будто было недостаточно — вдобавок прислали приглашение на свадьбу. Демир ничего не ответил и на свадьбу не приехал.

— А ты как же? Поехал на свадьбу?

Я не сводил глаз с дороги, хотя чувствовал, что Евгения смотрит на меня и ждет ответа. Не хотел встречаться с ней взглядом. Потому что я тоже не поехал на свадьбу, хотя они и мне прислали приглашение. В чем была причина — не знаю. Значит, в то время я не одобрял этот брак.

— Нет, — ответил я, съезжая на мост Ункапаны. — Я тогда только начал работать в полиции, служил не в Стамбуле. Просто не смог отпроситься и приехать.

Евгения отчего-то замолчала. Честно говоря, я был даже рад: почувствовал облегчение, будто избавился от какой-то тайны. Я смотрел, как под мостом текут темные воды залива. Время от времени отражая на своей поверхности береговые огни, они тихонько уходили в сторону мыса Сарайбурну. Глядя в ту сторону, я вдруг вспомнил о царе Визасе. Интересно, знают ли стамбульские румелийцы что-нибудь об этой легендарной личности, царе — основателе города? По правде говоря, мне просто хотелось избавиться от груза воспоминаний и поговорить о чем-нибудь другом. Но Евгения не дала мне такой возможности:

— И как же тогда Демир простил Йекту? — Я не сразу ответил на ее вопрос, поэтому она предположила: — Может, у Хандан появился кто-то еще?

— Нет… Никто у нее не появился… Хандан погибла…

— Погибла?! — веселость в ее голосе исчезла. — Боже мой, Невзат, пожалуйста, скажи, что это неправда.

— Несчастный случай… Три года назад… Вместе с маленьким сыном Умутом…

— Какой ужас, — прошептала она дрожащим голосом. — Это… такая трагедия… А как же Йекта? Что с ним стало?

— Он обезумел от горя. Несколько месяцев был на антидепрессантах. Мы очень боялись, что он покончит с собой. К счастью, Демир тогда уже вернулся в Турцию. Он пришел на помощь другу — а ведь они не общались почти пятнадцать лет, — помог ему снова встать на ноги, справиться с этой раной. Я тоже пытался помочь Йекте. Как-никак и я столкнулся с невыносимой утратой: как и он, потерял жену и ребенка. То есть у нас много общего было. Но у Демира, кажется, все получилось гораздо лучше, чем у меня.

— Ты бы ничего не смог сделать, — сказала Евгения. — Именно Хандан была для них точкой соприкосновения. Пока была жива, она их разлучила, а после смерти снова заставила быть друг с другом.

Она говорила очень логичные вещи, но голос ее переполняли эмоции.

— Ты права, так и случилось. С тех пор они стали лучшими друзьями, еще ближе, чем прежде. Я встречаюсь с ними время от времени, но теперь они неразлучны. Вероятно, как ты и говоришь, воспоминания о Хандан держат их на плаву.

— А как же семья Демира?.. Жена, дети?

— Демир так и не женился. Кажется, из нас троих он любил ее больше всех. Не знаю. Он стал востребованным в профессии, заработал много денег. Я уверен, он пытался завязать отношения с другими женщинами, но ни одна из них не смогла заменить ему Хандан. Знаешь, он очень несчастен.

— У него на лице все написано.

— Демир только кажется высокомерным. На самом деле он хороший человек. Он и раньше с людьми сложно сходился. А история с Хандан только усугубила ситуацию. Теперь они с Йектой почти всегда вместе, — повторил я. — Бывают даже моменты, когда мне, в голову приходит вопрос: Демир таким образом искренне заботится о товарище или просто хранит память о любимой женщине?..

— Теперь это уже не имеет никакого значения, — мягко сказала Евгения. — Ты же сам говорил, что эта любовь жила между вами четверыми. Теперь осталось только трое…

Неужели она пыталась как-то задеть меня?

— И кто же этот третий? — коротко спросил я. — Евгения, постарайся понять. Ко мне это больше никак не относится.

— Невзат, третий в этих отношениях не ты, а Хандан. И ее смерть, в принципе, ничего не меняет. Даже наоборот, она недосягаема для обоих, и это делает ее еще более привлекательной. Поэтому ты не смог; утешить Йекту. Это их общая с Демиром рана. Они оба любят одну и ту же женщину.

Странно, но на миг я почувствовал себя каким-то отверженным. Почему я не испытывал такую же боль и горе, как они? Почему они не позволили мне разделить с ними эти чувства? Кто знает, возможно, Евгения была права — их вины в этом не было. Много лет назад, пав жертвой своей гордыни, я отдалился от них. Но это был мой осознанный выбор. Потом жизнь потекла по-другому. Почему же у меня возникло это странное чувство, что я брошен?.. Человек — странное существо.

— Ты все стойко вынес, Невзат… — глядя на меня с прежней нежностью в глазах, сказала Евгения. — Столкнувшись с дилеммой, ты предпочел решить все по-своему: забыть об этой любви…

— А вы еще утверждали, что я сентиментальный…

— Да, ты сентиментальный человек, но это не делает тебя слабым. Даже наоборот, придает тебе силы…

Признаться, мне уже надоело, что мы постоянно говорим обо мне. Пришло время отстраниться от юношеских воспоминаний. Я спросил Евгению:

— Ты что-нибудь знаешь о Визасе?

Она как будто была сбита с толку моим вопросом.

— Ты имеешь в виду царя Визаса? Человека, который искал место для своего города напротив Страны слепцов?

— Значит, слышала о нем?

Кажется, она была удивлена тем, что я так отреагировал.

— А как не слышать? История нашего города начинается с этого царя. Наши румелийцы проявляют к нему меньше интереса, чем греки.

— Почему, интересно?

— Потому что Визас был греком, а мы — римлянами, — ответила она, как всегда, естественно и небрежно.

Каменные доспехи Феодосия II.

Стены Константинополя

Бог смотрел на императора. То был момент гордости, час изобилия и похвалы. На императоре были великолепные одежды, голову украшала золотая корона с рубинами. Бог был бос, его голову венчал терновый венец. Взгляд императора был спокоен: в нем царила гордость от осознания собственной участи — счастливое рождение, жизненный успех. Взгляд Бога был наполнен печалью: в нем читалась боль за всех униженных и уязвленных. Одна рука императора лежала на рукоятке кинжала, другой он придерживал узду коня. Безграничная детская радость освещала его лицо. Одна рука Бога была прибита гвоздями к правой части распятия, другая — клевой. На лице — следы глубокого разочарования.

Бог смотрел на императора Феодосия. Но тот даже не замечал распятого на кресте Бога. Император смотрел на стены позади распятия. На Золотые ворота, которые возвышались, словно замок, и соединяли между собой мощную кладку. Император смотрел на статую своего деда за Золотыми воротами: Феодосием его назвали в честь него. Император почувствовал, как у него кольнуло в сердце: его дед управлял всей Римской империей — от Галлии до Восточного Рима — и одержал громкие победы в самых ожесточенных битвах. За плечами у императора не было подобных побед. Но ему удалось кое-что другое, и теперь он тоже войдет в историю.

Бог смотрел на Феодосия — он всегда помогал ему: оберегал, даровал ему счастье, как освященный вином хлеб. По восшествии на престол Феодосию исполнилось всего семь лет. Но Бог возвел вокруг него надежные стены: поставил ему регентом Пулъхерию, сестру, наградил врагов неприятностями, чтобы они оставили его в покое. Божественная тень всегда укрывала Феодосия облаком благодати. Бог наделил императора разумом для управления государством, силой — для его спасения, любовью к прекрасному — чтобы тот облагородил страну.

Бог смотрел на императора. Но взгляд Феодосия все еще был прикован к городским стенам — они увековечат его имя. Император, как и его сестра Пулъхерия, был добропорядочным христианином. Он был верен Богу на распятии. Но сейчас ничто не могло заставить его отвести самовлюбленный взгляд от городских стен. Ни Визасу, ни Константину Великому не удалось сделать эти стены столь величественными, протяженными и непреодолимыми, как ему. Император знал: эти стены принесут ему успех, а история бросит к его ногам славу, в которой было отказано многим другим императорам.

Казалось, Феодосий позабыл о Боге. Он думал только о башнях, каналах и рвах. Об этом каменном ожерелье, которое он как бесценную драгоценность надел на шею Константинополя. Камни в этом ожерелье — пленительные и блистательные — были ценнее алмазов на его золотой короне. Они тянулись от моря до моря, возвышались как две с ревностью взиравшие друг на друга горные гряды. Между ними пролегли заполненные водой рвы… Эти рвы были уготовлены врагам, которые смогут одолеть внешние стены. Те, кто не утонет в них, должны были навеки остаться в тверди внутренних стен. Тут было сто десять башен, четырнадцать ворот и несметное количество зубцов… Повсюду сотни воинов с оружием в руках.

Феодосий Флавий пал жертвой гордыни, силы, успеха. Завершив строительство непреодолимых стен, он сделал Константинополь недоступным для варваров: им — гуннам с персами, аварцам с арабами — никогда больше не суждено было проникнуть внутрь этих стен — в самое сердце империи. Мир воцарился навеки. Имя Феодосия было начертано этими светлыми камнями на нежном, как у девы, теле города…

Бог смотрел на императора. Но Феодосий, опьяненный своими мечтами, не замечал этого. Он обманчиво принимал гордыню за божественность, амбиции — за счастье, успех — за бессмертие. Императором владело странное чувство — желание увековечить себя. Это была гордость императора, накинувшего багряную накидку своих достойных предков — именно их он собирался восславить с помощью Золотых врат.

Золотые ворота

Тело обнаружили перед Золотыми воротами — на пустыре между стеной и кладбищем Едикуле. Под упоительным звездным небом, освещаемым серебром полумесяца. Казалось, будто сегодня ночью он подрос еще больше.

Телефонный звонок. Еще одно убийство — и снова в полночь, на историческом месте. В руках жертвы опять нашли монету.

Я отвез Евгению домой. Она настаивала, чтобы я остался, но я боялся задремать в ее объятиях, поэтому поехал в свою лачугу. Стоило мне оказаться дома, как раздался телефонный звонок. Звонила Зейнеп. Она сообщила, что нашли еще одно тело. Работа тех же самых убийц. Наши предположения не оправдались: тело оставили не у мечети Фатих или дворца Топкапы, а перед Золотыми воротами. Раньше мне даже не доводилось слышать это название. Я знал это место как Едикуле — Семибашенный замок. Темницы Едикуле… Крепость Едикуле… Музей Едикуле… Как его ни назови — перед глазами у меня всегда всплывала вереница могучих башен. Трехарочные Золотые ворота вели в крепость и, по сути, были своего рода символом одержанных побед. Они были гораздо старше замка Едикуле, построенного в римскую эпоху. Императоры, возвращаясь с очередной победой, попадали в город именно через них. Должно быть, именно поэтому воротам дали такое название. Зейнеп ввела меня в курс дела по телефону. Я же в это время пытался понять, почему тело оставили в месте, никак не связанном с султаном Мех-медом Завоевателем. Еще она рассказала мне о монете в руке трупа. Насколько она поняла, на монете было написано слово Teodosius — Феодосий.

Феодосий! Еще одна плохая новость — еще один римский император. Мы были уверены, что убийства каким-то образом связаны с султаном Мехмедом, но оказалось, что мы застряли на римском периоде. Сколько же императоров и султанов правили городом от Феодосия до Мехмеда? Если убийцы планируют совершить убийство во имя каждого из них — нас ждет кровавый ужас. Как положить этому конец?

Перед Золотыми воротами лежал полный мужчина с залысинами на лбу. Он был одет в серый костюм и черную рубашку: пуговицы расстегнуты до груди. Все, о чем я мог думать, глядя на него, — как положить конец этим убийствам? Убитого этот вопрос, естественно, уже мало волновал. Он смотрел на повисший в небе тусклый месяц с таким умиротворением на лице, будто убийцы даровали ему не смерть, а безграничное счастье. Я тоже посмотрел вверх — полумесяц стремительно рос и вот-вот должен был стать полной луной. Он висел прямо над нами, как будто присматривался и гадал, каким будет наш следующий шаг.

— Он будто Бога увидел, разве нет? — вдруг раздался голос Шефика. Ему не было никакого дела до полумесяца — нашего прекрасного знакомца. Сейчас он говорил о жертве. Увидев меня на месте преступления, он отложил осмотр и подошел ко мне. Его тоже поразило умиротворение, царившее на лице убитого.

— Не исключено, — шутя среагировала Зейнеп. — Хотя, по моему личному мнению, это всего лишь непроизвольный мышечный спазм.

Можно было спорить об этом еще очень долго. Но очевидно было одно: мужчина убит так же, как и две другие жертвы, — об этом говорил глубокий порез через все горло. Тело опять разложили в виде стрелы: ноги слегка расставлены в стороны, руки связаны над головой.

Я попытался вспомнить, как лежал труп Мукаддера Кынаджи. Точно, убийцы вовсе не пытались сбить нас с толку: руки предыдущей жертвы указывали именно туда, где мы сейчас находились. Но нам так и не удалось догадаться самим. Куда нас вели убийцы? Я посмотрел на руки жертвы, которым пытались придать вид наконечника от стрелы, — они указывали прямо на Золотые ворота. Когда я говорю «золотые», не стоит думать о великолепной, блистающей своей красотой конструкции. Когда-то это и правда был главный вход в город — отсюда они и получили свое название. Но Золотые ворота, которые мы видели перед собой сейчас, уже давным-давно утратили свой блеск. Всего лишь развалины из мрамора, камня и земли.

— Кто обнаружил тело?

— Музейные сторожа. Точнее, их собака Булут, — сказала Зейнеп, указывая на широкую площадку позади железных ворот. — Они вон там. Если хотите, могу позвать.

— Нет, не надо, мы сами к ним подойдем. — Но прежде чем отойти от тела, мне нужно было узнать кое-что еще. — Личность жертвы установили?

— Шадан Дуруджа… Вроде бы работал журналистом…

— Журналист? — ошеломленно воскликнул я. — С чего бы им убивать журналиста?

Зейнеп не знала, что ответить. Тогда отреагировал Шефик — будто я ему задал вопрос:

— Не знаю, инспектор. — Он протянул мне пресс-карту. — Вот, взгляните сами: тут все написано.

Все верно: журналист. Работал в одной из самых престижных газет. Это запутывало все еще больше. Мы-то думали, что в случае с Недждетом Денизэлем и Мукаддером Кынаджи натолкнулись на важную деталь: оба входили в экспертную комиссию. Так у нас, по крайней мере, была надежда установить потенциальных жертв и оказаться на шаг впереди убийц. Но третьей жертвой стал журналист, и теперь не было смысла сосредотачиваться на членах экспертной комиссии, связанной с объектами национального достояния.

— Журналисты ведь не входят в такие комиссии, инспектор? — спросила Зейнеп, указывая на труп.

— Кажется, нет, — ответил я и, спасаясь от влаги и ночной прохлады, застегнул пуговицы плаща. — Но даже если он не член экспертной комиссии — спорю на что угодно, — этот Шадан Дуруджа точно как-то связан с объектами национального достояния. Особенно с районом Султанахмет и отчетом, который в качестве экспертов готовили Недждет Денизэль и Мукаддер Кынаджи…

— Да, связь должна быть. Иначе зачем его убивать? — Шефик снова совал нос куда не следует. Пока его люди, одетые в странные костюмы — в них они сильно смахивали на инопланетян, только что вступивших в контакт с древней цивилизацией, — искали улики у многовековых стен, Шефик слонялся вокруг и нес какую-то ахинею. Очевидно, ему мало было просто заниматься поиском улик. Он явно хотел как-то повлиять на процесс принятия решений или, по крайней мере, поучаствовать в обсуждении расследования.

Поэтому, пользуясь нашим дружелюбием, он при каждом удобном случае считал своим долгом поделиться с нами собственными гипотезами. Но непоколебимая Зейнеп, совершенно не опасаясь задеть чувства Шефика, сказала:

— Все верно… Поэтому нам предстоит хорошенько в этом разобраться. И в нашем отделе мы с этим точно справимся!

Когда она упомянула отдел, я вдруг спохватился: куда запропастился наш сорванец?

— Где Али? — тут же спросил я.

Зейнеп, пытаясь скрыть волнение, отвела взгляд:

— Он уже едет, инспектор.

Нет, они точно что-то проворачивали у меня за спиной. Но я не хотел говорить об этом в присутствии Шефика.

— Отлично, — сказал я и посмотрел в сторону сторожей. — Давай-ка побеседуем с этими субчиками.

Шефик вдруг приуныл: сейчас он был похож на брошенного ребенка. Он явно хотел пойти с нами, но вынужден был вернуться к своим обязанностям. Без его улик мы не смогли бы продвинуться в нашем расследовании.

Поэтому оставив назойливого инспектора из отдела досмотра, мы пошли по дороге, по которой за последнюю тысячу лет ходило немало императоров.

— Вы ведь вчера вечером по домам разъехались? — прямо спросил я у Зейнеп.

— По домам, — помедлив, ответила она, явно застигнутая врасплох моим вопросом. — Да, мы разъехались по домам.

У нее задрожал голос. Зейнеп не умела обманывать. Я знал: если чуть-чуть надавлю на нее, она все расскажет. Но потом они с Али набросятся друг на друга. Поэтому я не стал больше допытываться, лишь, усмехнувшись сквозь усы, ограничился последним вопросом:

— Ты хоть выспалась?

— Да, выспалась… Я проснулась от телефонного звонка и почувствовала себя отлично отдохнувшей.

— Надеюсь, что и Али отоспался.

Зейнеп ничего не сказала в ответ. Пытаясь поспеть за мной, она шла рядом с видом провинившегося ребенка.

Пройдя в приоткрытые ворота одной из арок, мы оказались на большой открытой площадке, со всех сторон огороженной каменными стенами. Мне сразу же пришлось зажмуриться из-за яркого света фонарей. Я знал, что летом здесь устраивают концерты. Несмотря на свет, я, как ни старался, не мог представить себе, как проходят концерты. У меня крепость Едикуле всегда вызывала другие ассоциации.

Впервые об этом месте я услышал, когда учился в лицее. В османский период это было зловещее место: в темницы крепости сажали иностранных послов и прочих видных деятелей, и тут же казнили великих визирей. Больше всего меня почему-то поразила казнь Османа II. Молодой султан был схвачен взбунтовавшимися янычарами — в этой крепости они сначала задушили его, а потом обезглавили. Даже само название — Едикуле — никогда не вызывало во мне положительные эмоции.

— Вон они — там, — Зейнеп показала на лестницу, ведущую на южные стены крепости.

Двое мужчин сидели на широких ступенях, курили и разговаривали между собой. Прямо у их ног устроилась огромная белая овчарка, она высунула язык и тяжело дышала. Пес первым заметил нас — зловеще рыча, он поднялся с земли. Мужчины тоже встали. Один из них был гораздо выше и крепче другого. Тот, что был пониже ростом, бросил окурок на землю и носком ботинка затушил его.

— Тише, Булут! — гаркнул он на собаку. — Тише, это свои.

Собака не заставила его повторять дважды — моментально успокоилась. Но мужчина, видимо, не очень-то доверял ей, поэтому сказал:

— Сидеть… Сидеть! — Собака сникла: казалось, она обиделась на недоверчивого хозяина. — Что я сказал, Булут?

Но что мог поделать пес? Он вытянулся на земле, не сводя с нас глаз.

— Приветствую, — сказал я, подходя к ним поближе. — Старший инспектор Невзат Акман.

— Здравствуйте. Пехливан[36], работаю здесь ночным сторожем… — ответил тот, что пониже ростом. Богатырское имя и щуплый, болезненный вид сторожа настолько не соответствовали друг другу, что я едва сдержал смех… Такое имя мог дать своему сыну такой же мелкий и хилый отец — вероятно, надеялся, что мальчик вырастет крупным и коренастым мужчиной. Это имя больше подходило второму мужчине, другану Пехливана. Тот продолжал курить, стоя за спиной товарища. Не обратив на него особого внимания, я повернулся к собаке.

— Привет, Булут… Как дела? — поприветствовал пса.

Он все еще смотрел подозрительно, но было видно, что он не дикий: очень неохотно, но все-таки помахал мне хвостом в ответ.

— Это кангал?[37] — спросил я.

— Нет, инспектор, — ответил Пехливан дружелюбно. — Это акбаш… Акбашская овчарка. Лучше, чем кангал.

Я с симпатией оглядел пса, который был почти в два раза крупнее нашего Бахтияра.

— Хороший пес…

— Да, вообще, он очень дружелюбный, но сегодня вечером немного нервничает…

Отлично, сразу перейдем к делу.

— Значит, это вы нашли тело?

— Да, — сказал Пехливан. — Пару часов назад… То есть вообще-то Булут нашел. Если бы не его лай, мы бы ничего не заподозрили. — Он с гордостью посмотрел на собаку. — Булут без нужды лаять не будет. Когда он разнервничался, Рамиз понял, что что-то случилось.

— Мы и так были начеку, — сказал его приятель, делая шаг вперед. Он был по меньшей мере на десять лет моложе Пехливана.

Я подумал, что он смущается, но, видимо, ошибся. — Как только Булут залаял, я понял, что опять эти ублюдки пожаловали.

— О ком это вы?

— Кладоискатели… — злобно сплюнул он. — Где-то с месяц тому назад тут новые трубы клали — вот тогда и нашли какие-то реликвии. И еще пару сосудов с золотом… Говорят, раньше здесь казну хранили.

— Во времена Османов[38], — поправил товарища Пехливан. Он смотрел на Рамиза немного свысока. — Тогда в одной из башен хранили сокровища государства. Это было совсем недолго, потом казну опять перенесли во дворец. Но народ у нас неугомонный — безграмотный, да к тому же жадный. Как услышали, что здесь раньше золото хранилось, все кому не лень начали тут копать. Мы, естественно, предприняли кое-какие меры. В итоге пятерых поймали и в тюрьму посадили. Но даже это их не отпугнуло. Уже целый месяц мы здесь начеку — поджидаем, когда появятся. Сегодня ночью тоже в полной готовности были. Но я ни с того ни с сего задремал. Потом меня Рамиз будит…

Услышав свое имя, его друг помоложе вмешался:

— Бужу, значит, я Пехливана… Булут лаем заходится, а я понимаю: что-то здесь не то. Хорошо, что я его разбудил. Пехливан тут же просек, в чем дело, и велел спустить Булута с цепи. Пес помчался молнией, мы — за ним. Но вместо кладоискателей с лопатами нашли труп этого бедняги.

— Никого не заметили поблизости?

Должно быть, он так разволновался, что даже не услышал моего вопроса и продолжал рассказывать о том, как они обнаружили тело.

— Знаете, когда вот так увидишь труп на земле, с тобой что-то начинает твориться. Упокой Аллах его душу, у него глаза были раскрыты, и у меня, ей-богу, волосы дыбом встали. Говорят же, ужас все сковал. Вот и со мной то же самое случилось… — Пока он рассказывал, сигаретный дым сначала спускался к нему в легкие, а потом валил изо рта. Рамиз говорил искренне, как будто переживал все еще раз. Но его товарищу, кажется, было от этого не по себе — это было понятно по недовольному выражению его лица. Пехливана беспокоила реакция начальника: если тот узнает, что они испугались, то оба сторожа могли остаться без работы. Наконец он не выдержал и, ударив по сигарете, которую Рамиз сжимал между пальцами, нервно выкрикнул:

— Брось эту гадость! Тебе не стыдно курить перед инспектором полиции?!

Пристыженный, Рамиз опустил голову. Сложно было соотнести такое детское поведение с таким огромным человеком. Пехливан ногой затушил окурок и с чувством победителя повернулся ко мне.

— Вы уж его простите. Рамиз молод и глуп. Он сам из Малкары, только недавно приехал. Но вообще он свое место знает. — Я собирался ответить, что не вижу в этом ничего страшного, но он не дал мне и рта раскрыть: — Насчет того, что мы струхнули… — начал он, пытаясь выгородить обоих. — Вообще-то, никто не испугался. Разве мертвый может нам что-нибудь сделать? Бояться надо живых — воров, неудачников всяких, кладоискателей. Конечно, когда мы увидели труп, нас как ледяной водой из ушата окатили. В конце концов, мы ожидали увидеть кладоискателей и вдруг обнаружили мертвое тело. Мы вообще не были к этому готовы. Вот почему Рамиз растерялся. Но как только я набрался смелости…

Его болтовня начала действовать мне на нервы.

— Значит, вы не заметили никого и ничего подозрительного? — спросил я и уже готов был получить отрицательный ответ, но Рамиз вдруг очень неуверенно сказал:

— Микроавтобус… Там был белый микроавтобус.

— Где?

Он указал на Золотые ворота — туда, откуда мы недавно пришли.

— Вон там, прямо перед аркой, есть ров. Муса-амджа насажал там себе огород. Сразу за ним — кладбище Едикуле. Через кладбище идет дорога, проезжая часть — там и останавливаться запрещено. Так вот, микроавтобус стоял на этой дороге.

Это могло быть ценной зацепкой, и я решил остановиться на ней подробнее.

— Может, микроавтобус просто, случайно проезжал мимо? Ты же сам сказал, что там проезжая часть.

Нет, он упорно настаивал на своем.

— Там останавливаться нельзя, а микроавтобус стоял неподвижно. А когда мы заметили труп, они уехали. Булут долго смотрел и лаял вслед.

— Он прав, — сказал Пехливан в поддержку товарища. — Здесь по ночам тишь да гладь, так что малейший шорох расслышать можно. И вот когда мы подошли к трупу, услышали отчетливо: они пытались завести мотор. И это у них получилось не с первого раза. Водитель сделал две или три попытки, прежде чем двигатель заработал.

Я разволновался. Неужели мы наконец-то за что-то ухватились?

— Хорошо, а номер запомнили?

На их лицах появилось досадливое выражение.

— Темно было, — ответил Пехливан. — Мы не разглядели…

Нет, с этими ребятами моя надежда недолго теплилась. Но Зейнеп не отступала:

— Что это была за машина? Вы сказали, она была белого цвета. Что-нибудь еще помните?.. Например, какая это была марка?

— Это был не микроавтобус, а фургон для перевозки мяса.

Кто это сказал? Голос не принадлежал ни Рамизу, ни Пехливану.

Но он был отлично знаком мне. Булут, все еще сидя на своем месте, залаял. Я обернулся и встретился глазами с нахальным взглядом Али. Ну наконец-то подоспел и наш бунтарский дух. Как обычно, никого не слушая и ни на кого не обращая внимания, он тут же вклинился в разговор.

— Булут, что я тебе сказал? — крикнул Пехливан. — Сидеть! Сейчас же!

Пес понял, что сегодня ночью ему уже не удастся как следует на кого-нибудь порычать, и лег обратно. Али не обращал внимания ни на злое рычание собаки, ни на мои странноватые взгляды — он просто продолжал свою борьбу…

— Точнее говоря, фургон-рефрижератор. У него в задней части система охлаждения находится — чтобы мясо не портилось. Холодильная секция у рефрижератора белая. Вот почему они решили, что это микроавтобус…

— Спасибо, Али, — я попытался остановить его, чтобы он еще больше не запутал несчастных охранников. — Ты ведь только что приехал. Даже не знаешь, о чем мы говорим.

Паршивец задорно улыбнулся.

— Верно, сюда я недавно приехал, инспектор. Но машину, которой пользовались убийцы, вычислил пару часов назад.

Судя по его дерзкой ухмылке, он обнаружил какие-то важные улики и сделал соответствующие выводы. Но сейчас нужно было выяснить не подкрепляющие гипотезу Али факты, а только одно: что видели сторожа.

Я повернулся к Али со словами:

— Мы обсудим это позже. — Потом, обратившись к охранникам, спросил: — Что еще вы можете рассказать о микроавтобусе?

— Клянусь, инспектор, я сейчас совсем сбит с толку, — сказал Рамиз, искоса поглядывая на Али. — Ваш приятель говорит, что это рефрижератор… И сзади у него система охлаждения… Микроавтобус и правда показался мне довольно большим… — Он остановился, рассеянно огляделся и, поняв, что не справится без помощи друга, посмотрел на Пехливана. — А ты что думаешь?

Пехливан тоже засомневался.

— Не знаю, — неуверенно ответил он, слегка наклонив голову вправо. — По правде говоря, мы не очень-то хорошо рассмотрели машину. Из-за надгробий и стволов деревьев особо и не разглядеть было. Так что мы, может, вообще чушь несем. Но Рамиз прав в одном: машина, которую мы видели, по размерам была и правда чуть больше микроавтобуса. — Он кивком головы указал на Али. — Может быть, это был фургон. Тогда ваш приятель прав.

Религиозный мотив

Неизвестно, насколько Али был прав, но одно было абсолютно точно: он откопал кое-что интересное. Мы простились со сторожами и их псом Булутом прямо у лестницы, ведущей на стены, и направились к Золотым воротам. Тогда Али и начал рассказывать.

— Это определенно был не микроавтобус. Фургон — точно вам говорю. Рефрижератор для мяса. Я своими глазами видел, инспектор! Около двух часов назад он был припаркован у дома Омера в Эгрикапы. Я видел, как Омер с братом вылезли из него.

Это уже ни в какие рамки не лезет. Я же сказал ему ехать домой и немного поспать, а он ночную слежку устроил.

— Погоди! Хочешь сказать, что следил за Омером? Да к тому же один?

Али ответил на мой вопрос не то чтобы не отрицая своего легкомысленного поведения, но даже с гордостью — как будто ему удалось справиться с чем-то грандиозным:

— Да! Я всю ночь провел в засаде у их дома, но только в полночь…

— Я вам обоим что сказал, Али? — перебил я его. — Как раз перед тем как уйти из участка?

У него глаза на лоб полезли: с чего бы мне так злиться и говорить с ним на повышенных тонах? Он не ожидал получить нагоняй за свои старания: за то, что провел всю ночь, следя за подозреваемыми, и без устали рыскал в поисках убийц. Мы втроем остановились примерно в десяти метрах от ворот, через которые императоры и султаны въезжали в город после своих военных триумфов.

— Не помню, — в его голосе слышалось не столько разочарование, сколько искреннее удивление.

— Я сказал вам обоим ехать домой и отдыхать. — Повернувшись к стоявшей между нами Зейнеп, я спросил: — Разве не так, Зейнеп?

Она не ответила, но Али, целиком и полностью уверенный в своей правоте, промямлил:

— Так-то оно так, но кое-что случилось…

— Что именно? Расследованием руковожу я. И ничего не слышал, чтобы что-то и где-то случилось. Хотя всю ночь телефон у меня был включен. Знаешь, никто не позвонил и не сказал мне: выезжай срочно, у нас тут такое! — Я гневно смерил взглядом обоих. — Или звонили, а я просто не заметил?

Зейнеп не отрывала глаз от земли.

— Выслушайте меня, инспектор, — Али предпринял еще одну попытку.

— Хорошо, я тебя выслушаю, Али. Но знай: это злостное нарушение рабочей дисциплины… — Я снова посмотрел на Зейнеп. — И вас ничто не сможет оправдать. Ты говоришь, что в одиночку отправился к дому Омера. А если бы с тобой что-нибудь там случилось?

На его лице вмиг появилась плутоватая улыбка.

— Ничего бы со мной не случилось.

— Чушь собачья! — рявкнул я. В ночной тишине мой голос резким эхом отразился от древних стен. Ночные сторожа, от которых мы только что отошли, повернулись и смотрели на нас. Даже Булут подскочил, услышав такой шум. Не обращая на них никакого внимания, я повторил: — Полная чушь! Ты же сам говорил, что это убийцы. И если ты прав, то эти ребята уже исполосовали троих. Но с тобой, видите ли, ничего не случится! Или ты себя уже супергероем возомнил? Носишь на груди счастливый амулет, который защищает тебя от пуль? Или тебя защитят от смерти твои сверхспособности? Скажи-ка, дружочек, почему это с тобой ничего не может случиться?

Али молчал. Все еще не признавая свою ошибку, он, по крайней мере, перестал оправдываться. А Зейнеп с самого начала знала, что они не правы, и не произнесла ни слова.

— А что же ты, Зейнеп? Как ты поддалась на его уговоры? Ладно, вы меня ни во что не ставите, с этим все ясно. Но если бы с Али что-то случилось? Неужели совесть не мучила бы тебя? — Девушка покраснела от стыда. — Или ты была там вместе с ним? Вы что, к дому Омера вместе отправились?

— Ну… я хотела поехать, но…

— Значит, ты все-таки хотела, но Али тебе не позволил, так получается? И почему же? Значит, там было опасно… — Я повернулся и гневным взглядом впился в Али. — А ты взял и поехал туда! Один! Ну и молодцы же вы, ребята!.. Неплохое дельце у меня за спиной провернули. А я везде хожу нахваливаю свою команду: они у меня такие профессионалы, туда-сюда!

Оба моих напарника молчали. Первым опять заговорил Али:

— Мне очень жаль, инспектор. Вы правы. Мы должны были вас предупредить, но события развивались так быстро! — Самоуверенность и энтузиазм бедняги вдруг куда-то подевались. — К тому же вы выглядели таким уставшим — мы не хотели вас беспокоить.

— Еще бы, решили, наверное: пусть старик немного поспит…

— Нет, конечно, вы вообще не старик, инспектор… — он попытался изобразить улыбку. — Просто подумали, что не стоит вас грузить, пока не узнаем наверняка.

— Ох, Али! — я только развел руками. — Неужели ты не понимаешь? Ты играешь с огнем, и за эту игру можно заплатить очень высокую цену. — Я погрозил пальцем у него перед носом. — А теперь слушайте внимательно. Предупреждаю вас обоих. Впредь, чем бы вы ни занимались, я буду в курсе всего! Без моего разрешения даже дышать не позволяется… Ясно? Вы меня поняли?

— Поняли, инспектор, — подтвердили они в один голос.

Али по моим глазам понял, насколько я зол, и сказал:

— Такое больше не повторится. — Он говорил искренне. Ведь знал, что я так сильно злюсь, потому что беспокоюсь за них. На самом деле оба были правы. С одной стороны, меня раздражало, когда расследование выходило у меня из-под контроля, с другой — я беспокоился, что этот башибузук[39] подвергает себя смертельной опасности.

— Да уж, пожалуйста, — ответил я. — Пусть больше не повторяется.

Я опять посмотрел на ночных сторожей и их пса. Сделал глубокий вдох — почувствовал, как легкие наполняются влажным воздухом.

— Ладно, пошли…

Али и Зейнеп молча последовали за мной. Мы прошли несколько шагов, и я, даже не глядя в их сторону, бросил:

— Давайте рассказывайте. Что произошло?

Наш непутевый герой не спешил с ответом, поэтому заговорила Зейнеп:

— Я полностью беру ответственность за произошедшее на себя, — в ее голосе читались нотки сожаления. Может, она пыталась заступиться за своего любимого? Или совесть взыграла и она решила рассказать правду? — Это все я начала, — повторила девушка чуть громче. Кажется, от стыдливости теперь не осталось и следа. — Мы выключили компьютеры и как раз собирались выйти из участка. Али уже надел куртку и ждал меня, чтобы отвезти домой. Но тут — черт меня дернул — я предложила заглянуть в досье этого Омера. Али согласился. И вот что мы обнаружили. Примерно два года назад Омер год и два месяца отсидел в тюрьме за мошенничество с документами. Нам стало интересно, что это за документы такие. Очень интересная история. Он приехал в Афганистан по поддельному паспорту. Там он присоединился к талибам — собирался воевать против американцев. Тут мы, естественно, вошли в раж… Али позвонил своему другу из антитеррористического отдела.

— Сезаи… Сезаи Корутан, — пробормотал Али. — Мы с ним в полицейской академии на одном курсе учились. Толковый парень. У него просто невероятная память — может дословно воспроизвести разговор десятилетней давности. Когда я спросил у него про Омера, Омера Экинли, он сразу понял, о ком речь. Я попросил его встретиться, и — о чудо! — у него как раз было свободное время. Так что мы сразу прыгнули в машину и поехали к нему.

— Вообще-то, — вмешалась Зейнеп, — Али не хотел, чтобы я ехала с ним. Сказал, что я выгляжу усталой и мне нужно немного поспать. И что он после разговора с Сезаи сразу же поедет домой. Он настаивал, но у меня было предчувствие, что мы напали на какой-то след, поэтому, не обращая внимания на его уговоры, я поехала с ним…

— Нет, инспектор, все было совсем не так, — начал возражать Али. — Зейнеп сейчас пытается меня прикрыть. Но это я во всем виноват.

Я остановился и посмотрел на обоих. Нет, теперь они не стеснялись — внимательно и уверенно наблюдали за мной. Видимо, набрались смелости и решили: будь что будет. Не сдержись я немного — точно бы расхохотался во весь голос. Любовь-любовь, что же ты делаешь с нами, подумал я про себя, а вслух сказал:

— В общем, уже неважно, — так я собирался положить конец их геройским подвигам. — Вы оба крайне безответственные. Ну а теперь вернемся к делу. Вы отправились в антитеррористический отдел…

— Сезаи нас очень хорошо встретил, — Али говорил без напряжения в голосе. — Он, в принципе, всегда был отличным малым. Мы сели пить чай, и почти сразу же нам принесли документы Омера. Мы с интересом полистали его дело. В общем, парень около восьми месяцев пробыл в Афганистане, а когда вернулся в Турцию, его и повязали. В своих показаниях он говорил, что отправился в Афганистан, чтобы присоединиться к джихадистам и воевать против американцев, но бойцы сопротивления не доверяли ему, поэтому он не смог уйти с ними в горы. Ему пришлось вернуться.

— Американцам что-то известно об этом? — спросил я, зная, что турецко-американский протокол о сотрудничестве в сфере борьбы с терроризмом гораздо выгоднее американцам, чем нам.

— А как же! — оживился Али. — Я как раз собирался рассказать об этом. Так вот. Как только парни из американского консульства — читай: агенты ЦРУ — узнали, что Омер Экинли арестован, они сразу же связались с нами. На самом деле наши им немного усложнили работу, и они смогли просмотреть запись допроса только после того, как вмешались какие-то высокопоставленные шишки. Оказалось, что примерно в то же время, когда Омер находился в Афганистане, там был похищен американский майор. Его тело нашли спустя несколько месяцев. Майору этому перерезали горло. — Он сделал паузу и многозначительно посмотрел на меня. — Один в один как нашим жертвам. И это еще не все, инспектор. По данным американской разведки, ответственной за казнь майора была группа радикальных исламистов из Турции.

Дело принимало интересный оборот. Может, я ошибся насчет Омера? Мог ли у этих убийств быть религиозный мотив? Мог ли тут быть замешан какой-нибудь тарикат?..

— Омер входил в эту группу?

— Американцы считают, что входил. Они даже просили выдать Омера им. Но наши отказались, сославшись на отсутствие доказательств. И Омера в итоге судили за подделку документов, а не по обвинению в терроризме. Ему дали год и восемь месяцев, но потом судья срезал полгода.

— И что думает по этому поводу Сезаи? Он верит тому, что рассказал Омер?

Али отрицательно замотал головой.

— Не верит, конечно… Он думает, что Омер лжет. Вот почему мы продолжили копаться в его деле. Проверили семью. Тут нам повезло, потому что в итоге мы добрались до фургона-рефрижератора, который описали сторожа. Но, на минуточку, он нам уже встречался.

Похоже, Али было недостаточно сбить с толку ночных сторожей. Теперь он делал все возможное, чтобы запутать меня.

— Как это? Ты хочешь сказать, я тоже его видел?

— Да.

— Но где?

Для Али это было предельно очевидно:

— Перед мясной лавкой «Халис Касап».

Я не имел ни малейшего понятия, о чем он говорит.

— Что еще за «Халис Касап»?

— Мясная лавка, принадлежит семье Омера… Вспоминайте, магазинчик на первом этаже в доме Мукаддера Кынаджи… Мы еще собирались припарковаться прямо перед ним, но нас опередил белый фургон…

Точно. Я вспомнил молодого парня — водителя фургона: он был в широких шароварах, на голове тюрбан.

— Значит, это был магазин Омера?

Самодовольство моего напарника любого бы вывело из себя.

— И не только этот, — сказал он с улыбочкой на лице. — У них есть еще пять лавок: в Ускюдаре, Бейкозе, Эйюпе, районах Авджылар и Султангази. Все они из Эрзинджана… То есть родом из Эрзинджана был их отец Абдуллах-эфенди. Омер и четверо его братьев родились здесь. И вот когда Всевышний — точнее, тарикат, членом которого был Абдуллах, — повелел ему действовать, мясник из Эрзинджана приехал сюда и пооткрывал пять мясных лавок… Сколько сыновей — столько и лавок. Полагаю, каждому достанется по лавке.

Меня сейчас больше интересовал не отец, а сын.

— Значит, Омер тоже мясник?

— Да, но работает только в свободное от учебы время. Он самый младший, при этом самый умный из братьев — единственный, кто смог пробиться в университет. Пока учился в лицее, во время каникул помогал отцу в лавке. Как раз в той, что находится в доме Мукаддера Кынаджи. Так он и познакомился с Эфсун. И поскольку оба были подвинуты на исламе…

Я представил высокого худого Омера и его вызывающее выражение лица… Вспомнил, о чем нам говорила Зейнеп: на горле жертв был всего один порез. «Убийца рассекал горло так, будто приносил в жертву какое-то животное. Такие разрезы можно сделать инструментом посерьезнее. Чем-то крупным. Другими словами, очень острым ножом…»

А если еще вспомнить и о сомнительной поездке Омера в Афганистан, то он еще как попадает под подозрение. Учится на медика, работает мясником… Его подозревали в убийстве, похожем на те, с какими столкнулись мы. Однако налицо была небольшая проблема: у Омера не было никакого существенного повода для убийств. Да, он не очень-то ладил с будущим тестем, и Эфсун, похоже, недолюбливала отца, но было как-то нелогично убивать старика только из-за этого. Представим, что ненависть Эфсун к отцу настолько сильна, что Омер поддался на ее уговоры и убил его, — но как тогда быть с двумя другими жертвами: археологом Недждетом Денизэлем и журналистом Шаданом Дуруджой? Зачем ему их убивать? Да еще и таким способом, а потом тащить их к историческим памятникам и вкладывать в руки старинные монеты?

Конечно, ни один из этих вопросов не волновал Али. Он продолжал говорить уверенно, с видом человека, убежденного в том, что отыскал убийцу.

— Есть еще кое-что поважнее, инспектор. Семья владеет крупным мясокомбинатом в Текирдаге. То есть они не только продавцы, но и поставщики мяса… Поэтому у них есть фургоны-рефрижераторы для доставки. Они развозят говядину и ягнятину по собственным лавкам и по лавкам других мясников. Вот и получается, что возят они в своих рефрижераторах не только туши животных, но и трупы жертв… Что им для этого нужно? Всего-навсего двухколесная тележка. Такая же, какую видели двое бродяг, с которыми мы беседовали вчера вечером в районе Чемберлиташ.

Вот это было действительно важно.

— Откуда ты все это знаешь?

— Сам видел, — в его голосе снова послышался какой-то бунтарский дух. Возбуждение, царившее у него на лице, как будто говорило: вот видите, это то, что я пытался до вас донести. — Да, это был Омер. Прямо перед домом в Эгрикапы… Я взял его адрес у Сезаи. Потом довез Зейнеп до дома и сразу же отправился туда. Поставил машину в укромном местечке и начал ждать. На какое-то время я отключился, но проснулся от шума хлопнувшей двери. Я весь обратился в слух. Из подъехавшего фургона вылезли Омер и тот парень в тюрбане и шароварах, которого мы видели утром. Наверняка один из братьев. Они открыли заднюю дверцу, вытащили оттуда тележку и покатили ее домой. Это было всего пару часов тому назад.

Так… Рамиз и Пехливан нашли тело около двух часов назад. Дорога от Едикуле до Эгрикапы в это время заняла бы не более десяти-пятнадцати минут. Это значит, что если фургон, который видели ночные сторожа, тот же самый, за которым следил Али, то тогда все совпадает. Прибавим к этому умение владеть ножом — умение перерезать горло человеку, фургон и тележку, — и Омер становится главным подозреваемым.

Несмотря на эти факты, у меня все еще оставались сомнения. Потому что у Омера по-прежнему не было мотива для убийства. И все же три таком количестве новой информации бездействие было бы роковой ошибкой. Еще более страшной, чем та, которую чуть не совершили Дли и Зейнеп этой ночью.

Эгриканы

Не желая допустить роковую ошибку, мы прислушались к рекомендации Али и отправились к дому Омера Экинли в Эгрикапы. У нас с собой не было ордера на обыск. Собственно говоря, мы и не планировали ничего обыскивать. Я просто хотел увидеть белый фургон, в котором, как утверждал мой напарник, перевозили трупы.

Бедный квартал на задворках района Эгрикапы уже сдался на милость ночи. На улицах не было ни души. Окна в большинстве домов сумбурной застройки зияли темнотой, здания были пусты и безмолвны.

Я хорошо знал этот район: в детстве мы часто приходили сюда играть в футбол. Тогда здесь был цыганский квартал — меньше домов, магазинчиков и людей, чем сейчас. Мрачный вид Малого Влахернского дворца, тюрьма Анемас, скрытый под землей мраморный источник Пояса Пресвятой Богородицы, окружающие все это стены. А прямо у стен — могилы сподвижников пророка Мухаммеда. После того как мама вдобавок к этим чудесам рассказала мне знаменитую легенду про алмаз Кашикчи[40] (бедняк нашел его в куче мусора и обменял у ложечника на три ложки), Эгрикапы в моем детском воображении превратился в какой-то волшебный район, где мы могли пережить любые доступные нашей фантазии приключения.

Раньше нас было трое: Демир, Йекта и я… Время от времени и Хандан прибегала сюда с нами. Никогда не забуду, как однажды Демир заблудился в извилистых коридорах тюрьмы Анемас. А ведь мы столько раз предупреждали его — не ходи туда. Но наш упрямый дружочек решил, видимо, продемонстрировать свое бесстрашие. Думаю, он тягался со мной. Йекта, который был самым физически слабым из нас троих, всегда правильно себя оценивал и никогда не выскакивал вперед. Борьба, бесстрашие — кто сильнее… Все это больше волновало нас с Демиром. И должен признать, чаще победителем в наших состязаниях становился Демир… Потому что он был смелее, крепче меня и хладнокровнее. В тот день, когда он потерялся в переходах тюрьмы Анемас, мы чуть не померли от страха. Никогда не забуду: мы были во дворе мечети Иваза-эфенди. Спорили, спускаться в подземелье или нет. И вдруг Демир пропал — только что мы его видели на лестнице, ведущей вниз, и вот… К чему лгать, я не поверил, что он сделает это. Подумал: отсидится немного у входа в темницу и вернется обратно. Но он не вернулся. Полчаса, час, полтора — Демира нигде не было. Хандан плакала, Йекта паниковал, я уже собирался, закрыв глаза, броситься в подземелье, но тут наш храбрец вдруг вышел из темноты — как будто ничего и не случилось. В тот момент — с какой-то ржавой железкой в руке — он был похож на полководца, одержавшего славную победу…

— Я нашел меч византийского императора, — улыбнувшись, сказал он. — Выкопал его из недр земли, ребята…

Конечно, это был вовсе не меч византийского императора, но все мы, включая меня, пришли в неописуемый восторг от его храбрости.

По мере того как мы не спеша ехали по этому до боли знакомому мне району, букет воспоминаний тихонько распускался у меня в памяти. Но вдруг голос Али оборвал этот поток:

— Приехали. Омер Экинли живет вон там…

Пятиэтажка, на которую показывал Али, прислонилась к древним стенам и странно возвышалась над местной хаотичной застройкой, как грубый пережиток прошлого. Мне отчего-то вспомнился дом Мукаддера Кынаджи в Чаршамбе. Оба здания, кажется, были построены одним и тем же бестолковым архитектором. Как ни прискорбно, Стамбул заполонили сотни тысяч безобразных домов: они были далеки от понятия красоты и эстетики, выглядели странными и какими-то недоделанными. Но сейчас надо было сосредоточиться не на этом уродливом сооружении, а на фургоне-рефрижераторе. Мы проехали вдоль здания, и я не заметил никакого фургона.

— Ну и где же он?

Али растерянно озирался по сторонам: он был в замешательстве. Никак не мог понять, куда мог испариться фургон, который он видел всего пару часов назад.

— Он был здесь, инспектор, — сказал мой напарник, указывая на дом. — Вот прямо здесь. — Он посмотрел на меня. — Может быть, они заметили, что я слежу за ними? — в голосе Али послышалось разочарование. — Черт возьми!.. Наверняка заметили… Лучше б я здесь остался!..

Кажется, он еще долго собирался грызть себя… Но Зейнеп вдруг показала на пустырь справа от уродливого здания:

— А это разве не он?

— Да, он! — Али с облегчением выдохнул. — Значит, они просто переставили машину.

Мы припарковались метрах в двадцати от пустыря. Фургон освещали уличные фонари, но этого было недостаточно для полноценного осмотра. Так что, покидая машину, мы прихватили с собой наши фонарики. Судя по раздолбанным воротам, которые были установлены друг напротив друга, этот пустырь местные ребята использовали в качестве футбольного поля. Но прохвосты застройщики скоро и здесь нагромоздят что-нибудь несуразное, можно не сомневаться.

Когда мы подошли к фургону поближе, на пустыре появились три бродячие собаки. Должно быть, проголодались и пришли на запах сырого мяса. А может, владельцы фургона подкармливали их костями и дворняги просто надеялись полакомиться. Самая крупная из них оскалила зубы и зарычала, две другие были готовы пуститься наутек. Али начал искать большой камень, чтобы отпугнуть пса, я же, наоборот, пошел прямо на него.

— Ну и что ты творишь?! — мой голос звучал строго и требовательно. Две собаки, поджав хвосты, убежали, большой пес не сдвинулся с места, хотя почти перестал рычать. — Что, испытываешь меня, да? — Я сделал еще несколько шагов по направлению к нему. Это сработало — пару раз сдавленно гавкнув, пес отступил к воротам, но совсем не ушел, как и две другие шавки. Понятно, так просто от фургона с мясом они не уйдут.

Мы подошли поближе к фургону, и я понял, что именно его мы видели сегодня в Чаршамбе.

Дверь, на удивление, была не заперта. Я забрался на водительское место в надежде найти что-то ценное. Али и Зейнеп в это время пробрались в заднюю часть фургона. Первое, что я увидел, была овальная подвеска с изречениями из Корана, свисавшая с зеркала заднего вида. Потом обратил внимание на надпись, приклеенную с внутренней стороны лобового стекла. Сначала я не мог разобрать ее, так как смотрел с обратной стороны, но потом высунул голову из машины и прочитал: «Даже если прольется наша кровь, ислам восторжествует». Фраза доказывала, что Али был прав, но этого было недостаточно, чтобы сделать из Омера главного подозреваемого. На пассажирское сиденье был накинут коврик типа седжадде заводского изготовления. На приборной панели, там, где должна быть магнитола, зияла глубокая дыра: должно быть, хозяева фургона боялись воров и забрали ее с собой. Продолжая осмотр, я направил луч фонарика на пассажирскую дверь. Там в кармашке лежала какая-то бумага. Нет, не бумага — какая-то брошюра. Мое внимание привлек пакет под креслом. Я посветил фонариком на пол. На пакете проступали пятна крови. Я прищурился, пытаясь разглядеть, что внутри пакета. Сначала мне показалось, что это кусок дерева. Потом понял: рукоятка ножа, и ножа очень большого. Хотя нож был основным инструментом людей, занимавшихся разделкой мяса, вид пакета с пятнами крови отчего-то напряг меня. Я наклонился ниже, чтобы разглядеть пакет, как вдруг услышал чей-то крик:

— Безбожники!

Сначала я застыл на месте, но потом выпрямился и увидел человека, который с ножом в руке несся прямо на Али; вид у него был как у янычара, который вот-вот настигнет своего врага. И он был не один — по пустырю бежали еще трое разъяренных мужчин. К счастью, Али успел вовремя заметил опасность и быстрым движением подался в сторону — нож нападавшего разрезал надвое ночную пустоту.

— Что, промахнулся, братишка? — Али вскинул правую ногу и впечатал ботинок в лицо мужчины. — Вот так это делается. — Мужчина зашатался, но не упал: мгновенно пришел в себя и уже был готов нанести ответный удар. — До чего же ты упрямый, приятель! — Серия ударов, и нападавший рухнул на правый бок. Двое других на мгновение замялись, но потом бросились на Али. Я ринулся ему на подмогу, как вдруг ощутил острую боль в правой лопатке. Упав на землю, я тут же развернулся и увидел амбала, занесшего над головой большую палку. Я вовремя успел схватить его за руки и потянул на себя. Между нами завязалась драка. Он был сильным, сильнее меня, и если бы не три выстрела, разорвавшие ночную тишину, этот амбал, скорее всего, разнес бы мне череп. Секундное замешательство противника, посмотревшего в сторону фургона, и я со всей силы саданул его палкой по спине. Затем выхватил пистолет и приставил к затылку.

— Никаких лишних движений… Понял?

— Ладно… Ладно… — пробормотал амбал.

Заглянув за фургон, я увидел Зейнеп, которая направила пистолет на мужчин, напавших на Али. Теперь понятно, кто стрелял.

— Сопротивление полиции, да? — сказала она. — Сейчас мы с вами разберемся.

Все трое подняли руки вверх… все трое были одеты в одинаковые пижамы в полосочку… Должно быть, повыскакивали из теплой постели и побежали смотреть, что здесь происходит. Одного из них мы сразу же узнали: это был Омер. Я поискал взглядом Али. Он лежал у колеса фургона, а справа, в метре от него, извивался от боли тот, кто первым напал на него с ножом.

— Али… Ты в порядке?

Он зашевелился, приподнялся на коленях и, вытирая рукой кровь с подбородка — у него была разбита губа, — ответил:

— Да, в порядке. Не переживайте. С плохими парнями ничего не случится…

Усердствуйте на пути Его,—

может быть, вы будете счастливы!

Омер сидел прямо передо мной по другую сторону стола, его лицо освещал свет лампы. Али стоял наготове позади него, как кукловод, готовый манипулировать своей игрушкой. Я молча смотрел на Омера. Хоть я и пытался не показывать этого, но моя спина ужасно ныла от удара палкой, который я получил несколько часов назад. Но боль была не настолько сильной, чтобы прерывать допрос. Я продолжал разглядывать вытянутое худое лицо нашего подозреваемого — знал, что это его нервирует. Время шло, и растерянность на его лице сменилась тревогой. Он тоже смотрел на меня, но прямо у него за спиной стоял полицейский, готовый в любой момент врезать ему, поэтому он нервно моргал. Тем временем Али языком прощупывал свежую рану на нижней губе и выглядел очень спокойно. Но не потому, что был таким от природы, а потому, что я, перед тем как идти на допрос, строго-настрого предупредил его, чтобы он держал себя в руках.

Наш подозреваемый больше не мог выносить тревожную тишину этой голой комнаты без окон.

— Я не убивал Мукаддера Кынаджи, — его голос был так слаб, что слова едва можно было разобрать. Али приставил свое правое ухо прямо к губам Омера.

— Мне послышалось или ты что-то сказал?

Омер набрался храбрости и повторил уже громче:

— Я не убивал Мукаддера Кынаджи.

Али крепко схватил его за плечи. Парень трясся от страха всем телом.

— Да не бойся ты, — сказал гроза всех преступников, еще крепче сжимая слабые плечи подозреваемого. — Тебе нечего бояться…

Омер сглотнул, словно ему было трудно дышать.

— Я… я… не боюсь, — пробормотал он. — Я не… не боюсь никого… кроме… Творца. — Голос его стал немного смелее. — Еще раз говорю, что вы ошибаетесь: это не я убил Мукаддера Кынаджи.

— Мукаддер Кынаджи… — повторил Али. Он немного наклонился и заглянул подозреваемому в глаза. — Мукаддер Кынаджи, говоришь? Разве к тестю так обращаются? Если бы он был жив, ты бы называл его отцом. Такое ощущение, что сейчас ты говоришь о совершенно незнакомом человеке. Официоз, видите ли, включил…

— Я хотел сказать — Мукаддер-амджа… — Он несколько раз моргнул, чтобы дать глазам отдохнуть от яркого света лампы, который бил ему прямо в лицо. — Я не убивал Мукаддера-амджу. — Али отпустил его плечи, но тут же схватил двумя руками за голову и развернул к себе.

— А кто говорит, что это ты его убил? — Омер растерялся, не зная, что и сказать. Али не сводил с него пристального взгляда — старался изо всех сил понять, что у того на уме. Он снова повторил свой вопрос: — Кто говорит, что это ты его убил, а?

— Никто. Но вы меня схватили… привели сюда…

Али прервал его:

— Мы тебя сюда привели… — плавным движением он отпустил голову Омера и продолжил: — Потому что вы оказали сопротивление полиции… Напали и ранили полицейского…

— Но мы же не знали, что вы из полиции, — он все еще смотрел на Али, хотя тот уже давно не держал его. — Мы думали, что это воры. У нас две недели назад фургон угнали. Внутри двести восемьдесят килограммов мяса было. Если бы мы только знали, что вы из полиции…

— То точно бы сбежали, — договорил за него Али. — Мы бы тогда ни вас, ни ваш фургон не нашли.

— С чего бы нам убегать? Мы же ничего не сделали… Говорю: я не убивал Мукаддера-амджу…

Пришло время вмешаться в их разговор.

— Что насчет Теда Нильсона? — резко спросил я.

Еще до того, как обернуться ко мне, он начал трястись, как будто кто-то ударил его. Но вскоре взял себя в руки и повернулся ко мне. Его глаза покраснели от недосыпа.

— Что? Что вы сказали?

Даже не пошевелившись и бровью не поведя, я сказал:

— Ты прекрасно слышал, что я сказал.

— Нет, я не расслышал…

После этого я спокойно открыл папку, которая лежала прямо передо мной. Это была та самая папка, которую Али и Зейнеп дали в антитеррористическом отделе. Вся информация по Омеру была собрана здесь. Спокойным голосом я начал читать отчет из папки:

— Тед Нильсон. Майор американской армии. Похищен талибами в Афганистане примерно два года назад. Спустя месяц пребывания в тюрьме был найден мертвым с перерезанным горлом. — Подняв глаза от папки, я взглянул на Омера: лицо его было бледным как полотно. — Это сделали ножом, похожим на тот, что мы нашли в вашем фургоне сегодня ночью… Это был кто-то, кто знает свое дело и умеет обращаться с таким оружием…

Парень сглотнул три раза.

— Какое отношение это имеет ко мне? — спросил он, искренне не понимая, в чем дело.

— Ну вот только не начинай снова, Омер. Тебе ведь сейчас не до игр. Слишком дорогое развлечение для тебя.

Он был напуган, причем напуган до смерти, но, несмотря на это, продолжал сопротивляться:

— Что еще за игры? Вообще не понимаю, о чем вы говорите.

Я не повысил голос, даже слегка не изменил его.

— Ты, оказывается, и в Афганистане успел побывать…

Он больше не сопротивлялся, и я уже подумал, что он расколется, но в этот момент Омер заупрямился:

— Неправда все это. Я никогда не был в Афганистане.

Я указал на папку, лежавшую на столе:

— Но ты не это говорил в своих показаниях два года назад…

Какое-то время он не знал, что ответить.

— Это не мои показания, — выговорил он в конце концов. — Меня заставили это сказать… Сами все записали. Потом меня пытали и только так заставили поставить подпись…

Тыльной стороной ладони Али влепил ему по голове.

— Говори правду! Значит, мы тут пытками занимаемся, да?

От удара Омер непроизвольно подался вперед.

— Ай! Нет, я не про вас говорю… Я про тех, кто заставил меня подписать показания.

Возможно, все и правда было так, как он говорил… А может, и нет. Скорее всего, после кровавых атак, которые устраивали экстремисты «Аль-Каиды», наши спецслужбы и правда вели себя очень жестко в отношении радикально настроенных исламских боевиков. Тем не менее Омер мог ходатайствовать о том, чтобы показания были отклонены прокуратурой, но он этого не сделал.

— Тебе виднее, Омер… — сказал я, закрывая папку. — Полагаю, наша работа на этом закончена.

Я повернулся к напарнику — нужно, чтобы он помог мне доиграть эту сцену.

— Похоже, ты прав, Али, ничего не поделать. Когда, говоришь, подъедут американцы?

Он умело подыграл мне: такой реплике позавидовали бы лучшие актеры:

— Элвин сказал: если успеют все согласовать — будут здесь до обеда…

Я потер лоб и сделал вид, будто пытаюсь вспомнить, кто это.

— Ааа, этот еврей Элвин, правильно?

Али сделал кислую мину, как будто этот выдуманный тип существовал на самом деле и он ему совершенно не нравился.

— Да, он самый, инспектор. Тот, что с вами спорил все время, у него еще волосы такие кудрявые… И рыжая бородка… — Он почесал подбородок и спросил с неподдельным любопытством: — Он не из ЦРУ, случайно?

— Откуда мне знать, Али? Может, там все гораздо секретнее, чем мы думаем… Слишком по-хозяйски они себя ведут у нас здесь. Но то, что он последний придурок, и без того понятно…

Краем глаза я посмотрел на Омера. Он с опасением слушал нас. Но видно было, что все еще сомневается: говорим мы правду или просто дурачим его? Должен ли он в таком случае рассказать обо всем, что ему известно, или лучше молчать и достойно сносить все, что с ним может произойти? Ясно: для пущей верности нам нужно было поднажать еще немного. Я продолжил свои нападки на воображаемого Элвина.

— Этот идиот думает, что может командовать нами у нас в стране!

— Они вообще считают себя хозяевами мира, инспектор… Хотя в тот раз вы им хорошенько жару задали… — Али замолчал и еще раз во всю мочь залепил Омеру по голове. — Не знаю, стоит ли из-за таких кретинов подвергать себя риску — я бы не стал. Надо было, наверное, сразу выдать им всех, кого они просили, — и дело с концом.

Страх в глазах Омера начал перерастать в ужас. Казалось, парня вот-вот охватит паника.

— Американцы? — спросил он слабым, дрожащим голосом. — Вы меня американцам сдадите?

— Ты, может, французов предпочитаешь? — Али уже позабыл про роль и откровенно измывался над парнем. — Нам ничего другого не остается. Ты прикончил американского гражданина. Да к тому же на территории другого государства. Перережь ты ему горло не в Афганистане, а в Стамбуле, мы могли бы тебе немного посодействовать…

Тут он сделал вид, будто вспомнил что-то важное, и повернулся ко мне.

— А и правда, они его в Афганистан отправят, инспектор?

— Понятия не имею, — ответил я равнодушно. — Конечно, могут отправить. У них там учения проводятся…

— Или просто используют его как мишень, а? — с усмешкой отколол Али. Он повернулся к Омеру — тот оцепенел от страха.

— Что это ты так странно смотришь?.. Я тебе сейчас все как есть говорю. В Америке им тебя казнить сложно будет… Вся эта их демократия и правозащитная болтовня, но в Афганистане тебя за три дня под трибунал подведут и устроят расправу…

— Я не убивал его! — закричал Омер: глаза распахнуты, редкая бородка дрожит — сильно напуган. — Мусульманам не пристало покушаться на жизнь других людей.

— Еще бы! А что насчет джихада и смерти неверным?

— Вы ничего не понимаете… Так сказано в Коране… — Он увидел, что мы оба с интересом смотрим на него, и, понизив голос, произнес: — В суре «Трапеза» сказано: «Кто убил душу не за душу или не за порчу на земле, тот как будто бы убил людей всех. А кто оживил ее, тот как будто бы оживил людей всех. Кто убьет одного, тот убьет все человечество, а кто спасет одну жизнь, тот спасет жизнь всего человечества». Поэтому я никогда никого не смогу убить…

— И зачем же ты поехал в Афганистан? — вставил Али. — На экскурсию? Насколько я знаю, в этой дыре даже не на что посмотреть.

— Поехал, чтобы разобраться… Учиться. Наблюдать…

— Ну конечно, как я мог забыть! — снова начал язвить Али. — В Афганистане ведь такие прекрасные медицинские университеты… — И вдруг, отбросив шутки в сторону, добавил: — Ты сам смотри, Омер-эфенди. Если будешь и дальше нам тут сказки рассказывать, то мы тебя лучше Элвину из американского консульства передадим.

Омер посмотрел на меня умоляющим взглядом.

— Вы должны мне поверить, инспектор, я не убивал американца.

Я ответил по-дружески мягко, как старший родственник, искренне сочувствующий ему:

— Нет смысла отрицать это, Омер… Американцы бегают за тобой уже два года… Даже когда ты сидел в тюрьме, они за тобой следили. Единственное, почему они не потребовали выдать тебя два года назад, — хотели собрать больше информации о вашей ячейке… Они нам ничего не сообщали, но им много чего удалось собрать о тебе, твоих приятелях из тариката, о братьях и, конечно же, о твоей невесте Эфсун…

Он подскочил в кресле и с ужасом пробормотал:

— Эфсун? Она вообще ни при чем… — Первый раз в его глазах появилось отчаяние. — Ни при чем. Это она меня спасла… — Омер замолчал… Он понял свою ошибку, но было уже слишком поздно.

— Спасла, значит? — повторил Али, кладя руки на стол. — Рассказывай давай, Омер-эфенди. От кого или от чего она тебя спасла?

— Ни от кого!.. Я имел в виду, что Эфсун помогла мне во всем разобраться, сделала из меня человека.

— Чушь собачья! — рявкнул Али. — И ты называешь себя мусульманином?!

— Да, я мусульманин, милостью Аллаха. И никогда никого не убивал… Ни Мукаддера Кынаджи, ни американского майора.

Эти слова не убедили Али, и он уже собирался схватить Омера за шкирку, но я остановил его:

— Хватит, Али. Он не хочет сотрудничать, ничего не поделать… — Я сделал вид, что собираюсь уйти. Омер уставился на меня своими черными ввалившимися глазами и с замиранием сердца следил за каждым моим движением. — Ну, да поможет тебе Аллах, Омер… — сказал я, после чего повернулся к Али. Он понятия не имел, что я собираюсь сделать. Я поднялся со стула и отдал четкий приказ: — Ведите его обратно в камеру. К собратьям…

Мой напарник уже собрался взять под руки перепуганного Омера, но остановился, будто вспомнил нечто важное:

— Но Элвин ведь просил, чтобы Омера держали в одиночной камере, инспектор. Настаивал, чтобы он ни с кем не общался.

Я притворился раздраженным:

— Еще чего?! Может, мы все-таки сами будем решать, где нам держать подозреваемых?

— Вы правы. — Мой напарник наклонил голову, будто был немного сконфужен. — Ладно, отведу его обратно. Давай, Омер, идем.

— Стойте, подождите, — подал голос наш подозреваемый — он заглотил наживку. — Пожалуйста, инспектор…

— Смотри у меня, Омер. Если ты и дальше будешь тянуть резину…

Он снова заморгал из-за яркого света лампы.

— Нет-нет, ничего я тянуть не буду. Пожалуйста, садитесь.

Но я не стал садиться. Продолжал смотреть на него с недоверием.

— Если я вам расскажу… — он начал торговаться. — Если все расскажу, вы поможете мне?

Изобразив удивление, я ответил:

— Ну если только все-все расскажешь… То есть ты от нас что-то скрывал?

На его лице появилось непонятное выражение — нечто среднее между улыбкой и намерением извиниться.

— Я никого не убивал. Но я и правда был в Афганистане… Отрицал это, потому что струхнул. Наврал вам… Но и американцы тоже лгут: я не связан ни с «Аль-Каидой», ни с талибами… Признаю, хотел присоединиться к ним… Все во имя ислама… — Он взглянул на Али. — Но это все из-за моего невежества. Я неправильно истолковал Священную книгу. В тридцать пятом аяте суры «Трапеза» сказано: «О вы, которые уверовали! Бойтесь Аллаха, ищите приближения к Нему и усердствуйте на пути Его, — может быть, вы будете счастливы!» Я неверно истолковал смысл этих строк. Все это мое невежество и глупость. Но Всевышний погасил мой гнев, пробудил во мне сострадание и связал руки. Так что я никого не убил.

— Погоди-ка, — сказал я, снова садясь на стул, с которого встал. — Не так быстро… Давай с самого начала рассказывай… Но только все, абсолютно все, что тебе известно: я хочу быть в курсе всех подробностей, какими бы незначительными они тебе ни казались. — Я предостерегающе погрозил ему указательным пальцем. — Но если ты мне соврешь…

Омер снова сглотнул несколько раз, а потом заговорил:

— Обещаю… Больше никакой лжи…

У него так пересохло во рту, что он едва мог говорить. Я плеснул немного воды в одноразовый стакан и протянул ему.

— Спасибо, инспектор… — поблагодарил он и одним махом осушил стакан.

— Налить еще?

— Нет, спасибо, — сказал он, ставя стакан на стол. — Да благословит вас Аллах!

Жертва и убийца

— В своей прощальной проповеди пророк Мухаммед — мир Ему и благословение Всевышнего — сказал: «Не притесняйте других, тогда и вас не будут притеснять». — Омер говорил, и его черные как уголь глаза блестели от слез, борода дрожала от волнения. Али скрестил руки на груди и бесстрастно слушал слова, слетавшие с уст подозреваемого. Он сел — то ли от усталости, то ли от скуки — на стул слева от меня, но глаза его были прикованы к парню: он внимательно наблюдал за ним, как хищник за добычей.

Омер, должно быть, понял, что молодой полицейский не питает к нему ни малейшей симпатии, поэтому обращался ко мне:

— Но во всем мире свирепствует тирания, инспектор: в Боснии, Ираке и Афганистане — везде проливается кровь мусульман.

— Мы все это знаем, — сказал Али, расцепляя руки. — Просто расскажи нам, для чего ты отправился в Афганистан.

— Я расскажу… но если вы не будете знать этого…

Али привстал и сжал кулаки.

— Пусть говорит, — остановил я его. — Сядь… — Али приуныл, но его выпад в сторону Омера подействовал, и тот продолжил:

— Не буду ничего скрывать. Я вырос внутри тариката. Мой отец был учеником ходжи Куддуси Зенбара. Сам я никогда с ним не встречался… Он скончался, когда я был еще ребенком, но отец всегда оставался верен его учению. Отец и нас, своих пятерых сыновей, воспитал в соответствии с принципами ислама и сделал все, что было в его силах, чтобы мы все стали правоверными мусульманами. Привил нам любовь к Корану, пятикратной молитве — намазу и посту. В месяц Рамадан он отводил нас в мечеть Сулеймание, в Голубую мечеть или в мечеть Эйюпа — там мы слушали лучшие вдохновляющие проповеди. Сам он тоже был добрым мусульманином: исполнял все требования религии. Но вот что меня беспокоило: в то время, пока в мире страдало столько мусульман, достаточно ли было придерживаться пяти столпов ислама и шести символов веры, принимать участие в практике зикр[41] до полуночи? Эти и другие мысли не давали мне покоя. Пока наши братья и сестры-мусульмане по всему миру умирали во имя веры, достаточно ли просто молиться, держать пост и совершать другие обряды? В университете я познакомился с парнем по имени Максут, который учился на два курса старше меня. Его отец, как и мой, был членом религиозного ордена. Максут был правоверным мусульманином, но его идеи были далеки от идей наших отцов. Он не был спокойным, миролюбивым и самодостаточным мусульманином, как мой отец. Верил, что только ислам может спасти мир. Но для этого мусульмане всего мира должны подняться на джихад. Он говорил, что если мы не начнем джихад, то неверные уничтожат ислам. Еще добавлял: в Америке христиане и евреи объединили силы и объявили войну исламу. Никогда не забуду, как однажды в мечети Сулеймание после пятничной молитвы мы сидели на полу в окружении стен, украшенных великолепными каллиграфическими надписями, представлявшими собой аяты из Корана. Максут указал на купол мечети и сказал:

«Наши предки выполнили свой долг: они подарили миру ислам и оставили человечеству бесценные сокровища. А мы теперь довольствуемся тем, что прячемся в этих святилищах ради выполнения обрядов. В то время как величайший акт поклонения — это борьба и сопротивление угнетению».

Я тут же напомнил ему слова пророка — властелина всех ученых мужей. Он ответил на это:

«Ты все верно говоришь, пророк — мир Ему — сказал, что мы не должны притеснять других, тогда и нас не будут притеснять. — После этого наклонился и посмотрел мне прямо в глаза. — Я говорю то же самое, что и наш пророк — да благословит Его Аллах и да приветствует: мы не должны позволять, чтобы нас притесняли. Борьба с тиранией сама по себе не является тиранией».

Как только он сказал это, я напомнил ему тридцать второй аят суры «Трапеза». Там говорится: «Кто убил душу не за душу или не за порчу на земле, тот как будто бы убил людей всех. А кто оживил ее, тот как будто бы оживил людей всех». Услышав мои слова, он бросил на меня пренебрежительный взгляд.

«Твои знания скудны, брат. В аяте говорится совсем другое, — сказал он и начал читать стих по-арабски, а затем перевел на турецкий: — «По этой причине предписали Мы сынам Исраила: «Кто убил душу не за душу (не в отместку) другого человека и не за порчу на земле, тот как будто убил всех людей. А если кто-то спас жизнь, то это приравнивается к тому, что он спас всех людей. Приходили к ним Наши посланники с ясными знамениями. Потом многие из них после этого (по неведению) по земле излишествовали (в грехах)»».

Я был ошарашен, когда Максут сказал мне все это. Я не знал, являются ли его слова правдой или он пытается ввести меня в заблуждение. Он заметил, что я сомневаюсь, и велел идти домой и перечитать Священную книгу:

«Если не знаешь арабского, пойди и найди учителя, который знает, — он подтвердит мои слова. И раз уж мы заговорили о суре «Трапеза», там в следующем аяте говорится: «Действительно, воздаяние тех, которые воюют с Аллахом и Его посланником и стараются на земле вызвать нечестие, в том, что они будут убиты или распяты, или будут отсечены у них руки и ноги накрест, или будут они изгнаны из земли. Это для них — позор в ближайшей жизни, а в последней для них — великое наказание»».

Я не знал этого аята и, что еще хуже, понял, что я полный профан в толковании Корана. Я решил не показывать этого. Пообещав ему еще раз прочитать Священную книгу, я поспешил домой и открыл турецкую версию Корана. Прочитал, и здесь черным по белому было написано все, что сказал Максут. Я был сбит с толку.

Когда мы снова встретились с Максутом в саду мечети султана Селима, я сказал ему, что он был прав. Он воспринял мои слова без какого-либо тщеславия и с величайшим смирением произнес:

«Прав не я, а Всевышний и его посланник — пророк Мухаммед. Все, что мы можем сделать, — стать их верными слугами».

В тот момент мы как раз стояли перед гробницей султана Селима.

«Но как мы можем сделать это — стать достойными слугами?» — спросил я.

Его глаза засверкали.

«Мы не должны позволять, чтобы нас притесняли, — пробормотал он. — Надо помочь нашим угнетенным братьям. Потому что, спасая одну жизнь, человек спасает людей всех».

После такой трактовки слов пророка я уверовал в то, что Максут прав. Подумал: вот как, оказывается, надо понимать Священный Коран. Я стал все больше прислушиваться к словам Максута.

Однажды мы беседовали, сидя у нас дома в Эгрикапы. Он показал на стены и спросил:

«Ты когда-нибудь бывал у гробниц асхабов?»[42].

С чего мне было лгать ему? Там я никогда не бывал. Я знал, что в гробницах хранятся мощи достопочтимых людей — асхабов, сподвижников пророка, которые виделись с ним и уверовали в него как в посланника Аллаха, но мне было абсолютно ничего не известно о них: ни их имена, ни кем они были при жизни.

«Ты должен посетить эти гробницы, — прошептал Максут. — Особенно гробницы Абу Айюба аль-Ансари и Абу Шейбе аль-Худри. Они следовали велению пророка и прошли долгий путь в наш город, чтобы донести ислам до людей всего мира. Без малейшего колебания они отдали свою жизнь за ислам вдали от своих родных и близких. Сходи туда. Очисти свое сердце в реке веры, наполни его мужеством».

Я сделал все, как он сказал, — отправился поклониться гробницам двух асхабов. Все вышло так, как описал Максут: я стал смелее, душа моя наполнилась прекрасными чувствами. К этому времени я встречался с Максутом почти каждый день. Его слова оказывали на меня все большее влияние. Он стал для меня своего рода шейхом, проводником в мир ислама. Теперь я был убежден, что лишь исправления обряда недостаточно. Омовения и молитвы, которые мы совершали, посты, которые держали, свидетельства о вере — шахады, которые произносили, и аяты, которые читали, — все это могло обрести смысл только в том случае, если мы поднимемся на джихад во имя наших мусульманских собратьев. Вот почему я с радостью согласился, как только Максут предложил отправиться в Афганистан.

Я хотел понять, насколько искренне говорит Омер, поэтому перебил его:

— Вы отправились в Афганистан, чтобы оказывать медицинскую помощь талибам?

Это был вопрос-западня. Если бы он сказал «да» — а он легко мог бы сделать это, поскольку был студентом медицинского университета, — тогда у меня появились бы сомнения в его искренности. Но он ответил по-другому:

— Нет. Мы отправились в Афганистан с другой целью: сражаться с силами зла. Да к тому времени я уже и бросил учебу. У меня появилась новая цель: вместо того чтобы лечить каждого по отдельности, я хотел спасти все человечество с помощью благочестия и веры.

Нет, парень говорил искренне. Но Али, который до этого слушал рассказ с каким-то отвращением, тут же вставил свой комментарий:

— То есть этот Максут все-таки тебя провел. Он сделал тебя и таких дураков, как ты, орудием террора.

Омер замотал головой — это было отчаяние человека, который не может донести свою идею до собеседника.

— Он никого не провел: ни меня, ни какого-либо другого нашего собрата по вере. Максут не просил нас делать то, за что он сам никогда бы не взялся. Он никогда не призывал нас к джихаду, в котором не собирался участвовать сам.

Мне вдруг стало интересно, как сложилась судьба Максута.

— А где он сейчас? — спросил я.

Горькая печаль появилась на лице Омера.

— Он погиб… Вскоре после меня покинул пещеру и присоединился к бойцам сопротивления в Кабуле. Привязав к себе двадцать килограммов взрывчатки, он вышел на один из столичных проспектов и подорвал себя, бросившись на проезжавшую военную колонну. Его разнесло на части. Но его вера была непоколебима.

— Да я смотрю, ты одобряешь его поступок, — вставил Али. — И сколько жизней вместе со своей он унес, бросившись на колонну?

На лицо Омера пала тень.

— Тридцать девять… В результате атаки погибло тридцать девять человек.

— Сколько из них были военными?

— Не знаю… — ответил он, пряча глаза. — Да, среди них были и гражданские… Признаю: это был ужасный поступок, но Максут верил, что действует правильно. Он пошел на смерть во имя веры и справедливости. Он обрел свой покой.

Голос Омера задрожал — воспоминания сильно взволновали его. Али тут же решил воспользоваться этим.

— Почему ты так в этом уверен? Ты там был?

Перед тем как ответить, Омер задумался. Нет, он не пытался припомнить — он в полном смысле заново переживал события тех дней. Думаю, все пережитое им вынести было непросто.

— Нет, меня там не было, — наконец ответил он. — Я к тому времени уже вернулся обратно. — Глядя прямо в глаза Али, он отчеканил каждое слово: — Когда Максут погиб, я был в тюрьме — здесь, в Турции.

Сейчас он был слишком взволнован, чтобы лгать.

— А зачем ты вернулся из Афганистана? — вмешался я. — Не нашел то, что искал?

— Не знаю, — сказал он, слегка наклонившись вперед. — Пока ехал обратно, думал, что был напуган, мне не хватило смелости. Я стыдился себя самого… — Он замолчал. Казалось, он позабыл о нас и в душе разбирался сам с собой.

— А потом что?

Он поднял голову, быстро заморгал.

— Потом… Потом я встретил Эфсун…

Я вспомнил ее голубые глаза — взгляд Эфсун проникал в самое сердце.

— Вы познакомились после Афганистана? То есть раньше не были знакомы?

— Я видел ее пару раз. Но после возвращения из Афганистана мы начали общаться теснее. Точнее говоря, уже когда я из тюрьмы вышел. В то время я был очень замкнутым. Даже на лекции не ходил. Все время проводил в нашей мясной лавке в Чаршамбе. Однажды Эфсун зашла купить мяса. Она возвращалась из университета и держала в руках какие-то книги. Тогда-то я и заметил у нее книгу Ибн Араби «Геммы мудрости». Не смог удержаться и спросил:

«Это труд, написанный по велению пророка?»

Она улыбнулась и кивнула.

«Да. Так говорит сам Ибн Араби: он написал книгу после того, как пророк пришел к нему в благом видении и сказал дать людям тайны, которые открылись ему самому. Если хотите, могу вам дать почитать».

Я взял книгу и пытался прочесть ее, но она оказалась слишком сложной. Мне нужно было толкование смысла. Я попросил Эфсун помочь мне, и она — дай бог ей здоровья — согласилась. Так мы стали видеться чаще. А потом случилось то, что и должно было произойти: мы полюбили друг друга и обручились.

— Ты сказал, что Эфсун спасла тебя… — напомнил я. — Спасла от чего?

Прежде чем ответить, он показал на бутылку с водой и попросил:

— Можно еще немного? — Я налил воды в стакан. Он выпил до дна и продолжил: — Я уже говорил, что вернулся из Афганистана, сгорая от стыда…

— Почему? — не удержался Али. — Что такого там произошло, что ты так опозорился?

— Все из-за американского майора…

Обычно я ругаю Али за его несдержанность, но на этот раз не удержался именно я. Перебив Омера, спросил:

— Ты имеешь в виду Теда Нильсона?

— Тед Нильсон… Да, я был там, когда его убили…

Вот так поворот: думали, что пусто, а оказалось густо. Мы переглянулись с Али, но оба не проронили ни слова. Замерев от любопытства, мы слушали рассказ Омера.

— Это случилось в горах… Американца схватили во время перестрелки. Крупный мужик, метр девяносто ростом. Говорили, что он жестокий убийца и виноват в смерти сотен наших собратьев-мусульман. Но я видел перед собой всего лишь военнопленного, сидевшего на камне: несмотря на огромные размеры, он выглядел жалким. В его серых глазах под светлыми ресницами читалась мольба о помощи. Пытаясь улыбаться, на смеси английского и языка пушту он умолял о пощаде всех, кто к нему приближался: говорил, что у него две дочери. Но смертный приговор был вынесен, решение не подлежало обсуждению. Однако в ближайшее время ожидалась еще одна атака американцев. И казнь майора хотели приурочить к этому моменту — в отместку за нападение. Максут подошел ко мне и, положив руку на мое плечо, сообщил новость:

«Поздравляю, брат. Тебе оказали честь: это сделаешь ты».

Я сразу понял, о чем он говорит: мне предстояло казнить майора. Причем сделать это особым образом — перерезать горло ножом. Сначала я ничего не почувствовал, даже обрадовался, что мои собратья доверили мне эту обязанность — привести казнь в исполнение. Можно даже сказать, что у меня был опыт — хотя теперь, когда говорю об этом, у меня волосы встают дыбом, — я перерезал кучу животных.

И вот настал подходящий момент. Американцы устроили засаду недалеко от Кабула — семьдесят три наших собрата оказались в окружении. И хотя некоторые из бойцов сдались, американцы никого не пощадили: расстреляли всех. В ответ мы собирались казнить майора. В карательном отряде помимо меня было еще шесть человек. Четверо парней должны были держать пленника за руки и ноги, двое — за голову, а я — перерезать ему горло.

Мы с Али были ошеломлены — слушая Омера, будто и сами находились рядом с ним в том месте.

— Мы вошли в пещеру, где держали майора. Он сразу понял, в чем дело. Обезумел от ужаса и умолял нас отпустить его. Теперь он говорил только по-английски. Нес все подряд: как его против воли отправили в Афганистан, что у него есть соседи-мусульмане в Форт-Худе в Техасе и он всегда был добр по отношению к ним. Но все мольбы были напрасны. Шла война, а он был солдатом. И на войне солдатские слезы ничего не значат. По крайней мере, так мне казалось, пока я не посмотрел ему в глаза. Сначала к нему подошли четверо моджахедов. Бедняга попытался оказать сопротивление, но наши ребята были сильными и быстро одолели его. Они схватили его за руки и ноги и уложили на стол, стоявший в центре. Еще двое удерживали его за голову. Настала моя очередь. С ножом в руке я шаг за шагом приближался к нему. Парни начали читать молитву, вознося хвалу Аллаху. Они не кричали, но повторяли слова молитвы достаточно громко, чтобы заглушить мольбы американца. Я даже обрадовался, потому что крики вояки выводили меня из себя. Когда я подошел ближе, один из двух моджахедов немного отодвинулся, чтобы пропустить меня. Мои собратья делали все безупречно. Сейчас я полностью видел тело американца на столе. От страха вены на его шее, которые мне предстояло перерезать, сильно пульсировали — будто оголенное сердце. Мне только и нужно было — приставить острый клинок к его горлу и сильно надавить. Точно так же, как я не раз делал это с животными… Но я не смог. Сначала мой взгляд упал на веснушки у него на лице. Они напоминали пятнышки на перезревшем абрикосе и непроизвольно дрожали на подергивавшихся щеках. Я попытался не обращать на это внимания. Крепко держал нож и уже занес его над горлом майора, как вдруг увидел его глаза. Два маленьких кружка пепельно-серого цвета широко распахнуты от ужаса. А в них — две дочки… Две дочки, игравшие в саду в тысячах километров отсюда… Два невинных создания, ничего не подозревающих о смерти отца… Я пытался отвести взгляд и заставить не слушавшуюся меня руку подчиниться. Но все было напрасно: у меня не получилось ни то ни другое. Я не смог отвести взгляд и вонзить нож ему в горло. Моджахеды из карательного отряда подбадривали меня: «Давай же, сделай это во имя Аллаха… Во имя джихада… Во имя всех невинно угнетенных». Но нет — застыв на месте, я просто стоял и не мог даже пошевелить рукой, в которой держал нож, — будто какая-то невидимая сила удерживала меня железной хваткой. Я понял, что ничего не выйдет — я не смогу сделать это, бросил нож и под взглядами шести моджахедов отпрянул от места казни. Пристыженный, со слезами на глазах побежал к выходу из пещеры…

Когда Максут нашел меня, я обнял его и навзрыд зарыдал у него на плече. Потом успокоился и рассказал о произошедшем. Я думал, он будет упрекать и оскорблять меня. Но он этого не сделал. Спокойно выслушал, а потом сказал: «Ты не готов». В его тоне не было ни осуждения, ни разочарования: «Мы привезли тебя сюда слишком рано».

Потом он ушел. Три дня ко мне никто не приближался, никто со мной не разговаривал. Хотя моджахеды вообще очень приветливые люди. И к туркам у них особая симпатия. До моего бегства с места казни они относились ко мне со всей душой, были очень добры. Делились со мной всем, что у них было для выживания в горах: едой, одеждой, патронами. Но я не оправдал их надежд. В их глазах я теперь был не воином Аллаха, а просто трусом. Три дня я бродил один под бескрайним афганским небом, три дня ждал в самом темном углу пещеры. В конце концов командир моджахедов вызвал меня и сказал, что для всех будет лучше, если я вернусь в Турцию. Услышав эту новость, я втайне обрадовался. Потому что больше я бы не смог жить среди этих людей — все они смотрели на меня как на последнего труса. Не смог бы есть, пить и — что еще хуже — отправляться в бой вместе с ними, потому что они больше не доверяли мне. Поэтому я не стал возражать…

— А майор? — пробормотал Али. Веселые нотки в его голосе напрочь испарились. — Что с ним случилось?

Глаза Омера наполнились грустью.

— Его убили, — ответил он. — То, что не смог сделать я, доделал афганский моджахед — у него трое сыновей, жена и пожилая мать погибли во время американской бомбежки… Через одиннадцать дней после этого американцы обнаружили пещеру, в которой скрывались моджахеды, и напалмом выжгли все, что там было, — живое и неживое.

Нам с Али каждый день приходилось сталкиваться с преступлениями: жесточайшими зверствами и уму непостижимыми убийствами — все это доказывало, что человечество теряет рассудок.

В каком-то смысле мы жили бок о бок со смертью. Но то, что рассказал Омер, повергло в шок даже таких побывавших в переделках людей, как мы.

Какое-то время мы молчали, не зная, что и сказать. Омер снова заговорил:

— Я радовался предстоящему возвращению домой. Но стоило мне ступить на родную землю, как чувство стыда вернулось и пропитало мою душу, как паршивый одеколон пропитывает кожу. Чувство вины начало подавлять меня. Арест, допросы, пытки в полиции — все это было ничем по сравнению с ним. Оно разъедало меня. До тех самых пор, пока я не встретил Эфсун и не открыл для себя суфизм. Именно она напомнила мне слова пророка: «Лучше быть угнетенным, чем угнетателем». Именно Эфсун помогла мне понять, что вера — это дело любви, а не силы. Благодаря ей я осознал, что вера — это синоним любви, а не тирании, что ислам — это мир и предание себя Всевышнему. — Он выдержал паузу, посмотрел сначала на Али, потом на меня и подытожил: — Поэтому ни я, ни Эфсун не смогли бы ни на кого поднять руку — будь то наш враг Тед Нильсон или покойный Мукаддер-амджа. Потому что мы предпочли бы быть жертвой, а не убийцей. Потому что наш враг — не злые люди, а само зло, не тираны, а тирания. И любое вероучение, питаемое злом и насилием, чуждо, инородно нам. Для нас это запрет — харам. В двадцать втором аяте суры «Покрывающее» сказано: «Ты над ними — не властитель». Право забирать жизнь принадлежит не нам, грешным людям, а Ему и только Ему, творящему жизнь.

Кровавые реки

— Только у Аллаха есть право забирать жизнь… — кипятился Али, садясь на стул по другую сторону стола. Он отводил душу: вываливал все, что накопилось, пока мы молча слушали Омера. — Суфийский путь? Важно, оказывается, не то, что в Коране написано, а то, как это толкуют… Вот бредятина!

Примерно полчаса назад мы отправили Омера обратно в камеру к его собратьям. Насколько Али был недоволен результатом допроса, настолько же Омер нервничал, покидая кабинет. Он по-прежнему думал, что мы выдадим его Элвину из ЦРУ. Хоть меня и терзали сомнения относительно виновности нашего подозреваемого, но не настолько, чтобы полностью открыть ему свои карты или отпустить на свободу. Я лишь пообещал, что мы еще раз рассмотрим его дело. Но даже такой сдержанный поступок с моей стороны Али считал слишком большой честью. Он-то полагал, что нам вообще нужно устроить Омеру головомойку. На самом деле он злился на меня, но, поскольку не мог выплеснуть свой гнев на начальство, сосредоточился на подозреваемом. В итоге мой горячий напарник не выдержал и довел до моего сведения:

— Не стоило его так просто отпускать, инспектор… Лежит он теперь в камере и посапывает себе, как младенец. Надо было припереть его к стенке, как это сделали ребята из антитеррора. А мы тут с ним, как с другом в кафе, беседуем, цацкаемся, понимаешь! Он даже не испугался!

Я несколько раз моргнул, чтобы облегчить боль в глазах от недосыпа, и заметил:

— Припугнув его, мы бы ничего не добились, Али. Если бы там что-то было, парни из антитеррора наверняка что-нибудь да откопали бы. Они лучше меня и лучше тебя знают, как разговорить человека. Омер прошел через них, значит, прошел бы и через нас. — Боль в спине снова напомнила о себе. Я осторожно откинулся назад и продолжил: — К тому же мне показалось, что парень ничего от нас не скрывал. Если узнаем, что все это правда, то я не удивлюсь.

Али с недовольным видом опустил разбитую нижнюю губу.

— Что-то сомневаюсь. Он пытался обмануть нас. Только посмотрите, с каким восхищением он говорил об этом чертовом Максуте. Выставил перед нами настоящим героем террориста, который, не раздумывая, убивает невинных людей. — Он зло вздохнул. — Нет, инспектор. Этот Омер нам тут лапшу на уши вешал. Возможно, они убили Мукаддера Кынаджи из-за тариката. Планировали, небось, прибрать к рукам все его имущество и тратить на проведение актов. Не знаю, как именно, но остальные убийства тоже могут быть как-то связаны с этим делом. Простите, но тут я с вами не согласен, инспектор. Парень пытается обвести нас вокруг пальца… Он же тут просто-напросто издевался над нами…

Али опять выстроил новый сценарий у себя в голове. Все свои подозрения он оформил в какую-то схему, от которой приходил в неописуемый восторг при каждом удобном случае. Отличный способ для развития воображения, но совершенно бесполезный для поиска убийц.

В четыре утра силы все-таки покинули меня: с покрасневшими от флуоресцентного света глазами и усиливавшейся с каждой секундой болью в спине я был не способен спорить с Али.

— Так-то оно так, — сказал я, пытаясь урезонить напарника. — По крайней мере, он рассказал нам то, чего не знают даже ребята из антитеррора.

В этот момент в кабинет вошла Зейнеп. В правой руке она держала прозрачный пакет для улик — в нем лежал окровавленный нож для разделки мяса, который мы обнаружили под водительским сиденьем в фургоне. В левой руке был отчет на одну страничку. Услышав конец нашего разговора, она спросила:

— Кто рассказал?

Мне больше не хотелось обсуждать это.

— Проходи, Зейнеп, — сказал я, глядя на ее бледное из-за недосыпа лицо. — Что там у тебя? Удалось провести анализ крови на ноже?

— Да. К сожалению, это оказалась кровь животного.

Я почему-то совсем не удивился, но Али расстроился — он все еще был убежден в виновности Омера.

— Ты уверена, Зейнеп? Все тщательно проверила? — спросил он.

— Мне очень жаль, Али, — Зейнеп протянула ему отчет, — но результаты иммунологического теста всегда достоверны.

Он наклонился и внимательно изучил документ, хотя, как и я, ни слова не понимал в этих научных терминах.

— А может… — он поднял голову от бумаги. — Может, нам стоит проверить фургон внутри? Если Омер с братьями — убийцы, то они перевозили тела в этой машине.

На самом деле он был прав: фургон следовало осмотреть еще раз — это был единственный способ установить виновность Омера или его непричастность. Но для этого нам требовался ордер от прокуратуры. У нас, кстати, официального разрешения на анализ ножа не было. Но если в таких серьезных вопросах следовать всем правилам и стандартным процедурам, то это займет целую вечность и мы можем упустить самое важное. Получить разрешение от прокуратуры можно было и утром, а тесты провести по горячим следам. Но Зейнеп не могла проверить фургон в одиночку — нужна была команда. А это означало, что расследование затягивается и возни не оберешься. Значит, фургон мы сможем осмотреть только утром.

— Кстати, куда вы его дели? — спросил я у Зейнеп, которая так и не присела. — Надеюсь, он в безопасном месте и до него никто не доберется?

— Не доберется, не переживайте, инспектор, — заверила она охрипшим от усталости голосом. — Фургон на стоянке участка. Ключи у меня.

— Отлично. Пока никто не заметил, положи-ка этот нож обратно в фургон — туда, откуда мы его взяли.

Ее измученное лицо вдруг просияло — она посмотрела с хитрецой:

— Хорошо, инспектор.

— А утром первым делом надо будет получить ордер на обыск и сразу же проверим и фургон, и… нож.

— Угу. Как только выцепим разрешение, бригада возьмется за дело. — Она сделала паузу и глубоко вздохнула. — Похоже, работка не из легких будет. Там в холодильнике все в крови…

Видимо, это кровь животных. И в этих кровавых реках мы должны каким-то образом найти и идентифицировать человеческую кровь.

— А разве есть другое решение, Зейнеп? — развел я руками. — Не исключено, что разгадка прячется как раз там.

Из моих слов Али понял, что надежда признать Омера убийцей все еще есть, и его лицо просияло.

Я предупредил Зейнеп:

— Утром собери отличную бригаду. Если понадобится, бери всех из лаборатории. И чтоб никаких оправданий. В нашем отделе это сейчас приоритетное дело. Если кто-то не захочет — сразу записывай имена. Я сам с ними поговорю.

Зейнеп решительно закивала.

— Не беспокойтесь, инспектор, — сказала она. — Если в фургоне есть хоть капля человеческой крови, мы ее обязательно найдем.

— Нет, Зейнеп, ты искать ничего не будешь. С фургоном пусть разбирается спецкоманда. Назначь кого-нибудь из них главным. В этом деле ты будешь заниматься кое-чем поважнее. Ты мне нужна здесь. Потому что в любой момент мы можем столкнуться с неожиданностями.

Ее прекрасное лицо вдруг стало очень серьезным.

— Поняла, — сказала она.

Позабыв про жуткое жжение в глазах и нараставшую с каждой минутой боль в спине, я улыбнулся:

— Отлично… Давайте теперь немного отдохнем. Я вот-вот свалюсь от усталости. Вы тоже не очень-то выглядите. Нужно поспать хотя бы пару часов.

Али не особо обрадовался, услышав это. Если бы решение было за ним, он не стал бы дожидаться разрешения прокуратуры — команда экспертов уже вовсю пыхтела бы в фургоне. Он бы тоже не сидел сложа руки, а орлом вился над Омером. Взял бы парня за жабры, пока тот не даст наконец нужные для дела показания. Возможно, он бы получил чистосердечное признание, но это не помогло бы нам. Про суд и говорить нечего — без официального разрешения даже все обнаруженные улики были бы недействительны. И — что еще хуже — после стольких ошибок и приложенных нами усилий это означало бы возвращение к началу расследования и прохождение всего заново. Да еще и скомпрометировали бы себя.

Поэтому, не обращая никакого внимания на Али, я потянулся за своим плащом. Но тут Зейнеп снова спросила:

— Что вы говорили насчет показаний? Кто давал показания?

— Омер, — ответил я, снимая плащ с вешалки. — Это долгая история… Али тебя отвезет домой и как раз введет в курс дела. — Я угрожающе посмотрел на обоих и строго-настрого предупредил: — Смотрите, на этот раз всыплю по первое число. Больше никаких выкрутасов вроде вчерашнего. Сразу домой поедете… Хорошенько выспитесь. На завтра у нас полно работы.

Душевные раны

Я проснулся от солнечного света. Пробившись в окно, он своими невидимыми пальцами легонько дотронулся до моих век. Я открыл глаза. Неужели проспал? Растерянно поднялся, посмотрел на часы, стоявшие на прикроватной тумбочке. К счастью, было только восемь утра. Странно, хотя в общей сложности поспал я только пару часов, чувствовал себя удивительно бодро. А что со спиной? Я слегка выпрямился — и тут же боль дала о себе знать. Хотя все было не так уж и плохо. Должно быть, подействовала мазь, которой я натер спину перед сном.

Я помылся, побрился и теперь чувствовал себя еще лучше.

Выйдя из дома, забежал сначала к Арифу-усте. Хотел поблагодарить его за великолепный стол, который он накрыл для нас с Евгенией, и отдать долг. Ариф-уста был гостеприимен, как обычно, — не смог отпустить меня, не накормив вкусным завтраком. Мы уселись за стол, и тут откуда-то нарисовался парикмахер Айхан. Он был чем-то сильно расстроен.

— Старик Янни умер, — сказал он, не скрывая слез. — Его дома нашли… Говорят, уже с неделю как умер. И никто даже не заметил… Куда, черт возьми, катится этот мир? Где добрососедские отношения? Мы все поумираем в своих домах, трупы будут источать зловонный запах, а никому и дела до этого не будет, ей-богу!..

Ариф сдвинул брови, тыльной стороной ладони вытер капли чая со своих густых усов:

— Ладно тебе, Айхан… У нас еще отличный район… В некоторых районах люди даже не знают, как соседей зовут. Старик Янни жил один, поэтому никто и не заметил, что бедолага умер… Если бы у него кто-то был, разве труп пролежал бы дома так долго?..

Я хорошо знал старика Янни. Раньше у него была литейная мастерская в Балате, еще до того, как все судоверфи перевели в Пендик. Мы гоняли мяч в саду священника, что находился рядом с его мастерской. И когда нам хотелось пить, мы бежали к источнику рядом с его мастерской… Он не жаловался. Сколько лет мы входили к нему без стука, он никогда даже слова нам не сказал. Старик Янни не был женат. Поговаривали даже, что он той ориентации, но я понятия не имел, правда это или злые сплетни.

— Пусть душа его покоится с миром, — сказал я, в знак утешения дотронувшись до руки Айхана. — Он был отличным человеком.

— Пусть покоится с миром… — грустно пробормотал Ариф-уста. — Почтенный человек. Гораздо лучше, чем те обманщики, у которых язык поворачивается называть себя мусульманами.

Я оставил их оплакивать друга, вышел на улицу и направился к своему старичку «рено». И вдруг услышал хорошо знакомый голос:

— Доброе утро, Невзат. Что ты здесь делаешь?

Повернувшись, я увидел перед собой Йекту. Он выглядел таким же измученным, как и я. Очевидно, проводив нас вечером, они с Демиром накатили еще.

— Доброе утро, Йекта. Забежал вот к Арифу-усте, вместе позавтракали.

Нахмурившись, он заметил:

— Ну вот, а мне обидно.

— Почему? Что случилось?

— Как что? Значит, завтракаешь с Арифом, а мы тебе на что тогда? В двух шагах живем, честное слово!

— Да мы ж только вчера вечером виделись, — сказал я, кладя руку ему на плечо.

— Неужели с нами так скучно? — он продолжал хмуриться. — Было время, когда мы не расставались.

Я втайне обрадовался его словам: значит, они не сбросили меня со счетов.

— Разве я говорил что-то подобное? Я ведь так, чтоб не надоедать лишний раз…

Он перебил меня:

— Ну-у-у, друг… Это вообще ни в какие ворота не лезет!.. Надоедает он нам, видите ли… Твои оправдания еще хуже, чем твои поступки!..

Я не знал, что ответить, и виновато ожидал продолжения. Вдруг Йекта неожиданно улыбнулся.

— Купился?..

— Ах ты, чтоб тебя!

Он весело рассмеялся и показал на мою машину:

— Давай садись, поехали!

— Постой! О чем ты говоришь? Мне надо на работу.

— Забудь пока о работе и делах. Если задержишься на час, конец света не наступит, — сказал он и вдруг стал абсолютно серьезным. — Я не шутил, Невзат. Почему по утрам ты не приезжаешь к нам завтракать? Мы с Демиром — два холостяка, да и ты такой же… — На его лице вдруг заиграла улыбка. — Правда, теперь у тебя есть Евгения, но все-таки…

— Да она здесь ни при чем, Йекта. Как бы сказать… мне даже в голову не приходило, что вы завтракаете вместе.

На этот раз он изобразил вселенскую грусть.

— Да откуда ж тебе в голову придет, если ты не спрашиваешь. Давай, садись уже в машину… — сказал он, хлопнув меня по спине.

— Ох, Йекта! Что ты делаешь?!

— Что такое?

— Да ничего. Накануне я такой удар по спине получил, сейчас все болит.

Теперь настала его очередь извиняться:

— Прости, дружище. Не знал.

— Ничего страшного. Пройдет через пару дней.

— А когда это случилось? — в его глазах появилась тревога. — Вы с Евгенией вчера в полночь от нас уехали.

— Ближе к утру…

— Хочешь сказать, что после нас ты отправился на работу? — он с любопытством смотрел на меня.

— Что поделаешь, профессия такая.

— Очередное убийство?

— Да, — вздохнул я. — Что еще может быть? — Он готов был слушать меня, но мне не хотелось портить ему настроение, особенно в такую рань. — Сейчас не время говорить об этом. Ну, куда же мы едем?

— Сам-то как думаешь? — спросил он, усаживаясь на пассажирское сиденье. — К Демиру…

Я посмотрел на часы: было почти девять. По-хорошему, мне уже нужно быть в участке, но я хотел выслушать мнение моих друзей о вчерашнем ужине — точнее, их мнение о Евгении… Да и Али с Зейнеп кое с чем и сами могут разобраться.

— Черт возьми, почему бы и нет?! — тряхнул я головой, как в старые добрые времена, когда мы были пацанами, которые иногда прогуливали школу и гоняли в футбол.

Демир всегда просыпался рано, еще до восхода солнца. До полудня работал, после обеда ему нужно было вздремнуть часок, и он снова возвращался в строй. Мой друг был самый дисциплинированный человек на свете. И вовсе не потому, что пожил в Германии, — он просто родился таким. Его книги всегда были обернуты, тетради — аккуратно заполнены, рабочий халат — выстиран и наглажен, воротнички — накрахмалены. Эти привычки Демир перенял у своей матери Атие. До чего же дотошной она была! Как жаль, что ее в раннем возрасте настигла болезнь Альцгеймера. Отец Демира был очень строгим человеком, и Демир всегда боялся его. Но когда их мама заболела, Бюньямин-амджа никогда не терял надежды и ухаживал за женой до самой ее кончины. Атие-тейзе все забывала, но он постоянно разговаривал с ней, шептал слова любви. Казалось, все происходящее: болезнь матери и самоотверженность отца — совершенно не трогало Демира. Он просто наблюдал за ними с какой-то странной апатией. Было непонятно, то ли ему действительно наплевать, то ли он просто хотел, чтобы так казалось со стороны. Он постоянно пытался найти себе какое-то занятие. Что-то, что могло бы отвлечь его от жизненных проблем. Во время учебы это были уроки, а на каникулах — работа у отца в Ункапаны: Бюньямин-амджа держал лавку товаров для декора. Демир никогда не слонялся попусту. За единственным исключением: когда был с нами. Стоило нам оказаться рядом, как незаметно повзрослевший парень забывал обо всем и всех, включая самого себя, и уступал место беззаботному, веселому, вырвавшемуся на свободу ребенку. Мы гоняли мяч в саду священника или купались в еще не загаженных водах залива Золотой Рог. Наши веселые крики эхом разносились по всем улицам и закоулкам Балата. До той самой минуты, пока Демиру снова не приходилось возвращаться домой… Когда он уехал в Германию, я подумал, что это будет для него своего рода избавлением: вырвется за пределы дома, и перед ним откроются новые горизонты и возможности. Но когда спустя годы он вернулся, я понял, насколько ошибался: никакой перемены не произошло. Он остался таким же — волчонком-одиночкой, которого не суждено приручить. Однако он старался: очень уж хотел измениться.

Во время гражданской войны в Боснии Демир отправился туда и работал врачом-добровольцем под флагом ООН. Когда мы встретились с ним пару лет спустя, я спросил, зачем он это сделал. Демир полушутя-полусерьезно ответил:

— Элементарное невежество, Невзат…

— Но ведь ты поехал туда, чтобы помогать людям, нести им добро, — возразил я.

В его глазах появилось какое-то странное выражение.

— Люди и добро… Два практически несочетаемых между собой понятия, — сказал он и безразлично покачал головой. — Ладно, пусть будет по-твоему — я сделал это, чтобы помочь другим. Но в первую очередь я поехал ради себя. Мне было так скучно в Германии. Жизнь казалась мне бессмысленной. И я решил, что если окажусь лицом к лицу со смертью, то лучше пойму смысл жизни.

Демир говорил об очень важных вещах, но на его лице по-прежнему царило равнодушие.

— Ну и как, понял? — продолжил я свои расспросы. — В чем смысл жизни?

Непонятная улыбка появилась у него на губах.

— Нет у нее никакого смысла… Не врет ни религия, ни идеология: у жизни нет никакого смысла. Мне кажется, люди сами определяют этот смысл. — Я ничего не понял из его слов. И Демир заметил это. — Какая разница, Невзат?.. Это все слишком сложно и запутанно… Философы истязали себя тысячелетиями — и ничего не добились…

Вот таким и был Демир. Не раскрывал своих истинных мыслей и чувств. До сих пор не могу понять почему: то ли придавал этому большую ценность, то ли наоборот — ему было все равно.

Йекта, собственно, теперь тоже мало чем отличался от Демира. Но только теперь, потому что когда Хандан и их сын были живы, все, конечно же, было совсем по-другому. В его жизни был особый смысл, о котором как раз говорил Демир. Но после гибели близких Йекта стал похож на Демира. Думаю, именно поэтому они снова сошлись, несмотря на все, что произошло в предыдущие годы.

Мы припарковались перед входом в «балатский дворец» и зашли в сад. В беседке прямо под каштанами Демир накрывал для завтрака стол, за которым мы ужинали накануне вечером.

— Смотри, кого я привел! — издали крикнул Йекта.

Увидев меня, Демир удивился.

— Соскучился, наверное?! Давно не виделись! — подойдя ближе, сказал я в шутку.

Внезапно чувство удивления сменилось теплой улыбкой, и он ответил:

— Даже если бы мы каждый день виделись — все равно бы скучал по тебе. — Таких сантиментов я совсем не ожидал. — А ты вот по нам совсем не скучаешь. Если бы не эти неожиданные встречи…

— Да ну, мы же только вчера виделись.

— Видеться-то виделись, но спасибо Евгении… Не смотри на меня так, Невзат, ты же знаешь: я говорю правду. Что думаешь, Йекта? Этот строптивец совсем от рук отбился.

— Да разве я бы его тогда под руки притащил сюда?

— Да ладно вам, ребят, — сказал я в свою защиту. — Вы и сами со мной встреч не ищете.

— Как не ищем?! Столько раз звали тебя на рыбалку, но ты всякий раз отнекивался!

Верно, они приглашали меня. И не всегда экспромтом, накануне, — бывало, и заблаговременно, за несколько недель звали… Каждый раз я был полон намерений поехать с ними, но всегда что-то мешало. Они мне никогда ничего не выговаривали. Или я просто-напросто не замечал этого. Сейчас они впервые открыто выразили свое недовольство, и — что самое странное — мне это понравилось. Возможно, я ошибался на их счет и мне просто показалось, что они от меня отдалились. Евгения сказала, что именно я держал с ними дистанцию, а не они со мной. Так и есть. Не помню, чтобы я рвался провести с ними время. А потом еще винил их в том, что они про меня позабыли. Как ни крути, я вел себя неправильно и просто с головой ушел в работу, чтобы выкарабкаться из своей беды.

— Ребят, не говорите так, — пробормотал я. — Вы же знаете, что у меня за работа. Ночь, день — неважно… В полиции работать не очень-то просто…

Я отлично держал оборону.

— Да чего там, не оправдывайся, — усмехнулся Демир.

— Если честно, ребята, и мне хочется проводить побольше времени с вами, — сказал я, усаживаясь. — Но в нашем деле все так непредсказуемо… Мы уже три дня гоняемся за убийцами. Вы и так все знаете. Даже вчера вечером я так хотел приехать пораньше, но задержался на работе.

— Ты говоришь о трупе, который нашли в Чемберлиташе? По телевизору постоянно об этом говорят.

— Да, но это не единственное убийство… Мерзкое дельце, но есть кое-что интересное. Познакомился недавно с директором музея Топкапы. И сейчас столько всего узнаю из истории Стамбула… Но хватит об этом… В общем, очень напряженный период…

Я подумал, что после этих слов они не будут меня донимать, однако точка не была поставлена.

— Послушай, тебе же так нравится эта работа, ты любишь ее, — сказал Йекта. — Твердишь, что все тяжело и непросто, но при этом на пенсию не торопишься. Был бы я на твоем месте — уже сто раз уволился бы.

Я хотел возразить, но Йекту не переубедишь. Он был прав — я действительно любил свою работу и не мог бросить ее. Может быть, потому, что в мире было так много страданий, а в нашей стране не всегда торжествуют закон и справедливость. А может быть, я просто считал, что буду чувствовать себя лучше, если раскрою дело об убийстве и посажу убийц. Или потому, что не видел для себя ничего иного — в смысле, другой профессии. Факт оставался фактом: мне нравилось раскрывать убийства и преследовать преступников.

После слов Йекты Демир наконец набрался смелости и сказал:

— Вчера вечером рядом с Евгенией ты выглядел очень счастливым…

— Счастливым? Да хорош, парни. Вчера вечером я был совершенно измотан… Сплю всего пару часов. Еле держусь.

— То-то у тебя рот до ушей весь вечер был. Давай уже рассказывай, что у тебя там с Евгенией?

Ну все, раз разговор зашел обо мне — пиши пропало: это надолго.

— Я и так уже все рассказал. В субботу мы пойдем к ней в «Татавлу», так что познакомитесь поближе…

— И правда, — заметил Йекта. — Она ведь нас пригласила!.. — Он, видимо, хотел спросить, не из вежливости ли она сделала это, но не решился.

— Если не придете, Евгения очень сильно обидится… Она без двойного дна. Что думает и чувствует, то и говорит. Вы оба ей понравились. Иначе она бы вас не пригласила.

— Да придем мы, придем… — сказал Демир.

— Знаешь, ты настоящий счастливчик… Евгения, похоже, прекрасная женщина, — подхватил Йекта.

— Так и есть, — кивнул я.

Память о женщинах, которых мы потеряли, все еще витала над нами тенью, и мне не хотелось нахваливать Евгению. Оба друга смотрели на меня с радостью в глазах, но при этом совершенно не завидовали. Возможно, их горе каким-то образом было более значимым, более полным и сочным, чем счастье, которое испытывал я…

— Почему ты не женишься на ней? — спросил Демир. — Она чудесная, да еще и красивая.

Йекта тут же добавил:

— И видно, что любит тебя…

Подтрунивают? Нет, оба говорили совершенно искренне. На их лицах опять появилось грустное выражение. Вполне вероятно, что они в эту минуту даже не подумали про Хандан, но я вспомнил о ней. На мгновение мне стало не по себе от того, что у меня есть Евгения. А потом я и вовсе почувствовал себя плохо. Да, я все больше отдалялся от ребят. Возможно, Евгения была права: я потерял своих друзей, когда они влюбились в Хандан.

— Ты влюбился, верно? — продолжал настойчиво выспрашивать Демир.

Он ни на что не намекал и не осуждал меня. Казалось, его просто удивила сама мысль о том, что человек может полюбить кого-то во второй раз, и он хотел разобраться, как и почему.

— Не знаю, Демир… Я уже и не помню, что такое любовь.

Улыбки на лицах моих друзей угасли. Атмосфера становилась все мрачнее и мрачнее. Внутренний голос велел мне замолчать, чтобы не расстраивать их еще больше, но я не смог совладать с собой и продолжал говорить.

— Мне так хорошо, когда она рядом… Общение с ней идет мне на пользу… Конечно, все не так, как было когда-то… То есть не так, как было с Гюзиде… И никогда не будет… Гюзиде и Айсун — совсем другое. Никогда не смогу их забыть… — Мы встретились взглядом с Йектой. Ему тоже никогда не забыть Хандан. Ее и сына Умута. А как же Демир? Удалось ли ему избавиться от воспоминаний о Хандан — той молодой девчонке, в которую они оба были влюблены?

Не думаю. Я продолжал изливать душу: — Душевным ранам никогда не зажить до конца. Тело исцеляется гораздо быстрее. Пока бьется сердце, тело может вылечиться. Но когда душа ранена, швов не наложить. Она продолжает кровоточить сама по себе. С другой стороны, жизнь продолжается. Я не думал, что смогу начать все сначала, что в моей жизни появится другая женщина и я полюблю ее. Но, похоже, я ошибался. Все возможно…

На лица моих друзей упала тень, глаза подернулись дымкой. Их одолевало множество вопросов. Я знал, что Демир с Йектой не решатся спросить. Поэтому ответил, не дожидаясь вопроса:

— Иногда я и правда себя корю: какого черта я делаю? Жены и дочери нет в живых, а я живу себе и наслаждаюсь… Часто думаю об этом… Лучше бы и мне умереть… Только так восстановится равновесие, справедливость. Если меня, как и их, не станет. Но ум продолжает усиленно работать. Что теперь моя смерть для Гюзиде и Айсун? А если бы все случилось наоборот: погиб я, а они бы остались в живых? Хотел бы я, чтобы они отказались от жизни только потому, что нет меня? Вряд ли. Никакого смысла в этом нет…

Демир уставился в одну точку, так и застыл. Может, опять задумался о смысле жизни? Мог ли этот смысл сводиться к той всепоглощающей любви, которую много лет назад Демир потерял в этом квартале?..

— Тебе повезло, Невзат, — сказал Йекта. Его глаза источали понимание и теплый свет. — Наверное, ты сильный… Тебе удалось полюбить другую женщину. В этом нет ничего дурного или постыдного. Такова жизнь. А вот если тебе не удается полюбить снова — ухватиться не за что, и жизнь превращается в кошмар…

Демир все еще не вышел из оцепенения, так и сидел молча.

— Ты прав. Скорее всего, мне повезло, у меня появилась Евгения. Она и правда особенная. Такие редко встречаются, но я уверен, что в мире существуют тысячи таких же прекрасных женщин.

Йекта понял, что я имею в виду.

— Уверен, так и есть… — Снова на губах его появилась горькая улыбка. — Но главное — не те, кто окружает нас, Невзат. Главное — мы сами. И то, что мы чувствуем. Все остальное — просто фон. Не пойми меня неправильно, но это касается и Евгении. Не будь у тебя желания жить, воли — называй как хочешь, — насколько красота и доброта Евгении могли бы тебя привлечь? Как же ты был нрав: на раны души швов не наложишь… И даже больше: эти травмы гораздо хуже и мучительнее, чем физическое страдание. Эта боль так велика, что человек ни о чем другом и думать не может… Даже если сильно захочет…

Демир наконец выплыл из моря воспоминаний.

— Предлагаю сменить тему, — сказал он резко. — Без тела и душе не бывать. И неважно, что соизволит душа — горевать или радоваться, но тело нуждается в пище. — Так он пытался закончить наш затянувшийся разговор. Он повернулся ко мне и с улыбкой спросил: — Ну-с, старший инспектор, есть ли у вас особые пожелания на завтрак?

Вот так — узнаю Демира. Он всегда был очень сентиментальным, но предпочитал не демонстрировать это. Когда заболела его мать, когда Хандан с Йектой решили пожениться, он пережил это в себе.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на друзей. Йекта был не против больше не говорить о том, что действительно было тяжело. И… Кажется, я ошибался насчет Демира. Возможно, он был готов поделиться своим горем и печалью — но не со мной, а только с Йектой. А тот, скорее всего, тоже не раз обнажал свою душу перед ним. Они жили болью друг друга, общаясь и понимая друг друга без слов. Их беда, их потеря делала их единым целым.

Я снова почувствовал, что не вписываюсь в их компанию. Как будто они пытались так наказать меня за то, что я был счастлив. На меня нахлынули тревожные угрызения совести, какой-то стыд и даже злость. Мне тут же захотелось уйти не прощаясь. Но вместо этого я запрятал поглубже свои чувства и попытался улыбнуться.

— Спасибо, ребята, я не голоден. Мне уже пора. Сегодня много дел.

Темное прошлое

В участке я оказался в двенадцатом часу. Сидящий на входе сотрудник с волнением сообщил мне, что Мюмтаз-бей, начальник нашего подразделения, ждет меня в своем кабинете. Ну вот, началось. Мюмтазу хотелось знать, как продвигается расследование. Скорее всего, ему уже позвонил кто-то сверху. Да и журналисты, конечно, времени даром не теряют. На первых полосах газет и в сводках новостей на телеканалах наверняка уже трезвонят о вчерашнем убийстве. Естественно, и Мюмтаз хотел быть в курсе событий. Но я был не в том настроении, чтобы рассказывать ему обо всем случившемся по порядку и с самого начала. К тому же надо было сначала узнать, не появились ли какие-то результаты. Мюмтаз может и подождать. Поэтому я пошел в свой кабинет и сразу же вызвал к себе Али с Зейнеп. Пять минут спустя они сидели передо мной. Оба выглядели отдохнувшими, только у Али нижняя губа немного припухла.

— Мы уже приступили к осмотру фургона, инспектор, — доложила Зейнеп. — Ребят собрали самых лучших, работают не покладая рук…

— Замечательно.

— Результаты получим к вечеру.

— Слышал, Али? — обратился я ко второму напарнику. — Нужно будет получить у прокурора разрешение на продление ареста.

На лице нашего шалопая появилась ухмылка.

— Не волнуйтесь, инспектор. Я уже отправил Наджи к прокурору.

Не сдержавшись, я тоже улыбнулся:

— Молодчина! Теперь займемся третьим убитым. Если не ошибаюсь, это журналист. Как зовут?

— Шадан Дуруджа… С ним не все чисто…

Так можно было сказать обо всех убитых.

— В последнее время он работал в крупной газете, — начал рассказывать Али. — Но в журналистских кругах особым уважением не пользовался. Три года назад был замешан в деле о строительстве отеля в районе Топкапы. Зона объектов национального достояния. В то время он работал в другой газете. Так вот, каждый день строчил хвалебные статьи о том, какую пользу принесет отель нашему туризму. Но потом Палата архитекторов выдвинула иск, в котором утверждала, что отель наносит вред культурно-историческому наследию. Суд удовлетворил иск и вынес решение о прекращении строительства. Позже в одной газете пронюхали, что фирма-застройщик подарила Шадану Дурудже квартиру. Эту тему долго мусолили в статьях, столько обсуждений было. Шадан в итоге от квартиры не отказался, но из газеты уйти ему все-таки пришлось. Но у нас взяточничество почитают за добродетель, поэтому вскоре он снова начал писать для еще более крупной газеты, — покачивая головой, произнес с иронией Али.

Вот оно, ключевое слово, только что прозвучавшее из его уст, — взяточничество. Что это такое по сути? Преступление или противозаконное действие. То, что противоречит закону. Получается, все три жертвы имели отношение к незаконному строительству в исторических районах.

— Хорошо, а был ли этот Шадан Дуруджа как-то связан с двумя другими жертвами?

Али слегка опустил распухшую губу.

— Ничего не могу сказать на этот счет, инспектор. Честно говоря, у меня не было времени заняться этим вплотную.

— Надо бы выяснить. Вполне может оказаться, что журналист тоже как-то связан с Адемом Йезданом.

Вот с кем нам нужно было встретиться в первую очередь.

— Кстати, когда он возвращается из Москвы?

— Сегодня ночью… — ответила Зейнеп. — Если рейс не задержат или не случится что-то в этом духе, он прилетит примерно в двенадцать часов в аэропорт Ататюрка.

— Давайте возьмем его прямо в аэропорту, — загорелся Али.

Мой напарник, хоть и не признавался в этом, начал сомневаться в виновности Омера. Сейчас разбираться с бывшим землевладельцем Адемом Йезданом, который — мы точно знали — замешан в грязных делишках, было гораздо увлекательнее, чем возиться с членом радикальной исламистской группировки. Но мне пришлось, как всегда, воззвать к голосу разума:

— Нельзя сейчас его арестовывать. У нас нет никаких доказательств. А у таких, как он, всегда куча связей наверху. Так что не будем, пожалуй, связывать себя по рукам и ногам. Лучше навестим его на рабочем месте.

Я повернулся к Зейнеп:

— Что с монетой? Все так, как ты говорила? Относится к эпохе Феодосия?

— Да, инспектор. Мне, правда, мало что удалось выяснить о самом императоре. Точнее, в Интернете о нем немного информации. — Она слегка покраснела. — Простите, инспектор, я не успела…

У меня и в мыслях не было кого-то ругать.

— Я прямо сейчас могу этим заняться, — сказала она с готовностью. — Если хотите, можно у Лейлы Баркын поинтересоваться.

— Этим мы обязательно займемся, но не сейчас. Поедем в Саматью, надо повнимательнее осмотреть дом Недждета Денизэля, первого убитого. Лейла говорила, что у него дома, возможно, хранилась коллекция монет. Нужно выяснить, она все еще там или ее уже кто-то похитил.

— Хотите сказать, что коллекция в руках убийц?

— Не исключаю этого. Такие монеты на рынке не купишь. Скорее всего, преступники похитили их из какой-то коллекции или даже из музея. Именно похитили — если бы они использовали купленные монеты, то сразу бы попались. Но они, похоже, не идиоты. Так что нужно тщательно обыскать дом. Все началось с убийства Недждета, и первую зацепку следует искать именно там…

В эту секунду зазвонил стоявший на столе телефон.

— Да, подсказка скрывается там, — договорил я, поднимая трубку.

— Какая еще подсказка? — послышался голос Мюмтаза-бея на другом конце провода: мой начальник исходил злостью из-за того, что я заставил его долго ждать. — Куда ты запропастился, Невзат? Тебе передали, что я просил зайти?

— Извините, нужно было дать помощникам срочные указания. Подойду, как только освобожусь.

— Хорошо, давай побыстрее. Мне уже все названивают — наш главный, губернатор. Третье убийство подряд, Невзат. В газетах только об этом и пишут. А я до сих пор не в курсе дела…

Дай ему волю — он бы мне всю плешь сейчас проел.

— Есть, — ответил я кратко. — Буду через пять минут.

Положив трубку, я обратился к ребятам:

— Сейчас же поезжайте в дом Недждета. Оба. А я поговорю с начальником и подъеду. Зейнеп, нужно собрать все отпечатки пальцев. Возьми оборудование, которое может понадобиться. Али, это больше тебя касается — мы просто обязаны найти коллекцию монет. Если понадобится, переверни там все вверх дном.

— Слушаюсь, инспектор!

Я внимательно посмотрел на обоих:

— Поройтесь там как следует. Отпечатки пальцев, улики, хоть какие-то зацепки, указывающие на убийц, — нам пригодится абсолютно все! Иначе эти психи прольют еще много крови. Я скоро буду.

Надежды и разочарования

Стоило мне свернуть на узкую улочку, где находился дом Недждета, как раздались выстрелы… Прошло два часа с тех пор, как я отправил Али и Зейнеп, а сам пошел к Мюмтазу в кабинет… Я вжал педаль газа в пол. Мне не давала покоя мысль, что я отправил ребят на задание одних. Отчитаться Мюмтазу можно было и позже. В любом случае он хотел узнать не о ходе расследования, а о результатах. Прямо-таки горел желанием услышать, что убийцы пойманы. А что я мог ему сказать? Врать и говорить то, что он жаждал услышать, я не планировал. Рассказал ему все: начиная с обнаружения в Сарайбурну тела первой жертвы — Недждета Денизэля и заканчивая вчерашним допросом Омера Экинли, — рассказал так, как было. Ничего не приукрашивал, наоборот, немного даже сгустил краски. Сделал я это намеренно: когда нам понадобится помощь, он поставит наше расследование в приоритет. Кроме того, мне не хотелось давать ложную надежду и повод для неоправданного оптимизма. Иначе Мюмтаз примется через день вызывать меня к себе и допытываться, почему дело до сих пор не раскрыто. Нет уж, сейчас у меня были дела поважнее подобных отчетов. Пока я докладывался ему, Зейнеп и Али подвергались опасности. Мюмтаз как начальник честно исполнял свои обязанности, но был невероятно медлителен. Всегда бормочет себе что-то под нос, но к делу никак не переходит. Если бы мы говорили по делу, то с легкостью уложились бы в десять минут. Да тут еще чай да кофе — незаметно прошло полтора часа.

Услышав выстрелы, я чуть с ума не сошел. Выскочил из машины с пистолетом в руке и забежал в небольшой сад рядом с домом…

Мои помощники были целыми и невредимыми, и я немного успокоился. Но ненадолго. Крупный мужчина со свежим фиолетовым синяком на переносице лежал на земле прямо у калитки. Али, упершись ему в спину коленом, надевал на него наручники. При каждом выдохе из носа мужчины отделялся сгусток крови, которая сочилась по верхней губе. В глаза бросился металлический блеск рукоятки пистолета, который Али заткнул за пояс. Видимо, оружие принадлежало мужчине. Зейнеп обеими руками вцепилась в свою «беретту» и держала на прицеле еще одного мужчину — тот, не смея шелохнуться, стоял чуть поодаль. Из правой брови у него бежала струйка крови и половина лица была уже в крови. Неужели наш герой постарался? Или Зейнеп сама приложила руку?

Завидев меня, Али прямо-таки засиял.

— Жаль, но вы пропустили все самое интересное, инспектор. Приди вы на полчасика пораньше, увидели бы все своими глазами.

Парня так и распирало от гордости: что поделать, любил он такие потасовки. Я сунул пистолет в кобуру и спросил начальственным тоном:

— Что здесь происходит? Кто эти двое?

— Мы как раз собирались это выяснить. — Мужчина, которого Али придерживал коленом, дернулся было, но тут же получил затрещину по голове. — Эти придурки пытались смыться, как только заметили нас.

У стоявшего мужчины были большие темные, будто подведенные глаза с длиннющими ресницами. Если бы не щетина, его вполне можно было принять за женщину:

— Мы ни в чем не виноваты. Когда поняли, что вы из полиции, решили убежать, — сказал он с сильным акцентом. — Не хотели ввязываться в драку.

— А будь мы не из полиции, что тогда? Вы залезли в чужой дом, еще и с оружием. Что, выстрелили бы в нас, если б мы не были полицейскими? — сказал Али.

— Оружие для самозащиты, — выдавил мужчина.

— Поглядите только! Для самозащиты, оказывается! Можно подумать, вы из спецслужб!

— Почти так и есть. Мы из частного охранного агентства.

Али засмеялся:

— Ну конечно! И поэтому можете так спокойно дуло наставлять?!

— Вы нас неправильно поняли, господин инспектор… — начал было мужчина, лежавший на земле, но Али тут же надавил коленом.

— Господином ты отца своего называй. А тут будь добр…

— Ох… Понял… товарищ инспектор.

— Какой еще товарищ?

— А как же мне к вам обращаться?

— Инспектор, и точка. Понял?

— Понял, понял, инспектор. Вообще-то, законы мы знаем. За оружие просто так никогда не хватаемся…

Я вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Повернул голову и увидел, как на нас с ужасом смотрит девочка такого же возраста, как моя Айсун. Она была не одна — на звуки выстрелов сбежались все соседи — и стар и млад. Еще немного — и здесь соберется весь квартал. Указывая на задержанных, я спросил у Али:

— Помощь нужна?

— Нет, — ответил он. — Никуда эти субчики теперь не денутся.

— Хорошо, тогда давайте-ка переместимся в дом — продолжим там.

Али убрал колено со спины мужчины. Тот встрепенулся, как верблюд, и поднялся на ноги. Ого, да это настоящий верзила: второй был как минимум на голову ниже. Страшно подумать, чем бы все закончилось, если б началась драка.

Под прицелом пистолета Зейнеп мужчины безропотно направились к дому Недждета.

В прихожей было темно, и мы сразу прошли в светлую гостиную — туда, где на стенах висели гравюры с изображениями Стамбула. Стоило нам войти, снова раздался голос:

— Приветствую… Я царь Визас… Добро пожаловать ко мне во дворец… — общительный попугай Недждета радостно приветствовал гостей. Али, который завел с ним дружбу еще в наш прошлый визит, по-свойски поздоровался:

— А, здорово, Визас.

Он не стал проверять, есть ли у попугая корм, — все его мысли были заняты непонятными субъектами. Мы усадили их на диван, стоявший под гравюрами Святой Софии и мечети Фатих. Я устроился в кресле под гравюрой дворца Топкапы. Зейнеп вышла, а Али начал рассказывать о случившемся:

— Дело было так: мы с Зейнеп, как вы и приказали, занялись осмотром дома. Вдруг слышим — кто-то ковыряется в дверном замке. Тогда мы встали по обе стороны от двери, ждем при полной готовности. Первым с пистолетом в руке вошел вот этот бы-чара, — он указал на мужчину с разбитым носом. — Я крикнул, что мы из полиции, и они как бросятся бежать. Оба выскочили в сад, я кричу: «Стоять!» — но они и не думают останавливаться. Тогда я дважды выстрелил в воздух. Услышав выстрелы, они: так струхнули, что в собственных ногах запутались. Один носом землю пропахал, а вон тот вон ослик, — кивок на второго мужчину, — разбил свою милую мордашку о смоковницу. — Али был в ударе; с улыбкой на лице он обернулся ко мне. — Так что к этим царапинам я никакого отношения не имею. Если не верите — спросите у Зейнеп. Я бы и рад их поколотить, но они, как видите, сами справились…

В гостиную зашла Зейнеп с пачкой ваты, одеколоном и пластырем в руках, и парень умолк на полуслове; вид у него был ошарашенный. По гостиной разлился аромат лимона, и Али скривился: не потому, что он не любил этот запах, — у него просто в голове не укладывалось, зачем помогать тем, кто только что наставлял на них оружие?

А может, он ревновал Зейнеп? Не будь меня рядом, наверняка сморозил бы какую-нибудь глупость. Девушка чувствовала его взгляд, но не обращала внимания. Невозмутимо стерла кровь с лица пострадавших и заклеила раны пластырем.

Али был на взводе, и я решил не испытывать его терпение.

— Рассказывайте, кто вы такие? — обратился я к мужчине с длинными ресницами.

— Меня зовут Феттах, — назвал он свое имя и указал на верзилу, который ерзал на диване: из-за того, что руки были соединены наручниками за спиной, ему явно было неудобно. — А это Сыддык. Мы работаем в охранном агентстве «Аййылдыз»[43].

Это, должно быть, шутка. Мы тут же вспомнили о монете с изображением звезды и полумесяца в руке у вчерашнего убитого и переглянулись. Али с усмешкой пробормотал:

— А на эмблеме у вас случайно не царь Визас?

Тут вместо Феттаха заговорил попугай:

— Приветствую… Я царь Визас… Добро пожаловать ко мне во дворец… Я царь Визас…

Али понял, что птица не умолкнет, и отнес клетку в другую комнату. Вернувшись, он снова повторил свой вопрос:

— Так на эмблеме у вас царь Визас изображен?

Феттах либо действительно ничего не понял, либо притворился несведущим.

— Нет никакого царя Войзаса, — с трудом выговорил он имя основателя города. — Звезда с полумесяцем — как на флаге Турции…

Али завелся:

— Ну конечно, чего стесняться — используйте наш флаг в ваших мелких корыстных целях…

— Нет, вы не так поняли. Нашей эмблемой мы, наоборот, хотели показать уважение к флагу…

— Хватит сочинять! Как же, уважение…

— Довольно, — вмешался я, видя, что Али вот-вот набросится на мужчину. — Что вы здесь потеряли?

— Мы… работаем на Адема-бея, инспектор. На Адема Йездана, — ответил Феттах.

Так, знакомое имя. Но то, что мы услышали дальше, было еще интереснее:

— Адем-бей и Недждет были партнерами. — Заметив наше изумление, он поспешил продолжить: — Честное слово, я не вру. Недждет Денизэль — да упокоит Аллах его душу — вместе с Адемом-беем занимался антиквариатом. И Адем-бей очень доверял ему.

— Так этот ваш Адем — антиквар? — вставил Али. — И где его чертов магазин?

— Про какой именно вы спрашиваете? У него их много: антикварная лавка в районе Нишанташи, магазины ковров на Крытом рынке, жилой комплекс для туристов в Бодруме и отель в Анталье… Сейчас вот в Султанахмете собирается строить огромный центр. Говорят, самый большой в Европе. Наш Адем-бей, он очень состоятельный человек…

— Этот Адем — он глава какого-то вашего клана, что ли?

— Адем-бей, — особо подчеркивая уважительное «бей», произнес Феттах, — наш старший брат, отец, начальник — наше все.

В его тоне не осталось и следа от страха — теперь он смотрел почти что с вызовом. Али наверняка собирался выпалить что-то едкое в ответ, но Зейнеп его опередила:

— Так что насчет охранного агентства?

— Как я и говорил, у Адема-бея много компаний. Он решил не платить за охрану другим и создал собственную фирму. Директор в нашем агентстве — бывший полицейский, Эрджан-аби. Эрджан Сунгур — может, знаете его…

— Нас сюда как раз он отправил, — подал голос Сыддык, до того молчавший. Стоило ему заговорить, в глаза тут же бросились несоразмерно большие, как у кролика, передние зубы. Не очень-то повезло парню с внешностью.

— И зачем Эрджан вас сюда отправил? — Зейнеп, как и мне, не терпелось все поскорее выяснить. — Что вы здесь искали?

— Мы пришли за деньгами, — честно признался Феттах. — Я имею в виду старые деньги. Знаете, в музеях обычно такие хранятся: золотые бывают, серебряные, железные…

Наконец-то хоть что-то. Едва сдерживая волнение, я спросил:

— Ты имеешь в виду монеты?

— Да, именно, — ответил он с облегчением. — Монеты. Мы пришли за этой… — он никак не мог вспомнить слово, — когда много разных монет…

— Коллекция?

— Да-да, именно она… Нам нужна была колле… — Он снова запнулся и заулыбался по-детски. — Ну, вот то, что вы сказали, инспектор.

Тут же подключился Сыддык:

— Нам еще надо попугая забрать. Его Недждету Адем-бей подарил. Эрджан-аби так и наказал: «Заберите попугая, а то теперь о нем заботиться некому — сдохнет от голода».

Феттах недовольно посмотрел на своего напарника, словно говоря: «Тебя вообще не спрашивали». Тот смущенно опустил голову.

— Но в первую очередь мы за монетами шли. Конечно, мы помним, что Недждета прикончили. Поэтому были настороже — держали пистолеты наготове, когда открывали дверь. Только ради самозащиты. Нам ведь тоже жизнь дорога. А тут вдруг вас увидели. Инспектор крикнул, что они из полиции, — ну, мы и побежали прочь, чтобы не ввязываться в потасовку…

— Да еще как побежали! — вставил Али с ухмылкой. — Рванули, как борзые. — Взглянув на того, что покрупнее, он не удержался и пошутил: — Нет-нет, они поскакали, как верблюды.

Феттах напрягся и продолжил:

— Если бы вы не сказали, что из полиции, мы бы не побежали. Не хотелось, чтобы дело дошло до применения оружия. — Увидев, что Али нахмурил брови, он поспешил объяснить: — Не поймите неправильно, мы не собирались в вас стрелять. Побежали от страха — вдруг примете нас за убийц и сами выстрелите?

— Хорошо, допустим. Но зачем вам коллекция Недждета?

Мой вопрос поставил его в тупик.

— Зачем… Что?

— Зачем, говорю, вам понадобились монеты Недждета?

— Так ведь это не его монеты, инспектор. Это монеты Адема-бея, — ответил он, удивленно округлив глаза. — По крайней мере, так нам сказал Эрджан-аби. А ему это сказал сам Адем-бей.

Посмотрев на нас, он покачал головой и пробормотал нерадостно:

— Неужели они не его?

Али не спеша наклонился к Феттаху, на лице его не было ни злости, ни ненависти. Зато было нечто пострашнее — недоверие.

— Значит, так, уважаемый. Хватит вешать нам лапшу на уши. Говори, где монеты?

Выходит, Али с Зейнеп ничего не нашли.

Феттах молчал. Скажет, где монеты, — предаст Адема-бея, не скажет — этот чокнутый полицейский его с потрохами сожрет.

— Дружочек, ты не расслышал? — Али толкнул Феттаха в плечо. — Я спрашиваю, где монеты!

Тот начал шарить взглядом по стенам.

— Что ты там разглядываешь? — прикрикнул Али.

— Ка… картины, — пролепетал охранник. — Монеты внутри рам.

Али на секунду замешкался, потом хлопнул себя по лбу.

— Конечно! Как же мы не догадались? — Он смущенно посмотрел на меня. — Под гравюрами мы смотрели, инспектор. Но нам и в голову не пришло, что монеты могут быть внутри рам!

Зейнеп сняла гравюру с изображением мечети Фатих и положила ее на столик, стоявший в центре гостиной. Покрутила так и сяк раму, которая действительно была массивной, но без толку.

— Как ее открыть? — спросила она у Феттаха. Тот замер в нерешительности.

— Советую ответить, — вежливо предупредил Али.

Поняв, что выхода нет, Феттах кивнул на уголок рамы:

— Вон там… В углу… Там две защелки должны быть. Если на них нажать — рама откроется. Так Эрджан-аби сказал.

Зейнеп ощупала раму.

— И правда, — радостно сообщила она, — тут две защелки. Послышались два щелчка. Зейнеп осторожно подняла задник — под ним обнаружился черный бархатный футляр.

— Ага, вот где вы прятались!

Девушка осторожно открыла футляр. Мы затаили дыхание, но нас ждало разочарование.

— Пусто, нет ничего… всё забрали, — расстроенно произнесла Зейнеп, показывая нам футляр.

Она сняла висевшую рядом гравюру Святой Софии. Внутри рамы также был футляр, но и он был пуст. Мы проверили все рамы. Ни в одном из обитых бархатом футляров не было ни бронзовых, ни серебряных, ни золотых монет.

Старый знакомый

Мы забрали Феттаха и Сыддыка в участок. Зейнеп с нами не поехала: осталась снимать отпечатки пальцев, коих в доме было предостаточно.

Задержанными занялся Али. Они уже во всем признались, но нужно было зафиксировать их показания. Еще надо было выяснить, есть ли у них лицензия на оружие и — что самое важное — имеют ли они право носить его вне рабочего места.

Воспользовавшись свободной минуткой, я направился перекусить в небольшое кафе в конце улицы. Заморив червячка рисом с тушеной фасолью куру фасулъе, вернулся в свой кабинет и обнаружил там Али. У парня от злости пар из ноздрей шел. Он заговорил, и в голосе у него было такое отчаяние, что я сразу понял: стряслось что-то серьезное.

— Скажите, инспектор, что за человек этот Мюмтаз-бей?

О чем он толкует? При чем здесь вообще Мюмтаз?

— Как по мне, неплохой человек. А что случилось?

— Честно говоря, не знаю, что и думать… Он как-то странно себя ведет…

— Али, хватит ходить вокруг да около. Садись и рассказывай, в чем дело.

Он уселся в кресло и не переводя дух заговорил:

— Пришел адвокат Феттаха с Сыддыком.

— Хорошо, у них есть на это полное право. Что в этом такого?

— Он явился вместе с Эрджаном Сунгуром.

Имя показалось мне знакомым, но я не мог вспомнить, где его слышал.

— Напомни-ка, кто это?

— Директор охранного агентства «Аййылдыз».

Да, точно, его упоминал Феттах.

— Кажется, он раньше в полиции работал?

— Работал, и был каким-то начальником. Так вот, он сказал, что хочет увидеть Феттаха. Я ему говорю, что увидеть не получится, потому что он и сам под подозрением. Мол, это же вы отправили их в дом Недждета, так что теперь вас самого допрашивать надо. А он с такой самодовольной ухмылкой спрашивает: «Да ты знаешь, кто я такой?» Ну, я ему отвечаю, что, кем бы он ни был, закон соблюдать придется.

Я сильно сомневался, что Али на самом деле выразился так вежливо, но пока никаких нарушений не было.

— Ты все верно сказал. А дальше что?

— Эрджан стоял на своем. Даже заикнулся о том, что он был в прошлом какой-то полицейской шишкой, но я не дал ему договорить. «Уважаемый, — сказал я, — да будь вы хоть бывшим министром внутренних дел, я все равно вынужден вас арестовать».

Ох, для Али произнести такую фразу было бы верхом дипломатии. Может, конечно, он не назвал этого Эрджана бычарой или ослом, но — готов поклясться — вел себя грубо. На то была особая причина: как и я, Али терпеть не мог полицейских, замешанных в грязных делишках.

— После этого уверенности у него поубавилось, — продолжил парень. — И только я собрался увести его для допроса, как явился Мюмтаз-бей. Увидел старого приятеля и как закричит: «О-о-о, Эрджан, дружище» — и бросился к нему обниматься. Тот, конечно, обрадовался. Представьте, стоят они, значит, и прямо у меня на глазах обнимаются.

Такие ситуации я ненавидел всем сердцем. Ты, значит, делаешь все возможное, чтобы раскрыть запутанное дело, докапываешься до каждой мелочи, а твой начальник берет и заступается за кого-то из подозреваемых. Или родственник это его, или хороший знакомый. В итоге ты оказываешься связанным по рукам и ногам. Любой удобный случай — и начальник пытается встрять и как-то тебе помешать. После такого даже не знаешь, из-за чего больше расстраиваться: то ли потому, что дело стопорится, то ли из-за того, что начальник твой — подлюга последняя. А если не будешь делать то, что велено, проблем не оберешься — от тебя не отстанут. При первой же возможности попытаются уволить. Таков наш криминальный мир: даже если ты на стороне закона, тебя все равно может забрызгать этой грязью.

В то же время я не исключал, что и Али все неправильно понял. Возможно, Мюмтаз не собирался вмешиваться в расследование и, не зная подробностей, просто обрадовался встрече со старым знакомым.

Не желая подливать масла в огонь, я постарался успокоить своего помощника.

— Брось, Али, — произнес я так, будто это действительно был пустяк, — видимо, они хорошие друзья, давно не виделись — на что тут злиться?

Нет, у Али уже все кипело внутри — так просто он не успокоится.

— Я тоже сначала так решил, инспектор. Ну, думаю, Эрджан — полицейский в отставке, наверное, они давненько знакомы. Но тут он отвел нашего шефа в сторонку и что-то ему нашептывать стал. Мюмтаз-бей внимательно его выслушал. Потом повернулся ко мне и жестко так говорит: «Али, Эрджан-бей с адвокатом будут в моем кабинете, приведите туда подозреваемых. Пусть там поговорят с адвокатом». Я попытался возразить, но он и слушать не захотел, только прикрикнул: «Делай, что тебе говорят».

Этого-то я и боялся: «наверху» снова пытались сунуть нос в наше расследование.

— А ты что? — спросил я, скрывая растущую внутри меня злость.

— Что я, инспектор? Сразу к вам пошел. Вы мой непосредственный начальник — как прикажете, так и сделаю.

В этом был весь Али. Иногда он выводил меня из себя своей грубостью и невоспитанностью, но он был бесстрашным. Готов был бороться за свои убеждения с кем угодно и до самого конца. Я не хотел вмешивать его в этот конфликт. Он еще совсем юный. Одна подпись — и карьере конец. Если уж и суждено кому-то пострадать, то лучше это буду я — все равно возраст уже дает о себе знать. Как говорит Евгения, я уже давно мог бы все бросить, и дело с концом.

— Теперь все понятно, — произнес я спокойно. — Ты правильно поступил, Али. Сейчас иди вниз, к подозреваемым. И без моего приказа никого к ним не пускай.

— Адвоката тоже? — спросил он с блеском в глазах.

— Адвоката тоже. Если кто захочет с ними поговорить, пусть дождется меня. А будут настаивать — скажи, что они подозреваются в терроризме — тогда у нас есть право не допускать к ним никого в течение суток.

— Не волнуйтесь, инспектор, — ответил он довольным голосом, направляясь к двери, — теперь к этим двум остолопам я даже самого президента не подпущу.

Я уже собирался выйти, когда зазвонил мобильный. Это была Лейла Баркын.

— Здравствуйте, Лейла-ханым. Как поживаете?

— Здравствуйте, Невзат-бей. Спасибо, все хорошо. В новостях передали, что убили еще кого-то.

Ее неравнодушие было настолько ощутимо, что казалось, его можно потрогать руками. Неужели профессиональный интерес? Или желание выяснить, насколько полиция в курсе относительно совершенных ими убийств?

— К сожалению, это правда, — пока я решил оставить сомнения при себе. — Более того, тело оставили совсем не там, где мы предполагали.

— Увы. Говорят, его нашли возле крепости Едикуле?

— Точнее, у Золотых ворот.

— У Золотых ворот? — повисло секундное молчание. — Porta Aurea… Самые величественные ворота крепостных стен… А монета? Монету оставили?

— Да, кажется, она времен Феодосия.

— Феодосия? Вы, наверное, имеете в виду Феодосия Второго? Золотые ворота построили как раз по его приказу.

— Возможно, и Феодосия Второго. Наверное, мы не разобрали надпись.

— Могу я взглянуть на монету?

Честно говоря, я и сам планировал встретиться с Лейлой. По крайней мере, выясним, при каком императоре была отчеканена монета. Еще хотелось бы понять, почему убийцы после царя Визаса и императора Константина выбрали незнамо какого по счету Феодосия. Это помогло бы нам предположить, где оставят следующее тело.

— Конечно, в котором часу вам сегодня удобно?

— Давайте около пяти у Цистерны Базилики?

— У Цистерны Базилики?

— Да, у меня там встреча в четыре. С вами можем увидеться позже. Я снова расслышал властные нотки в ее голосе — как будто она разговаривала с подчиненным. Повисла короткая пауза — вероятно, Лейла осознала оплошность и поспешила исправить ситуацию:

— Конечно, если вам удобно.

— Мне вполне удобно, — ответил я благодушно, желая развеять ее сомнения. — Увидимся в пять.

Даже завершив разговор, я продолжал раздумывать над тем, могла ли Лейла Баркын быть убийцей. Но сейчас мне предстояло решить другую проблему — не теряя времени, я быстрым шагом направился в кабинет Мюмтаза-бея.

От защиты к нападению

Когда я вошел в кабинет Мюмтаза, который был как минимум в два раза больше и намного светлее моего, дружеская беседа была в самом разгаре. Эрджан оказался высоким худощавым мужчиной с густой шевелюрой и щетиной на лице. Рядом с ним сидел адвокат: среднего роста мужчина лет тридцати в темно-синем костюме. Его черные волосы были зачесаны назад и сильно напомажены гелем, из-за чего казалось, что они еще не просохли после душа. Мюмтаз сидел не за своим столом, а в кресле напротив гостей — такое бывало, только когда наш шеф принимал губернатора или высокое начальство. Он расслабленно пил кофе и, заметив меня, ни капли не смутился. Напротив, радостно улыбнулся и сказал:

— Невзат, проходи. Смотри, с кем я сейчас тебя познакомлю. Это Эрджан, мы вместе учились в академии. Он настоящая легенда, служил в отделе по борьбе с терроризмом. Ты, наверное, слышал о нем — Эрджан Сунгур. А это…

— Хакан Ямалы, — представился адвокат. — Я юрист компании.

Не удостоив адвоката даже взглядом, я подошел к бывшему полицейскому:

— Эрджан Сунгур… Эрджан Сунгур… Хм… — как будто припоминая что-то, пробормотал я и встал прямо напротив него. — Ах да, Эрджан Сунгур. Вы работаете вместе с Адемом Йезданом, верно?

Эрджан что-то уловил в моем тоне, но ответил как ни в чем не бывало:

— Да, я директор охранного агентства «Аййылдыз».

Я по-прежнему не сводил с него подозрительного взгляда.

— То же самое нам сообщили подозреваемые — я сейчас говорю о Феттахе и Сыддыке. Вы ведь знакомы с ними, не так ли?

— Знаком, — ответил он с непоколебимой уверенностью. — Они работают у нас в компании.

— Замечательно, что вы готовы честно все признать, — произнес я, потирая руки. — Это все облегчает.

Дело принимало неприятный оборот, поэтому Эрджан отбросил притворную вежливость и решил играть в открытую:

— О каких еще признаниях вы говорите?

— Феттах и Сыддык были там по вашему приказу.

Не дав ему возможности что-либо возразить, я обратился к Мюмтазу:

— Двое подозреваемых, которых мы задержали в доме Недждета, сообщили, что их туда отправил Эрджан-бей.

На мгновение Мюмтаз растерялся. Он продолжал глупо улыбаться. Видимо, не мог решить, преувеличиваю я или все слишком серьезно.

— Не понимаю, — наконец пробормотал он.

Сначала он посмотрел на Эрджана, ожидая от него разъяснений. Но потом, осознав свою оплошность — не у того человека надо было спрашивать, — повернулся ко мне:

— В чем дело? В чем обвиняют этих двоих?

Я начал не спеша перечислять:

— Кража, уничтожение улик, сопротивление сотруднику полиции и, возможно, убийство… Может статься, что один из них и есть тот самый Стамбульский Мясник.

Мюмтаз, казалось, был совершенно сбит с толку:

— Какой еще Стамбульский Мясник?

— Вы что же, газеты не читаете? Нашему убийце — на его счету уже трое — дали прозвище Стамбульский Мясник. Он перерезает глотку своим жертвам.

На мгновение в комнате повисла полная тишина. Было слышно, как шипит рация в соседнем кабинете.

— Минутку, — вмешался Эрджан, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля. — Вы заблуждаетесь. Феттах и Сыддык не имеют к убийствам никакого отношения. Они действительно были в доме Недждета по моему приказу, но…

— То есть подозреваемые нам не соврали? Вы тоже к этому причастны? — воскликнул я, делая вид, что не верю своим ушам.

Покрытое щетиной лицо Эрджана заметно помрачнело.

— Ни к чему я не причастен. То есть не имею отношения к убийствам. И Феттах с Сыддыком тоже. Мы ни в чем… Послушай, Мюмтаз…

Но от дружеского расположения Мюмтаза не осталось и следа. Теперь его занимало совсем другое: почуяв, что его старый приятель замешан в каких-то непонятных делах, он спрашивал себя, как он мог так опростоволоситься и как теперь выбраться из этой ситуации.

Эрджан понял, что помощи от Мюмтаза ждать не стоит, и снова повернулся ко мне:

— Послушайте, инспектор. Вы заблуждаетесь, уверяю вас.

Уж нет, меня этим не проймешь.

— Возможно, Эрджан-бей, но все-таки тут что-то есть. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но задержанные утверждают, что это вы отправили их туда.

Бывший полицейский понял, что я не отступлю, и беспокойно заерзал.

— Хорошо, это я отправил их в дом Недждета, — признал он. — Но они не собирались ничего красть. То есть никакого преступления тут нет.

Я удивленно уставился на него.

— Как это никакого преступления нет? Повторяю: мы поймали ваших людей в доме убитого — Недждета Денизэля. Они были вооружены. Да еще и не скрывают, что находились там с целью ограбления.

Эти слова больше подействовали не на Эрджана-бея, а на нашего начальника: тот вскочил с кресла, как будто оно вдруг воспламенилось. Теперь он даже сидеть не мог рядом с приятелем — против того были выдвинуты такие серьезные обвинения.

— Что ты стоишь, Невзат? Садись сюда, на мое место, — любезностью он попытался скрыть охватившую его панику.

— Не стоит, Мюмтаз-бей, мне и постоять несложно. Давненько не видели своего друга.

Мюмтаз не уловил иронию или сделал вид, что не уловил.

— Нет-нет, — ответил он, усаживаясь за стол. — Дело, кажется, непростое. Присядь, обсудим все спокойно.

Наконец до него начало доходить. Осознав всю серьезность ситуации, он решил немного поберечься: живут один раз — не потом, а сейчас.

Как только до гостей дошло, что они потеряли расположение Мюмтаза, их веселость как ветром сдуло. Лицо молодого адвоката, светившееся уверенностью, теперь омрачила тревога; померкла и широкая улыбка Эрджана. Но о победе говорить было преждевременно. Насколько я мог судить, эти люди были не из тех, кто быстро сдается.

Не выказывая ни малейшего беспокойства, Эрджан сказал:

— Мюмтаз, позволь я объясню. То, что рассказал инспектор Невзат, — правда. Но дело обстоит не совсем так, как вы думаете. — Он перевел взгляд на меня. — Я вам сейчас все расскажу.

— Так мы, Эрджан-бей, и хотим, чтобы вы все нам рассказали. Как вы наверняка помните со времен службы, мы ценим откровенные признания.

На последнем слове Эрджан снова нахмурился и уже собрался что-то возразить, но вмешался Мюмтаз:

— Да, Эрджан, будь добр, расскажи. — Он опять был в роли строгого начальника. Висевший за его спиной портрет Ататюрка и стоявшие по бокам от кресла флаг Турции и штандарт нашего участка только усиливали этот образ. — Ты мне ни слова не сказал об этом. А ситуация действительно вызывает подозрения. Расскажи, в чем тут дело.

— Что ты, Мюмтаз, какие подозрения?

— Вот что, — голос его прозвучал неожиданно резко, — двое твоих вооруженных людей проникают в дом убитого. Еще и признаются, что целью была кража…

— Прибавьте к этому сопротивление сотрудникам полиции, Мюмтаз-бей, — заметил я абсолютно серьезно. — Они чуть было не открыли огонь по моим напарникам.

Мюмтаз разошелся не на шутку.

— А ты говоришь, что нет поводов для подозрений! — прикрикнул он на старого товарища. — Мы что, должны были поймать их в тот момент, когда они кому-то ножом глотку перережут?

— Что ты такое говоришь, Мюмтаз? Какой нож? Какое убийство? Ты же знаешь меня! — воскликнул Эрджан. На лбу у него выступили капельки пота.

Мюмтаз, оперевшись на стол, наклонился к нему.

— Знаю, Эрджан, знаю. Но в данный момент в морге лежат три трупа. А у нас двое подозреваемых, которые работают в твоей фирме…

Тут вдруг заговорил молчавший до этого адвокат:

— На оба пистолета имеется лицензия. Они принадлежат компании «Аййылдыз».

Я собирался задать вполне естественный вопрос, но Мюмтаз меня опередил:

— У ваших сотрудников есть разрешение носить оружие за пределами рабочего места?

Еще не опытный адвокат не понимал, к чему тот ведет.

— Э-э-э… Возможно, им негде было его оставить… Иногда они забирают оружие домой…

— Значит, двое ваших сотрудников проживают по тому же адресу, что и Недждет Денизэль?

— Нет, конечно, нет, — адвокат наконец понял, что сам загнал себя в угол.

— Тогда не болтайте попусту. Ваши люди определенно совершили преступление.

— Но… — предпринял тот еще одну попытку.

— Хватит, Хакан, — прервал его Эрджан, голос его был напряжен. — Я лучше сам все объясню. — Он одарил нас теплой улыбкой. — Мы ведь коллеги как-никак, говорим на одном языке. Дайте мне пару минут, и все встанет на свои места.

Ни я, ни Мюмтаз не возражали. Честно говоря, мне было очень интересно его послушать. Кто такой Адем Йездан? Какую работу выполнял для него Недждет?

Эрджан как будто прочитал мои мысли.

— Адем Йездан родом из Хаккари на юго-востоке страны, он старший сын вождя местного клана. У них там целых девять деревень. Вы, наверное, и сами уже это знаете. Так вот, семья их раньше была замешана в темных делах…

— В каких еще темных делах? — встрепенулся Мюмтаз. Я добился чего хотел: теперь его тоже одолевали сомнения. Сведя брови, он спросил: — Неужели с террористами связаны?

— Бог с тобой, Мюмтаз, какие террористы? Клан Йезданов всегда поддерживал правительство. Террористов в их деревнях никогда не было. Сотни людей из их клана служили на государство. Нет, говоря о темных делах, я имел в виду что-то менее серьезное, вроде контрабанды скота. Сами понимаете, пограничная территория — до Ирана с Ираком рукой подать. Да и государство, между нами говоря, закрывало глаза на подобные вещи. Пятнадцать лет назад они переехали в Стамбул. Если помните, Министерство финансов тогда объявило амнистию нелегального капитала. Вот они и начали вкладывать деньги в разные проекты.

Он намеренно затягивал разговор.

— Нам это уже известно, — вмешался я. — Вы расскажите лучше об отношениях Адема Йездана с Недждетом Денизэлем.

— Я же об этом и рассказываю, инспектор. Адем-бей хочет создать в Султанахмете огромный деловой комплекс. Но полуострове в течение двадцати семи веков существовало множество цивилизаций. Их культура и архитектура послужили источником вдохновения при проектировании комплекса. Улицы, магазины, кафе, сады — во всем будет отражаться культура разных цивилизаций. Я видел макет — это правда нечто потрясающее. Греция, Римская и Османская империи, Турецкая Республика… Каждый период представлен будет, ни один не забыли. Но этот район — зона охраны объектов национального достояния первого уровня. Адем-бей — человек образованный, он с уважением относится к истории, культуре и — что важнее всего — к законам. Чтобы избежать проблем, он нанял к себе консультантом Недждета Денизэля, знатока в этой сфере. Недждет-бей рассказывал Адему-бею, какие проекты возможны в этой зоне, а какие — нет.

Или же подсказывал, как утаить шило в мешке, — провернуть все так, чтобы никто не подкопался, подумал я, но решил пока оставить свое мнение при себе. Вместо этого я спросил:

— Что насчет монет? Зачем Адему-бею понадобилась коллекция Недждета?

Он заерзал в кресле, ему стало не по себе. Так обычно ведут себя невиновные люди, изо всех сил пытающиеся выпутаться из ситуации.

— Как раз собираюсь об этом рассказать. Дело в том, что коллекция вовсе не принадлежит Недждету-бею. Точнее говоря, существует две коллекции.

Неужели он говорит правду?

— Две?

— Именно, я веду к этому с самого начала. Недждет интересовался монетами времен Римской империи и Византии. А вот Адем-бей — монетами, отчеканенными в Османской империи и после провозглашения Республики.

В разговор снова вмешался адвокат:

— Минутку, я могу вам показать лицензии и каталоги зарегистрированных монет из коллекций.

Он взял стоявший у ног дорогой кожаный портфель и, отодвинув чашку кофе, к которому даже не притронулся после моего появления, поставил портфель на низкий столик. Достал из него два документа и две папки.

— Вот, лицензия на имя Адема Йездана и каталог его коллекции. Здесь представлены все его монеты времен Османской империи и Турецкой Республики. Смотрите, вот монеты эпохи султана Мехмеда Второго Завоевателя, Сулеймана Первого Великолепного, Селима Второго, Ахмеда Третьего. А вот времен Ататюрка, Исмета Инёню…[44]

Я просмотрел документы. Они действительно были выписаны на имя Адема Йездана.

— А это лицензия и каталог Недждета Денизэля, — он протянул мне новые документы. — Вот, инспектор, взгляните.

Я передал просмотренные бумаги Мюмтазу и взял документы Недждета — да, на них действительно значилось его имя. Начал просматривать каталог в поисках записи о монете, обнаруженной в руке первой жертвы. Кажется, это то, что нужно: «Монета с изображением звезды и полумесяца». Рядом были какие-то буквы и цифры, которые мне ни о чем не говорили. Следом я нашел информацию и о второй интересовавшей меня монете — времен Константина. Но если обнаруженные нами монеты и правда были из этого каталога, значит, коллекция сейчас в руках убийц. Нужно было показать эту папку и монеты Лейле Баркын. Кроме того, будет любопытно посмотреть на ее реакцию. Конечно, я не собирался делиться своими размышлениями с остальными.

— Почему каталог Недждета находится у вас? — спросил я. — И как коллекция Йездана оказалась в доме Недждета?

Хакан и Эрджан переглянулись, и снова заговорил адвокат:

— Против Недждета-бея возбудили дело.

— По обвинению в контрабанде монет?

— Да, но обвинение было абсолютно беспочвенное, основано на показаниях одного контрабандиста. В итоге мы с легкостью выиграли дело. Я сам им занимался. Поэтому каталог оказался у меня. Что касается коллекции Адема-бея…

— Об этом я сам расскажу, — снова прервал его Эрджан. — В Лувре, в отделе древностей, будет проходить выставка. Из Франции должны были приехать специалисты, и Недждет-бей взял монеты Адема-бея, чтобы показать их экспертам. Переписку с французами как раз он вел.

Тут же перед моим мысленным взором предстали семь футляров для монет, спрятанных в рамах гравюр.

— Недждет все монеты хранил в особых отсеках внутри картин. Коллекция Адема тоже хранилась там?

— Да, — улыбнулся Эрджан. — Как раз он решил их так спрятать. Ему и в голову не пришло, что воры в первую очередь туда и заглянут. Ученый — что с него взять. Но, слава богу, пока с монетами все было в порядке.

Опля, тут было два варианта: либо он ничего не знал о пропаже, либо сам забрал эти монеты.

— Пока? А как вы поняли, что их украли сегодня?

Как и полагается, лицо его вытянулось, глаза раскрылись от удивления, и он воскликнул:

— Украли? Монеты украли?

— Все до единой. Вор — или, может, их было несколько — вычистил все потайные отсеки.

Бывалый полицейский Эрджан и адвокат-новобранец Хакан переглянулись. Мне надоело гадать, притворяются они или действительно ничего об этом не знают.

— Ладно, оставим этот вопрос с пропажей. Вы так и не рассказали, зачем отправили своих людей в дом Недждета.

Эрджан меня как будто не слышал.

— Монеты украли убийцы? — спросил он на взводе.

— Возможно. Или это были охотники поживиться чужим добром, которые просто дождались, когда погибнет Недждет.

Он моментально уловил мой намек.

— Это не я. Мне не нужны ни монеты, ни попугай. Приказ отдал Адем-бей.

— И как же он узнал, что Недждета убили?

— Я ему сообщил. Он сам сейчас в Москве.

Его слова совпадали с имевшимися у нас сведениями. В то же время все это могло оказаться тонко продуманным планом. Пока начальник за границей, его люди могли совершить убийства. А потом Адем просто пожмет плечами, мол, как я мог это сделать — я ведь был в Москве. Рано или поздно все станет ясно.

— У вас есть враги? — спросил я в надежде нащупать новые зацепки. — То есть у Адема-бея. Сами понимаете, его враги — это враги Недждета, ведь они занимались общим делом. Так что, есть у него недоброжелатели?

Эрджан бросил на меня странный взгляд.

— Враги? Насколько мне известно, нет. Ведь у него все по закону. Ко всем вопросам Адем-бей подходит очень щепетильно. — Он попытался что-то припомнить — почесывал свою щетину с задумчивым видом. — У нас, конечно, есть конкуренты, но все они уважаемые люди: директора компаний, владельцы отелей, серьезные лица из туристической сферы.

Я решил зайти с другой стороны:

— Что скажете о Недждете Денизэле? Не друзья же его убили. Значит, у него должны быть враги. Может, он рассказывал вам о ком-то?

Глаза Эрджана хитренько заблестели.

— Есть один. Врач, точнее говоря, хирург. Возлюбленный бывшей жены Недждета. Звать его…

— Намык. Намык Караман.

— А, так вы и сами уже знаете. Он в прошлом был террористом, двух полицейских чуть не убил. Однажды он даже набросился на Недждета-бея. Если бы не люди вокруг, придушил бы. Еще у него какая-то ассоциация… Они там вроде за историческое наследие Стамбула борются. Но сами знаете, это всего лишь прикрытие, а на деле — сплошная политика. Может, он и стал врачом, но свои анархистские идеи не бросил. Использует ассоциацию как прикрытие.

Увидев, что мы внимательно его слушаем, он разгорячился и принялся с пеной у рта убеждать нас, что этот бывший левый наверняка и есть тот самый враг, которого мы ищем.

— Когда произошла та ссора? — спросил я.

Эрджан так разошелся, что мой внезапный вопрос выбил его из колеи.

— Простите?

— Я спрашиваю, когда произошла ссора между Намыком и Недждетом.

— Пару месяцев назад. Помню, когда узнал об этом, сказал Недждету, мол, если хочешь, давай мы побеседуем с этим Намыком. Но он отказался. Боялся, что Лейла — его бывшая жена — на него разозлится. — Он смотрел на меня горящими глазами, как будто только что вывел убийцу на чистую воду. — Да, инспектор, по мне, так вам стоит хорошенько присмотреться к Намыку. Он ненавидел Недждета. Вдобавок в той его ассоциации есть немало ребят, которые ему безоговорочно верят. Он мог использовать их в своих грязных делах.

Мюмтаз, помалкивавший до этого момента, вновь оживился.

— Это очень важные сведения, — сказал он, откладывая каталоги монет. — Знаете, я тоже подумал про сепаратистов. Может быть, убийства — это их рук дело? Своего рода месть Адему Иездану?

Тут он показал на меня. — Невзат мне сегодня утром как раз говорил, что все эти преступления выглядят как часть какого-то продуманного плана. За этим вполне может стоять террористическая группировка.

Может, конечно, так оно и есть, вот только почему-то мне думалось, что убийцами могли быть Адем Йездан, Эрджан Сунгур, Намык Караман, Лейла Баркын и даже этот напомаженный адвокат — кто угодно, только не террористы. Абсолютно ничего не указывало на их причастность. Если бы это было дело рук какой-то группировки, они бы оставили знак, другими словами — подпись. Или позвонили бы нам, уведомили, что к этому причастны именно они, а не кто-то другой. Но Эрджану эта идея Мюмтаза отчего-то пришлась по душе.

— И почему мне раньше это в голову не пришло? Адем-бей ведь еще два года назад получал письма с угрозами. И деревни его не раз обстреливали. Может, этот хирург заодно с курдскими террористами и они вместе совершают эти убийства?

Мои подозрения касательно Намыка никуда не делись, но предположение Эрджана было еще более невероятным, чем идея Мюмтаза. Конечно, они бы с радостью продолжили выстраивать свои немыслимые теории, но я не собирался терять на них время и перевел разговор в другое русло.

— Мукаддер Кынаджи. Знакомо вам это имя? — спросил я.

Повисло молчание. Неприятное молчание. Оба отвели взгляд.

Видно было, что они слышали это имя, но ни один не хотел признаваться. В то же время ни у одного язык не повернулся ответить, что им ничего не известно.

— Мукаддер Кынаджи? Первый раз слышу, — ответил наконец Эрджан.

— И я тоже. А кто это?

— Второй убитый. Тот самый, которого обнаружили вчера ночью. — Я не сомневался, что они будут и дальше отнекиваться, но все же решил на них немного надавить. — Он работал в мэрии градостроителем. Занимался экспертной оценкой. Так же, как и Недждет. Я почему про него спросил: раз Адем Йездан в Султанахмете что-то строить собирается, может, он как-то сотрудничал с Мукаддером?

— Не думаю, — произнес Эрджан, а у самого взгляд непроизвольно метнулся в сторону адвоката. — Хакан, ты что-нибудь об этом знаешь?

— Нет. Возможно, Адем-бей нам просто ничего об этом не рассказывал. Я точно впервые слышу это имя.

— А о Шадане Дурудже вам что-нибудь известно? — перешел я к третьему убитому.

И снова на лицах обоих показалось какое-то смущение.

— Вы про того журналиста? Кажется, я читал пару его статей, — ответил Эрджан.

— Адем-бей был с ним знаком?

— Нет, — он решительно замотал головой.

— Уверены?

— Конечно.

На этих словах Эрджан дважды моргнул. Интересно, он всегда так делает, когда врет?

— Мы должны письменно зафиксировать ваши показания. — Я ни на секунду не сводил с него взгляда. — Попрошу вас спуститься со мной и записать все то, что вы только что нам рассказали.

В поисках поддержки Эрджан посмотрел на своего старого товарища. Поняв, что помощи от него ждать не стоит, он взглянул на адвоката — но и тому возразить было нечего. Хотя стоит отдать должное, ему все-таки хватило смелости сказать:

— Допрос будет проходить в моем присутствии.

— А как иначе, Хакан-бей! Куда же мы без вас? — ответил я с доброй улыбкой, как будто мы были давними приятелями.

Он, конечно же, заметил мою насмешку, но, когда собирал свои вещи, все равно выглядел крайне довольным: еще бы, ведь он тоже будет на допросе и позже сможет доложить вернувшемуся из Москвы начальнику, что вот он какой молодец — сделал все от него зависящее.

— Тогда пройдемте, — пригласил я, вставая с кресла и указывая на дверь. — Инспектор Али Гюрмен ждет вас внизу для дачи показаний.

Услышав имя моего напарника, все трое напряглись. Бывший полицейский и молодой адвокат слегка поежились, а Мюмтаз, который всего полчаса назад тепло встречал своего старого приятеля и которого теперь одолевали сомнения, застыл неподвижно на своем месте. Этого я и добивался. Но нужно было довести дело до конца.

— Может быть, вы тоже захотите присутствовать? — спросил я Мюмтаза.

— С чего это? — пробормотал он с недоумением. — Зачем мне туда идти? Я и так уже все слышал.

— Как знать, — ответил я с деланным простодушием, — ведь вы с Эрджаном-беем давние приятели. Вдруг тоже захотите послушать.

Мюмтаз посмотрел на меня недовольно, но ничего не сказал: видимо, понимал, что сам сегодня оплошал.

— Нет, я там не нужен, — произнес он, отводя взгляд. — Вы с Али и без меня отлично справитесь.

Цистерна Базилика

Я попрощался с Али и отправился на площадь Султанахмет, которая в этот час бурлила туристами. Вырвавшись наконец из шумного моря людей, я оказался у входа в Цистерну Базилику — наверное, одно из самых загадочных мест в городе.

Спускаясь по окутанной полумраком каменной лестнице, которая уводила под землю и открывала путь в какой-то сказочный мир, я по-прежнему думал о сегодняшних событиях. Мы с Али взяли у Эрджана и его людей письменные показания. Никаких новых сведений они не добавили — просто повторили то, что рассказали до этого. Более того, они даже забыли упомянуть о том, что хотели забрать из дома Недждета не только монеты, но и попугая Визаса. А мы и не стали напоминать. Хотя допрашивали мы всех по отдельности, никаких расхождений в их словах не оказалось. И в поведении ничего подозрительного мы не заметили. Сыддык с Феттахом на каждый наш вопрос отвечали честно и с полной готовностью. А вот про Эрджана то же самое сказать не могу. Хотя доказательств, конечно, у меня никаких не было, я не сомневался, что он что-то утаивает. Нам пришлось его отпустить, а Сыддыка и Феттаха, несмотря на всю их искренность, — отправить в прокуратуру. Что поделать, таков закон.

Зейнеп в участок еще не вернулась: видимо, в доме Недждета было много интересного и работа затянулась. Результаты по фургону тоже пока не появились. Прежде чем прийти сюда, я отправил Али в редакцию газеты, где работал Шадан Дуруджа — последняя жертва.

У трижды разведенного журналиста не было в Стамбуле никаких родственников. Единственный сын от первого брака учился в Лондоне. Мы надеялись, что удастся что-нибудь узнать про него от коллег и — что еще важнее — получить доступ к переписке на его компьютере. Закончив с этим, Али должен был поехать в мэрию и взять у Ниязи, друга Мукаддера, список специалистов, входящих в экспертную группу. По правде говоря, после того как был убит журналист, вероятность того, что преступники выберут в жертвы людей из этого списка, существенно уменьшилась. Но все равно он мог помочь нам установить связь между жертвами, привлечь внимание к чему-то, о чем мы до этого и не задумывались. Поэтому я дал Али наказ не упускать ни единой детали.

И вот теперь я спускался по каменным ступеням, неся в руках свой кожаный портфель. Там лежали каталоги коллекций и монеты, найденные в руках убитых. Хотя я сделал все, что можно и нужно было сделать на данный момент, на душе у меня было неспокойно. О каком спокойствии может идти речь, когда в городе орудует убийца (или шайка убийц), который за три дня убил троих и играет с нами как кошка с мышкой. Каждую ночь — новое убийство, в одном стиле и без единой зацепки для полиции. Убийца нас не то что не опасается, а даже как будто насмехается над нами. Нельзя терять голову: один опрометчивый поступок — и мы начнем одну за другой совершать ошибки. Хотя сохранять спокойствие было совсем не просто: каждый день кого-то приносили в жертву Стамбулу. И за три дня у нас так и не появилось ни весомых доказательств, ни зацепок, ни улик. Я был абсолютно уверен, что Омер Экинли с братьями не имеет к делу никакого отношения. Эти убийства были не в их духе. Убийцей мог быть Адем Йездан или Намык Караман, да даже Лейла Баркын. Но вот вероятность того, что все это было делом рук Омера, который в самом своем существовании видел какую-то мистику, стремилась к нулю.

Ступенька за ступенькой я спускался по лестнице, которая резко повернула влево. Открывшийся передо мной необыкновенный вид мгновенно заставил меня позабыть обо всем: об убийствах, о возлюбленном Лейлы Баркын и даже о том, как дышать. Подо мной простиралось зачарованное, сумрачное озеро, из которого — точно деревья с мощными стволами — возвышались ровными рядами сотни колонн с причудливыми навершиями. Я бывал в Цистерне Базилике и раньше. И каждый раз при входе сюда у меня возникало одно и то же чувство: я отправляюсь в путешествие во времени. А если точнее — здесь исчезает всякое ощущение времени. Да, это место было настолько впечатляющим, что в моих глазах оно затмевало все другие исторические места, в которых я когда-либо бывал. Нигде больше я не терял связь с современным миром. Где бы я ни был — будь то крепость, храм, церковь или дворец, построенные пусть даже тысячелетия назад, — я чувствовал, что я не в прошлом, а по-прежнему в настоящем. Знал, что скоро выйду и окунусь в привычный мир. Но стоило мне спуститься сюда, в лес колонн, вдохнуть этот влажный воздух, как меня тут же охватывало чувство, будто я уже далеко-далеко от нашей жизни, которая на самом деле продолжает течь, как обычно, а я попал в другое время или в другое измерение.

Вот и в этот раз из моей головы мигом выветрились все мысли. Мною завладел особый дух этого волшебного места. Наверное, поэтому, когда я ступил на платформу над прозрачной водой, в которой свободно плавали сотни рыб, я забыл, зачем именно пришел сюда, и, точно по зову какой-то неведомой силы, тихо побрел вперед. Взгляд мой был устремлен на колонны — они держали на себе всю тяжесть внешнего мира, а голова была занята размышлениями о сверхъестественном. Ноги двигались как будто сами по себе, но я знал, куда они меня ведут, — к двум колоннам в самом конце Цистерны. На их основаниях были выточены головы Медузы Горгоны. По-моему, это и было самое удивительное место здесь. Как будто вся Цистерна была создана ради какой-то тайны, которую столетиями безмолвно хранит Медуза Горгона и которую невозможно разгадать. Казалось, в распахнутых глазах, лишенных зрачков, скрыты все секреты нашего города. Разве может кого-то удовлетворить объяснение, что Цистерна Базилика была создана лишь для того, чтобы обеспечивать водой собор Святой Софии?

Я не отрываясь смотрел в эти глаза — под гнетом веков они начали приобретать зеленоватый оттенок.

Вдруг меня окликнули:

— Невзат-бей, Невзат-бей!

Обернувшись, я встретился взглядом с карими глазами Лейлы Баркын и в то же мгновение вернулся из сна в реальность.

— Вы как будто в каком-то другом мире были, — сказала она с улыбкой. — Я видела, как вы спустились, помахала вам, но вы даже не заметили. Должно быть, исторические места очень увлекают вас.

Я попытался улыбнуться:

— Да, особенно эта Цистерна. — Окинув взглядом окружавшие нас колонны, я добавил: — Она зачаровывает.

— Вы правы. Но вы и вчера сам не свой были.

Я не понял, о чем речь.

— Ну же, вспомните, вчера вечером. Возле обелиска.

Да, вчера она тоже подошла очень тихо, и я не заметил ее. Наверное, она успела понаблюдать за мной какое-то время.

— Вам очень нравится история, Невзат-бей, — она посмотрела на меня по-приятельски и взглядом дала понять, чтобы я даже не думал отнекиваться.

— По-моему, каждый житель Стамбула должен любить ее, — ответил я. — Иначе ему никогда не оценить всю прелесть этого города.

Она усмехнулась.

— Думаю, еще немного — и мы примем вас в нашу ассоциацию.

— Почему бы и нет? Ради Стамбула я готов на все, — произнес я со всей серьезностью.

Лейла слегка откинула голову и внимательно на меня посмотрела, как будто пытаясь понять, не шучу ли я.

— На все-все готовы? — спросила она с подковыркой, как будто вела какую-то игру. В ее словах читалось: и даже на убийство?

Я не собирался идти на попятную:

— Да, на все. Ведь этому городу нет равных. И я не сказал бы, что мы его по праву заслуживаем.

— В этом вы абсолютно правы.

Игры закончились — ее голос наполнился грустью. Как и я чуть раньше, она переводила взгляд с одной колонны на другую.

— Даже это место мы открыли слишком поздно. Только в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году полностью восстановили. Спустя целых шестьдесят четыре года после установления Республики!

— Получается, даже в османскую эпоху о ней ничего не знали?

— Знали, конечно. Этой водой долгое время поливали розы в дворцовых садах. Для питья османы застойную воду не использовали, цистерны — это творение римлян. А во времена Османской империи по всему городу обустроили фонтаны. На самом деле римляне строили цистерны, чтобы обеспечить себя запасом воды на случай долгой осады. Если вспомнить, сколько таких осад пришлось пережить городу, это, очевидно, было разумным решением.

— А при каком императоре построили эту Цистерну? При Константине? — поинтересовался я. Наверняка мне приходилось слышать об этом и раньше, но сейчас я уже ничего не помнил.

Она покачала головой:

— Нет, при Юстиниане. Он сделал для города ничуть не меньше, чем Константин. Именно при нем собор Святой Софии приобрел свой окончательный вид, предстал в полном великолепии. Считается, что Цистерна Базилика была построена для обеспечения водой Святой Софии.

— А вот эти головы… Есть в них какой-то особый смысл? — спросил я, указывая на основания с выточенными головами. — На остальных колоннах ничего подобного нет.

Лейла как будто грезила наяву — такое мечтательное выражение лица у нее было.

— Эх, если бы… Будь у них особый смысл, это место стало бы еще более загадочным и интересным. Но особого смысла нет. Думаю, эти основания привезли сюда из какого-то языческого храма. Юстиниан хотел сделать христианство господствующей религией своей империи и начал жестокие гонения против язычников. Они, язычники, больше не могли учиться в школе и поступать на государственную службу. Говорят, именно поэтому была закрыта и Афинская школа — главный оплот науки того времени. То есть император объявил своего рода войну против язычников. Вот и решили, наверное, убрать все изображения Медузы Горгоны, одного из символов язычества, с глаз долой. И эти основания пустили в дело — использовали при строительстве Цистерны. — Вдруг она понизила голос, как будто боялась, что эти воды, мирно дремлющие у нас под ногами, донесут ее слова до императора, жившего в городе много веков назад. — А может, их перенес сюда, как жест уважения, какой-нибудь римский мастер, все еще преданный своей отныне запрещенной вере.

Это был подходящий момент, чтобы перейти наконец к делу.

— Да, прелюбопытный персонаж был этот Юстиниан. Но сейчас нас интересует другой император — Феодосий. А уж который, Первый или Второй, вы сейчас и расскажете.

Она рассмеялась.

— Почему вы смеетесь?

— Просто вы говорите об этом императоре так, как будто он подозреваемый.

Я смутился, но старался не подать виду.

— Что поделать, Лейла-ханым. Мы ведь не на уроке истории сидим, а расследуем серию убийств.

— Прошу вас, не обижайтесь. Я ведь это в хорошем смысле сказала. Итак, вы принесли монету?

— Принес.

Я осмотрелся, недалеко от нас стояла группа испанских туристов. Все их внимание было приковано к окаменевшим Медузам, и до нас им не было никакого дела. Но я все равно не хотел говорить о расследовании в такой близости от других людей, пусть они и были иностранцами, поэтому спросил:

— Вы прямо здесь посмотрите? У меня с собой каталог.

— Каталог коллекции Недждета? — уточнила она, подозрительно прищурившись. — Где вы его взяли?

— Его нам передал адвокат Адема Йездана. Он как раз защищал Недждета в том деле.

Она расслабилась — видимо, мои слова звучали убедительно.

— Хорошо, могу я взглянуть на него?

— Конечно, — я снова огляделся вокруг. — Здесь есть какое-нибудь кафе? Думаю, там было бы удобнее.

Она показала на место позади нас. Из-за полумрака ничего не было видно.

— Под лестницей есть кафе, но там мало света — ни рассмотреть, ни прочитать ничего не получится. — Она кивнула на стоявшую под лампой скамейку в нескольких метрах от нас. — Смотрите, вот укромный уголок. Присядем туда? Посетители приходят смотреть на Медузу, так что нас никто не побеспокоит. И света вполне достаточно.

Сомнения и догадки

Мы сели на скамейку. От лампы струился тусклый красноватый свет. Я вынул из портфеля каталог и протянул Лейле. Тут же заметил, как глаза ее подернула пелена слез, но сейчас я был не в том настроении, чтобы разбираться в ее запутанных чувствах к бывшему мужу.

— Вы раньше когда-нибудь видели этот каталог? — спросил я, надеясь своим вопросом отвлечь ее от переживаний.

Она решительно покачала головой:

— Нет, ни разу.

Возможно, так оно и было: если Недждет начал собирать коллекцию уже после их расставания, она могла ничего не знать о каталоге.

Я протянул Лейле монеты, обнаруженные в руках первых двух жертв, а третью монету решил пока придержать.

— Вот эти две вы вчера уже видели. Сейчас я хочу, чтобы вы проверили, есть ли эти монеты в каталоге. Я сам, конечно, все просмотрел, но, боюсь, мог ошибиться и что-то не так понять. Поэтому не могли бы вы тоже…

— Да, конечно. — Она занялась первой монетой. — Что ж, посмотрим… Византий… Ага, нашла. — Она начала зачитывать характеристики из каталога: — «Монета с изображением звезды и полумесяца. На лицевой стороне — бюст богини Гекаты». Сходится. Что у нас на оборотной стороне? Должна быть надпись: Византий. И звезда с полумесяцем. И это сходится. Диаметр — восемнадцать миллиметров. Вес — три целых восемьдесят пять сотых грамма.

Она оторвалась от каталога и посмотрела на меня:

— Нет никаких сомнений: это та самая монета.

Она взялась за вторую.

— Теперь проверим эту. Вот и она — монета Константина Великого. «На лицевой стороне — бюст императора Константина». — Она подняла монету поближе к свету. — Да, все верно. Теперь посмотрим на оборотную сторону. Так, Виктория сидит, развернувшись вправо, со щитом на коленях. На щите изображены литеры VOT XXX. По краям отчеканен знак монетного двора.

Лейла еще раз взглянула на монету и с волнением произнесла:

— Вы были правы, Невзат-бей. Обе монеты — из его коллекции.

Пришло время показать ей третью монету.

— Вот эту мы обнаружили в руке у третьего убитого, — я протянул ей прозрачный пакетик.

— Хм, солид… — пробормотала она.

— Простите?

— Сделана из золота, так же, как и монета Константина, — объяснила она, разглядывая монету под тусклым светом лампы.

Вдруг Лейла встрепенулась.

— Феодосий Второй! Я так и думала: это монета не Феодосия Великого, а его внука — Феодосия Второго!

Я не имел ни малейшего представления ни о Феодосии Великом, ни о его внуке, ни о том, чем они запомнились в истории. Мне было нечего сказать, поэтому я терпеливо ждал дальнейшего рассказа Лейлы.

Она снова пролистала каталог.

— Да, вот она. На лицевой стороне — бюст Феодосия Второго. — Потом, переведя взгляд на монету, произнесла как-то растерянно: — Эта тоже из коллекции Недждета.

Значит, обе коллекции были сейчас в руках у преступников. Оставалось надеяться, что они не собираются убивать кого-то ради каждой монеты.

— Странно, почему после Константина они выбрали Феодосия Второго? — пробормотала Лейла, спрашивая саму себя. Затем повернулась ко мне и уже более громким голосом добавила: — Дело в том, что он не оставил такой уж значимый след в истории Римской империи.

Она протянула мне монету. Прежде чем вернуть ее в портфель, я поинтересовался:

— Насколько велик разрыв во времени между Константином и Феодосием?

— Феодосием Вторым, — тут же поправила она меня. — Как я уже говорила, Феодосий Первый был дедушкой Феодосия Второго. Он-то как раз сыграл важную роль в истории. Поэтому его и называют Феодосием Великим. Он был последним правителем единой Римской империи. После его смерти в триста девяносто пятом году она распалась на Восточную и Западную.

Это мне ни о чем не говорило. И только когда я застегивал портфель, наконец услышал ответ на свой вопрос:

— Константина Великого и Феодосия Второго разделяет достаточно много лет. Константин умер в триста тридцать седьмом году, а Феодосий Второй в четыреста первом году только родился. — Подняв глаза к кирпичным сводам цистерны, она начала подсчитывать: — Сколько это получается? Шестьдесят четыре года, кажется? За это время у власти побывало множество императоров. Вы же знаете, у Феодосия Второго происхождение немного мутное.

Лейла, очевидно, думала, что мне уже все это известно.

— В каком смысле? — спросил я с недоумением.

Она смотрела с хитринкой.

— Говорят, он был внебрачным ребенком. Его мать Евдоксия не отличалась, так скажем, высокой нравственностью. Уже тогда ходило много слухов о том, что она изменяла своему мужу Аркадию с симпатичными слугами. Все это не столь важно. Гораздо интереснее то, что Феодосий Второй был никудышным правителем. Частично это объясняется ранней смертью его отца. Он стал императором в семь лет.

— В семь? — не поверив своим ушам, я задал вопрос так громко, что милая пожилая женщина, замыкавшая группу туристов недалеко от нас, невольно обернулась и посмотрела на меня с недоумением. Лейла, не обратив на нее никакого внимания, продолжала:

— Да, Феодосий Второй взошел на трон в семь лет, но он так никогда и не стал единоличным властителем. Сначала страной руководил его регент Анфимий. Но и после смерти последнего бразды правления перешли не к Феодосию, а к его старшей сестре Пульхерии. Она все время твердила, что ей нет никакого дела до мирской суеты и всю свою жизнь она посвящает Христу. Даже дала обет безбрачия. Но при этом была удивительно жадной до власти. Оставалась такой до конца своих дней. Даже после того как ее младший брат погиб, упав во время охоты с коня, она продолжала плести интриги.

— То есть вы хотите сказать, что император, изображенный на той монете, — я кивнул на портфель, — был просто марионеткой?

Она слегка нахмурила свои прекрасные брови.

— Не совсем. На его счету есть серьезные свершения, но он всегда как бы оставался в тени.

— В чем состоят эти серьезные свершения?

— Ну, например, именно он создал в городе первый университет в современном его понимании. Университет открылся в четыреста двадцать пятом году, и в нем была целая тридцать одна кафедра. Обучение вели на греческом и на латыни.

Вдруг Лейла замолчала, ее неподвижный взгляд был устремлен на пол платформы. Секунду спустя она спросила с волнением, как будто совершила какое-то важное открытие:

— Вы сказали, тело нашли у Золотых ворот, верно?

— Да, у ворот крепости Едикуле — ими уже не пользуются.

Она меня не слышала.

— Крепостные стены… — пробормотала она себе под нос. — Ну конечно, крепостные стены! Вот самое важное, что оставил после себя Феодосий Второй. Величественные стены, протянувшиеся в два ряда от Золотого Рога до Мраморного моря. И великолепные Золотые ворота, или, как их называли на латыни, Porta Aurea. Это были парадные ворота, через них в Константинополь въезжали возвращавшиеся с войны императоры. — Она посмотрела на меня сверкающими глазами. — Невзат-бей, беру свои слова обратно. Каким бы слабым императором ни был Феодосий Второй, одно то, что он возвел эти стены — а они многие годы защищали город, — навечно вписало его имя в историю.

До всего этого мне не было никакого дела. Меня волновал лишь один вопрос: почему убийцы оставили третий труп возле Золотых ворот? Я не собирался ходить вокруг да около и спросил напрямую:

— Есть ли, по-вашему, какой-то скрытый смысл в том, что мы нашли тело именно у этих ворот? Что убийцы хотели нам этим сказать?

Огонь в ее глазах угас — они стали такими же спокойными, как и воды под нашими ногами.

— По-моему, — сказала она чуть слышно, — нам важнее понять другое: связана ли та идея, которую пытаются донести убийцы, с городом или с его правителями? Да, Невзат-бей, я думаю, если мы найдем ответ на этот вопрос, то сможем предположить, где они оставят тело следующей… — она запнулась, как будто сказала что-то лишнее, и посмотрела на меня молящими о помощи глазами. — Надеюсь, конечно, что никого больше не убьют, но если все-таки…

— Не сомневайтесь, — заверил я ее. — Если мы не отыщем убийц, новые жертвы непременно будут. Пожалуйста, продолжайте.

— Так вот, мы сможем предположить, где они оставят тело следующей жертвы. Поэтому нам нужно понять, связаны убийства с городом или с его правителями.

Ее слова не были лишены здравого смысла.

— Насколько я знаю, Визас не был римлянином, — отметил я, обращая тем самым внимание на то, что первая монета отличалась от двух остальных. — Он был греком.

— Вы правы, он не был римлянином. Как не был и императором — всего лишь царем.

— Но на монете, обнаруженной в руке первого убитого, отмечен именно Византий — город, заложенный Визасом.

— Да, но отчеканена монета во времена Римской империи, — возразила Лейла, покачивая указательным пальцем. — Помните, когда вы пришли ко мне домой, я вам показывала это в книге про монеты?

Я помнил, но все же уточнил:

— Это точная информация?

— Абсолютно. Монету отчеканили в те времена, когда Византий уже находился под владычеством Рима. Скорее всего, при Октавиане Августе или Тиберии. В самом начале нашей эры. Тогда город еще не был столицей империи. То есть это было задолго до того, как он стал Константинополем.

Все эти императоры, даты, названия совсем сбили меня с толку.

— Значит, — решил я прояснить ситуацию, — вы считаете, что эти убийства имеют отношение к правителям?

На ее лице читалась нерешительность: ей предстояло сделать сложный выбор. Вместо ответа она поднялась со скамейки и предложила немного пройтись — как будто я мог отказаться.

Вокруг снова стало многолюдно. Видимо, прибыла очередная партия туристов. Наконец мы пробрались сквозь одну из групп.

— Я не уверена, — заговорила она, отвечая на заданный ранее вопрос. — Не исключаю вариант, что убийства связаны с городом. Но если выбирать — то да, я бы сказала, что они связаны с правителями. Потому что убийцы постоянно делают отсылки именно к ним.

— Но это если смотреть на монеты, — уточнил я. — А если обратить внимание на то, где убийцы оставляют тела? Например, на том месте, где мы обнаружили первую жертву, возможно, когда-то располагался один из храмов, построенных царем Визасом. Скажем, Храм Посейдона. Вы же сами это говорили. Даже Недждет впервые сделал вам предложение именно там.

При упоминании имени Недждета ее губы изогнулись в грустной полуулыбке, но всего секунду спустя от нее не осталось и следа.

— Да, все так, — ответила она, — но на что мы все-таки будем ориентироваться: на то, где были оставлены тела, или же на монеты?

— На то и на другое. А еще — на то, как именно жертвы были убиты. И даже на положение их тел.

— На положение тел? — в глазах Лейлы вспыхнуло любопытство.

Не было смысла и дальше скрывать эту информацию. Кроме того, мне интересно было посмотреть на ее реакцию.

— У всех троих убитых руки были сведены над головой, как будто наконечник стрелы. А ноги широко расставлены, словно хвостовик. Всем трем телам придали форму стрелы. А пальцы указывали на то место, где потом обнаруживали следующий труп.

— Почему вы раньше мне об этом не рассказали? — в ее голосе слышалось подозрение.

Я попытался сделать вид, что это была случайность, пустяк.

— Разве не рассказал? Наверное, подумал, что не стоит забивать этим вашу голову. Так на чем мы…

Но не тут-то было.

— Секундочку, Невзат-бей, — она говорила с обидой в голосе. — Вы мне не доверяете?

— С чего вы взяли?

— А с того, что вы утаиваете от меня информацию. Если вы меня в чем-то подозреваете, лучше скажите прямо.

— Вы совершенно напрасно обижаетесь, — в одно мгновение я выдал очередную ложь, что по долгу службы делал уже несчетное число раз. — Если бы я вам не доверял, разве обратился бы к вам за помощью?

Кажется, мне удалось ее убедить.

— В таком случае, пожалуйста, впредь ничего от меня не скрывайте. Не зная всех деталей, я могу увести вас не в ту сторону. А я не хочу брать на себя такую ответственность.

Что ж, оправдываться я не собирался.

— Да, вы абсолютно правы. Если я не упомянул об этом, то это не означает, что я вам не доверяю. У меня сейчас голова забита кучей всего — я просто забыл. Но и вы не должны от нас ничего утаивать.

На ее лицо легла тень сомнения, но она не позволила волнению взять над ней верх и уверенно ответила:

— Я и так ничего от вас не утаиваю.

— При этом вы и словом не обмолвились, что Намык-бей чуть не подрался с Недждетом.

С легким прищуром она ждала, что же я скажу дальше.

— Да, я сегодня разговаривал кое с кем, кто работает на Адема Йездана. Он у него один из главных. Так вот, этот человек поведал нам, что Намык-бей однажды вцепился Недждету в глотку. Если бы его не оттащили, задушил бы бедолагу насмерть.

— Неправда, — прошипела она. — Никто никого убивать не собирался.

— То есть это все выдумки?

На мгновение она замерла, а взгляд скользнул сквозь перила вниз, на серебристых рыб, что плавали над лежащими на дне монетками — их туристы бросают на счастье.

— Нет, не выдумки, — произнесла она наконец. — Намык, конечно, не должен был этого делать, но Недждет сам напросился. — Она снова посмотрела на меня. — Это было примерно год назад. Мы с Намыком участвовали в конференции, на которой обсуждалась идея превращения части территории вокруг Султанахмета в пространство музеев. Потом был небольшой фуршет. Недждет в конференции не участвовал, а на фуршет пришел. Он уже был пьян. Завидев нас вместе, направился прямиком к нам. Махнул в сторону Намыка и спросил, что я нашла в этом жалком подобии мужчины. Я сразу же попросила Намыка: «Давай уйдем» — и он согласился. Но Недждет не унимался — схватил меня за плечо со словами: «Его время прошло, он вышел в тираж. Неужели не понимаешь? Все эти левые и защитники природы остались в прошлом». Я попросила отпустить мое плечо. А он сказал: «Не отпущу — ни плечо, ни тебя не отпущу». Намык повернулся, убрал его руку и спокойно сказал Недждету, что тот пьян и не помнит себя. Тогда Недждет и слетел с катушек. Заорал, чтобы Намык его не трогал и кто он вообще такой, чтобы хватать его за руку. После попытался ударить Намыка кулаком. Но тот успел уклониться. Недждет потерял равновесие и точно упал бы, если бы Намык его не подхватил. Недждет, не понимая, что творит, улучил момент и влепил Намыку пощечину. Теперь лопнуло терпение у Намыка. Их еле разняли. Вот так все и было.

— То есть Намыку просто пришлось защищать себя, — я кивнул, как будто соглашаясь с тем, что Недждет сам был виноват.

— И себя, и меня, — уточнила она. — Как я уже говорила, Намык по природе своей человек миролюбивый. Да Недждет и сам понял, что был не прав. На следующий день он мне позвонил, сказал, что выпил лишнего, и попросил прощения. А я ответила, что извиняться он должен перед Намыком, и положила трубку. Я не рассчитывала, что он это сделает, но он и правда позвонил Намыку, признал свою вину и попросил прощения. Он так искренне раскаивался, что Намык его простил. После Недждет пригласил нас поужинать вместе. Видно, хотел снова наладить отношения. Мы согласились. Так что мы даже встретились, посидели, поговорили — все закончилось хорошо.

Продолжать эту тему не было смысла.

— Понятно. С этим мы разобрались. Вернемся снова к расследованию. На чем вы остановились?

— Вы говорили, что у жертв руки были сложены в форме стрелы и указывали какое-то направление, — напомнила Лейла, в то время как мы снова шли по платформе. — Куда же они указывали?

У меня перед глазами один за другим промелькнули образы распростертых тел.

— Руки Недждета указывали на площадь Чемберлиташ. Руки обнаруженного на площади Мукаддера Кынаджи — в сторону крепости Едикуле. И вчера вечером Шадан Дуруджа был найден возле крепостных стен. Его руки были повернуты на Золотые ворота. Точнее говоря, на что-то, что расположено за ними.

— Меса, — прошептала она. — Главная улица Константинополя, его стержень. Она пролегала от Золотых ворот, через которые император въезжал в город, до самого дворца. По обеим сторонам улицы стояло бесчисленное множество разных статуй и памятников. Конечно, сейчас от большинства из них не осталось и следа.

— Значит, мы должны обратить внимание на те, которые еще сохранились. Первого убитого мы обнаружили в Сарайбурну, там, где, как предполагается, когда-то был древний храм. Но последние две жертвы были оставлены в исторических местах, сохранившихся до наших дней. Поэтому мы не должны ограничиваться одной лишь этой улицей. Убийцы могут выбрать какой-то памятник неподалеку от нее.

— Это, конечно, верно, — произнесла она задумчиво. — Но вокруг этой улицы столько церквей, дворцов, форумов, статуй, портов и цистерн… Речь идет об огромном городе. О столице великой империи. Даже навскидку я могу вспомнить Студийский монастырь, Воловий форум, форумы Аркадия, Феодосия, форум Константина, Цистерну Филоксена, площадь Августеон, Милий, Ипподром, собор Святой Софии, Большой дворец и даже вот эту самую Цистерну Базилику, — все эти места находятся в той стороне, куда указывали руки последней жертвы.

Она права — вариантов было очень много, но мы не могли просто сидеть и ждать новых убийств.

— Так-то оно так, конечно, но ведь убийцы следуют определенной логике, пусть мы ее еще и не разгадали. Кроме того, до сих пор наблюдалась какая-то хронологическая последовательность, хотя временные промежутки в эпохах были неодинаковые. Сначала царь Визас, потом Константин, сейчас — Феодосий Второй, видите? Промежутки между ними немаленькие, но все-таки мы движемся от древних времен в сторону современности…

— Я уловила вашу мысль, — прервала она меня. — То есть нас интересуют памятники или здания, построенные после Феодосия Второго.

— Да, именно это я и хотел сказать. Более того, нас интересуют те памятники и здания, которые сохранились до наших дней. Потому что убийцы предпочитают оставлять тело рядом с каким-то историческим объектом.

— А ведь вы абсолютно правы, — согласилась со мной Лейла. — Если подумать, тело Недждета нашли неподалеку от памятника Ататюрку, а его тоже можно назвать историческим объектом.

Я не до конца понимал, что она имеет в виду.

— Это была первая статуя Ататюрка в Турции, — пояснила она. — Создал ее австрийский скульптор Генрих Криппель. Свое место на пьедестале в Сарайбурну она заняла в тысяча девятьсот двадцать шестом году.

— Любопытно… Но мы все-таки знаем, что убийцы Недждета хотели привлечь наше внимание не к Мустафе Кемалю, а к Визасу. Чего мы до сих пор не знаем — это где они оставят четвертую жертву. И здесь вы — наша единственная надежда. Вы должны назвать какую-то статую, какое-то здание, построенное после Феодосия Второго.

Заметив, с каким нетерпением я на нее смотрю, она, кажется, разволновалась.

— Мне это не прямо сейчас нужно сделать, правда?

Я не сводил с нее взгляда.

— Прямо сейчас. Время работает против нас. На счету каждая минута.

— У меня нет времени подумать. Я могу ошибиться.

— Это сейчас неважно, просто попытайтесь предположить.

— Так… Какие у нас были императоры после Феодосия Второго? — начала она рассуждать, стараясь унять волнение. Взгляд ее снова устремился на кирпичные своды Цистерны. — Маркиан, Лев Первый, Лев Второй… — Она замолчала на мгновение, а потом возбужденно забормотала: — Ну конечно, император Маркиан, зять Феодосия Второго. Почему бы и нет? И колонна в его честь по-прежнему стоит на своем месте. — Даже в полутьме было видно, как засияли ее глаза. — Точно, колонна Маркиана! Площадь, на которой стоит колонна, раньше называли Амастрианским форумом. Там проводились казни. А тела потом оставляли на площади в назидание народу.

Воодушевленная, она обернулась ко мне:

— Да, Невзат-бей, думаю, убийцы оставят следующую жертву возле колонны Маркиана.

— Где она расположена?

— В районе Фатих, — в ее взгляде читалось недоумение, мол, как я могу этого не знать. — Сейчас эту колонну чаще называют Девичьим камнем.

Колонна Маркиана

Мы сидели в моем старичке «рено» на углу улочки, что вела от улицы Фатих прямо к Девичьему камню. Бедный мой Стамбул — каждый его проулок, каждый уголок буквально наводнен машинами. И эта улочка не была исключением. Признаюсь, сейчас это играло нам на руку: в такой поздний час людей вокруг почти не осталось, и машины закрывали нас от острых глаз ночного посетителя. Он должен был явиться, чтобы оставить очередное тело.

В машине нас было двое — я и Али, но неподалеку от колонны, на ведущей к небольшому парку улице, дежурили еще трое сотрудников, командовал которыми Экрем. Улочка, где мы поджидали убийцу, круто спускалась вниз, и колонна Маркиана, известная также как Девичий камень, была у нас как на ладони. Статуи, некогда украшавшей ее вершину, давно уже не было, а большинство барельефов и надписей на основании стерлись. Тем не менее колонна по-прежнему возносилась гордо и прямо.

— Интересно, почему ее называют Девичьим камнем? — нарушил молчание Али, продолжая неотрывно смотреть на колонну. — Ее разве в честь девушек установили?

То же самое я спросил у Лейлы Баркын, когда мы выходили из Цистерны Базилики. Ее мой вопрос, очевидно, позабавил.

— Вообще-то, изначально эту колонну воздвигли в честь императора Маркиана по приказу тогдашнего префекта города, который, как вы догадываетесь, хотел добиться его расположения. Сейчас ее уже нет, но когда-то на вершине стояла статуя императора. Рассказывают, будто, когда мимо проходила девушка, статуя шептала, невинна та или нет. В народе пошла об этом молва, и девушки, которые не были девственницами, стали обходить колонну стороной. Но вот однажды мимо проходила сестра жены уже другого императора, и статуя ей сказала: «Ты не девственница». Что тут началось! С рыданиями девушка бросилась во дворец, причитая, что, мол, не стерпит такого оскорбления. Император же, поддавшись уговорам жены и желая защитить честь ее сестры, приказал статую разрушить. — Лейла игриво подмигнула. — Но все это, конечно, легенды. На самом же деле своим вторым именем колонна обязана двум барельефам на основании: на них изображена богиня победы Ника. Скорее всего, именно поэтому уже во времена Османской империи люди прозвали эту колонну Девичьим камнем.

Все это я пересказал своему помощнику, слушавшему меня с большим интересом.

— Забавно, правда? — весело произнес он, плотнее укутываясь в свою кожаную куртку. — Какой-то префект хочет подлизаться к императору и ставит колонну, а народ потом придумывает про нее всякие небылицы.

Что бы он ни говорил, сам по-прежнему не мог оторвать глаз от колонны. Хотя, может быть, давал о себе знать трехдневный недосып, и парень просто уставился в одну точку, ничего не видя на самом деле. Если честно, я бы и сам сейчас с удовольствием немного подремал на этом неудобном сиденье. Чтобы взбодриться, решил расспросить Али о последней жертве:

— Так значит, третий убитый тоже среди коллег особой любовью не пользовался?

— А? Что? — встрепенулся мой напарник и попытался снова усесться прямо. Он уже почти задремал. — Вы про Шадана Дуруджу? Да, в редакции глубокого траура по нему я не заметил. Конечно, никто его смерти не радовался, но и оплакивать особо желанием не горел. Я расспросил о нем несколько человек — все они постарались отделаться привычными фразами. Насколько я понимаю, просто не хотели говорить об умершем плохо. Думаю, Зейнеп права — не так уж чист этот Шадан.

— Точно так же, как и остальные жертвы.

Пропустив мои слова мимо ушей, Али продолжил:

— Потом я взял его записную книжку и жесткий диск. Отнес все в нашу лабораторию. В книжке ничего ценного нет: так, какие-то заметки и наброски для будущих статей да номера двух человек, у которых он хотел взять интервью. А жесткий диск Зейнеп отнесла ребятам, занимающимся компьютерами. Что там на нем, узнаем завтра.

Снова завтра — мы столько всего должны были узнать завтра. Важнее всего, конечно, то, что завтра мы выясним, кому принадлежат наслоившиеся друг на друга отпечатки пальцев, которые Зейнеп нашла на рамах гравюр в доме Недждета. Она вернулась в участок только в десять часов, как раз перед тем, как мы выдвинулись сюда. Про нашего нового друга, попугая Визаса, мы тоже не забыли. Али настоял, чтобы Зейнеп отдала его на передержку в надежные руки — не оставлять же птицу умирать от голода и жажды.

Шутки шутками, а Зейнеп проделала большую работу. Но когда она загружала собранные данные в компьютер, оказалось, что отпечатков так много, что теперь ей придется просидеть над ними до самого утра.

Осмотр фургона, принадлежавшего семье Омера, тоже должен был завершиться только к завтрашнему дню. И список членов экспертной группы сегодня получить не удалось: проблему с компьютером все еще не устранили, и список обещали предоставить завтра.

Самое ужасное в том, что даже если мы получим все результаты, это не означает, что мы тут же найдем разгадку или хотя бы какую-нибудь мало-мальскую зацепку. Это меня сильно беспокоило, и я заерзал в водительском кресле. Снова заныла спина чуть выше лопатки. Видимо, брат Омера вдарил сильнее, чем мне поначалу казалось. Но боль была даже кстати — теперь мне точно не задремать.

— Когда, говоришь, Шадана видели в редакции последний раз?

— Во вторник вечером. В среду он уже не пришел. Но у него статьи выходят по понедельникам, поэтому его отсутствия никто не заметил. Друзей у него в редакции нет, его даже не хватились…

Пока Али рассказывал, я задумался о методах работы убийц. Три трупа за три дня. Если они каждый день кого-то похищают… Нет, они не будут так рисковать. Скорее всего, Шадана Дуруджу похитили во вторник вечером, после работы. Убили, но подождали, прежде чем отвезти труп к Золотым воротам. Потому что сначала им нужно было оставить тело второго убитого, Мукаддера Кынаджи, у колонны Константина. Зейнеп сказала, что Мукаддера убили, предположительно, во вторник, раньше десяти часов дня, а Недждета — в понедельник, раньше двух. Получается, преступники, прежде чем оставить где-то одного убитого, сначала похищали следующую жертву.

Мы имели дело с хорошо организованной шайкой. С группой крайне умных, крайне ловких, крайне решительных и жестоких убийц. Могли ли это быть Омер с братьями? Вряд ли. Хотя мы еще не получили результаты по их фургону, я ни капли не сомневался, что Омер ни в чем не виноват. Адем Йездан и его люди на роль убийц подходили больше. Напрашивался вопрос: для чего Адему убивать собственных союзников? Возможно, они что-то знали. Какую-то тайну, из-за которой он мог оказаться в тюрьме. Почему бы и нет? В конце концов, и за Адемом, и за тремя жертвами водились грязные делишки. Но при этом не стоило упускать из виду и Намыка Карамана с его Ассоциацией защиты Стамбула. Если убийцы действительно выбирают в жертвы тех, кто приносит вред городу, то более вероятно, что именно Намык с его сторонниками и есть преступники.

— Инспектор, смотрите!

Повернув голову, я увидел на безлюдной улице высокого худого мужчину: на голове темная кепка — он натянул ее поглубже, словно желая спрятать лицо, перед собой он с усилием толкал двухколесную тележку для мусора. Мужчина отлично подходил под описание, которое нам дал один из бездомных на площади Чемберлиташ: высокий и худой как жердь человек в сдвинутой на глаза кепке. Мое внимание, разумеется, привлекла сумка на тележке. Внутри было что-то крупное. Неужели труп?

От волнения я не мог усидеть на месте. Мы молча ждали, пока человек пройдет мимо нас. Когда он отошел примерно на десять метров, я шепнул Али:

— Предупреди Экрема, пусть приготовятся, — а сам вынул из кобуры пистолет и проверил его.

Пару минут спустя мы вылезли из машины и, прячась за автомобилями, пошли следом за мужчиной, который, как мы и предполагали, направлялся к Девичьему камню. Неужели мы наконец нашли убийцу?

У меня все пересохло во рту. Я чувствовал легкую дрожь в руках. Поднял голову и встретился взглядом с Али. В его глазах читалось то же волнение. Парень облизывал пересохшие губы, но — в этом я не сомневался — руки у него не дрожали.

Благодаря привычке, выработавшейся за годы совместной работы, мы, не говоря ни слова, ускорили шаг. Команде Экрема тоже следовало подойти поближе, чтобы перехватить мужчину, если тот решит побежать в их сторону.

Мужчина подошел к колонне и огляделся по сторонам, как будто боялся, что за ним наблюдают. Я переживал, как бы он не заметил случайно ребят Экрема, но в эту секунду он обернулся, и мы сами чуть было не засветились — лишь в последний момент успели спрятаться за стареньким «мерседесом». Убедившись, что вокруг никого, мужчина повернулся к Девичьему камню. Мы ждали, что он сбросит тело. Но вместо этого мужчина медленно подошел к колонне, еще раз осмотрелся, расстегнул штаны и принялся справлять нужду.

Не знаю, что на меня нашло, — то ли это было разочарование, то ли меня поразил его гнусный поступок, но я не выдержал и закричал:

— Ты что творишь, мерзавец?

Не закончив начатое, он бросился в панике застегивать штаны. Экрем уже был рядом и наставил на него пистолет. Следом подоспели двое его ребят, одетые в штатское, и тоже взяли мужчину на прицел.

— На землю, быстро на землю, я сказал, на землю!

При виде такого количества вооруженных людей бедолага позабыл про штаны и поднял руки, испуганно бормоча:

— Хорошо, хорошо, только не стреляйте!

Вне себя от страха он улегся прямо в собственную лужу.

Али, еще не утративший надежду на поимку преступника, подбежал к тележке и, засунув пистолет в кобуру, открыл сумку… но не нашел ничего, кроме грязных пакетов, жестянок из-под консервов, пивных банок и пластиковой посуды. Не было в сумке ни живого, ни мертвого.

Даже в темноте я увидел, как он разочаровался.

— Где труп? — крикнул Али, подходя к лежащему на земле сборщику мусора с горящими злостью глазами. — Где он? Отвечай!

Лицо мужчины исказил страх.

— Что… Какой еще труп? Я просто отлить хотел.

В ярости Али ногой вдавил его лицо в смешавшуюся с мочой грязь.

— Не ври! Тебя послали пронюхать обстановку. Где твой дружок? Куда вы поставили чертов фургон?

— Какой еще фургон? Да я просто отлил немного!

Схватив за волосы, Али поднял его на ноги.

— Теперь уж не сбежите — и не надейтесь! — Он встряхнул мужчину. — А ну говори: где твой напарник?

В этот момент раздался звонок.

— Алло, инспектор?

Стоило мне услышать голос Зейнеп, как я понял, что мы повязали не того. Взглянув в ничего не понимающие глаза сборщика мусора и его испачканное грязью лицо, я понял: мы здорово промахнулись. Но мне все равно нужно было услышать самое главное.

— Да, Зейнеп, что случилось?

С отчаянием она произнесла то, что я и так уже знал:

— Найдено еще одно тело.

— Где? — спросил я, принимая поражение.

— На улице рядом с собором Святой Софии.

Город, рожденный из пепла.

Константинополь Юстиниана

Император смотрел на Святую Софию. На самый величественный храм в мире. На святилище, которое — подобно священному облаку в небесах — оберегало Константинополь от всевозможных напастей. Оно источало свет Божий и своим великолепием затмевало все — даже город, над которым возвышалось. Это была территория Неба, порожденная единством человеческого духа и разума. Самый крупный, просторный и светлый из когда-либо созданных храмов… Собор Святой Софии.

Император Юстиниан смотрел на собор — воплощение единства святости и знаний. На красоту, которую могут создать только наполненные верой души. Константинополь, украшенный храмами павших богов, отныне принадлежал христианскому Богу. Город, обласканный милостью Бога, даровал Ему самый величественный из храмов. Новая религия изменила внешний вид города, превратив его из римского полиса в нечто совершенно необыкновенное. Этот Божий дом заставил всех обратить взоры на мощь, красоту и богатство империи.

Юстиниан смотрел на дом Божий. Бог всегда был милостив к нему, несмотря на его неблагородное происхождение. Он открыл ему двери во дворец и превратил в человека, вершившего судьбу Рима еще до того, как стал императором. Юстиниан был тайной силой за спиной своего дяди Юстина. Он был истинным разумом, сердцем, доблестью и совестью империи. Бог всегда был благосклонен к Юстиниану. Даже в самые ужасные моменты он был наделен щедростью Божьей. Хотя Бог не любил трусов. Но даже когда Юстиниан совершал самые страшные ошибки, Бог не оставлял его. Бог не любил глупцов, но не злился на его самые дурные поступки. Самым ценным, что император получил от Бога, была Феодора — «дар Божий».

Юстиниан смотрел на храм, который он явил Богу, а Феодора стояла рядом с ним подобно стройному тополю. Великолепный храм был одним знаком его любви к Богу, Феодора — другим. Если империя была красным яблоком, то одна его половина — Юстиниан, вторая — Феодора. Сам Бог шепнул это на ухо Юстиниану. Император хранил «дар Божий», как дарованную ему священную реликвию. Хотя Феодора была отнюдь не из священного Иерусалима. Место, откуда она пришла, нельзя было назвать святым. До того как стать императрицей Римской, Феодора была императрицей римских борделей. Кружившей голову танцовщицей на сценах Рима. Царицей без короны из римской глуши.

Феодора стояла рядом с Юстинианом. Это был самый счастливый день константинопольской зимы. Храм наконец достроен. Пятилетние работы завершены — упорство, интеллект и труд явили себя в новой постройке посреди старого города. Император с императрицей смотрели на свою мечту, которую они вынашивали пять лет. Двое до безумия влюбленных и одержимых страстью друг к другу людей. Два безгранично верящих друг другу соратника. Рука Феодоры лежала в руке Юстиниана. В его мощной ладони она была словно птица, нашедшая убежище от всего зла этого мира. Но кто и кого защищал — было неясно. Феодора пришла сюда с улиц — там она узнала гораздо больше, чем император, воспитанный лучшими римскими учителями. Не будь Феодоры — не было бы и Юстиниана. Не будь Юстиниана — для Рима не настала бы вновь золотая эпоха и Константинополь не возродился бы на его пепелище.

Стоя рядом с Юстинианом, Феодора смотрела на Святую Софию. Из римских борделей она вынесла урок о людской подлости, из шатров римских солдат — о беспощадности, а из кроватей римских благородных мужей — о двуличии человеческой природы. И когда народ Константинополя восстал, она хранила спокойствие. Не пришла в недоумение, когда благородные римские мужи присоединились к восстанию. Не испугалась, когда народ предал Константинополь огню, и даже когда Юстиниан решился бежать. Со всей своей грацией она взяла императора за руку и посмотрела ему в глаза, как будто смотрела в глаза собственного сына. Мягко, но при этом довольно резко сказала: «Ты император. Лучше смерть, чем изгнание. Правда, есть кое-что пострашнее смерти — самому нести смерть».

Как второй полноправный повелитель, Феодора, стоя рядом с Юстинианом, смотрела на величайший храм в мире. Ее заостренное лицо излучало безграничную гордость. В холодных глазах царила храбрость, которой могли позавидовать славнейшие воины. На губах — острая, как клинок ножа, ярость: она летела перед кинжалами легионеров и без разбора — будь то женщины или дети — отнимала жизни. Жизнь тридцати тысяч человек. Эта ярость вырвала Юстиниана из рук обезумевшей толпы. Феодора была самой честолюбивой, безжалостной и бесстрашной из женщин. Она была «Божьим даром» императора.

Юстиниан смотрел на Святую Софию, стоя рядом с Феодорой — женщиной, которая освободила его сердце от страха, а разум — от сомнений. Его возлюбленная была образцом невероятной преданности в мире, где его со всех сторон окружало предательство. Она сама была богиней, спасшей его от парализующих пут безнадежности. Ее послал ему Бог. Восстание, несомненно, также было промыслом Божьим, как и сожжение Константинополя. Не подожги его бунтовщики — Юстиниан не возродил бы город из пепла.

Император смотрел на Святую Софию, стоя бок о бок с императрицей. Он посвятил этот храм Богу в качестве платы за Его доброту. Ведь единственным истинным властителем всего и вся был Царь небесный. Разве могла существовать какая-то другая земная власть рядом с Его безграничной властью? Глядя на этот великолепный, будто подвешенный к небу храм, его чарующую красоту и вселенскую гармонию, Юстиниан на миг утратил связь с реальностью: его охватила гордость. Она заставила его позабыть о Боге и Царствии небесном, и, обратившись к царю иудеев, создавшему первый на земле храм, он воскликнул: «Я превзошел тебя, Соломон!»

Император смотрел на самый чудесный храм, который обессмертит его имя, — на собор Святой Софии…

Теоман Аккан

Тело лежало по диагонали переулка недалеко от собора Святой Софии. Вокруг было тихо и спокойно. Шефик и его группа из отдела досмотра еще не прибыли. Зейнеп приехала первой. При помощи двух полицейских она оклеила зону вокруг тела сигнальной лентой.

Жертву, как и три предыдущие, оставили лежать на спине. Сильный ветер, предвестник дождя, развевал волосы убитого, а его остановившийся взгляд был прикован к луне на небе. Да, это был тот же странный полумесяц, который вот уже несколько дней не оставлял меня. Подросший еще немного, он снова висел прямо над нами. Совсем скоро, когда вместо него на небе появится полная луна, она своим огромным оком будет наблюдать за нами в темноте. На мгновение я подумал, что между убийствами и этим незваным гостем, наблюдающим за нами сверху, может существовать какая-то связь. Я содрогнулся и почувствовал, как по телу побежали мурашки. Конечно же, не было никаких доказательств, указывавших на мою правоту. Я быстро прогнал эту дурацкую мысль и обратил свой взгляд на лежащее передо мной тело.

Мужчина был старше предыдущих жертв, ему было за шестьдесят. Серый твидовый пиджак и темные бархатные брюки. Рубашка в тон брюк расстегнута, оголенное горло, как и у других жертв, перерезано. Снова на земле не было никаких следов крови. Однако на этот раз бросалось в глаза одно поразительное отличие от предыдущих жертв.

— Тело лежит не в форме стрелы, — услышал я голос Зейнеп. — Смотрите, руки не связаны.

И правда, длинные руки жертвы были раскинуты так, будто указывали на две противоположные стороны: правая рука — на спускавшийся вниз тупик и расположенное в конце него медресе Джафера-аги, а левая — наискосок, в сторону бокового сада собора Святой Софии.

— Крест… Разве не похоже на крест? — Али заметил то, что ускользнуло от нашего с Зейнеп внимания. Поверх трупа он пальцем начертил в воздухе воображаемый крест. — Жертве придали форму креста.

Это открытие не сильно взволновало Зейнеп.

— Похоже, так и есть, — сказала она, опускаясь на колени рядом с трупом, чтобы осмотреть его поближе. — Но не думаю, что это какая-то ценная информация.

— Почему? — спросил Али, приближаясь к ней. Казалось, он намерен отыскать что-то, что подтвердит его тезис. — Мужчину оставляют лежать в форме креста. Полагаю, в этом должен быть какой-то смысл. Скорее всего, религиозный. — Должно быть, Али не нашел подходящих доказательств в блестевших от мутного лунного света глазах убитого. Тогда он обратился ко мне: — Разве не так, инспектор?

На самом деле я не думал, что нам стоит придерживаться этой гипотезы, но мне не хватало той уверенности, с которой обычно говорила Зейнеп.

— Вполне возможно, но нельзя упускать и другую связь — с городскими сооружениями. Собор Святой Софии — один из самых известных символов Стамбула.

— Как раз это я и пытаюсь донести, — настаивал Али. — Разве собор не является символом христианского Стамбула? Не думаете ли вы, что именно поэтому тело оставили в такой позе?

— Зачем им это делать? — возразила Зейнеп. Все еще удерживая правую руку жертвы, она обратилась к Али: — Да, это одна из самых значительных построек христианского мира. Но зачем выкладывать тело убитого в форме креста? — Али промолчал, не находя аргументов, а наш криминалист продолжала рассуждать вслух: — Возможно, убийцы изменили свой подход и перестали оставлять подсказки относительно того, куда они подкинут следующее тело.

Мне такой расклад показался неправдоподобным.

— Не думаю, Зейнеп, — сказал я. — Убийцы действовали по одной и той же схеме, руководствуясь одним и тем же набором правил с самого начала. Они похищают жертву, перерезают ей горло, потом оставляют тело у одного из важных для истории города памятников. И всегда мы находили монеты, связанные с периодом, на который они хотят обратить наше внимание. При этом каждый раз тело указывало на место, где будет найдена следующая жертва. Более того, пока не было ни малейшего отступления от этого правила. С чего им менять свой подход, когда все идет по плану и они чувствуют себя в абсолютной безопасности?

— Вы все правильно говорите, инспектор, но не учитываете одного факта: мы со своим расследованием вполне могли каким-то образом повлиять на них…

— На них… — желая разобраться окончательно, я посмотрел ей в лицо. — Ты имеешь в виду тех подозреваемых, что у нас уже есть?

Омера и его братьев? Но они и так задержаны. А убить кого-то, находясь за решеткой, очень трудно.

Она посмотрела на меня так, будто собиралась сообщить нечто ужасное.

— Не было подходящего случая, чтобы сказать вам, инспектор. Фургон-рефрижератор абсолютно чист. Следов человеческой крови мы не обнаружили.

Я совершенно не удивился.

— В таком случае под убийцами ты, возможно, имеешь в виду Ассоциацию защиты Стамбула или туристическую фирму «Дерсаадет». Другими словами, Намыка Карамана и Адема Йездана…

— Не забудьте и про Лейлу Баркын, — напомнил Али. — К тому же вы с ней постоянно встречаетесь, поэтому она может догадаться, как именно мы действуем, из чего исходим.

— Верно, но никому из них мы пока что обвинений не предъявили. Намыка даже на допрос не вызвали. С Лейлой та же история. Может, и подозреваем их, но пока даже элементарно не надавили на них. С Адемом Йезданом ситуация ничем не отличается. Мы допросили двоих из его людей. Зачем же убийцам при таких обстоятельствах менять свою тактику?

Зейнеп, возможно, и дальше попыталась бы отстаивать свою гипотезу, но в этот момент обнаружила кое-что поважнее разговоров.

— Монета в правой руке.

Она сказала это довольно тихо, но ее слова произвели на нас с Али должный эффект: мы сосредоточили все свое внимание на девушке.

— На лицевой стороне бюст. Похоже на какого-то императора.

Она поднесла монету к свету, который лился из уличного фонаря, и попыталась прочитать надпись.

— Здесь что-то похожее на букву I, затем идут V, S, Т, еще одна I, N и снова I… Что бы это значило?

Зейнеп поднялась с колен и протянула монету мне. Прежде чем взять ее, я надел очки. Потом начал внимательно разглядывать монету. Фигура, изображенная на лицевой стороне, была в шлеме и доспехах. В левой руке — щит, в правой — копье. По верху монеты шла рельефная надпись. Я перевернул монету. С обратной стороны было изображено какое-то крылатое создание. В руках оно держало посох в форме креста. Внизу отчетливо читалось слово CONOB. У меня не было никаких идей относительно того, что это могло значить. Я снова повернул монету и начал рассматривать буквы, которые нам только что зачитала Зейнеп.

Я смог разглядеть надпись IVSTINIANVS.

— Иустини… Полагаю, здесь написано Иустиниан. Он известен нам как император Юстиниан.

Тут же развернувшись, я посмотрел на великолепный храм, находившийся неподалеку.

— Это он построил собор Святой Софии, Айя-Софию.

Али тоже смотрел на Святую Софию — когда-то это была величайшая церковь в мире.

— Айя означает «святой», не так ли, инспектор? — спросил Али.

— Да, хотя думаю, что было бы правильнее сказать «священный».

— Значит, храм называется «Священная София»?

— Можно и так сказать. София означает «мудрость», поэтому можно сказать: Айя-София — храм Святой Мудрости, Премудрости Божией. Он не был построен в честь какого-то конкретного святого. Именно по этой причине султан Мехмед Завоеватель после взятия Константинополя превратил церковь в мечеть, но оставил ее название. Почти тысячу лет храм был церковью, пятьсот лет — мечетью, а после установления республики по приказу Ататюрка был превращен в музей[45].

Али с большим интересом слушал все, что я рассказывал. Его взгляд был устремлен на величественный купол.

— Какой огромный… — Кажется, парень совсем забыл о лежавшем перед нами трупе. — Как, черт возьми, это вообще могли построить?

— Купол держат четыре ангела.

Он повернулся и с недоверием посмотрел на меня.

— Я совершенно серьезно. Под куполом находятся четыре ангела.

Зейнеп, все еще осматривавшая тело, тоже не поверила моим словам.

— Вы имеете в виду Гавриила, Михаила, Исрафила и Азраила? Я-то думала, что у них другие задачи.

— Нет, речь идет не о них. Купол держат четыре серафима… Четыре ангела-хранителя. Они хранят престол Божий.

— И где же он находится?

Они оба с нескрываемым любопытством посмотрели на меня. Я указал наверх, в темноту.

— Где же еще, как не на небесах, дети мои… Говорят, купол церкви символизирует небеса.

Мой ответ удовлетворил Али, но убедить Зейнеп было не так просто.

— Откуда вам все это известно, инспектор? — спросила она.

В моей памяти начали всплывать отдельные воспоминания.

— От мамы, Зейнеп… Святая София была ее особой страстью. В детстве я приходил сюда как минимум дюжину раз… Слишком давно это было… Я не помню и половину того, что узнал тогда. Но мне никогда не забыть четырех крылатых ангелов, мозаики с изображением Иисуса Христа. Сейчас еще и Лейла Баркын мне кое-что рассказала. Например, я слышал, что Святую Софию возвели по приказу Юстиниана, но я даже не знал, насколько этот император был важен. По словам Лейлы-ханым, он такая же важная фигура, как и сам Константин.

Али, услышав имя Лейлы, состроил кислую мину.

— Вы по-прежнему доверяете этой женщине, инспектор? — спросил он.

Кое в чем его подозрения были небеспочвенны. Сегодня ночью по ее наводке мы напрасно прождали у Девичьего камня. И что еще хуже — пока мы там прохлаждались, убийцы преспокойно оставили тело новой жертвы здесь, совершенно в другом месте, и без проблем скрылись. С другой стороны, у нас не было никаких доказательств или признаков того, что Лейла Баркын сделала это намеренно. К тому же именно я заставил ее сделать такое предположение. Она взяла и выдала первое, что пришло ей в голову. У нее не было времени подумать и заняться вопросом вплотную. По-своему она была права, назвав нам Девичий камень. Разве она могла прочитать мысли убийц? Но я решил оставить эти размышления при себе, иначе Али мог втянуть меня в новый спор.

— Я никогда не говорил, что доверяю ей, — констатировал я. — Но в этом расследовании она оказала нам неоценимую помощь. Если бы не она, мы бы никогда не узнали так много о Недждете Денизэле. Еще она щедро поделилась знаниями об истории Стамбула. Эти монеты, к примеру…

— Он, оказывается, архитектор… — вновь прервала нас Зейнеп.

Пока мы с Али говорили о Лейле, Зейнеп нашла бумажник покойного и изучила удостоверение личности: «Архитектор. Теоман Аккан… Место рождения: Стамбул».

Али тут же пробормотал:

— Все жертвы так или иначе связаны со строительством. — Он с сомнением посмотрел на труп. — Знаю, что о мертвых плохо не говорят, но бьюсь об заклад, что и за ним водились грешки.

Я придерживался того же мнения. Нам всего лишь нужно было дождаться утра — и наши подозрения, скорее всего, оправдаются.

Зейнеп ничего не сказала — видимо, была солидарна с нами. Полагаю, вопрос, на который мы так и не смогли дать ответ, состоял в следующем: какова была цель преступлений? Я вспомнил, о чем сегодня говорила Лейла Баркын. «Нужно понять, связана ли идея, которую пытаются донести убийцы, с городом или с его правителями». Первое тело убийцы оставили в Сарайбурну и обратили наше внимание на период Византия. Обойдя вниманием первого римского императора, который захватил Византий, они оставили второе тело перед колонной Константина — императора, превратившего город в столицу Византийской империи. Третье тело подбросили к самому великолепному сооружению городских стен — Золотым воротам. И ворота эти были связаны не с именем великого императора Феодосия, а с именем его внука, довольно посредственного правителя Феодосия II. А четвертое тело выставили перед величайшим из когда-либо созданных храмов — эта святыня сделала Константинополь поистине священным городом… Да, видимо, я нашел ответ на вопрос Лейлы Баркын. Убийц интересовали не правители разных эпох, а сам город. Именно поэтому речь шла не о том, что четвертое тело выложено в виде креста. Нет, убийцы снова указывали на место, где они оставят следующую жертву.

Я снял очки и пошел в сторону, куда указывала левая рука покойного: продолжив движение в этом направлении, я оказался бы в боковом саду Святой Софии. Но это не могло быть конечной точкой. Мы обнаружили труп в непосредственной близости от храма, поэтому второй раз оставлять труп где-то поблизости было совершенно нелогично. Должно быть, рука указывала куда-то дальше, за пределы Святой Софии. Но что находится там, где заканчивается храм? Есть там переулок… Очень важный для истории. Пожалуй, самый красивый переулок района Султанахмет.

Переулок реставрировал один из самых преданных сынов города, неустанно трудящийся в поте лица, — Челик Гюлерсой. Его шедевры были известны даже мне — человеку, не сильно интересовавшемуся подобными вопросами. Переулок Согукчешме[46], обрамленный колоритными деревянными домами, вел от входных ворот парка Гюльхане к воротам первого двора дворца Топкапы — Баб-и Хумаюн, Августейшим воротам. Неужели убийцы пытаются привлечь наше внимание к этому переулку? Я посмотрел в ту сторону. Все окна старых деревянных домов, которые теперь были превращены в отели и пансионы под названием «Гостевые апартаменты Айя-София», были погружены во тьму. Нет, убийцы не собирались оставлять в одном из этих зданий свою следующую жертву. Затем посмотрел на крыши деревянных домов, и перед моим взором предстали многовековые дворцовые стены, залитые серебряным светом луны. Стены дворца Топкапы… Неужели следующую жертву оставят на стенах? Нет, даже если они отважатся на такое, осуществить это будет невозможно. Туда не то что с трупом — самим забраться можно с огромным трудом. И тут меня осенило: цель убийц — не дворцовые стены, а сам дворец. Да, убийцы вели нас во дворец Топкапы. Но было еще одно святилище, еще один молитвенный дом на пути во дворец. Церковь Святой Ирины — Айя-Ирина… Мой взгляд опять вернулся к Святой Софии. И я сразу же отверг эту мысль. После Святой Софии — этого величественного собора — убийцы просто не могли выбрать что-то поскромнее. Однозначно: следующий пункт — главный османский дворец. Я повернулся и заметил, что Али смотрит на меня с интересом.

— Дворец Топкапы, — сказал я и показал на стены, за которыми, по моим предположениям, должны были оставить следующий труп. — Там мы найдем следующую жертву.

Должно быть, он все еще раздумывал над собственными гипотезами, поэтому не сразу понял, о чем я говорю. Я кивнул в сторону трупа.

— Убийцы разложили руки трупа в разные стороны — они показывают нам новое направление. — Зейнеп тоже внимательно слушала. — Смотрите, если провести линию от его левой руки, то она ведет прямо во дворец Топкапы.

— То есть речь идет о времени султана Мехмеда Завоевателя? — спросил Али, и не столько сам вопрос, сколько скептический тон его голоса ставил под сомнение правильность предположения. — Все, конечно, прекрасно, инспектор, но мы уже рассматривали такой вариант развития событий. Если помните, из этого ничего не вышло. Экрем и его ребята всю ночь прождали у мечети Фатих и около дворца Топкапы и вернулись ни с чем.

— Возможно, мы поторопились. Убийцы оставляют своих жертв в соответствии с установленным планом. И скорее всего, не хотели, чтобы мы обратили внимание на султана Мехмеда Завоевателя в тот момент. Но теперь…

— Справедливо, но сколько лет прошло между правлением Юстиниана и султаном Мехмедом Вторым? У меня с историей не очень… я бы сказал, что их разделяет пара веков.

— Больше. Я тоже не помню точно, но собор Святой Софии был построен в шестом веке.

— Вот и я о том же. Даже при грубом подсчете видно, что между султаном Мехмедом и Юстинианом разрыв по крайней мере в тысячу лет. И можем ли мы утверждать, что за это время не было другого важного правителя, который создал достойное внимания сооружение?

— Конечно, такие были. Но все они не того масштаба. Не думаю, что был какой-то еще император, изменивший город коренным образом. — Я обратился к Зейнеп: — Сколько времени прошло между эпохами Визаса и Константина? Ты вроде подсчитала?

— Около тысячи лет, — ответила она моментально.

— Слышал, Али? Около тысячи лет. И если убийц не волновала разница в тысячу лет между царем переселенцев из Мегар Визасом и римским императором Константином, то почему их должна волновать разница между Юстинианом и султаном Мехмедом Вторым?

Али замолчал, но теперь воду начала баламутить Зейнеп.

— Хорошо, предположим, это так. Левая рука жертвы ведет нас к дворцу Топкапы. — Кивком головы она указала на другую руку трупа. — Тогда куда нас направляет правая рука?

Это был самый разумный из всех вопросов, при этом он любого мог вывести из себя. Первое предположение сделал Али — он посмотрел на табличку с указанием улицы на углу и сказал:

— В медресе Джафера-аги. — Заметив наши удивленные взгляды, он показал на табличку. — Так написано. Смотрите, тут еще какая-то информация: «Медресе построено в 1559 году архитектором Синаном по просьбе Джафера-аги, служившего у Ворот счастья — Баб-ус-саадет во дворце Топкапы. Состоит из шестнадцати палат и внутреннего двора…»

Пока Али читал табличку, я посмотрел в конец переулка — там и располагалось старинное медресе. Ворота были заперты, и около него не было никаких признаков жизни или движения. Мы сможем осмотреть здание только утром. Но для меня вероятность того, что убийцы оставят следующую жертву там, была чрезвычайно мала.

— Завтра заглянем туда, — сказала Зейнеп. — Прежде чем вернуться к осмотру тела, она не упустила возможность подколоть Али: — Если там еще один труп, то мы быстро об этом узнаем. Как знать, может быть, даже поймаем убийц. Если, конечно, они не сбегут к тому времени…

— Я… я их видел…

Мы обернулись и заметили охранника. Он выглядел подавленным, и это резко контрастировало с яркой, бросавшейся в глаза униформой.

— …но не знал, что это убийцы.

Сначала я слегка растерялся, а потом подумал, что удача наконец-то начала нам улыбаться, и попытался успокоить нашего свидетеля:

— Секунду. Успокойся… Расскажи все по порядку.

— Хорошо, — ответил он, глубоко вздохнув.

— Рассказывай давай, что ты видел?

— Белый микроавтобус, может, фургон… Внутри было два человека… Женщина в парандже и мужчина в кепке…

— Когда ты их видел?

Охранник смутился и отвел взгляд.

— Когда фургон остановился, — ответил он и посмотрел на меня с надеждой. — Откуда мне было знать, что они собираются выгрузить труп?

Али уже порядком надоело то, что охранник повторял одно и то же, и он спросил резко:

— Чем ты тут вообще занимался?

— Я… я тут охранником работаю… Меня зовут Джезми. Джезми Бахтыачик. — Он указал в конец улицы. — В «Гостевых апартаментах Айя-София». У меня там своя кабинка на углу улицы. Оттуда я и заметил фургон. Думал, что это микроавтобус с туристами. У нас здесь это обычное дело. Район кишит туристами и днем и ночью. Спросите, что они здесь делали посреди ночи? Да откуда мне знать? Бывают же гиды — скажет туристам, что надо посмотреть на Святую Софию ночью. Вот они и тащатся сюда. Когда увидел этот белый фургон, подумал что-то в таком духе. Я не знал, что они там делают. А эти сволочи, оказывается, труп выгружали.

— Фургон долго там стоял?

— Пару минут… Точнее не могу сказать. Потому что Мурат, что на ресепшене работает, крикнул мне, чтобы я забрал свой чай. Я зашел в отель, потом вернулся обратно в будку. Тогда-то и заметил, что прямо на меня едет фургон. Они, видимо, тоже меня заметили — тут же врубили дальний свет. Мне глаза ослепило. Я подумал, что шофер придурок. Ну, знаете, бывают такие. А оказалось, это для того, чтобы я их не разглядел просто.

— Но ты их все-таки разглядел… Ты сказал, что там было два человека.

Али хотел убедиться и спросил еще раз:

— Разглядел, да?

— Конечно, разглядел, сбоку. Они проехали мимо моей будки и свернули налево, в переулок к парку Гюльхане. И вот когда они мимо проезжали, я заглянул в салон. Первой, кого я увидел, была женщина в парандже.

— Ты можешь описать ее лицо? — вмешалась Зейнеп. — Какие у нее были брови, глаза, нос, губы…

Он нервно сглотнул, в глазах у него появилось какое-то беспомощное выражение.

— Боюсь, что не смогу… Она прикрыла лицо.

— А водитель? — спросил Али, теряя последнюю надежду. — Тот, кто сидел за рулем… Можешь про него что-нибудь сказать?

— Я видел только кепку. Но лица не разглядеть было, слишком темно.

Тем же тоном, что и Али чуть ранее, я спросил у охранника:

— А номер машины? Его ты заметил?

Он снова огорченно сказал, что ничего не смог разобрать, и добавил:

— Я не обратил внимания ни на номер машины, ни на ее марку или модель. Откуда мне было знать, что это убийцы? Я-то думал, что это туристы, которые приехали поглазеть на Святую Софию ночью.

Собор Святой Софии

Лейла Баркын ждала меня на углу улицы напротив Святой Софии, у Милия…[47] Она с изумлением смотрела на древний памятник — как будто видела его впервые. На ней было длинное платье молочного цвета и пурпурный шарф. Заколка, которой она собрала волосы сзади, была в тон шарфу. Прическа подчеркивала черты ее лица. У Лейлы был бледный, болезненный вид, но это придавало ей какой-то таинственности. Заметив меня, она констатировала:

— Вы опоздали. — Но больше ничего не сказала, просто снова повернулась к Милию. — Римляне отсчитывали протяженность всех дорог и границы своих территорий от этого камня. Вся империя — от Египта до Англии — маркировалась отсюда. Конечно, в те времена существовал не только этот камень. Здесь все было украшено статуями богинь и императоров…

Она заметила, что я нисколько не удивился, и спросила:

— Вы знали об этом?

— Мы часто бывали здесь с мамой, — сказал я, указывая на конец улицы. — Раньше прямо напротив Цистерны Базилики был кинотеатр «Алемдар». И мама всегда обещала, что мы сходим в кино, если я схожу с ней в Святую Софию или в музей Топкапы. Так что сначала мы бродили по церквям и музеям, а потом смотрели последние фильмы. Даже сейчас я чувствую запах симитов[48] и газировки, который царил в кинозале.

— Мама у вас была интересной женщиной, — только и сказала она. — Давайте пройдемся?

И мы пошли прогуляться. Храм возрастом в полторы тысячи лет во всем своем великолепии безмятежно возвышался в лучах утреннего солнца. Странно, но вокруг собора было тихо и безлюдно — ни верениц автобусов, ни бесконечных толп туристов… Как будто внезапно налетевший ветерок унес их куда-то далеко.

Кажется, Лейла поняла, о чем я думаю, и таинственная улыбка засияла у нее на губах.

— Сегодня наш день… Святая София приоткроет свои двери только для нас.

Когда мы подошли к воротам, ведущим во двор храма, они и правда открылись сами по себе. Мы прошли внутрь, и я увидел великолепный фонтан для омовений, от которого еще моя мама всегда приходила в восторг.

Лейла, шедшая рядом со мной, тихо сказала:

— Османы решили: раз величественный храм возвели задолго до них, нужно построить рядом хотя бы фонтан. Не будем принижать их заслуги. Ведь усилия не должны оставаться незамеченными. Что еще интереснее, опоры фонтана сделал архитектор Синан.

И вот опять — а это случалось со мной всегда при входе во внутренний двор перед собором — мой взгляд скользнул по усыпальницам тюрбе, напоминавшим каменные шатры. Я подумал о тех, кто был здесь похоронен: о султанах, чей золотой век остался давно позади; об их женах, у каждой из которых была собственная история; о принцах, чьи жизни оборвались в расцвете сил во время борьбы за трон…

Как только мы миновали фонтан, стал виден сам храм. Теперь мы шли по дороге между церковью и римскими колоннами, которые выстроились в ряд как подрезанные садовником деревца. Мы оказались на одной линии с медресе Джафера-аги, рядом с которым накануне вечером убийцы оставили труп. Справа от нас располагался вход в храм. Анфилада из трех арок… За ней — три двери, обрамленные мрамором. Через центральную дверь мы попали в длинный просторный коридор, стены которого были выложены из выцветшего красного кирпича…

— Здесь раньше собирался народ, — сказала Лейла, обведя коридор рукой. — Дальше простым смертным проходить запрещалось.

Я вдруг представил бедных босых римлян, стоявших на коленях со склоненными головами… И почти услышал, как из той эпохи доносятся и эхом отражаются от стен их молитвы Богу… Я всем сердцем ощутил всю безысходность этих молитв. Потом повернулся и посмотрел на недоступную для бедняков внутреннюю часть храма — там отчетливо виднелись пять огромных дверей… В османский период боковые части крестов, украшавшие эти двери, сняли, и сейчас казалось, что в центре каждой из них осталось нечто, напоминавшее стрелу.

Мы прошли через центральную дверь, и мой проводник пояснила:

— Император и его окружение входили в храм через эту дверь.

Даже без ее упоминания догадаться об этом было нетрудно — отличие между этой частью храма и коридором, через который мы прошли ранее, было поразительным. Стены коридора, освещенного люстрами, были облицованы темно-зеленым, дымчатым и белым мрамором. Неподражаемые мозаики покрывали золоченый потолок. Подняв глаза, я увидел изображение Иисуса Христа. Он взирал на меня с огромной мозаики. Слева от него располагалась Дева Мария, справа — архангел Гавриил. К ногам Христа припал император: он просит прощения за свои грехи, но Иисус, кажется, не обращает на него никакого внимания, а вместо этого смотрит прямо на нас — мол, что это вы здесь забыли?

— Вы знаете, что написано на скрижали, которую он держит?

Не дождавшись, пока я отвечу, Лейла таинственным голосом прошептала:

— «Мир вам… Я свет миру…»

Но у нас никогда не было мира, и, если так пойдет и дальше, его у нас никогда и не будет. С незапамятных времен люди убивали друг друга — и массово, и поодиночке. Они не могли не делать этого — к такому выводу я пришел с первых же лет в своей профессии, и с тех пор все очарование этой истины исчезло для меня. Но мне по-прежнему было интересно, зачем убийцы, за которыми мы гонялись, подбросили четвертый труп прямо на улицу поблизости от внутреннего двора, через который мы только что прошли. Кажется, это была какая-то насмешка над словами Иисуса. Или Али был прав: убийцы, оставив тело у собора Святой Софии, пытались как-то увязать это с христианством или Иисусом Христом.

Пока я так размышлял, вдруг заметил, что Лейла Баркын куда-то пропала. Я огляделся, но ее нигде не было видно.

— Лейла-ханым, — крикнул я. — Лейла-ханым…

Мой голос отразился эхом от мозаик, мраморных стен и бронзовых порталов. Она исчезла. Я подумал, что она пошла в главный зал, и направился туда. Внутрь храма вели девять дверей. Я прошел через одну из них — ту, над которой располагалась мозаика с изображением Христа. Стоило мне сделать шаг вперед — и я оказался в залитом золотым светом зале. Дневной свет, сочившийся сквозь окна, омывал все, что здесь находилось: колонны и фрески, мозаики, плитки, михраб[49], стихи из Корана, каллиграфические надписи, минбар[50], декоративные элементы из мрамора, камня, дерева, стекла, золота, серебра, меди и железа. Прямо перед моими глазами все будто бы ожило в этом небесном свете.

Во мне пробудилось странное чувство — словно я ступил в совершенно другой мир. Послышался звук хлопающих крыльев, будто гигантский орел пролетел надо мною. Я посмотрел вверх, но ни орла, ни другого живого существа так и не увидел. Зато заметил Лейлу Баркын: она стояла на втором этаже в зоне, откуда много веков назад императрица наблюдала за церемонией коронации своего супруга. Глядя на меня, она указывала пальцем ровно туда, где я стоял. Я осмотрелся и понял, что стою в круге из красных, желтых, зеленых, оранжевых и серых колец… Центр мира… Я вспомнил, как про это мне рассказывала моя мама. Здесь короновали императоров. Что мне хотела сказать Лейла Баркын? Она отчего-то закрыла лицо. Я продолжал внимательно смотреть на нее. И когда она вновь повернулась ко мне, у меня в жилах застыла кровь: в белом наряде Лейлы Баркын на втором этаже стояла и смотрела прямо на меня Гюзиде — моя жена, которую я потерял в ужасном взрыве пять лет назад.

— Гюзиде, — губы прошептали имя сами собой. — Гюзиде! — крикнул я, и мой голос эхом прошелся под сводами огромного купола.

Рядом с Гюзиде показалась маленькая девочка. Она тоже была одета в белое платье. Да, это моя дочка Айсун.

— Айсун! — выкрикнул я ее имя, даже не надеясь, что смогу добежать до них. — Айсун!

Они обе смотрели на меня. Но их лица были безучастны — ни радости, ни горя, ни тоски или гнева, никакого осуждения… Они смотрели отчужденным и холодным взглядом, как будто перед ними было какое-то совершенно незнакомое им существо. Нет, я не мог просто так сдаться. Должен был добежать туда, поговорить с ними, все разъяснить. Я лихорадочно огляделся по сторонам: искал, как подняться наверх. Проход был в конце императорского коридора. Я устремился туда: бежал по брусчатке вверх мимо стен из красного кирпича. Одолел ровно семь пролетов и наконец добрался до верхнего этажа. Вот они, мои родные: Гюзиде и Айсун. Но вместо радости от встречи со мной они начали двигаться в противоположную от меня сторону. Нет, они не бежали. Казалось, что они парят в воздухе, не касаясь земли: плыли по мраморному полу. Я последовал за ними, не в силах отпустить их.

Впереди показались две двери — две священные двери из мраморного монолита преградили им путь. Я обрадовался, надеясь, что сумею догнать их. Но когда они обе добрались до мраморной стены, дверь справа тихонько приоткрылась, и они, даже не обернувшись, скользнули в проход. Я бросился за ними, но дверь захлопнулась прямо у меня перед носом. Я стучал по ней кулаками, толкал руками и плечом — ничего, дверь даже не сдвинулась. Беспомощно оглядываясь по сторонам, я заметил, как приоткрылась вторая дверь. Не раздумывая, я собирался проскочить в нее, но меня остановила Лейла Баркын.

— Что вы делаете?

— Мне нужно поговорить с ними, — говорил я взволнованно. — Все им рассказать.

Она показала на раскрытую дверь:

— Эта дверь ведет к мучениям, в ад. Вы не можете туда войти.

— Нет, могу, — сказал я, не позволяя ей помешать мне. — Мне нужно с ними поговорить…

Не обращая внимания на страх, нараставший в ее глазах, я прошел в запретную дверь. И сразу же оказался в красном, даже скорее кроваво-красном, окрашенном черными пятнами тумане. Как будто пламя ударило мне в лицо. Я почувствовал, как горят мои брови. Но, ни о чем не заботясь, я продолжал искать жену с дочерью. Однако разглядеть что-то в этой игре теней было невозможно. Почти расставшись с надеждой, я вновь услышал звук хлопающих крыльев и почувствовал порыв ветра. Быстро обернулся и увидел их прямо у мраморных перил. Они были одеты в белоснежно-белые одеяния: чистые, без единого пятнышка. Хотя нет, это была не одежда, а кожа. Я тут же заметил огромные крылья у них за спиной — они слегка шевелились. Да, это тот самый звук, который я слышал. От взмахов крыльев шла приятная прохлада. Но я знал, что и они сами, и эта свежесть скоро исчезнут. Подобно прекрасному сну, все это скоро исчезнет из темных, невидимых складок моих воспоминаний.

— Нет! — закричал я в отчаянии. — Не уходите! Не покидайте меня!

Они обернулись. В глазах у них не было безразличия. Вместо этого в них отражались глубокая печаль и боль, с которой они давно смирились. Еще я заметил твердую решимость. Понятно: приговор давно вынесен, и у них нет другого выхода, кроме как уйти.

Зная, что они должны оставить меня, я все же умолял их не уходить.

— Не надо, — беспомощно шептал я. — Не покидайте меня.

И снова звук хлопающих крыльев раздался в полутьме, и меня снова окатила волна прохлады. Что могли сделать мои слова — слова простого смертного? Мои родные должны были уйти, но я никак не мог их отпустить.

Я перепрыгнул через каменную балюстраду, но Гюзиде с Айсун уже начали исчезать в пропасти. Она разверзлась у меня под ногами: черная, как самая темная ночь, горевшая вулканической лавой. Не колеблясь и доли секунды, я кинулся в эту багровую бездну. С каждым взмахом крыльев мои жена и дочь поднимались все выше — к серебристой черте, где кончалась тьма и полоска света устремлялась к серафимам, державшим огромный купол Святой Софии. А я тем временем спускался в ад, в огненно-черное жерло вулкана… Огонь уже почти поглотил все части моего разума и тела, но тут я вновь расслышал звук хлопающих крыльев и почувствовал, как прохладное дуновение ветра на миг погасило адское пламя. Две сильные руки подняли меня за плечи, достали из жерла вулкана и вернули обратно — в реальный, материальный мир.

Мои ноги коснулись земли, голова закружилась, в глазах потемнело. Когда я открыл глаза, понял, что снова нахожусь в центре круга посреди собора. Я взглянул на купол и четырех серафимов, надеясь увидеть Гюзиде и Айсун. Но лица ангелов были прикрыты крыльями… И в тот момент я услышал плач ребенка. Стремительное хлопанье массивных крыльев разорвало тишину храма. Два ангела взлетели на несколько метров вверх, к апсидам. Значит, меня спасли не Гюзиде с Айсун. Я посмотрел туда, куда они улетели, и увидел плачущего ребенка. Это был Иисус Христос, только в детстве… На коленях у Девы Марии… Образ, который я много раз видел на мозаике в этом храме. Дева Мария? Да, но сейчас у нее было совсем другое лицо. И оно было мне хорошо знакомо. Я сделал несколько шагов вперед… Это была не Дева Мария, это была наша Хандан. Моя соседка по Балату, старая школьная подруга и первая любовь… Умут… Я посмотрел на ребенка с мозаики: он был такого же возраста, что и погибший Умут. Совпадал не только возраст: лицом Иисус походил на Умута. Не то что походил — он был вылитый Умут. Да, это был не Иисус, а ребенок Хандан, единственный сын Йекты, надежда обоих.

Пока я смотрел на деву с ребенком, два ангела, которые только что спасли меня от адского огня, спустились сверху и сели по разные стороны от них. Михаил и Гавриил, подумал я про себя. Зачем они спустились? Что им нужно от Хандан и Умута? Я внимательно посмотрел на лицо Гавриила, и меня осенило. Это был не архангел, а Демир, мой друг детства. И с ним — Йекта… Значит, они хотели защитить Хандан и Умута. Но зачем? От кого? И почему меня не было с ними? Особенно если вспомнить про Гюзиде и Айсун…

Я вдруг почувствовал себя безмерно одиноким, брошенным на произвол судьбы ребенком посреди этого огромного храма. Меня как будто оставили на чужой планете. Я потянулся к ним, умоляя их забрать меня с собой, но они меня даже не заметили. Я хотел крикнуть, но у меня пересохло в горле, и, как бы я ни старался, так и не смог ничего произнести. Попробовал опять — нет, не получается. Но сдаваться я не собирался. Нужно, чтобы они услышали меня, обратили на меня внимание, а потом — взяли с собой.

Я собрал все свои силы и попытался крикнуть, но все, что мне удалось, — издать приглушенный звук, больше походивший на стон. Этого приглушенного звука хватило, чтобы сотни пар крыльев оглушительно затрепыхались. Этот звук был настолько громким, что мне пришлось заткнуть уши — иначе бы я оглох. Но это меня не спасло. Поток воздуха от крыльев поднял меня над землей, и меня как будто затянуло в водоворот. Я начал стремительно подниматься к серафиму и вскоре добрался до самого купола. Там я засмотрелся на позолоченную каллиграфическую надпись — это была сура «Ан-Нур» из Корана. Меня ослепила ее красота… И если бы не звук хлопавших крыльев, который вывел меня из оцепенения, я мог бы вечно рассматривать ее.

Посмотрев на прикрытые крыльями лица серафимов, я попытался определить, кто из них мои жена и дочь. Вдруг крылья одного ангела медленно опустились, и за ними показалось миниатюрное личико моей милой Айсун. Она была так близко, что я даже смог разглядеть ее серовато-голубые глаза.

— Папа, — прошептала она. — Папочка…

Ее слова приглушили все остальные звуки в храме. Ангелы тихо сложили свои крылья и разлетелись по углам. Ветерок утих так же быстро, как и начался. И водоворот, поднявший меня сюда будто ковер-самолет, отлетел ненадолго, оставив меня плыть в пространстве огромного купола.

Я вглядывался в глаза Айсун, надеясь найти хоть что-то, за что можно было уцепиться, но крылья снова скрыли ее лицо и я не увидел ничего, кроме яркого оперения. Я пытался найти Гюзиде, но тоже напрасно. Все, что я мог разглядеть, были перья, мерцающие в темноте. Ангелы вырвали у меня последние остатки надежды… Осознав это, я вдруг полетел камнем вниз. И падал я так быстро, что не различал проносившиеся мимо предметы: колонны, фрески, мозаики, фаянсовые плитки, михраб, каллиграфические надписи и стихи из Корана, минбар и вся атрибутика этого храма слились в какое-то пятно. Теперь я знал, что никто не придет мне на помощь: ни ангелы, ни жена с дочерью, ни даже друзья. Я знал, что лечу навстречу смерти и разобьюсь о мраморный пол. Все эти мысли стремительно проносились у меня в голове, пока я падал.

Я уже начал различать свою быстро растущую тень на мраморном полу и приготовился умереть, как внезапно проснулся. Вместо пола собора Святой Софии я увидел бледно-желтый потолок своей спальни. Подумал, что это настоящее чудо. Я упал из-под купола Святой Софии прямо к себе в кровать. Дневной свет вырвал меня из лап кошмара и вернул в обычное утро реального мира.

Демир

Сев в кровати, я вгляделся в утреннюю серость за окном и мысленно вернулся к собору Святой Софии. Но мысли мои были обращены не к храму из моего сна, а к музею в переулке, рядом с которым убийцы оставили четвертое тело. Я подумал сразу обо всех жертвах и о монетах, которые мы обнаружили у них в руках. Тут же в голову пришли правители, связанные с монетами… И убийцы, которые, прирезав четырех человек, оставили тела у четырех совершенно разных исторических сооружений. Столько убийств, а единственной зацепкой для нас по-прежнему оставался белый фургон.

Убийцы определенно были людьми непростыми. Умные и образованные, они заранее планировали все свои действия и поступки, а затем блестяще, шаг за шагом, реализовывали намеченное.

Я попытался предположить, сколько их могло быть на самом деле, но не смог прийти к однозначному мнению. Ясно было одно: их нельзя недооценивать. А что насчет нас?.. Дни напролет бегаем по кругу — точнее, нас водят за нос. И по-прежнему ничего конкретного.

Раздумывая обо всем этом, я услышал звонок в дверь.

Должно быть, Али, подумал я. Утром мы вместе должны были поехать к Адему Иездану. С вечера я завел будильник, но, видимо, не услышал его. Как неудобно получилось…

Я вскочил с кровати и, подбежав к окну, распахнул его. Было холодно. Резкий поток воздуха ударил меня по лицу, я вздрогнул, но, кажется, тут же пришел в себя. Потом высунулся из окна и посмотрел вниз.

Там стоял не Али, а мой друг Демир. Он услышал, как открывается окно, поднял голову и крикнул:

— Открывай, Невзат!

— Сейчас открою.

Через несколько минут я был внизу, у двери, и встречал Демира. Я пригласил его войти.

— Нет, спасибо, я ненадолго… — сказал он. — Ты что, еще дрыхнешь? На мобильный не могу дозвониться, по домашнему не отвечаешь. Я уже думал, что у тебя сердечный приступ.

Подавляя зевок, я ответил:

— Ох, и не спрашивай, Демир. Три ночи уже нормально не сплю. Вчера как пришел домой — сразу отрубился.

— Тебе нужно меньше работать, Невзат, — сказал он с беспокойством. — Ты уже даже не мужчина средних лет, ты старше. Должен поберечь себя…

Конечно, он был прав, но пока какие-то психи шастают по городу и оставляют трупы, это вряд ли возможно.

— Хватит уже обо мне. Тебя-то каким ветром сюда занесло? Ты у меня нечастый гость.

Он делано нахмурился.

— Только не начинай, пожалуйста. Это ты к нам дорожку позабыл в последнее время… А мы тебя всегда ждем.

Ну и дела, подумал я, пару минут назад вы все мне снились.

— Я же у вас только вчера был…

— Это потому, что мы тебя почти силой к себе затащили…

Мне стало по-настоящему приятно от его слов.

— Если бы Бахтияра не сбила машина и я не привез его к тебе, вы бы обо мне даже не вспомнили. В детстве так всегда и было — играть я вас звал, а не наоборот…

— Еще чего! Неужели забыл? По дороге в школу я всегда сначала заходил за тобой, а потом мы шли за Хандан и Йектой.

Так оно и было: Демир вставал раньше нас. Он был вынужден просыпаться ни свет ни заря, чтобы присматривать за больной матерью. Было совершенно непредсказуемо, когда она встанет, а когда ляжет спать. Если ей взбредет в голову, могла выйти из дома и пойти куда глаза глядят. Часто ходила в церковь в Фенере поставить свечки святым, иногда ее видели в Эйюпе — она молилась у священных могил. Детство у Демира было похуже нашего, но он никогда этого не показывал. Когда к ним приходила помощница, Демир тут же нулей летел из дома: возможно, так он спасался от гнетущей атмосферы. Сейчас у меня в дверях стоял крепкий, уверенный в себе мужчина, но мне не казалось странным, что я каким-то образом разглядел в нем эту скрытую боль. Не знаю, с какой травмой он жил, но, несмотря на горький опыт, он даже в детстве не жаловался и не раскисал — уже тогда было ясно, что из него выйдет сильный и уравновешенный человек. И признаться честно, меня это радовало.

— Да, но по воскресеньям за тобой заходил я, — мне захотелось поддразнить друга детства. — Твой старик никогда не разрешал тебе играть с нами в футбол, однако мне удавалось убедить его в том, что мы будем заниматься, и под этим предлогом вытащить тебя из дома, помнишь?

— Да, так и было, — подтвердил он, и выражение его лица смягчилось. — А помнишь, как нас однажды поймали? Мы собирались играть в футбол с ребятами из Фенера. И я сказал папе, что в понедельник у нас будет зачет по математике и мы будем заниматься.

Только в этот раз он что-то заподозрил и пошел за нами. Матч начался, он вышел на поле и за уши поволок нас домой.

Конечно, я прекрасно все помнил: после того случая уши у меня болели целых два дня. Но этого, по мнению Бюньямина-амджи, было недостаточно, поэтому он отвел меня прямиком домой и передал отцу. Тот, поблагодарив, задал мне хорошую взбучку за то, что я наврал.

— Прекрасное было время, — пробормотал я. — Несмотря ни на что.

— Да, ты прав, — с непонятным выражением скорби на лице сказал Демир. Но после этого, видимо, решив, что не справляется с чувствами, сразу же сменил тему разговора: — Собирайся давай. Поехали!

— Куда?

Он показал на доверху чем-то набитый пакет, который держал в руках.

— Куда еще мы можем поехать с утра? Завтракать, конечно… Йекта сказал мне, что вчера утром ты завтракал у Арифа-усты. Вот мы и подумали: ну как можно оставить одного этого засранца-полицейского? — Он сказал это улыбаясь. — Серьезно, пошли позавтракаем. Йекта уже давно заварил чай.

Я был рад приглашению, но дел было слишком много.

— Спасибо, Демир… Я бы очень хотел присоединиться к вам, но нужно кое-куда ехать прямо утром. Скоро Али подъедет.

— Что еще за Али?

В этот момент раздался автомобильный сигнал, и мы оба обернулись. Машина Али с визгом тормозов припарковалась рядом с домом.

— Вот, кстати, и он. Мой напарник. Клянусь, однажды он меня в могилу сведет.

Демир даже не улыбнулся. Он равнодушно посмотрел на Али, который поприветствовал нас из машины.

— Как хочешь. Может, как-нибудь в другой раз… Не жди особого приглашения. Ты не чужой нам, Невзат. Просто позвони и приезжай.

— Идет. Обещаю, позвоню.

Он уже развернулся, когда я спросил о Бахтияре.

— В порядке, не волнуйся. Даже начал обнюхивать самочек. Поболтаешь с ним, когда приедешь. Ну, я пошел. Береги себя!..

Тут я вдруг вспомнил о встрече, назначенной на субботу, то есть на завтра.

— Демир, постой. Завтра у нас все в силе?

Он непонимающе уставился на меня.

— Только не говори, что забыл. Мы все собираемся в мейхане у Евгении.

Кажется, он немного растерялся.

— Да, точно, мы же собирались пойти в «Татавлу»… Даже слово дали.

— То-то и оно. Если вы не придете, Демир, у меня будут большие неприятности.

Он ехидно улыбнулся:

— Не будь таким подкаблучником!

— Тебе легко говорить, у тебя ведь никого нет… — Только когда слова слетели с моих уст, я понял, что натворил. Тут же попытался сгладить оплошность, сказал, что слово надо держать, но ничего не вышло: Демир мгновенно изменился в лице. Хотя, как всегда, попытался сделать вид, что все в порядке.

— Ладно, Невзат, — сказал он поспешно. — Мы придем, не волнуйся.

Он быстро отвернулся — не хотел, наверное, смотреть мне в глаза. А я опять почувствовал, что Хандан где-то неподалеку и наблюдает за нами.

Юстиниан

Трехэтажное каменное здание на склонах улицы Джанкуртаран, в котором был офис туристической компании «Дерсаадет», походило на копию римского дворца. Широкие ступени вели к портику из шести мраморных колонн, стоявших в паре метров друг от друга. В глубине портика виднелась большая двустворчатая деревянная дверь. Когда мы с Али подъехали, на лобовое стекло машины упали первые капли дождя. Вскоре налетел сильный ветер, и начался ливень. Гремел гром, над Мраморным морем проносились вспышки молний. Но нас не волновала непогода — мы боялись не застать на месте Адема Йездана.

— Он ведь еще там? — спросил я у Али, паркующего машину прямо перед лестницей. — Уже почти одиннадцать.

— Надеюсь, что да, — ответил мой напарник, хотя голос его звучал не слишком-то уверенно. — Я же сказал Эрджану, что мы приедем к половине одиннадцатого.

Али, видимо, как и я, не слышал сигнала будильника утром. Если бы не Зейнеп, настойчиво звонившая ему, пока он не поднял трубку, он бы точно проспал до обеда. Поэтому сейчас парень чувствовал себя немного виноватым.

— Не переживай, Али, — я попытался вселить в него дух. — Если бы они не собирались ждать нас, то, по крайней мере, позвонили бы, чтобы спросить, приедем мы или нет. Не думаю, что Эрджану лишний раз захочется выяснять с нами отношения.

Тем не менее я не был уверен в том, как нас встретят. Но скоро и так все узнаем.

Не успел Али заглушить мотор, как возле нас появились двое громил с раскрытыми зонтиками. Эти двое не шли ни в какое сравнение с простоватыми «агентами», которых мы поймали в доме Недждета Денизэля. Широкоплечие, с короткими стрижками ребята ростом под метр восемьдесят, одетые в безупречные черные костюмы, смахивали на сотрудников службы охраны президента. Они вежливо придержали дверцы машины, пока мы из нее вылезали.

— Сюда, пожалуйста.

Мы с Али посмотрели друг на друга в недоумении — куда это нас занесло? — и не смогли сдержать улыбки.

— Интересные вы ребята: одинакового роста и телосложения… На каком конвейере вас выпускают? — пошутил Али, но остался непонятым.

— Прошу прощения?.. — переспросил один из охранников.

— Не бери в голову, — сказал ему Али. — Все, что надо, я у вашего главного узнаю.

Главным был Эрджан Сунгур, бывший полицейский. С улыбкой на лице он поджидал нас у двустворчатой двери. Заметив меня, Эрджан замахал рукой, будто мы старые добрые друзья, а я подумал, что он похож на римского ланиста — воспитателя гладиаторов.

— Добрый день, инспектор… — несмотря на проливной дождь, Эрджан спустился на несколько ступеней вниз, чтобы встретить нас. — Добро пожаловать…

— Рад вас видеть, — ответил я и резво взбежал по ступенькам: пожалел его, чтобы не промок. — Простите, мы опоздали.

Я протянул руку, и он по-дружески пожал ее.

— Ничего страшного! Я буквально только что вышел, чтобы встретить вас. — Затем он кивком головы поприветствовал Али, который хмуро смотрел в его сторону. — Добрый день, инспектор…

Али что-то пробурчал в ответ — он все еще не забыл о стычке с Эрджаном в участке.

— Господин Йездан любит начинать день рано, — продолжил Эрджан. — Он вернулся из Москвы поздно ночью, а сегодня утром пришел в офис раньше нас.

Отличная новость: значит, мы наконец-то встретимся с неуловимым Адемом Йезданом.

Мы уже проходили в дверь, когда у меня зазвонил телефон. «Может, Евгения?» — подумал я. Мы не созванивались со вчерашнего дня — должно быть, она волновалась. Или хотела что-то уточнить по поводу завтрашнего ужина. Но нет, звонила другая женщина — та, с которой я созванивался и встречался чаще, чем со своей любимой, — Лейла Баркын. Она как будто что-то чувствовала: звонила каждый раз после убийства. Прежде чем ответить на ее звонок, я повернулся к Эрджану и сказал:

— Идите пока без меня, я вас догоню.

Но Али не захотел идти с Эрджаном.

— Нет, инспектор, — сказал он. — Я подожду вас здесь.

Неужели его что-то беспокоило? Я посмотрел на Эрджана и двух его людей, но не заметил ничего подозрительного. До меня наконец-то дошло: мой напарник просто не хотел оставаться наедине с неприятными ему людьми.

— Мы тоже подождем… — тут же отреагировал Эрджан. Он говорил непринужденно, как будто мы с ним работали вместе. — Ничего страшного. Вы поговорите, потом пойдем.

— Хорошо, я недолго, — сказал я, отошел на приличное расстояние от них и ответил на звонок.

— Доброе утро, Лейла-ханым… Как поживаете?

— У меня все в порядке, Невзат-бей… Но я слышала, что нашли еще одно тело…

В ее голосе чувствовалось сильное огорчение, или же она намеренно говорила так, чтобы создать соответствующее впечатление.

— К сожалению, это так. Тело оставили не у Девичьего камня, как мы предполагали, а возле собора Святой Софии.

После небольшой паузы она начала защищаться:

— Надеюсь, вы не вините в этом меня? Вы просили назвать сооружение, возведенное после Феодосия Второго, и к тому же не дали времени на размышление. Я пыталась возразить, но вы настаивали. Предполагаемый отрезок был настолько обширным, и существует так много памятников, созданных за это время… Как я могла догадаться, что убийцы пропустят целых шесть императоров и укажут на собор Святой Софии, построенный восемьдесят лет спустя?

Она подсчитала все и выпалила мне это на одном дыхании. Да, она была права. Но это не мешало мне по-прежнему сомневаться в ее надежности, хотя было еще слишком рано озвучивать свои мысли по этому поводу или напрямую обвинять ее в чем-то.

— Прошу вас, Лейла-ханым, вы напрасно расстраиваетесь. Ни о каких обвинениях даже речь не идет.

— Но…

— Пожалуйста, не подумайте ничего лишнего. Мы с вами одна команда. Если кого-то и надо обвинять в случившемся, то я буду первым в списке. Вы же сами сказали, что это я настаивал на том, чтобы вы сделали какое-нибудь предположение. Нет, я не ищу виноватого. Единственное, что я пытаюсь сделать, — понять логику убийц, чтобы можно было предсказать их следующий шаг.

— Значит, вы считаете, что убийства продолжатся?

— А вы сама как думаете? — Она не ответила, поэтому я спросил еще раз: — Думаете, продолжение будет?

Лейла-ханым дала очень развернутый ответ:

— Собор Святой Софии — выдающаяся религиозная постройка Восточной Римской империи. — Складывалось впечатление, будто она мыслит вслух. — В Константинополе не было построено ничего более грандиозного… Юстиниан был самым могущественным правителем империи. После него империя начала терять мощь… Так что если послание, которое убийцы хотят донести до нас, ограничено римской эпохой, тогда, возможно, убийства прекратятся.

— А если не ограничено?

Она замолчала на несколько секунд.

— Не знаю, Невзат-бей, — сказала она наконец. — Это не телефонный разговор. У меня сегодня не очень много работы, но мне нужно быть в музее. Если вы сможете подъехать, мы могли бы поговорить подробнее.

Я краем глаза посмотрел на Али — он с чувством собственного достоинства стоял между двумя телохранителями и бывшим полицейским Эрджаном. Мне хотелось, чтобы он тоже поехал на встречу с Лейлой. Если она что-то скрывает от меня, то Али своим трезвым взглядом обязательно это заметит.

— Да, отлично, мы подъедем. Я хочу сказать, что инспектор Гюрмен будет вместе со мной… Вы же знакомы с ним.

Лейла тут же уловила скрытую просьбу в моих словах.

— Конечно, приезжайте вместе, — очень вежливо ответила она. — Наша беседа немного оживится.

Я еле сдержал себя, чтобы не засмеяться.

— Хорошо, Лейла-ханым. До встречи.

Адем Йездан

Внутреннее убранство здания, в котором располагался офис, также ничем не отличалось от дворца. Пройдя через деревянные двери, мы увидели каменный трон с двумя колоннами по бокам. Навершие каждой из колонн украшал двуглавый византийский орел… Пространство позади трона представляло собой огромный зал, к которому вела шестиступенчатая мраморная лестница. По левой стене располагались три деревянные двери, правая стена плавно тянулась до широкого окна с видом на бурное Мраморное море.

Пока мы спускались по лестнице в зал, у правой стены я заметил старомодные канделябры, висевшие в метре друг от друга. Под лампами стояли кушетки в античном стиле. Вроде тех, на которых возлежали представители римской аристократии: вели приятную беседу, потягивали вино из бокалов, вкушали фрукты. Естественно, в наши дни никто уже не будет возлежать на подобных кушетках, но Адем Йездан продумал все в мельчайших подробностях, чтобы посетители чувствовали себя патрициями. Но и это еще не все: между кушетками симметрично друг другу располагались мраморные бюсты. Скорее всего, они изображали римских императоров. Даже если это были не оригиналы, скульпторам удалось добиться ощущения подлинности.

— Это еще что такое? — спросил Али, остановившись в нескольких метрах от меня и глядя на макет под стеклом в центре зала. — Это старый город?

— Браво, инспектор! — тут же похвалил его Эрджан. — Прямое попадание с первого раза. У нас тут многие гиды бывают — мало кто из них мог отгадать, что это такое.

— Святая София, Голубая мечеть, дворец Топкапы… — перечислял Али, отступив на несколько шагов назад: он хотел рассмотреть макет на расстоянии. — Знаете что, инспектор, а ведь полуостров и правда похож на орла, — сказал он, повернувшись ко мне.

Мне нужно было подойти поближе, чтобы самому понять, о каком орле он говорит. Макет находился под толстым стеклом. Размер внушительный: около трех метров в высоту и два в ширину. Должно быть, они сделали углубление в полу — примерно на полметра, — чтобы установить макет. Стоило мне взглянуть на него, как я моментально все понял: прямо передо мной распростерся орел, которого несколько дней назад мне показала Зейнеп. В отличие от схемы на экране, на макете отображались все достопримечательности исторического полуострова, в том числе и те, которые не сохранились до наших дней.

Мое внимание привлекло одно здание — оно походило на культовое сооружение и находилось как раз там, где мы обнаружили тело Недждета Денизэля. Сейчас там стоял памятник Ататюрку. Рядом со зданием была маленькая табличка. Я надел очки и прочитал: «Храм Посейдона». Про него еще говорила Лейла Баркын — в этом месте Недждет Денизэль сделал ей предложение. Я снял очки и провел воображаемую линию между этим храмом и колонной Константина в Чемберлиташе, которая была возведена в честь переноса столицы Римской империи в Константинополь, — там мы нашли тело Мукаддера Кынаджи. На макете было много других сооружений, относящихся как к римской, так и к османской эпохе. Сразу за колонной высилась мечеть Атик Али, в противоположном углу — мечеть Кёпрюлю Мехмеда-паши… Табличка на площади с колонной гласила: «Форум Константина». На этот раз я провел воображаемую линию на восток — в том направлении, куда указывали руки Мукаддера. Следуя по дороге Меса, я дошел до места, которое раньше называлось «Форум Таури», то есть Воловий форум, а позже — форум Феодосия. В наши дни это место известно как площадь Беязыт. Снова римские здания, мечеть Беязыт и первый дворец, построенный султаном Мехмедом II Завоевателем, в котором сейчас располагается Стамбульский университет… Дальше я добрался до группы зданий, где сейчас находится район Аксарай. Затем мое внимание привлекла другая группа зданий — тут было написано «Форум Аркадия» и находилась одноименная триумфальная колонна, — и мой взгляд направился к городским стенам. Я добрался до Золотых ворот, где мы обнаружили третью жертву — Шадана Дуруджу, мысленно обернулся и пошел в том направлении, куда указывали руки убитого журналиста, и снова оказался у собора Святой Софии, где был обнаружен архитектор Теоман Аккан. Его тело оставили на улице чуть выше храма, недалеко от ворот медресе Джафера-аги.

Я еще раз попытался понять, куда убийцы вели нас дальше. Левая рука Теомана Аккана указывала на дворец Топкапы, а правая — на мечети Беязыт, Фатих и Явуза Селима. Возможно, на какие-то другие римские и османские постройки, о которых мы даже не думали…

Мой обеспокоенный взгляд вдруг упал на статую перед Святой Софией. Я внимательно всмотрелся в изображенную фигуру. Человек на коне… Должно быть, какой-то император…

— Это Юстиниан, — рядом со мной раздался глубокий и сильный голос. — Памятник императору Юстиниану. Он построил Святую Софию в том виде, в каком мы видим ее сегодня. Конечно, оригинальной статуи уже давно нет…

Я обернулся и увидел стоявшего в нескольких метрах от меня человека. На нем был повседневный светло-коричневый костюм, в правой руке он держал трость с набалдашником из слоновой кости. Среднего роста, широкоплечий, крепкого телосложения. Голова полностью побрита — наверное, именно поэтому так выделялись брови и земляного цвета глаза, затененные длинными ресницами. Едва заметные сероватые усы дополняла коротко стриженная бородка.

— Здравствуйте, — он улыбался, но не могу сказать, было ли это искренне. Протянув руку, представился: — Адем Йездан… А вы, должно быть…

— Главный инспектор Акман, — сказал я, пожимая протянутую руку. — Невзат Акман… — Кивком головы я указал на своего напарника. — А это инспектор Гюрмен. Али Гюрмен.

— Приятно познакомиться… Добро пожаловать. — Не дождавшись ответа, он повернулся к статуе перед Святой Софией и продолжил: — Хоть мы и живем в Стамбуле, но все еще не понимаем, что Юстиниан был одним из главных реформаторов этого города. Он заново отстроил его после восстания «Ника». И я говорю не только о соборе Святой Софии. Были обновлены дворец Магнум, все здания на главной площади, термы Зевксиппа и здание Сената… Единственный правитель, который мог сравниться с ним, — султан Сулейман Великолепный. Они оба правили в золотое время — на пике славы двух империй.

Я слушал Адема Йездана с большим удивлением. Передо мной стоял не одержимый алчностью делец, а такой же, как и Лейла Баркын, эрудированный, знающий историю Стамбула и, скорее всего, влюбленный в него человек. Кроме того, он говорил на отличном турецком языке — без какого-либо акцента или грубых ошибок. Всякий, кто родился и вырос в Стамбуле, мог бы позавидовать его владению языком.

Адем-бей указал тростью на фигуру императора.

— Параллели между Юстинианом и Сулейманом поразительны даже в части личной жизни, — сказал он и расплылся в кокетливой улыбке. — Рядом с каждым из них была женщина, сыгравшая главную роль в их жизни: императрица Феодора и Хюррем-султан, она же Роксолана. Кто бы что ни говорил — а говорили, что обе женщины оказывали пагубное влияние на своих мужей, — ни один из правителей не отказался от этой любви. Феодора и Хюррем ушли раньше своих мужчин. — Он поднял указательный палец вверх, чтобы его правильно поняли. — Но и на этом параллели не заканчиваются. Оба даровали городу великолепные сооружения, но остались в истории благодаря двум культовым сооружениям. Я имею в виду собор Святой Софии и мечеть Сулеймание… Бессмертные творения этого города… — Далее он с особой гордостью произнес: — Есть, правда, одна сфера, в которой Сулейман Кануни превзошел Юстиниана: он был прекрасным поэтом. Уверен, что вы знаете эти строки:

«Человек в здоровье может быть счастливым,

Без него все блекнет — станет некрасивым.

Что зовут в народе силой государства —

Лишь борьба господства за штурвал у власти…»

На наше молчание он отреагировал улыбкой. — Прошу простить меня за это лирическое отступление. Что поделать, когда речь заходит об истории — тут я совершенно не могу сдержать себя. Но вы здесь по более важному делу…

Я развел руки в стороны.

— Наше расследование тоже связано с историей, — ответил я и указал на макет. — Точнее, с историей Стамбула… — Но он, кажется, не понял, о чем я говорю. — Все убийства так или иначе связаны с историей нашего города…

Было видно, что Адем Йездан очень заинтересовался, но выражение удивления быстро пропало у него с лица. Он перевел взгляд на своих телохранителей — те стояли в нескольких шагах от нас и были похожи на клонированные копии друг друга.

— Подождите минутку, инспектор, — попросил он и, обернувшись к нашему бывшему коллеге, который стоял со скрещенными на груди руками, сказал: — Эрджан, ребята могут быть свободны.

Тот быстро подошел к телохранителям и шепнул им что-то на ухо. Как два легионера, выслушавшие приказ своего военачальника, парни, не говоря ни слова, тут же направились к двери в левой части зала и покинули нас.

— Вы хотите сказать, что убийства как-то связаны с городом? — спросил Адем Йездан, задумчиво поглаживая тонкую бородку. — Как вы пришли к этому выводу?

Пришло время раскрыть свои карты…

— Потому что убийцы оставляют своих жертв в исторически значимых местах. В местах, имеющих особое значение для истории города.

Он взял трость обеими руками и начал вращать ее в ладонях.

— Так и есть. Эрджан немного ввел меня в курс дела.

— Он упомянул про старинные монеты, которые мы обнаружили в руках жертв?

На самом деле это был вопрос с подвохом, потому что о монетах мы не рассказывали Эрджану и в прессу эта информация тоже не просочилась. О монетах знали только мы и сами убийцы. Я смотрел на Эрджана — мне было интересно, как он отреагирует. Но на мою удочку он не попался — возможно, действительно ничего не знал о монетах.

— М… монеты? Они оставляют в руках жертв монеты? — Адем Йездан, как и начальник его службы безопасности, раскрыл рот от удивления. Даже больше — у Адема натурально отвисла челюсть. — Вы хотите сказать, что это мои монеты?

Трудно было понять, были ли его ошеломленное лицо и дрожавший от волнения голос частью какой-то игры или он действительно удивился. Поэтому я продолжал вести себя так, будто совершенно ничего не подозреваю.

— До ваших пока очередь не дошла. Монеты из вашей коллекции, как нам сказал Эрджан-бей, относятся к османскому и республиканскому периодам.

Он кивнул.

— Верно. Я коллекционирую именно такие монеты.

— Пока что убийцы использовали монеты более ранних периодов: они были отчеканены в честь царя Визаса, императоров Константина, Феодосия Второго и Юстиниана. Другими словами, они были из коллекции Недждета Денизэля…

Он несколько раз быстро моргнул.

— Вы назвали четырех правителей… То есть четыре монеты… Но разве было не три убийства?

Значит, он ничего не знал о четвертой жертве, которую мы обнаружили ночью, или просто хотел, чтобы мы так думали.

— Совершено четыре убийства. Четвертое тело нашли вчера в переулке рядом со Святой Софией. В руке покойного была монета с изображением императора Юстиниана.

Адем Йездан нервно сглотнул, как будто долго мучился от жажды.

— Кто… Кто стал четвертой жертвой?

Перед тем как ответить, я сделал еще один шаг ему навстречу.

— Теоман Аккан… — Глядя ему прямо в глаза, я добавил: — Кажется, он был архитектором…

Он едва мог скрыть нараставшее беспокойство.

— Вы его знали? — настойчиво спросил я. — Все жертвы были связаны со строительной сферой.

— Мы тоже занимаемся строительством. А строительство в Стамбуле, скажу я вам, это сущий кошмар. Поэтому я и взял на работу покойного Недждета Денизэля. Он хорошо разбирался в вопросе, был образованным человеком и ценным экспертом. Общались мы и с Мукаддером-беем. Он работал в мэрии, и нам часто приходилось контактировать с ним по вопросу документации. Не исключено, что и с другими двумя убитыми я тоже встречался. В туристической сфере много с кем приходится иметь дело, нравится нам это или нет.

— Вы упомянули, что занимаетесь строительством, но по мне — вы сильно преуменьшаете, — вдруг заговорил Али. — Это не просто реставрация какого-то здания, у вас, кажется, более масштабный проект. — Он кивнул в сторону Эрджана. — Во всяком случае, так нам сказал наш бывший сослуживец.

— Совершенно верно, — ответил Йездан, даже не повернувшись в сторону Эрджана. — Проект действительно масштабный. И старый город на историческом полуострове нуждается в таком. Он современный, но чтит прошлое. Наш проект наверняка можно будет назвать проектом века — он откроет возможности не только для Турции, но и для всего мирового туризма. Мы хотим сделать акцент на всех символически важных сооружениях старого города. Это будут не только дошедшие до нас здания вроде Святой Софии, мечети Сулеймание и дворца Топкапы, но и те, которых уже давно нет.

Он поднял трость и указал на мыс Сарайбурну — туда, где мы обнаружили первую жертву.

— К примеру, храм Посейдона — от него в городе и следа не осталось, или дворец Буколеон, который выглядит как жалкие руины. — Наконечник его трости замер у колонны Константина. — Или сооружения, которые раньше украшали форум Константина. — Трость двинулась на север — к дворцу в конце бухты Золотой Рог. — Снова появятся такие здания, как Большой и Малый Влахернские дворцы. Народ даже не подозревает, что такие памятники когда-либо существовали. После завершения этого масштабного проекта мы сможем рассказать людям о нашем прошлом, о нашей богатой истории…

Чем больше он говорил, тем сильнее распалялся — по выражению его глаз и мимике было видно, как он горит этим проектом, как безгранично в него верит. Однако Али не разделял эту страсть.

— Это всего лишь ваша версия. Некоторые считают, что проект представляет серьезную угрозу для города, — перебил он Адема Йездана. — Говорят, что ущерб историческому облику будет огромен. — Али наклонился, чтобы получше разглядеть макет. — Не тем памятникам, которые уже исчезли, а тем, которые по-прежнему стоят.

Адем Йездан поначалу нахмурился, но нет, он был слишком умен, чтобы проглотить такую простую наживку. Даже если он и разозлился, то умело скрыл свои чувства за холодной улыбкой.

— Что ж, они сильно ошибаются… Это ретроградные взгляды. Уверен, инспектор, вы помните… Когда строили первый мост через Босфор, высказывали такие же предположения: мол, облик Стамбула меняется, красота города безвозвратно исчезает. Но при этом сейчас мы говорим уже о строительстве третьего моста. Историю и ее памятники можно спасти, если сделать их частью нашей повседневной жизни.

Все, я больше не мог сдерживаться.

— Даже если цена будет слишком высока и памятникам нанесут вред без возможности их восстановления?

Ему было неприятно слышать такое, он переложил трость в другую руку.

— Но ведь памятники уже повреждены, инспектор. Из-за того что исторический полуостров признали объектом национального достояния, огромное количество сооружений просто-напросто загнивает. То, о чем мы говорим, — очень показательный пример. Комиссия по историческим памятникам и гвоздя вбить не дает: никаких изменений в этом районе! Ремонт делать нельзя, и посмотрите, что творится со зданиями — они рушатся и исчезают. Мы планируем рядом с историческими сооружениями возвести новые здания, и благодаря этому сможем вернуть прошлое к жизни. Сварливые старые ученые и леваки, использующие любую возможность, чтобы выразить свое несогласие, не понимают этого…

— Это какой-то дворец? — вопрос Али прервал пламенную речь Адема Йездана. Мой напарник опять углубился в макет и показывал на просторную площадку прямо под Голубой мечетью. Зона была окружена тонкой стеной. Рядом была табличка «Большой дворец».

— Да, Большой Константинопольский дворец, — подтвердил Адем Йездан. — Palatium Magnum. Строительство началось еще при Константине, но на протяжении последующих веков к нему постоянно что-то пристраивали. Вот, посмотрите. Это парадный вестибюль дворца, известный как Халка, а здесь — караульные помещения, которые назывались «портик схолариев», в этом зале проходил совет императора, здание пониже — зал приемов, эта открытая площадка предназначалась для игр. Грандиозно, не так ли? — Он тростью провел линию от Голубой мечети к голубому краю макета. — Представьте себе прямоугольник, который начинается у ипподрома и заканчивается у Мраморного моря по одной стороне и от заднего двора Голубой мечети до края собора Святой Софии с другой стороны — все это пространство занимали помещения Большого дворца.

Али держал руку на подбородке: кажется, он столкнулся с каким-то неразрешимым вопросом.

— Получается, это здание тоже находится на месте старого дворца?

Хваткий бизнесмен сразу понял, к чему ведет этот разговор, и перешел в оборону.

— Прошу вас, инспектор Гюрмен. Наше здание — не единственное на этой территории.

Али все еще смотрел на модель и задумчиво пробормотал:

— Лучше бы оно было единственным. — Он снова посмотрел на Адема-бея, и в его взгляде промелькнула искорка, но тут же угасла. — А еще лучше, если бы в этом районе вообще не было никаких зданий, кроме исторических сооружений. Вот тогда это действительно стало бы туристическим событием века.

Адем Йездан не знал, что сказать. Если честно, я тоже был немного ошарашен. Может, я недооценивал парня, его здравомыслие и интеллект. Бизнесмен, питавший страсть к истории, вышел из оцепенения раньше меня.

— Об этом не может быть и речи, инспектор Гюрмен. Большой дворец пришел в упадок более тысячи лет назад.

Он поднял трость и указал на кушетки, расставленные по залу.

— Посмотрите, что мы сделали. В Большом дворце был большой церемониальный зал Аккубия, где принимали государственных мужей. Там стояло девятнадцать таких кушеток. Вот так мы воскресили прошлое. — Он сделал несколько шагов и дотронулся до одной из кушеток. — Здесь их как раз девятнадцать. Как когда-то было в зале Большого дворца. Пока это все, что нам удалось сделать. Невозможно осуществить реконструкцию дворца в полном объеме. Теперь на его территории тысячи жилых и деловых построек.

Али не волновали ни подобные доводы, ни сам Адем Йездан.

— Лучше бы здесь вообще никто не жил… Тогда стервятники не кружили бы повсюду в поисках гниющей плоти.

Несмотря на откровенное оскорбление, Йездан оставался спокойным или ему отлично удавалось подавлять пылавший внутри гнев. Вместо него на реплику Али ответил Эрджан:

— Простите, инспектор Гюрмен. Думаю, такие сравнения едва ли уместны… Господин Йездан и так любезно встретил вас…

— Не нужно, Эрджан, — Адем-бей резко перебил его. — Я могу понять Али-бея. Он любит свой родной город. — Потом перевел взгляд на моего напарника: — Поверьте, инспектор, мне тоже больно от всего происходящего. Я мечтаю о том же, что и вы. Но уже слишком поздно. Вы правы: в туристическом секторе сейчас слишком много людей — они ничего не знают об истории города, но ведут свой бизнес. Я осуждаю их так же, как и вы. Но без правильных инвестиций, новых отелей и центров мы не сможем разрекламировать город на международном уровне. В этом деле нет места для чувств, инспектор. История и туризм — вещи очень сложные…

Я подумал, что Али сейчас огрызнется, но он промолчал и вместо проклятий опять перевел свой пылавший яростью взгляд на макет Большого дворца. Адем Йездан, воспользовавшись моментом, обратился ко мне:

— Если хотите, инспектор, мы можем поговорить в соседней комнате, — предложил он, указывая на среднюю из трех дверей слева. — Там намного спокойнее.

История пишется кровью

Мы могли поговорить в более спокойном месте, но тихим его точно нельзя было назвать. Когда мы вошли в хорошо освещенную комнату с большим столом из красного дерева, кожаными креслами и огромным ковром, раздался странный голос:

— Приветствую… Я Феодора… Добро пожаловать ко мне во дворец.

Феодора сидела в большой клетке, висевшей перед бархатными занавесками цвета шампань, и, увидев нас, оживилась, начала раскачиваться взад и вперед, повторяя эти слова.

— Добро пожаловать ко мне во дворец, добро пожаловать ко мне во дворец.

Этот попугай был точно таким же, как и царь Визас Недждета Денизэля. Тело пепельного оттенка, ярко-красный хвост и большие круглые глаза, с интересом смотревшие на нас. Заметив Али, птица слегка засуетилась, повернула голову и пошла по клетке в его сторону.

— Приветствую… Я Феодора… Добро пожаловать ко мне во дворец.

Адем-бей, видимо, желая понизить градус напряженности, обратился к Али с улыбкой:

— А вы ей понравились, инспектор. Она не со всеми так любезничает.

Всем нужна была небольшая разрядка, и я решил еще немного поговорить о попугаях.

— Царю Визасу Али тоже пришелся по нраву, — сказал я, коснувшись прутьев клетки. — Скажите, это случайно не родственница того попугая, которого мы видели в доме Недждета Денизэля? Просто они так похожи…

Адем с любовью посмотрел на птицу. Он растрогался, как будто это был его собственный ребенок.

— Можно сказать, и родственница… Царю Визасу тридцать два года, а этой маленькой принцессе всего лишь девятнадцать…

— Эти птички действительно живут так долго?

Я увидел грусть в его глазах.

— Некоторые даже до восьмидесяти лет доживают. Это серые попугаи жако. Очень умные существа: могут запоминать до тысячи слов… Но нежные создания: если хоть один заболеет и умрет, то вся стая последует за ним. — Он глубоко вздохнул. — У меня их было восемь, четыре пары… Но подхватили какой-то вирус, и все погибли.

Каждое утро мне приходилось убирать из клетки одно бездыханное тельце. Если свалятся — им уже не подняться. К счастью, нам удалось найти хорошего ветеринара. Он тут же изолировал зараженных, а одну пару совсем увезли отсюда — царя Визаса и его подругу Гекату. Отправили к Недждету Денизэлю.

— Богиню луны Гекату?

— Я впечатлен, инспектор, — сказал Адем, восхищенно глядя на меня. — Кажется, вы отлично разбираетесь в мифологии… — Он замолчал на секунду, а потом, показав на кожаные кресла перед столом, добавил: — Прошу вас, присаживайтесь.

Мы с Али удобно устроились в креслах друг напротив друга. Эрджан, все еще пребывая под влиянием небольшой сцены с участием Али, по-прежнему стоял. Но Адем пригласил его присоединиться к нам:

— Садись, Эрджан. Перед гостями неудобно.

— Простите, — тут же отреагировал он: наверное, забеспокоился, что его неправильно поймут. — У меня и в мыслях ничего подобного не было. — Видно, он решил объясниться. — Тем более если речь идет о соратниках по цеху… Разве я могу обидеть своих коллег? Полицейский однажды — полицейский навсегда, Адем-бей. Правильно я говорю, инспектор?

Не обращая внимания на недовольное выражение лица Али, я кивнул:

— Верно подмечено…

Ни расположение Эрджана, ни мои попытки снять напряжение не возымели действия на Адема Йездана: он по-прежнему настаивал, чтобы Эрджан сел с нами. Сам он при этом продолжал стоять как расторопный хозяин, готовый исполнить любую прихоть гостей. Я ждал, что он предложит нам что-нибудь выпить, но он снова вернулся к теме, которую мы обсуждали до этого.

— Богиня луны Геката была покровительницей Византия, инспектор. Но наша самка Геката, к сожалению, так и не приспособилась к новой среде обитания. Она погибла. И у меня осталась только одна пара — Юстиниан и Феодора… В прошлом месяце мы потеряли Юстиниана. — Видимо, далее он захотел особо подчеркнуть свои слова: — Вот почему, узнав о гибели Недждета, я сразу же подумал о Визасе. Потому что из всего семейства попугаев в живых остались только он и моя Феодора.

Адем повернулся и снова с любовью посмотрел на птицу в клетке. Но меня больше интересовала не самка попугая, а императрица.

— Не та ли это Феодора с репутацией развратницы?

Ему не понравился мой вопрос. Он быстро отвел взгляд от клетки с птицей и, даже не удосужившись взглянуть на меня, ответил:

— Вопрос спорный. На самом деле она была циркачкой. — Он подошел к маленькому шкафу со стеклянными дверцами, стоявшему напротив стола, и взял две книги с третьей полки. Потом повернулся к нам и потряс ими в воздухе. — Эти книги написал некий Прокопий, государственный муж: писатель, секретарь и специалист по праву… Интересная личность. По его мнению, Феодора была распутницей и падшей женщиной, настоящей нимфоманкой. Хотя у этих книг один и тот же автор, они содержат прямо противоположную информацию.

Адем сделал несколько шагов по направлению к столу и повернул в мою сторону книгу в кожаном переплете. Мне в глаза бросились выделявшиеся на темно-красном переплете имя автора — Прокопий и название — «О постройках».

— Этот том безгранично восхваляет Юстиниана и Феодору, — сказал он, взвешивая книгу в руке, как будто хотел понять ее истинную ценность. Потом положил поверх первого тома второй. — Суть этой книги можно понять по ее названию: «Тайная история». И здесь автор, мягко говоря, критикует императора с императрицей: императрица помешана на разврате, колдунья и роковая женщина, император — игрушка в ее руках и жестокий убийца. Естественно, эта книга была написана и распространялась в строжайшей секретности.

Адем Йездан продолжал удивлять меня своими познаниями в истории, но, должен признаться, труды Прокопия заинтересовали меня еще больше.

— Так был ли он прав в своей оценке?

— Сложно сказать, инспектор. Юстиниан с Феодорой были из простого народа. Скорее всего, именно поэтому они были непопулярны среди аристократии. Прокопий был образованным человеком, одним из интеллектуалов своего времени. Считал себя приближенным к аристократии и питал отвращение к императору и императрице, вышедшим из низшего класса. Это отвращение и стало, вероятно, причиной его гневной критики в адрес правителя и его супруги. С другой стороны, как известно, дыма без огня не бывает. В любом случае есть один неоспоримый факт: Феодора была исключительно смелой и решительной женщиной, беспощадной императрицей.

С книгами в руках Адем подошел к столу и, разместившись в кресле, которое было больше тех, в которых сидели мы, спросил:

— Вы знаете о восстании «Ника»? — Не получив ответа, он открыл книгу без переплета и начал листать страницы. — Восстание «Ника» сделало Юстиниана настоящим императором. Это классический пример того, как неблагоприятное событие приводит к благоприятным последствиям. И — что еще важнее — момент, когда уличная девка и блудница доказала, что она может быть достойной императрицей. — Должно быть, он не смог найти страницу, которую искал, и продолжил, глядя на меня, рассказывать то, что помнил: — Восстание «Ника» разгорелось, когда арестовали семь человек из «зеленых» и «голубых». Цвета соответствовали болельщикам зрелищ — они содержали и поддерживали колесницы определенного цвета и представляли собой две крупные и влиятельные группы того времени. Началось все с потасовки между этими группами на ипподроме во время гонки на колесницах. Зачинщики потасовки были схвачены и приговорены к казни. Два человека — один из «голубых», другой из «зеленых» — чудесным образом избежали повешения и укрылись в монастыре. Несколько дней спустя во время скачек на ипподроме «голубые» и «зеленые» обратились к императору с просьбой о помиловании этих двоих. И когда император отказал им, бывшие враги — «голубые» и «зеленые» — объединились и начался бунт. Ипподром содрогался от возгласов «Ника!.. Ника!..» Ярость толпы была настолько сильна, что император укрылся во дворце. Толпы бунтовщиков после этого хлынули на улицы Константинополя. На самом деле бунт можно было легко подавить, но когда к восставшим примкнули недовольные налоговым гнетом аристократы, ситуация резко обострилась. Взбесившаяся толпа ворвалась в тюрьму и освободила заключенных, а потом они подожгли собор Святой Софии, Патриархат, здание Сената, собор Святой Ирины, Цистерну Базилику, бани Зевксиппа и здания, расположенные на главной улице Меса. Сердце города пылало и трещало в огне.

Даже Али, которого эта история совершенно не тронула вначале, услышав про пожар в городе, начал с интересом слушать Адема. Конечно, это не ускользнуло от внимания хитрого бизнесмена.

— Просто представьте себе это, инспектор Гюрмен. Ужасное зрелище. Весь Султанахмет, да что уж там — улица Меса вплоть до района Аксарай объяты пламенем… На второй день повстанцы окончательно осмелели: они собрались на ипподроме и потребовали отстранения от власти всех высокопоставленных лиц империи, включая префекта. Осознавая возможные последствия, Юстиниан пошел на условия бунтовщиков. Но беспорядки продолжались. На пятый день император в отчаянии отправился на ипподром и обратился к восставшим. Он сказал, что если прекратят бунтовать, то никто не будет наказан. Но толпа не слушала его. У них появилось новое требование: они хотели сменить императора. Ошеломленный этим требованием, Юстиниан вернулся во дворец. Пока толпа искала кандидатуру нового императора, Юстиниан рассматривал план побега и уже отдал приказ готовить корабль. Когда император был наготове, в тронном зале появилась Феодора. С высоко поднятой головой она уверенной походкой подошла к своему супругу. «Не делайте этого, повелитель, — сказала спокойно. — Не нужно бежать. Даже если это единственный путь для спасения, не делайте этого. Мы все умрем однажды — не стоит сомневаться в этом. Но важно не просто умереть, а уйти достойно, чтобы потом о тебе вспоминали. Бегство приведет к вашей погибели. Прошу вас, не бегите. Что до меня, то не будет мне лучшего савана, чем пурпур королевского плаща…» Юстиниана поразили и даже немного пристыдили ее слова. А Феодора ведь была самым дорогим человеком в его жизни. Он передумал бежать и, позвав во дворец своих лучших полководцев — Велизария и Мунда, отдал приказ покончить с повстанцами. В тот же день толпа бунтовщиков собралась на ипподроме, чтобы выдвинуть новые требования. Безжалостные полководцы вместе с вооруженными воинами пробрались с разных входов на ипподром — сейчас это площадь Султанахмет. Потом перекрыли выходы и начали убивать всех без разбора, включая женщин и детей. Погибло около тридцати тысяч бунтовщиков. Той ночью им был дан жестокий урок: восстание «Ника» было подавлено. Теперь Юстиниан мог приступить к восстановлению города.

— Кажется, вам по душе эта бойня. — Лицо Али было искажено гневом, будто он услышал испуганные крики на ипподроме. — И вы в восторге от обезумевшей женщины, которая разделалась с тридцатитысячной толпой только для того, чтобы удержать свою власть. Это отвратительно. А вы тут стоите и восхваляете ее… Что в этом хорошего? — Он показал на самку попугая в клетке. — Еще и бедную птицу назвали в честь этого чудовища!

Попугай как будто понял, что речь идет о нем, и повторил:

— В честь нее… в честь нее… Бедную птицу…

Адем Йездан вновь ограничился искренней улыбкой: так он скрывал свои истинные чувства.

— У истории странная логика, Али-бей. И конечно, невозможно сказать, что эта логика совершенно справедлива. Но давайте задумаемся: если бы по совету Феодоры Юстиниан не подавил восстание, в Константинополе не произошли бы значительные изменения, город не возродился бы из пепла. Не был бы построен, к примеру, собор Святой Софии. — Он повернулся ко мне: видимо, запомнил, что эта тема дорога моему сердцу. — Вы знали, инспектор, что Святая София, которую мы лицезрим сегодня, это третья по счету постройка? Первая деревянная церковь была возведена на этом же месте примерно за двести лет до последней. Простой храм с деревянной крышей, известный под названием Великая Церковь. Пятьдесят лет спустя она сгорела. Наверное, вы помните императора, который возвел стены вокруг города — Феодосия Второго… Так вот, он построил на ее месте вторую. Именно эту церковь сожгли во время восстания «Ника», после чего Юстиниан отдал приказ отстроить великолепный собор Святой Софии. — Он обернулся к Али: хотел убедиться, что его слова произвели должный эффект. — Строительство шло целых пять лет. Над храмом трудились не только архитекторы, но и множество известных мыслителей и ученых того времени: математики Анфимий из Тралл и Исидор Милетский… Около десяти тысяч рабочих трудились день и ночь, чтобы построить этот храм. Строительство завершилось в пятьсот тридцать седьмом году. На тот момент это было самое крупное купольное сооружение в мире. Даже спустя тысячу лет великий архитектор Синан не смог повторить этот купол в своих шедеврах — мечетях Сулеймание и Селимие… Только три здания в мире превзошли Святую Софию размерами купола: собор Святого Павла в Лондоне, базилика Святого Петра в Риме и Миланский собор…

Ненадолго повисла пауза. Я подумал было, что Али закрыл эту тему, но он тут же напомнил: спор не окончен.

— Церкви и храмы строятся для людей, — сказал мой напарник. — Для того чтобы они могли обрести покой и почувствовать себя ближе к Богу. Нельзя смыть кровь тридцати тысяч строительством храма. Даже если это самый потрясающий и наисвященнейший храм в мире. Никакое количество мрамора, камня, дерева, железа, меди или золота не дороже человеческой жизни.

Адем Йездан по-прежнему сохранял спокойствие. Он скрестил руки на груди.

— Но история пишется кровью, Али-бей. Когда султан Мехмед Второй завоевал Константинополь, он в качестве награды позволил своим людям три дня грабить город. Почему-то я не думаю, что они ходили и раздавали цветочки на улицах. Давайте откровенно: здесь лилась кровь, а женщин, детей и подростков брали в плен… И теперь мы будем ругать Мехмеда Второго за то, что он допустил такое?

Али какое-то время колебался. Честно говоря, мне и самому было интересно, как он отреагирует. Ни Адем-бей, ни его верный приспешник Эрджан не проронили ни слова. В просторном зале было слышно только, как окна дрожали от сильного шторма, бушевавшего снаружи.

— Если он допустил подобное, то это было ошибкой, — забурлил Али. — Жестокость по отношению к людям невозможно оправдать. И неважно, кто это сделал: Мехмед Второй или Юстиниан — тиранию по отношению к невинным людям не оправдать.

Адем-бей усмехнулся. Но по его взгляду было видно, что он разозлился.

— Слишком сентиментальные рассуждения, — сказал он. — Вы настоящий романтик.

Эти слова точно порадовали бы Зейнеп, но вот на Али они произвели противоположный эффект. Он слегка подался вперед и посмотрел на Йездана.

— Вы сильно ошибаетесь, Адем-бей. Я далек от романтики. И вообще ее не переношу. Но, слава богу, у меня есть совесть. И я способен отличить добро от зла. Именно поэтому мне не нравятся не только те, кто приходит к власти через кровопролитие, но и те, кто одобряет действия последних.

Гнев, сверкавший у него в глазах, был сильнее слов, которые слетали с его уст. Адем-бей не знал, что сказать, и обернулся ко мне за поддержкой. Увидев равнодушие у меня на лице, он начал искать взглядом Эрджана. Но начальник его охраны пребывал в таком же недоумении, как и он сам.

— Вот сейчас вы перегнули палку, Али-бей… — произнес он наконец с едва скрываемой ненавистью. — Сейчас вы говорите точно так же, как сказал бы убийца Недждета Денизэля.

Не думаю, что Али, вступая в спор с Адемом Йезданом, рассчитывал на такой эффект, но факт был налицо: он довел его до нужной кондиции.

— Что вы имеете в виду? — тут же спросил я.

— Что я имею в виду, инспектор? Убийца Недждета всякий раз при встрече нес такую же ерунду. Все те же бессмысленные разговоры о том, что история пишется победителями, а творят ее всякие проходимцы.

Ого!

Мне было все равно, что именно говорил убийца; сейчас меня волновало только одно: кто это был?

— И кто же это, позвольте поинтересоваться?

Адем-бей обескураженно посмотрел на меня: его как будто удивило, что я не знаю этого.

— Кто же еще, как не Намык?.. Бывший левак, который имеет смелость называть себя врачом… Намык Караман. Лидер банды агитаторов и смутьянов. — Его голос задрожал, и я заметил, что, пока он говорил, его руки начали ходить ходуном. Али смог вывести из себя человека, который казался таким же крепким и непоколебимым, как стены Константинополя. — Кто же еще, кроме него? Он ведь не только избавился от бывшего мужа своей подружки, но и мне отомстил. Да еще и на благо своей идиотской ассоциации постарался.

— Минутку, минутку, — перебил я его. — Кто и от кого избавился?

Он глубоко вздохнул — явно пытался успокоиться, но это было непросто. Тогда он положил руки на стол и постарался ответить на вопрос:

Вот это уже было интересно. Он говорил то, что шло вразрез со словами самой Лейлы.

— Около двух месяцев назад этот идиот поругался с Лейлой.

— Так не пойдет, полегче с выражениями, — предупредил Али. — Не будем говорить гадости за спиной у человека.

Адем Йездан был в ярости, но стерпел и это.

— Простите… — сказал он. — Просто я любил Недждета как брата. Когда узнал о его гибели, хотел вернуться, но, понимаете, работа не позволила. Мы с женой собирались лететь из Москвы в Лондон, чтобы повидаться с дочерью. Но в итоге я отправил супругу в Лондон одну. Примчался сюда, чтобы вывести убийцу на чистую воду и поскорее засадить его за решетку. Чтобы этот подонок Намык получил по заслугам.

— Вы даже не сомневаетесь, что за всем этим стоит Намык, — скептически отреагировал я.

— Да, я уверен: Лейла собиралась бросить Намыка. Естественно, он считал, что Недждет виноват в этом.

— Зачем Лейле расставаться с Намыком?

— Разве не очевидно? Конечно же, из-за диких экстремистских взглядов Намыка. Полгода назад сменилась вся дирекция музея Топкапы, и большинство из новых сослуживцев не разделяли взглядов Лейлы. Намык настаивал, чтобы она уволилась. Лейла и так была на пределе из-за работы, и, когда попросила оставить ее в покое, они поругались. Лично я думаю, что ей осточертела вся эта история с Намыком — она уже не выносила его. Тогда она снова сблизилась с Недждетом. Один раз даже на ночь у него осталась. Вы, наверное, скажете, что он просто приврал, но я видел ее собственными глазами. Тем утром я заехал к нему, и Лейла открыла дверь в пижаме бывшего мужа. Недждет тогда загорелся. Ни для кого не было секретом, что он по-прежнему любил ее. И верил, что они начнут все с начала, и даже пригласил ее работать вместе с нами. Но потом по какой-то причине она опять бросилась в объятия бывшего террориста.

При упоминании террориста он краем глаза посмотрел на Али, но никакой реакции не последовало — и он продолжил:

— Бедный Недждет дни напролет бегал за Лейлой, пытаясь убедить ее встретиться с ним. Но всякий раз Намык был тут как тут. В конце концов Намык убил его…

— Хорошо, но зачем ему делать это? — спросил я, садясь обратно в кресло и глядя прямо в глаза Адему Йездану. — Вы говорите, что поводом могла стать ревность, но ведь Лейла уже вернулась к нему окончательно…

К тому же, по словам самой Лейлы-ханым, все дозволенные рамки переходил не Намык, а покойный Недждет… О своем бывшем муже она не слишком тепло отзывалась…

— Она была напугана, — воскликнул он громко. — Если бы она не вернулась к Намыку, он бы и ее убил.

Я задумался о докторе. Он встречался со смертью лицом к лицу, но смерть не изменила его натуру… Когда мы наведались к нему, он вел себя очень самоуверенно и даже позволил себе насмехаться над нами, хотя, скорее всего, и был встревожен нашим визитом. У него были свои ценности. Но нет, он не был убийцей — не позволил бы даже волоску упасть с головы Лейлы Баркын, и что уж говорить о попытке убить ее. Я встречал таких людей. Они могли заблуждаться по многим вопросам, могли быть нетерпимыми и искренне верить, что только они обладают монополией на правду. В то же время они оказывались очень порядочными и не могли причинить вреда тем, кого любят… Впрочем, никогда нельзя предугадать, как люди поведут себя в различных жизненных испытаниях, преодолевая невзгоды, но представить, что такие люди, как Намык, совершат нечто подобное, было практически невозможно. Даже если он убил Недждета, какие мотивы у него были для убийства остальных?

Я как раз собирался поделиться своими мыслями, когда зазвонил мой мобильный. Это была Зейнеп.

Извинившись, я поднялся с кресла и, отойдя, насколько это было возможно, подальше от любопытных взглядов, оказался около книжного шкафа со стеклянными дверцами.

— Алло, инспектор?.. — голос Зейнеп звучал взволнованно. — У нас тут очень интересные данные появились.

— Правда? Что именно?

— Мы нашли отпечатки пальцев Намыка Карамана и Лейлы Баркын.

Я не понял, о чем она говорит.

— И где же?

— На рамах… На рамах гравюр, которые висели на стенах в доме Недждета Денизэля. Вы помните отпечатки пальцев на рамах? Мы тогда не смогли установить, кому они принадлежат, потому что там было несколько слоев.

— Понял…

— Отпечатки принадлежат Намыку и Лейле.

Я обернулся и посмотрел на Адема Йездана: обеспокоенный, он сидел за своим столом. Что, если он был прав насчет Намыка? Я вернулся к разговору с Зейнеп.

— Это точно? Нет никакой ошибки?

— Нет, инспектор, ошибки нет. Отпечатки пальцев на рамах совпадают с отпечатками в базе данных.

Она ни за что не будет утверждать с такой уверенностью, если не проверит все досконально.

— Тут еще кое-что всплыло, — продолжила она. — Оказывается, у Намыка Карамана есть белый микроавтобус «фольксваген». Члены ассоциации пользуются им для перевозки оборудования во время выступлений. Полиция пару раз его эвакуировала.

Я смотрел на окно позади занавесок цвета шампань. Капли дождя, ударяясь о стекло, образовывали небольшие ручейки, которые медленно стекали вниз. Шторм немного утих, но дождь все еще громко стучал по стеклу — так, что было слышно в зале.

Последние новости от Зейнеп могли изменить весь ход расследования. Неужели мы возвращаемся к началу? Не нужно было делать поспешных шагов. Моя предстоящая встреча с Лейлой Баркын неожиданно обрела совершенно иной смысл.

— Я тебя понял, Зейнеп… — сказал я в трубку. — Обсудим позже. Мы будем в центре около полудня. Ты продолжай работать…

Я отключил телефон и вернулся к креслу, стоявшему рядом со столом. Али пристально следил за мной. Должно быть, по выражению моего лица он понял, что у меня важные новости. Хотя я совершенно запутался, хотелось сказать ему какие-то ободряющие слова. И я решил придерживаться позитивного тона, так как до сих пор не знал, каким должен быть наш следующий шаг.

— Похоже, дождь скоро кончится, Али… Вот увидишь — солнце еще до обеда появится.

Я еще не договорил, как Феодора подошла к краю своей жердочки и жизнерадостно воскликнула:

— Дождь скоро кончится!.. До обеда появится.

Дворец Османов

Когда мы подъехали к главным воротам дворца Топкапы — Баб-и Хумаюн, или Августейшим воротам, лучи солнца нежно переливались, проглядывая сквозь облака. Здесь на протяжении многих веков обитали властители мира. Прошло минут пятнадцать с тех пор, как мы попрощались с Адемом Йезданом. Он только и делал, что пытался повесить всех собак на Намыка Карамана. Свои обвинения Адем-бей подкреплял вполне логичными объяснениями, рассказывая, какой мотив был у хирурга для убийства Недждета и остальных. Я бы не обратил особого внимания на его рассуждения, если бы не звонок Зейнеп — после него я слушал Адема Йездана с большим интересом. Ладно я, но и мой напарник, которого весь разговор так и подмывало развязать ссору, в конце беседы ни слова ему поперек не сказал.

Как только мы покинули здание, я рассказал Али все, о чем мне доложила Зейнеп. Он был совершенно сбит с толку. Мы перестали понимать, на ком или на чем нам следует сосредоточиться в дальнейшем расследовании. Все зацепки вели в тупик, улики никуда не выводили. В таком состоянии мы и оказались у дворца Топкапы, где работала Лейла Баркын.

Мы оставили машину недалеко от дворца — на парковке рядом с фонтаном Ахмеда III. Это сооружение было украшено великолепными каллиграфическими надписями, прекрасной плиткой с изображениями тюльпанов, гиацинтов и роз, изящной резьбой по мрамору и позолотой.

По пути к главным воротам прямо у фонтана Али случайно попал в кадр молодой туристки. Девушка совсем не расстроилась. Напротив, если мои глаза меня не подвели, она с симпатией посмотрела на нашего шалопая.

Али понял, что оказался в кадре, и поспешил отойти в сторону.

— Простите… — довольно прилично сказал он по-английски, но суровый взгляд из-под нахмуренных бровей не располагал к общению. Хорошо, что это не смутило девушку — она расплылась в улыбке.

— Ничего страшного, — приветливо ответила она. — Я сделаю еще одно фото.

Заметив, что Али, не меняя выражения лица, пристально смотрит на нее, она вежливо указала на ворота и уступила ему дорогу.

— Спасибо… — пробормотал Али и зашагал дальше, мимо девушки и старого фонтана. Я поспешил за ним. Мы сделали несколько шагов, и он, заметив мой многозначительный взгляд, начал озираться по сторонам.

— Что случилось, инспектор?

Я собирался отчитать его — мол, можно было и улыбнуться девушке. Но в этот момент зазвонил телефон. Это была Евгения. Мы не разговаривали со вчерашнего дня. Обычно она звонила каждый день, но, очевидно, ей это начало надоедать. А мне даже в голову не пришло позвонить самому.

— Привет, Евгения… — поприветствовал я ее. Али заметил мое немного возбужденное состояние и по-мальчишески заулыбался. — Я как раз собирался тебе позвонить…

— Не обманывай меня! — сказала она с грустью в голосе. — Ты обо мне даже не вспомнил.

— Еще чего! Только утром разговаривал о тебе с Демиром…

— С чего бы это?

— Насчет завтрашнего ужина. Предупредил, чтобы они не опаздывали. Иначе ты очень расстроишься.

— А как насчет тебя?

— А что я?

— Сможешь приехать вовремя?

Я не мог сказать ей, что все зависит от хода дела, и если появится какая-то новая улика, то могу не приехать совсем.

— Конечно… — ответил я уверенно. — Конечно, смогу… Не переживай, постараюсь приехать пораньше.

— Постарайся, пожалуйста, Невзат, — умоляюще попросила она. — Смотри, специально звоню тебе накануне. Пожалуйста, завтра не опаздывай. Ты ведь практически хозяин дома. Будет неудобно, если опоздаешь.

— Хорошо… Не волнуйся, приеду пораньше. Что-нибудь нужно? Могу купить по дороге.

— Ничего не нужно. Просто приезжай, — последние слова она сказала без всякой грусти, раздражения или обиды. Я почувствовал себя счастливым. Наверное, я и правда люблю эту женщину.

— Буду на месте раньше всех. — Обернувшись, я увидел, что Али смотрит на меня хитрющими глазами. Надо было заканчивать. — Тогда до завтра.

— Хорошо… Береги себя, Невзат… Будь осторожен.

— Ладно, ладно… Ты тоже береги себя.

Не успел я положить трубку, как Али ни с того ни с сего обрушился на меня со своими разговорчиками.

— Евгения-ханым — прекрасная женщина. Какой прием она нам устроила у себя в «Татавле» в последний раз… И вас сильно любит… Прямо как… как ваша жена…

Вот так поворот, не хватало мне Демира с Йектой, теперь еще и Али за меня взялся. Я посмотрел на него недовольно — хотел напомнить, что это, в принципе, не его ума дело, но увидел, как он смотрит на меня, и не стал ничего говорить. У него и в мыслях не было никаких шуточек или издевательств. Он говорил искренне.

— Так и есть, — сказал я, пытаясь снять напряжение. — Она прекрасный человек. — Несмотря на все усилия, мой голос по-прежнему звучал слегка раздраженно.

— Извините, если я сморозил что-то не то, инспектор. — Нет, он не обиделся, просто смутился. — Язык мой — враг мой…

Я положил руку ему на плечо.

— Не говори глупости, Али. Я знаю, что ты без всякой задней мысли. Но в наших с Евгенией отношениях пока все немного сложно.

Он вздохнул — как будто это не я, а он был в тупиковом положении — и сказал:

— С отношениями всегда так.

— Нет, Али, не всегда. Мы сами порой все усложняем. — Он пытался понять меня, и я повторил: — Да, мы сами.

Я хотел было привести в пример его отношения с Зейнеп, но потом передумал.

— Не усложняй мы — все было бы просто отлично, но нас не остановить… Ладно. Как-нибудь устаканится. Пойдем, надо поговорить с Лейлой…

Тема была закрыта. Мы быстро прошли через Августейшие ворота и оказались на Алай Мейданы — Дворе войска. Здесь мы вынуждены были сбавить скорость. На дороге, ведущей ко вторым воротам, было настоящее столпотворение. Кого здесь только не было — испанцы и немцы, американцы и японцы. Мы пытались пробраться через толпу туристов. У каждого из них на шее или в руках было по фотоаппарату. Больше всего внимания привлекали гиды: в руке у каждого — флажок страны, откуда приехали туристы, а сами они были похожи на петухов, которые возятся со стайкой кур в курятнике: постоянно оборачивались, чтобы не потерять кого-нибудь из группы. По их уставшим лицам было понятно, что это им не особо удавалось.

Мой взгляд скользнул влево — на церковь Святой Ирины. Прямо перед ней стоял небольшой фургон. Четверо человек с помощью лебедки осторожно спускали из него огромное пианино. Скорее всего, готовились к предстоящему концерту. Мы сделали несколько шагов вперед и почувствовали прохладный бриз. Он налетел справа, со стороны Черного моря, и хранил следы бури, которая злилась и бушевала всего час назад. Нам на голову падали капли дождя с ветвей платанов, которые росли по обеим сторонам аллеи. Из толпы туристов доносился разноязычный говор. Они вдруг напомнили мне об иностранных послах, которые во времена Османской империи спешивались со своих лошадей в этом дворе и только так могли попасть во дворец. Я задумался о судьбе империи. До чего же странно было разгуливать по территории дворца, который порядка четырех сотен лет служил государству Османов. Я где-то читал, что когда умер султан Мехмед Завоеватель, двадцать пять тысяч человек собрались на этой площади, чтобы проводить его в последний путь. Возможно, площадь вмещала и большее количество людей. Гул на площади, вековые деревья, ветви которых сплетались где-то высоко в небе, окружавшие дворец многовековые стены… Я погрузился в этот мир, но вдруг очнулся — кто-то резко крикнул:

— Эй, братец, куда это ты?!.

Я оглянулся и увидел, что молодой кривоносый охранник остановил моего напарника: он показывал на пистолет, торчавший у Али из-под кожаной куртки.

— Сюда нельзя с оружием.

Али проявил сдержанность, которой я от него совершенно не ожидал.

— Мы из полиции. Из полиции, братец. Понимаешь?

Но, видимо, мы охраннику не слишком понравились, и он продолжал придираться.

— Ваши документы… Предъявите документы.

Али посмотрел на меня, как будто спрашивал разрешение по-своему разобраться с парнем, но я сделал вид, что не заметил этого, и протянул удостоверение.

— Старший инспектор Акман. Невзат Акман.

Али тут же сообразил, что от него требуется, и сунул свое полицейское удостоверение под нос охраннику.

Тот успокоился, но по-прежнему проявлял настойчивость.

— Вижу, — сказал он. — Что вы здесь делаете?

Али чуть было не взорвался, но я, не обращая на него никакого внимания, ответил:

— У нас встреча с директором музея.

— С каким именно?

Ну точно либо встал не с той ноги, либо просто нарывался на неприятности. Али был на пределе.

— Что значит «с каким именно»? Сколько у вас тут директоров?

Охранник был не из тех, кто легко сдается.

— Три, — он тоже перешел на повышенный тон. — С кем именно вы встречаетесь?

У нас было столько дел, что разбираться сейчас еще и с ним, тратить на это время было бессмысленно.

— Мы собирались встретиться с Лейлой Баркын, — ответил я.

— Ну тогда порядок. — Он махнул рукой на массивные ворота с башнями по краям. — Пройдите через Баб-ус-селям — Врата приветствия.

Я уже повернулся в сторону ворот, но Али либо не понял, куда идти, либо сделал вид, что не понял.

— Пройти через что? — спросил он.

— Баб-ус-селям.

Ну все, Али наконец нашел способ поглумиться над парнем.

— Что еще за бас-бюс? — гаркнул он. — Тебе здесь Саудовская Аравия, что ли? Говори по-турецки!

Охранник покраснел, но отступать не стал.

— Что я могу сделать, если ворота так называются…

Охранник все правильно говорил, но Али решил добить его.

— Плевать мне, как они называются! Неужели по-турецки никак не можешь объяснить?..

Охранник сглотнул и начал отвечать, заикаясь:

— Ну… Их еще Средними воротами называют… Орта капы…

— Так и говори: Средние ворота. Чего тут выпендриваешься перед нами — персидский, арабский…

— Вы только неправильно не поймите…

— Мы-то как раз все правильно понимаем, ты, главное, по-турецки говори.

— Вам туда… — охранник начал по отдельности проговаривать каждое слово. — К Средним воротам… Когда через них пройдете, окажетесь во втором дворе. Там еще аллея с деревьями по краям, идите по ней. Баб-ус-саадет… — Увидев, что Али нахмурился, он осекся. — Если вы пройдете через следующие ворота, известные как Врата счастья, попадете во внутренний двор Эндерун. Там попросите кого-нибудь из сотрудников проводить вас в кабинет директора.

— Спасибо, дорогой, — сказал Али, поправляя форму на парне. — Впредь будь повнимательнее, когда говоришь с полицейскими. Я человек мирный, но если тебе попадется кто-то менее дружелюбный, он быстро вправит тебе твой кривой нос.

Это уже ни в какие ворота не лезло.

— Пошли, Али, — сказал я, поторапливая его. — Лейла-ханым ждет нас.

Ворота Баб-ус-селям, располагавшиеся между двумя башнями, которые походили на два массивных копья, торчащих из земли, распахнули настежь свои кованые железные створки. Перед воротами собралась огромная толпа туристов. Тут не то что внутрь было сложно пройти — мы с трудом пробрались сквозь эту массу людей разных национальностей и конфессий, говоривших на непохожих языках. Как и следовало ожидать, Али быстрее справился с этой задачей: он уже практически добрался до первого охранника, который стоял перед турникетом. Мне удалось собрать все свои силы и начать пробираться через многоликую толпу, которая раскачивалась как бушевавшее море. Я проскользнул между рыжебородым англичанином и арабкой, укутанной в черную паранджу, после чего, сбив с головы японца шляпу в стиле сафари, наконец добрался до турникета. Преодолев это препятствие ценой неимоверных усилий, я выпалил:

— Что это тут такое творится?! И так каждый день?

Охранник на входе с выражением полной отрешенности указал на металлодетекторы.

— Вчера у нас все сломалось. С тех пор такое столпотворение. Говорят, техническая поломка. Со вчерашнего дня так и не сделали ничего. — Он поднял ручной металлоискатель. — Запускаем по одному, каждого надо проверить вручную. На это много времени уходит, вот очередь и растет без остановки… Хотя у нас тут каждый день народ. Только во вторник немного отдыхаем, когда музей закрыт. Дворец уже не справляется с такой кучей посетителей. Мучение для туристов и для нас, но особенно — для дворца. Администрация должна что-то придумать.

Говорят же: тронь человека — и он тебе столько всего расскажет!

Оставив охранника разбираться с толпой, мы прошли через Врата приветствия и попали во второй двор. Тут было спокойно и просторно. По периметру симметрично посажены кипарисы. Слева расположились султанские конюшни, Высокий Диван с Башней справедливости и вход в гарем. Справа — кухни и залы, в которых выставлялись серебряная и фарфоровая коллекции. Позади нас, по одну сторону от ворот Баб-ус-селям, находился лапидарий с мусульманскими надгробными плитами и фрагментами дворцовых построек, с другой — зал с резными золочеными каретами.

Мы оказались перед пятью дорожками. Али колебался, какую выбрать. Я уже хотел помочь ему, но он и сам справился.

— Молодец, Али, — похвалил я его. — Ты выбрал Дорогу падишаха.

— Дорогу падишаха?

— Да, это путь, который ведет от Баб-ус-селям к Баб-ус-саадет, — сказал я, подмигнув ему. — То есть, говоря по-турецки, от Ворот приветствия к Вратам счастья…

Он рассмеялся.

— Не обращайте внимания, инспектор. Я немного хотел прищучить охранника — больно уж он кичливый. Будем говорить так, как называли ворота наши предки. Но было бы неплохо, если бы люди знали и турецкие варианты названий. Я ж ни слова не знаю по-арабски. — Он замолчал, а потом, почесав затылок, спросил: — А вы откуда знаете старые названия?

— Кажется, я уже говорил, что это все благодаря маме. Своей любовью к истории я обязан ей.

Этим я только раззадорил своего напарника, который пытался идти в ногу со мной по дороге, с обеих сторон обсаженной кипарисами.

— Ваша мама была историком?

— Лишь отчасти. Она была учительницей. Учительницей истории. А отец, если помнишь, был учителем литературы. Собственно, в школе они и познакомились. Она была не из тех, кто относится к своему делу спустя рукава. У нее были свои принципы и идеалы. Она обожала свою работу и делала все возможное, чтобы привить ученикам любовь к своему предмету: книги, журналы, конференции. Я тоже в стороне не остался. Она с раннего детства водила меня по всем музеям Стамбула. Сюда мы приходили неоднократно. Дворец Долмабахче, дворец Бейлербейи, собор Святой Софии, Цистерна Базилика, Малый Влахернский дворец, Семибашенный замок Едикуле, монастырь Хора…

Я мог еще долго продолжать этот список, но Али вдруг помрачнел.

— И вам не было скучно?

— Скучно? Каждый поход в музей был для меня настоящей пыткой. Но я никак не мог признаться в этом маме. Она была очень современной женщиной. И своего единственного сына хотела воспитать в том же духе. У нас дома было три обязательных условия: книги, театр и музеи. Я очень любил читать, брал в основном, как ты и сам догадываешься, детективные романы. Театр тоже был неплох, особенно мне нравились комедии. Но я на дух не переносил музеи. Особенно такие, в которых затхлый запах чувствуется с порога: все внутри бунтовало, меня чуть ли не тошнило в таких местах.

Не дав мне договорить, он выпалил:

— Но позже, видимо, музеи вам стали нравиться… Иначе вы бы не знали столько всего.

— Ты прав, — ответил я, глубоко вздохнув. — Но это случилось гораздо позже. После того как мама перестала водить меня на экскурсии.

Он растерянно посмотрел на меня, не понимая, что я имею в виду.

— Со мной кое-что произошло, Али. Неудачный опыт, так сказать. Мне тогда было около восьми лет, и мы отправились в музей Долмабахче. Там как раз была на экскурсии какая-то делегация из Америки. Яблоку негде упасть — еще хуже, чем здесь сегодня. И вот представь: в этой толпе я вдруг теряю маму. Увязался с какими-то людьми и потерялся. А когда уже додумался посмотреть по сторонам, мамы нигде не было. Только представь, какой страх и паника охватили меня: я, ребенок, расплакался посреди этой толпы. Но из-за шума-гама меня никто не слышал. Я начал задыхаться, потом потерял сознание. Пришел в себя во дворцовом саду: кто-то пытался напоить меня водой. Бедная мама стояла рядом, держала меня за руку и с огромной тревогой смотрела на меня. Белая как полотно, она дрожала как осиновый лист. После этого случая мама больше никогда не брала меня с собой в музей. Много лет спустя, уже после маминой смерти, я нашел ее дневник. Помню, как она огорченно писала: «Хочу, чтобы Невзат стал образованным и культурным человеком. Потому что наша страна нуждается в интеллигентных людях. Но не думаю, что моей мечте суждено сбыться. Он парень с норовом и, похоже, не интересуется ни наукой, ни искусством. Я пыталась увлечь его театром, чтением, историей. Но ничего не вышло. Если я буду упорствовать и дальше, то, боюсь, будет только хуже. Что поделать, видимо, мы не всегда получаем то, что хотим. Да, он наш сын, но он не унаследовал ни моей любви к истории, ни отцовской страсти к литературе. Не о том мы мечтали. Наверное, сами виноваты. Самое ужасное состоит в том, что у нас были некоторые ожидания. Но Невзат не обязан идти по нашим стопам, он совершенно другой человек, у него свой характер, вкусы и предпочтения. Факт остается фактом: какими бы благородными ни были наши идеалы, их нельзя навязывать никому, даже собственному ребенку…» В то время, когда я читал эти строки, я только начал работать в полиции. Я был вспыльчивым парнем и считал, что в одиночку могу побороть все зло этого мира. — Тут я посмотрел на Али. — Другими словами, я был таким же, как ты сейчас.

— Как я? — спросил он с недоумением.

— Один в один, — подтвердил я, точно зная, что в лице Али вновь столкнулся со своей молодостью. — Сначала кулаками размахивал, а потом думал. С головой нырял в водоворот событий, даже не разобравшись, что к чему. Думал, что способен распутать самые сложные преступления по щелчку пальцев. Поэтому мне часто доставалось. Иногда живого места на теле не было. — Али начал хохотать. — Это не смешно, Али. Тут нечем гордиться. Мне повезло: я образумился до того, как схватил шальную пулю. Но с тобой все будет совсем по-другому.

Он с непреклонной самонадеянностью пробормотал:

— Не волнуйтесь. Бог даст, со мной ничего не случится.

— В том-то и дело. Вместо того чтобы на бога надеяться, лучше бы с головой поработал… — начал было я.

— Не будем об этом… — перебил он меня. — Мы же про вас говорили. Интересно, а что потом случилось?

— После смерти матери я поумнел. Должно быть, что-то у меня в мозгу шевельнулось и слова, которые я прочитал в дневнике у мамы, как-то повлияли на меня. Мне стало не по себе, и внутренний голос — моя совесть — начал нашептывать… В общем, я начал ходить в музеи в память о маме. Проводил время, подолгу рассматривая памятники, фрески, фарфор, резьбу по дереву, рукописные книги, мастерски выполненные каллиграфические надписи, гравюры, миниатюры и рисунки в стиле эбру[51]. Рассматривал, даже если ничего не понимал. Но потом я начал вникать, но изучение мое было не глубоким, а очень поверхностным, дилетантским. Самое странное в том, Али, что мне понравилось учиться. Даже затхлый музейный запах, от которого меня до этого воротило, полюбился мне. Ну а потом я, как и мама, начал выписывать журналы, ходил на экскурсии в сопровождении гидов, пару раз даже ходил на конференции послушать. Сейчас, конечно, я не так активен, как раньше, но когда выйду на пенсию, буду уделять истории гораздо больше времени.

Нечто похожее на тень огорчения появилось на лице у Али.

— Если бы только ваша мама знала все это! Она бы обрадовалась.

— Я уверен: она была бы на седьмом небе от счастья. Но что поделать? Ничего уже не исправить. Мой тебе совет: хотя бы разок сходи в музей. Начни с Археологического. Он совсем рядом с парком Гюльхане. Это как путешествие во времени. — Я заметил, как в его глазах вспыхнул огонек, и спросил: — Неужели ходил? — Огонек во взгляде Али погас.

— Нет, инспектор. Вы же сами знаете, как я могу пойти? У нас тут каждый день что-нибудь происходит, преступление какое-нибудь…

Укорять его дальше не было смысла.

— Знаю, знаю, но разок все-таки сходи. Тебе понравится. Вот что еще скажу: отправляться в Топкапы, не посетив перед этим Археологический музей, совершенно бессмысленно. — Я помолчал, потом добавил: — А еще лучше отправляйся в собор Святой Софии. Все эти строения дополняют друг друга. Обойди все.

— Есть, инспектор, — пробормотал он.

— Только не делай это ради меня, Али. Я не могу приказать тебе посетить музей. Могу лишь рекомендовать. Потом ты мне обязательно скажешь спасибо.

Но Али было не до музеев.

— Это третьи ворота, да, инспектор? — спросил он, показывая на Баб-ус-саадет и явно желая сменить тему разговора. — То есть мы уже прошли через двое ворот?

Значит, он не хотел продолжать беседу, ну а мне оставалось только с уважением отнестись к его выбору. Я принялся подсчитывать количество ворот во дворце.

— Да, это третьи… Первые — Баб-и Хумаюн, Августейшие ворота. Они выполнены в персидском, то есть иранском стиле. Вторые, мы через них только что прошли, — Баб-ус-селям, Врата приветствия, — в западноевропейском стиле. А третьи ворота — Баб-ус-саадет, Врата счастья, — построили в традиционном турецком стиле. Все ворота показывают нам, что дворец представляет собой синтез архитектурных стилей трех основных цивилизаций — персидской, турецкой и европейской. В то же время здесь заложена еще одна идея: Османская империя была государством мирового значения, мультикультурной империей. Каждая комната, каждый зал и сад, каждое дерево и фонтан здесь имеют символическое значение: религиозное, общественное или политическое. Каждый уголок дворца хранит сотни, большей частью горьких, воспоминаний и ужасающих историй.

Али слушал внимательно, маска спала с его лица, и вместо нее появилось неподдельное удивление. Если бы я не поторопил его, он так и остался бы стоять в изумлении перед Баб-ус-саадет — воротами, напоминавшими походный шатер тюркских каганов. Здесь прежде проходила церемония восшествия на престол нового султана, праздновали религиозные праздники.

Мой напарник с трудом отвел взгляд от Ворот счастья, чтобы успеть за мной. Мы снова смешались с толпой. Прошли под довольно широким навесом, поддерживаемым симметрично расположенными шестью белыми и зелеными мраморными колоннами. Во время церемоний здесь устанавливали золотой трон, инкрустированный драгоценными камнями, на котором восседал султан. Наконец мы попали во внутренний двор — внутренние покои османских падишахов. Во времена империи здесь было их личное пространство, в котором, в отличие от шума и беготни наших дней, царила строжайшая тишина. Али с восторгом смотрел на Зал аудиенций — Арз Одасы. Здесь султан встречал иностранных послов, выслушивал придворных и отдавал приказы отправлявшимся на войну полководцам. Конечно, сейчас я не собирался знакомить своего напарника с Залом аудиенций. Мы пришли сюда по делу — расследовать убийство. К тому же одна из трех директоров этого дворца, который служил династии Османов около четырехсот лет, была в числе подозреваемых.

Посылка

Кабинет Лейлы Баркын находился в помещении, которое когда-то относилось к ведомству Килерджибаши (этот сановник готовил для султана и прислуживал ему во время трапезы) и где работали повара султанской кухни с их помощниками. Она ждала нас в дверях — должно быть, заметила нас из своего окна, выходящего во внутренний двор Эндерун.

До Лейлы оставалась всего пара метров, но Али, несмотря на это, обратившись ко мне, спросил:

— Чего это она так улыбается? Кажется, вы к этому руку приложили.

Опасаясь, что Али может ляпнуть что-то лишнее, я улыбнулся Лейле и прошептал своему напарнику:

— Давай еще погромче скажи — и пусть все, чего мы добились, катится в тартарары.

Он тут же исправился:

— Простите, инспектор.

Мы подошли, и я протянул руку Лейле, думая о том, что она — одна из подозреваемых.

— Добрый день, Лейла-ханым.

Она жестко, по-мужски пожала мне руку.

— Добро пожаловать, Невзат-бей… — Таким же доверительным тоном она поприветствовала моего напарника: — Здравствуйте, Али-бей… Как поживаете?

Али с наимилейшим видом ответил:

— Спасибо, все в порядке. Приятно видеть вас снова. — Она заколебалась, не зная, что сказать, но, заметив блеск в ее глазах, Али добавил: — Надеюсь, у вас есть какая-то информация, которая поможет нам задержать убийц.

— Я бы с радостью… — голос женщины не внушал надежд. — Но все предположения, которые мы строили с Невзатом-беем, оказались неверными. Создается впечатление, что убийцы были в курсе наших рассуждений и каждый раз вели нас по ложному следу… — Она говорила именно то, о чем мы и сами думали; вся закавыка в том, что она сама была в черном списке.

— Лейла-ханым… — в разговор вдруг встрял высокий седовласый мужчина худощавого телосложения. В руках он держал папку; такие, как он, обычно с полной самоотдачей служат своей профессии на государственных должностях. — Если вы помните, мы собирались обсудить каллиграфическую выставку… Нужно отобрать образцы… В Департаменте культуры просят поторопиться.

Лейла резко оборвала его:

— Обсудим это позже, Эдип-бей… Уверена, директор по культуре сможет немного подождать… У меня срочные дела. Я зайду к вам, как только закончу.

Эдип-бей не скрывал своего недовольства.

— Как пожелаете, — сказал он и, семеня, отошел.

Директриса недобро посмотрела ему вслед.

— Некоторые иногда забывают, что у нас здесь музей, а не бухгалтерия. — Она заметила, что мы с интересом слушаем ее. — Так много работы — и при всем этом приходится иметь дело с такими людьми, — посетовала она. — Откопают что-то ненужное — и бегом ко мне… Что ж, пройдем ко мне…

Кабинет был обставлен просто. Справа от двери находился небольшой металлический стеллаж, напротив него — широкий деревянный стол с компьютером. Слева лежала раскрытая книга, чуть в стороне стояла кружка для кофе, здесь же подставка для ручек, небольшой блокнот. Справа от компьютера — голубая ваза с букетом сиреневых гиацинтов, напоминающих те, что Али недавно принес Зейнеп. А ей кто, интересно, принес цветы? Неужели Намык? Было бы интересно узнать, как развиваются их отношения. Заодно, возможно, узнали бы, почему она осталась у Недждета на ночь, но эти вопросы могли вывести ее из себя. Она вполне могла наброситься на нас — мол, вам-то какое дело.

Я не стал ничего спрашивать, перевел взгляд на гравюру, висевшую на стене: художник изобразил на ней второй двор — вид от Средних ворот на Ворота приветствия. Посреди гравюры — площадь, по которой мы только что прошли вместе с Али. На площади идет церемония. Размытые фигуры янычар, дворцовых чиновников и, судя по одеяниям, иностранных послов и сановников: все они готовились к важному торжеству.

— Прием иностранных послов, — прокомментировала Лейла, заметив, что я разглядываю гравюру. Она показала на холмы на гравюре. — Вон там холмы Бейоглу. Смотрите, как там пусто. Нет этого ужасного нагромождения безобразных, хаотично расположенных друг на друге зданий. — По взгляду ее каре-зеленых глаз было понятно, что она витает явно не здесь. — Я бы хотела жить в Стамбуле того времени. Но теперь он доступен нам только на гравюрах. — Заметив, что мы все еще стоим, Лейла указала на два стула рядом со столом. — Прошу вас, присаживайтесь.

Разместившись на стуле, я спросил:

— Этот дворец, кажется, построили по приказу Мехмеда Завоевателя?

Она утвердительно кивнула и села в свое директорское кресло.

— Именно он приказал начать возведение дворца — в то время он назывался Новый дворец — Сарай-и Джедиде-и Амире. Но строительство, как и возведение Большого дворца византийцами, заняло долгие-долгие годы. Каждый правитель достраивал его в соответствии со своими потребностями: это все продолжалось в период правления Баязида Второго — он правил сразу после Мехмеда Завоевателя, — Селима Грозного, Сулеймана Кануни, Селима Третьего и Мурада Третьего. При них дворец — сердце империи — разрастался с каждым днем.

Я вдруг вспомнил Большой дворец, который мы видели на макете в кабинете Адема Йездана: он занимал пространство от площади Султанахмет до самого моря.

— Почему Мехмед Второй построил дворец именно здесь? Тут было безопаснее?

— Возможно. Но гораздо важнее то, что в то время здесь находился акрополь… — Лейла поняла, что мы далеки от понимания того, что это такое, и без всякого раздражения пояснила: — Своего рода религиозный и военный центр… Греки всегда выбирали центральные возвышенности — на них они располагали наиболее важные городские сооружения. Если вы бывали в Греции, то обратили на это внимание. Там находится один из древнейших акрополей в мире. Так вот, в византийский период здесь как раз и был акрополь. Когда римляне захватили город, на этом месте находился храм — они не стали его трогать. Мехмед Второй спустя много лет после взятия Константинополя приказал построить дворец именно здесь, на холме. Это случилось не сразу — первый дворец, который Османы выстроили в городе, был возведен на месте, где сейчас находится Стамбульский университет.

Заметив, с каким интересом мы слушаем ее, она, сложив руки на столе, перешла к важным деталям:

— Между Римской и Османской империями существует ряд важных параллелей. Если обратиться к византийской эпохе, то мы заметим, что Большой дворец и собор Святой Софии были построены в непосредственной близости друг от друга. Говорят даже, что между ними существовали проходы. То же было и с дворцом Топкапы, когда Святую Софию Османы превратили в мечеть. Правители обеих империй — повелители мира — понимали, что в народе необходимо воспитывать религиозные чувства и моральные ценности: это требовалось для поддержания авторитета власти. В этом и кроется основная причина того, что центр политической власти — дворец — всегда располагался в непосредственной близости от центра духовной власти — церкви, храма или мечети.

Лейла-ханым рассказывала очень интересно, но я не уяснил один момент.

— Почему султан Мехмед Второй приказал построить мечеть Фатих, когда собор Святой Софии уже был превращен в мечеть?

— Мечеть Фатих была символом османского завоевания и воплощала образ жизни и верования новых хозяев города. Мечеть Фатих не просто культовое сооружение — это целый комплекс зданий, социальный и культурный центр. Определенный стиль жизни. Она должна была стать оплотом исламско-турецкой культуры в городе космополите с многовековой историей… — Лейла посмотрела на нас и широко улыбнулась. — Как здорово, что вы интересуетесь этим… Вот бы все так…

— Не могу сказать, что мы слишком увлечены этой темой, — пробормотал я в ответ. Али уже давно скучал и сидел молча, совсем не участвуя в беседе.

— Хорошо, — сказала Лейла и потянулась за телефоном. — Выпьете чего-нибудь? Хочу вас угостить. Может, чаю?

Адем Йездан все-таки щедро угостил нас чаем и вкуснейшим печеньем. И это было не просто печенье — свежайшая сладкая и соленая выпечка из лучших пекарен Султанахмета. Так что теперь я мог соблазниться только кофе.

— Если это не сильно вас обременит, я бы выпил чашечку кофе по-турецки. И немного сахара.

— А я растворимый выпью, — сказал Али; он развалился на стуле, широко расставив ноги. — Самый обычный, без сахара и без молока…

Значит, самый обычный. Без всего… Как же это было похоже на нашего сурового полицейского.

Пока Лейла заказывала по телефону кофе для нас, я заметил, что Али смотрит на гиацинты, которые привлекли мое внимание.

— Красивые цветы… — пробормотал он.

Лейла положила трубку и спросила:

— Вы про гиацинты? — Она очень нежно посмотрела на цветы. — Они чудесно пахнут.

Я уже понял, куда ведет Али, — он точно собирался спросить, не Намык ли подарил букет, — и поспешил вмешаться.

— Если позволите, давайте перейдем к делу, — сказал я. — У нас не очень много времени…

Лейла скрестила руки на груди и откинулась в кресле.

— Я только за. У меня тоже есть к вам несколько вопросов. Спрашивать о таком по телефону было неудобно. Вы нашли монету в руке покойного прошлой ночью?

— Да.

— Монета Юстиниана?

— Да, — кивнул я. — Но в этот раз телу жертвы не придали форму стрелы. Руки раскинуты в стороны, монета — в правой руке.

Кажется, Лейлу интересовало совершенно другое. Она поспешно спросила:

— Монета у вас с собой?

— К сожалению, нет. Я ведь не знал, что мы встретимся…

— Но вы видели ее, не так ли? — К чему она вела? — Вы сможете узнать ее на фото? — Не дождавшись моего ответа, она потянулась за большой раскрытой книгой, которая лежала у нее на столе. Я сразу же понял, что это была та самая книга, которую мы недавно видели у нее дома… Неужели она знала, что мы придем, и поэтому принесла книгу сюда? Или книга оказалась здесь случайно? Я не стал спрашивать — отложил этот вопрос, как и другие подозрительные вопросы, связанные с Лейлой, и посмотрел в книгу.

Пролистывая страницы, она наконец показала на золотую монету:

— Взгляните, Невзат-бей. Это та монета, которую вы обнаружили вчера? Она придвинула книгу еще ближе, и монета в малейших деталях предстала передо мной.

— Да, это она. На лицевой части бюст Юстиниана… Шлем, доспехи. Щит в левой руке, копье — в правой. Надпись IVSTINIANVS… — Затем я посмотрел на изображение с обратной стороны монеты. — Хмм… Крылатое создание с посохом в форме креста…

— Виктория, — поправила она меня. — Имя, которым римляне наделили греческую богиню победы. Но вы на правильном пути: под влиянием христианства эта богиня в будущем стала изображаться в виде ангела. — Она указала на надпись внизу монеты: CONOB. — Вы видели это слово на вчерашней монете?

— Да… — тут же вспомнил я. — Что это значит?

— Эта надпись означает, что монета была отчеканена в Константинополе. CON — это Константинополь, а ОВ — Obryzum, что в переводе с латыни означает «чистое золото». — Лейла потянула книгу к себе и задумчиво проговорила: — Значит, убийцы хотят обратить наше внимание на Юстиниана.

В отличие от нее, я не был в этом уверен.

— На Юстиниана или на собор Святой Софии?

Она поднесла ладони к подбородку и посмотрела мне прямо в глаза.

— Об этом стоит подумать. Мы ведь уже обсуждали это с вами? — И она повторила то, что сказала мне вчера в Цистерне Базилике: — Главное, что требуется выяснить, — с чем именно связаны убийства: с городом или с его правителями.

— Мне кажется, с городом… Убийцы пытаются привлечь наше внимание к важнейшим строениям города.

Она тут же поняла, что я, хоть и косвенно, виню в этом Ассоциацию защиты Стамбула, или, по крайней мере, держу ее членов в списке подозреваемых.

— Все-таки они так или иначе связаны между собой… Ведь именно усилия могущественных правителей привели к росту и благоустройству города.

— Если я правильно помню, вы сами упоминали, что Феодосий Второй не был сильным правителем.

— Но у него было сильное окружение. В первые годы царствования власть находилась в руках влиятельного регента — префекта Антемия. А старшая сестра императора Пульхерия — крайне умная и честолюбивая женщина — никогда не оставляла его.

Нет, этого объяснения было недостаточно: чего-то не хватало.

— Предположим, что это правда… Но должна быть какая-то причина, по которой тела жертв оставляют рядом с историческими памятниками. Возьмем, к примеру, Юстиниана. После восстания «Ника» он практически заново отстроил весь город…

Она посмотрела на меня с удивлением и одобрением одновременно…

— Так значит, восстание «Ника». Смотрю, вы неплохо подкованы в истории Восточного Рима, Невзат-бей. Это похвально… Я впечатлена…

— У меня поверхностная информация, но все равно спасибо… Я вот что хотел спросить. Почему собор Святой Софии? Убийцы вполне могли выбрать Цистерну Базилику — она тоже построена Юстинианом. И колонна Константина? Если речь шла об императоре Константине, то выбор убийц мог пасть на ипподром: именно он завершил строительство этого грандиозного сооружения.

— Или Большой дворец, — задумчиво произнесла она. — Это ведь тоже объект особого значения.

— Про это я и говорю. Почему вторую жертву убийцы не оставили там?

В кабинете повисла тишина. Я выдвинул свое предположение:

— Думаю, они хотели подчеркнуть, что когда-то город был столицей Римской империи. Потому что колонна Константина была воздвигнута с этой целью. Разве не так?

— Возможно, вы правы, — сказала она, слегка кивнув. — Если, конечно, не принимать во внимание храм Посейдона — он был чрезвычайно важен в византийский период. Колонна Константина, городские стены и собор Святой Софии и правда являются самыми яркими символами города.

Казалось, я убедил ее. Но вдруг она поправила волосы, упавшие ей на лицо, и перешла в оборону — начала опровергать мою гипотезу:

— Но нужно помнить, что эти сооружения были построены, чтобы показать могущество отдельных правителей… Возьмем собор Святой Софии. Юстиниан заявляет, что построил этот собор для всего христианского мира. Как доказательство собственной веры в Бога. И что в этом крупнейшем храме мира он хочет видеть, как его народ обретает Бога. Но так ли это на самом деле? Не думаю. Потому что храмы приносят больше славы не Богу, а императору, который их строит: за правителями закрепляется роль Божьего посланника на земле. Они как бы напоминают: в земной жизни император является соратником Бога. С помощью культовых сооружений имена их создателей увековечиваются, и народ питает к ним все больше уважения. Несмотря на то что правители для создания храмов отбирают у народа причитающуюся ему пищу. По сути, правители используют религию для укрепления собственной власти. Иначе зачем Юстиниану понадобилось бы нанимать двух гениев — Исидора Милетского и Анфимия Тралльского, под руководством которых в течение пяти лет десять тысяч рабочих возводили этот храм? — Кажется, она припомнила какую-то важную деталь — в глазах появилась искорка. — Конечно, при строительстве собора у Юстиниана был и личный мотив: он желал увековечить свою любовь. И речь идет не о любви к Иисусу Христу, а о любви к собственной супруге — Феодоре. Если вы бывали в соборе, то наверняка видели монограммы Юстиниана и Феодоры на капителях колонн. Почти как логотипы корпораций в наше время. Собор Святой Софии — это не только храм, но и сооружение, которое ослепленный любовью император даровал своей любимой женщине…

Многие наверняка бы сочли эту историю романтичной, но только не Али — его реакция была крайне жесткой:

— Вот подонок!.. Запачкал руки кровью тридцати тысяч мужчин, женщин и детей, а потом ради любимой еще и собор строит!

Лейле понравилась позиция Али, но, видимо, историк одержал в ней верх, и она попыталась разрядить обстановку:

— Не будьте так суровы в ваших выводах. Его вела не только любовь, вера в Бога тоже сыграла свою роль…

— Может, они возвели собор как раз для того, чтобы искупить грех убийства, — предположил я. — Он был верующим и наверняка боялся Бога.

— Не исключено. Но власть правителей не всегда в согласии с их представлениями о Боге. Говорят, например, что Константин принял крещение только на смертном одре. Потому что он, как и любой другой правитель, не останавливался перед кровопролитием. Но право отнимать жизнь принадлежит только Богу. У Османов бывали случаи, когда шехзаде отказывались становиться султанами, поскольку приход к власти неизбежно влек за собой убийства, а это противоречило сути ислама.

— А я еще кое-что хотел спросить, — сказал Али, слегка взъерошив волосы. Он напряженно смотрел на Лейлу. — Говорят, что султан Мехмед Второй отдал приказ грабить и мародерствовать в городе в течение трех дней… Когда завоевал Константинополь. Это правда?

На лице у Лейлы появилось теплое выражение, как у учителя, который терпеливо выслушал нехитрый вопрос ученика.

— Верно — именно так говорится в учебниках истории. — Увидев ужас, с которым на нее смотрел Али, она посчитала нужным как-то утешить его, иначе казалось, будто она сама отдала приказ о разграблении города. — Когда Мехмед Второй окружил город, он отправил послов к императору Константину Одиннадцатому, заверив того, что если они сдадутся, то никто не пострадает.

Али, кажется, немного воспрял.

— Но император не сдался, не так ли?

— Разумеется, нет… А вы бы на его месте сдались? Отказались бы от родного города без боя, сдав его собственными руками?

— Нет, ни за что, — ответил Али. — Я бы тоже боролся.

— Именно так и поступил Константин Одиннадцатый. Он боролся до самого конца. Сопротивление было мощным: осада города продолжалась пятьдесят три дня. Османские войска понесли много потерь. И после взятия Константинополя султан отдал приказ о разграблении. Но при этом самый большой ущерб городу нанес не Мехмед Завоеватель. Эта сомнительная честь принадлежит войскам Четвертого крестового похода. Они разграбили город в тысяча двести четвертом году, и к моменту их изгнания в тысяча двести шестьдесят первом году город превратился в дымящиеся руины. Великолепный город, отстроенный при Константине и Юстиниане ценой неимоверных усилий византийского народа, был безжалостно разграблен, сожжен и уничтожен ради золота, серебра и драгоценных камней…

Погрузившись в прошлое, мы сильно отклонились от темы.

— История изобилует жестокостью, — перебил я Лейлу. — И мы бессильны перед ее лицом. Зато мы можем остановить зверства, которые происходят сегодня. Похоже, Лейла-ханым, убийства будут продолжаться. И в этой связи я хочу спросить: где, по вашему мнению, может произойти следующее преступление?

— Откровенно говоря, я в полной растерянности, — сказала она почти извиняющимся тоном. — Возможно, я не тот, кому стоит задавать этот вопрос… — Кто-то трижды постучал в дверь, и она замолчала. — Наверное, кофе принесли.

Но Лейла ошиблась. На пороге стоял молодой человек в кепке с логотипом курьерской компании. В руках он держал большую картонную коробку. Посмотрев на Лейлу, он пояснил:

— Я ищу директора музея. У меня посылка.

Она недовольно посмотрела на курьера.

— Это я… Давайте, что там у вас? — Обратившись к нам, она сказала: — Как видите, на моих плечах куча рутинных дел.

Курьер, не обращая внимания на ее недовольство, подошел к столу и поставил коробку. Засунув руку в левый карман, достал квитанцию и протянул Лейле.

— Распишитесь здесь, пожалуйста.

Женщина без всяких возражений взяла листок, при этом она не отрывала взгляд от коробки.

— Кто отправитель? — спросила она.

Курьер посмотрел в накладную.

— Мехмед Икинджи…

— Мехмед Икинджи? — ее удивлению не было предела. — Я такого не знаю. — Лейла вернула подписанную квитанцию и опять посмотрела на коробку. — Может, кто-то сделал пожертвование музею? — Повернувшись к нам, она пояснила: — Иногда получаем пожертвования от людей, которые желают оставить в тайне свое имя. Обычно это экспонаты, которые когда-то украли из дворца. Когда люди осознают, к каким последствиям может привести перепродажа, они отправляют нам украденное с курьером или почтой. — Она заметила, что молодой человек не спешит уходить. — Что-нибудь еще?

— Нет… Это все… До свидания.

Когда курьер ушел, Лейла решила вернуться к нашему разговору.

— Итак, на чем мы остановились? — спросила она. — Ах да… Пожалуй, я не тот человек, который сможет ответить на ваш вопрос, инспектор. Мое последнее предположение оказалось ошибочным. — Она смотрела на меня, но все ее мысли, видимо, были о содержимом коробки. — Боюсь, что снова направлю вас по ложному следу… Конечно, я бы хотела помочь…

— Наверное, вам очень любопытно, что там… — кивнул я на коробку.

По ее щекам разлился румянец.

— Простите, вы правы. Не могу думать ни о чем другом…

— Почему же тогда не открываете? Может, мы мешаем? Если хотите, мы выйдем.

— Нет-нет, не нужно… Не думаю, что это дело государственной важности, скорее всего, какой-то украденный артефакт… — Она достала из правого ящика стола маленький нож. — Иногда нам присылают совершенно нелепые вещи: что-то вроде старых фарфоровых чайных сервизов, оставшихся от покойной бабушки, или дешевый подсвечник, который ошибочно отнесли к антиквариату. — Ножом она начала вскрывать скотч. — Однажды нам прислали четыре плитки. Еще и записку приложили. В ней какой-то человек, посчитав, что его дед украл плитки из Багдадского павильона, извинялся перед нами и султаном Мурадом, по приказу которого строили павильон. Самое странное, что эта плитка вообще никак не была связана с дворцом — это был самый дешевый товар, который можно купить в любом магазине строительных товаров. — Она уже полностью избавилась от скотча и собиралась открыть крышку. — Если и здесь окажется что-то в том же духе, пожалуйста, не расстраивайтесь.

— Постараемся… — сказал Али с ноткой нетерпения в голосе. Думаю, эта таинственная коробка тоже не давала ему покоя. — Открывайте!

Лейла положила нож на стол и открыла крышку.

— Наверное, что-то хрупкое. Предмет завернут в вату… — Она попыталась вытащить содержимое наружу. — Надеюсь, это будет стоить потраченных усилий.

Пока ей удалось подцеплять только вату: один за другим Лейла доставала куски и складывала на стол рядом с коробкой. Потянувшись за очередным куском, она вдруг нахмурилась.

— Что это такое? — Лейла вдруг вскрикнула и отвернулась. В ее глазах было выражение абсолютного ужаса, лицо стало белым как полотно. Она замерла с куском ваты в руках — ее начало трясти, и вата выпала из рук. Еще чуть-чуть, и потеряет сознание.

Я быстро подскочил, чтобы помочь.

— Дышите глубже, Лейла-ханым… — сказал я и осторожно усадил ее в кресло.

Она как будто не слышала моих слов. Только показывала на коробку дрожащей рукой…

— Там… Там!.. — шептала она.

Али бросился к коробке раньше меня. Заглянув внутрь, он тут же отпрянул, как будто получил сильнейший удар по лицу.

— Черт! Да что тут такое? — только и смог проговорить мой напарник.

Когда он отодвинулся, я мельком увидел прозрачный полиэтиленовый пакет, затем черные как смоль вьющиеся волосы, слегка выступающий подбородок и длинный нос. Хотя я и раньше сталкивался с подобным, мой желудок сжался, и я схватился за край стола.

Внутри картонной коробки была человеческая голова. Ее упаковали в пакет, обложили ватой, поместили в коробку и отправили Лейле Баркын. Хотя цвет кожи уже поблек, убийство было совершено не слишком давно, чтобы считать эту голову предметом древности.

Убить двух зайцев одним выстрелом

По моему предположению, смерть наступила не более сорока восьми часов назад. Я не сомневался, что эта жертва была из общего ряда. Однако убийцы изменили тактику: перенесли «доставку» трупа с полуночи на полдень. И это оказалось для нас совершенно неожиданным. Был ли в этом какой-то дополнительный смысл или нас просто пытались запутать?

Али побежал за курьером. Лейла в полной растерянности рухнула в свое кресло. Я попросил ее отменить заказанный кофе, забрал ключ и запер дверь. Лишние свидетели нам были не нужны: я не хотел, чтобы кто-то узнал про это происшествие, иначе все сотрудники музея сбегутся сюда.

К моему удивлению Лейла быстро начала приходить в себя от пережитого потрясения. Я вдруг подумал, что все это является частями единого, заранее спланированного проекта. Охранник у Ворот приветствия сказал, что металлодетекторы вышли из строя еще вчера. Если бы устройства работали, преступники не смогли бы пронести коробку мимо охраны. А если цель убийц состояла в том, чтобы Лейла открыла коробку в нашем присутствии, то им нужно было заранее знать о поломке детекторов, ну и о нашем приходе, разумеется. Это означало, что убийцам было прекрасно известно все, что здесь происходит.

Другими словами, преступники могли быть сотрудниками музея, и сама директриса, которая в данный момент сидела передо мной, тоже могла быть преступницей. О нашем визите в музей как раз в это время знала только она — она-то и пригласила нас… С другой стороны, зачем ей это было нужно?

Чтобы отыскать ответ, требовалось не так уж и много. Если, как утверждал Адем Йездан, Намык Караман — убийца, а Лейла — его сообщница, то они должны были прекрасно понимать: круг подозреваемых пусть и медленно, но сжимается. По крайней мере, они знали, что накануне вечером сторож из Султанахмета заметил их в белом фургоне. Возможно, они догадались, что мы собираемся поговорить с Адемом Йезданом и что тот расскажет все, что ему известно… Выходит, чтобы избавиться от подозрений, им нужно было сделать смелый, дерзкий шаг. Послание и угроза одновременно, поэтому они и отправили голову, а Лейла открыла посылку при нас. Если это так, то ее полуобморочное состояние было всего лишь маскировкой, притворством.

Я присмотрелся — хотел понять, играет она или нет. Лейла либо неправильно истолковала мой взгляд, либо продолжала великолепно играть свою роль.

— Не переживайте, Невзат-бей, со мной все в порядке… Правда.

Мне осталось в свою очередь продемонстрировать актерские способности.

— Да, вы выглядите гораздо лучше… Рад, что вам лучше… — Я перевел взгляд на коробку. — Боюсь, у меня к вам будет непростая просьба.

— Какая?

— Прошу вас посмотреть на эту голову…

Как и требовалось, она нервно сглотнула и изобразила испуг. Но я не собирался отступать.

— Если вы опознаете жертву, то очень нам поможете. Мы сразу поймем, имел ли этот человек отношение к другим жертвам…

Она как будто не могла в это поверить и с трудом произнесла, заикаясь:

— Вы… вы хотите сказать, что го… эта голова… связана с недавними убийствами?

Вместо того чтобы делиться с ней своими предположениями, я хотел узнать, о чем думает она сама.

— Пока не могу сказать… Но эту посылку отправили вам, и в этом должен быть какой-то смысл. Разве не так? Как вы сами думаете?

Она отвела взгляд и с испугом посмотрела на картонную коробку.

— Я тоже не знаю… — ответила она и застыла в нерешительности. — Если я его опознаю…

— То мы сможем быстрее добиться какого-нибудь результата, — сказал я ободряюще. — Или, по крайней мере, выясним, имеет ли бедняга отношение к нашему расследованию.

Лейла все еще сомневалась, но, набравшись решимости, глубоко вздохнула и поднялась с кресла.

— Хорошо, так и быть… Но от меня не отходите.

— Естественно, — заверил я ее. Потом указал на дверь и сказал: — Двери все равно заперты, я не смогу уйти. Ладно, шутки в сторону… Посмотрите на голову так, будто это не часть человеческого тела, а отдельный предмет. Этот метод используют врачи при проведении вскрытий.

— Сказать легко…

Она обошла стол и подошла к коробке. Теперь дело было за мной. Я взял нож со стола и начал осторожно, едва прикасаясь к коробке, резать картон. Передняя стенка упала, и голова полностью предстала перед нами. Однако полиэтиленовый пакет немного запотел, мешая разглядеть черты лица. Я сделал надрез на пакете, потом раздвинул края в стороны. Сначала показался длинный нос, затем — широкий лоб и в конце — вьющиеся волосы. Как и в случае с предыдущими жертвами, никаких следов крови не было. Это говорило о том, что голову отрезали уже после смерти. Я подумал, что здесь точно действовал хирург, но говорить вслух ничего не стал.

Признаться честно, отделенная от тела голова не выглядела слишком ужасно, хотя, возможно, это только на мой взгляд. Мужчина лет сорока… Выражение застывших темных глаз под широкими бровями ничуть не портило красоты лица. На губах застыла вызывающая улыбка: он будто бы насмехался над теми, кто смотрел на него.

— Это… это… Фазлы-бей, — проговорила Лейла. Ее испуг почти пропал. Она смотрела на голову так, будто заметила в толпе знакомое лицо. — Фазлы Гюмюш…

Я слышал это имя впервые, но мне оно отчего-то показалось знакомым. Сделав шаг назад, я посмотрел на голову.

— Кем он был?

— Это же заместитель нашего мэра, — сказала она, будто бы упрекая меня в том, что я не узнал его. — Хорошо, бывший заместитель мэра. Нам часто приходилось общаться.

— Каким он был?

— Что вы имеете в виду?

Было очень странно говорить все это, стоя перед головой, которая смотрела на нас с насмешкой, но мне пришлось сказать:

— Он был замешан в чем-то сомнительном? Вы же знаете, все наши жертвы не были белыми и пушистыми…

Ее ровный лоб покрылся морщинами.

— Да… — ответила она, уже не глядя на голову. — Очень жаль, но он тоже был кое в чем замешан. И даже проходил по тому же делу, что и Адем Йездан.

Опять этот делец… Лейла, похоже, была уверена, что можно было дальше не искать убийц: во всем был виноват Адем Йездан, этот барыга и жулик из туристического сектора, настоящий враг истории. С другой стороны, слова Лейлы о том, что они вместе проходили по судебному делу, нельзя было сбрасывать со счетов.

— Что это был за процесс?

— Я вам, кажется, рассказывала… Или нет? Обрушилась стена старой византийской цистерны… Тогда погибли пять человек, включая рабочих со стройки. Суд снял все обвинения, но все знали, что виноват Адем Йездан и его человек из мэрии — Фазлы Гюмюш. Стена обрушилась, но это был не несчастный случай, а саботаж Адема Йездана: он запускал тогда крупный проект. Но вы знаете, как это бывает в Турции: свидетели внезапно изменили показания, с адвокатами и судьями поговорили, и в результате дело было закрыто. Однако мы в Ассоциации защиты Стамбула не сдались, боролись три года. В конце концов апелляционный суд отменил предыдущее решение. Теперь дело возобновят, и на этот раз мы на правах общественной организации выступим и в роли истца, и в роли третейского судьи.

— Остальные жертвы как-то причастны к этому делу?

— Не знаю… Но если вы изучите список тех, кто входил в экспертную комиссию по этому делу, то, возможно, найдете ответ.

Вот, наконец-то она выложила все начистоту. Сначала отнекивалась, мол, ей ничего не известно, а сама тем временем давала нам подсказки.

— Мы этим займемся, Лейла-ханым… Если понадобится, допросим всех, кто участвовал в судебном процессе.

Судя по выражению ее лица, она добилась того, чего хотела. Вновь посмотрев на голову бывшего заместителя мэра, женщина спросила:

— Интересно, а где же его тело?

Я даже не успел ответить — зазвонил мой телефон. Это была Зейнеп.

— Инспектор?.. — у нее был расстроенный голос: должно быть, опять какая-то неприятная новость.

— Да, Зейнеп, в чем дело?

— Еще один труп нашли… Во дворе мечети Фатих… Тело обезглавлено…

Понятно, что я совершенно не удивился. Отставив трубку, сказал Лейле:

— Тело нашли во дворе мечети Фатих.

Мои слова не вызвали у нее удивления. Я снова приложил телефон к уху.

— В удостоверении личности, обнаруженном в кармане пиджака, говорится, что это Фазлы Гюмюш, — продолжала наш криминолог. — Но поскольку головы нет, мы не можем быть уверены, так ли это на самом деле.

— Все верно, Зейнеп. Это он. Бывший заместитель мэра… Скорее всего, начальник Мукаддера Кынаджи…

— Откуда вам это известно?

— Потому что голова жертвы у нас…

— Что?! Где?

— Мы сейчас в музее Топкапы, в кабинете директора. Голову доставил курьер.

— Понятно, — спокойно сказала она после нескольких секунд напряженного молчания. — Итак, мечеть Фатих и дворец Топкапы… Убийцы решили обратить наше внимание сразу на два места…

— Места разные, но правитель один — султан Мехмед Завоеватель.

— Да, в конце концов мы добрались и до него… Тут кое-что еще, инспектор, что вам следует знать… Кисти обеих рук у жертвы отрезаны.

— Что? — воскликнул я взволнованно. — Руки отрезаны? Как именно?

— Очень аккуратно… Я бы сказала, с хирургической точностью.

— Руки отрезаны? — воскликнула Лейла Баркын, прислушиваясь к разговору. Ее, как и меня, тоже охватило волнение.

— Да, ниже запястья…

— Совсем как у Атика Синана, — воскликнула она дрожащими бледными губами. — Сначала ему отрезали руки, а потом голову.

О чем она говорит? Кто такой Атик Синан? Сначала надо было разобраться с Зейнеп.

— Хорошо, Зейнеп. Ты оставайся в мечети, — сказал я быстро. — Я скоро буду на месте…

— Слушаюсь.

Когда я положил трубку, заметил, что Лейла больше не слушает наш с Зейнеп разговор, а сосредоточилась на адресе, который был написан на коробке. Посылку отправили из района Фатих.

— Ну конечно!.. — воскликнула она и ударила себя рукой по лбу. — Мехмед Икинджи! Мехмед Второй!.. То есть Мехмед Фатих! Завоеватель!..

Что она имела в виду? Я ничего не понял. Она заметила, что я растерян.

— Вы не поняли? Мехмед Второй! Они прислали посылку от его имени! Издеваются над нами. В графе «Имя отправителя» указали Мехмеда Второго!

До меня только что дошло.

— Мехмед Икинджи… Мехмед Второй… Вы правы, это отсылка к султану Мехмеду Завоевателю… — повторил я. Мне бы и в голову не пришло, что район Фатих связан с султаном Мехмедом Вторым. Убийцы не только были умны, но и обладали извращенным чувством юмора. И что еще хуже — все это могла спланировать Лейла, которая сейчас разыгрывала передо мной свою роль.

— Этот Синан, которого вы упомянули, не архитектор Мимар Синан, верно?

— Нет-нет. Атика Синана — он возвел мечеть Фатих — умертвили задолго до рождения Мимара Синана. Согласно легенде, султан Мехмед Второй отрубил ему руки, а затем обезглавил, поскольку остался недоволен построенной мечетью. Одни считают, что султан пришел в ярость из-за того, что купол новой мечети оказался меньше купола собора Святой Софии. По другим сведениям, султан казнил архитектора Атика Синана за то, что тот злоупотреблял служебным положением: крал деньги, выделенные на строительство. Он даже основал свой вакыф и клал себе в карман все средства, которые туда поступали. Султан, прознав об этом, приказал сначала отрубить ему руки, а потом вышел из себя окончательно и казнил беднягу.

— Похоже, убийцы предпочли вторую версию, — сказал я, глядя на голову бывшего заместителя мэра: он будет ухмыляться до тех пор, пока не сгниет. — Использовали тот же метод казни, только много веков спустя.

— Такая жестокость… Все очень запуталось… — беспомощно пробормотала Лейла. Или специально придала своему голосу такие нотки. — Что они задумали? В чем состоит их цель?

Наверное, она собиралась выстроить какое-то предположение, но я опередил ее.

— Полагаю, они пытаются вершить правосудие… Это какая-то месть… И мстят они во имя города. Одного за другим убивают тех, кто разрушает город… И хотят, чтобы все знали об этом. Действуют так же, как и ваша Ассоциация защиты Стамбула на своих пикетах. — Лейла вздрогнула от этих слов, но я не обратил на это никакого внимания. — Простите меня за прямолинейность, но это очень верное сравнение. Как и ваша ассоциация, стоящие за убийствами люди также действуют из желания защитить город. Единственное отличие между вами — используемые методы. Они выполняют своего рода ритуал. Вам это лучше известно: похоже, убийцы приносят людей в жертву городу, так же как раньше приносили жертвы, чтобы умилостивить языческих богов. К тому же личности, которых они выбирают, не так уж и невинны. Они хотят, чтобы общество знало об этих преступлениях. Это обращение к стамбульцам. Они хотят показать: все, кто наносит вред городу, пострадают сами. Может, призывают власти к конкретным шагам. Эти же слова вы пишете на плакатах вашей ассоциации. Можно сказать, это урок истории, но очень оригинальный. Поэтому убийцы и кладут в руки жертв монеты, оставляя их рядом с историческими сооружениями. Только вдумайтесь, к чьим именам они обращаются: основатель города царь Визас, император Константин Великий, превративший город в столицу Римской империи, Феодосий Второй, который возвел оборонительные стены, и Юстиниан, восстановивший город из пепла…

Лейла, делая акцент на каждом слове, как будто хотела подчеркнуть общеизвестную истину, закончила за меня:

— Султан Мехмед Завоеватель, превративший осажденный и истощенный средневековый город в столицу Османской империи.

Я уже подумал было, что Лейла разделяет мое мнение, как вдруг в ее глазах я заметил какую-то хитринку.

— А вдруг убийцы хотят, чтобы мы размышляли именно в этом ключе? — спросила она. — При этом их истинная цель — избавиться от людей, которые мешают не городу, а им самим? Может быть, они тем самым убивают двух зайцев одним выстрелом: убирают врагов и подставляют настоящих защитников города. А монеты и памятники — всего лишь маскировка?

Она снова направила стрелы своей подозрительности на Адема Йездана… Хотя сама вызывала не меньше подозрений, чем он. Но говорить об этом было неразумно.

— Как бы там ни было… — сказал я, — в обеих версиях есть кое-что общее — убийцы зачем-то указывают на султана Мехмеда Завоевателя.

Константинийе: сад роз

султана Мехмеда Фатиха

Султан распахнул руки навстречу Богу. Справа — Гавриил, слева — Михаил, в центре — младенец Иисус на руках у матери. Свет лился с небес и нашептывал ему на ухо одну из самых древних историй в мире. Но молодой правитель не слышал этого. Под массивным куполом, который держали четыре серафима, он направил свой взгляд на восток — не в сторону Иерусалима, а чтобы определить собственный полюс веры — киблу[52]. Здесь, в тысячелетнем святилище Юстиниана, он взывал к своему Богу, чтобы тот изгнал из памяти грохот пушек, зловоние крови, крики и стенания людей. Он опустил свой надменный, благородный лоб на молитвенный коврик седжадде, чтобы в присутствии Аллаха обрести покой, погубленный в сражениях.

Султан воздел руки к Аллаху в храме, где короновались римские императоры: Он даровал ему честь одержать победу над владыками; Рима. Это был день благодарности, момент вознесения молитв. Его предки пришли в эти земли оттуда, где восходит солнце. Много-много веков назад. Плавя железо — готовились к походам, а потом шли, прокладывая себе путь через неприступные горы и отвесные скалы. Через студеные ночи и походившие на адское пламя дни. С потрескавшимися губами и израненными телами. Испытывая голод и жажду. Они скакали на своих лошадях без седел. Кое-как одетые, практически голые. Опоясавшись только храбростью. Храбростью и смекалкой. Для того чтобы выжить. Их гнали отовсюду, где ступала их нога.

Но они брели вперед, получая уроки от жизни. Их убивали всюду, где они появлялись, — и они учились убивать в ответ. Им помогали мечи, вера, надежда и голод. Они оставляли своих старых богов на древних родовых землях.

Султан воздел руки к Всевышнему. За то, что тот не оставил его ни на миг. Даже когда его ближайшие сподвижники с обидой косились; на него… И когда о нем судили не по его уму, а по возрасту… Когда в нем сомневались его собственные визири и советники… Когда в какой-то момент в нем был не уверен даже его отец… Когда все говорили, что; море не переплыть, стены не преодолеть, город не взять, — мечта недостижима… Всевышний всегда был рядом с ним. Он всегда верил в молодого правителя, в его смелые идеи. Потому что Всевышний благосклонен к смелым. Он осыпал его милостями, ведь смелостью Мехмеда не обладали ни гунны, ни авары, ни арабы с персами, ни крестоносцы: он пересек моря, которые считались непересекаемыми, разрушил стены, которые признавались неприступными, и покорил город, который считался непобедимым…

Султан воздел руки к Всевышнему в знак благодарности за то, что осада, длившаяся пятьдесят три дня, принесла победу, а Он сохранил знамя над головами воинов. Не превратил дни в невыносимую пытку, а ночи — в кошмар. Война с неверными не стала мучением… Он благодарил Всевышнего за то, что Он одарил его славой в таком юном возрасте и сделал его достойным продолжателем своих предков: таким же непреклонным, как Осман, великолепным правителем, как Орхан, и отважным воином, как его отец Мурад… Всевышний помог ему водрузить османское знамя санджак на самой высокой точке самого прекрасного города в мире; даровал ему титул императора Рима, правителя двух морей и двух континентов…

Султан воздел руки в мольбе к Всевышнему. Сейчас он был в сердце города, раны которого по-прежнему кровоточили, а жители дрожали от страха, укрывшись в священном храме. Султан стоял у входа в священный храм, у огромных массивных ворот. Он спешился и впервые ступил на завоеванную землю, потом наклонился, взял горсть земли и посыпал себе на голову. Он хотел показать народу, который в страхе дрожал перед ним, что его ценность не больше ценности этой земли. Он был всего лишь слугой Аллаха в обличии султана, который завоевал этот город благодаря Его милости. Он превратит этот желанный для всего мира город в центр вселенной…

Султан воздел руки к Всевышнему… Константинийе — город Константина — был только началом. Лишь пробуждением давней мечты. Он пойдет вслед за огненным шаром… Так же, как когда-то Александр отправился оттуда, где угасало солнце, туда, где оно восходило. Чтобы свет никогда не угасал, а бесконечно лился над бескрайней империей. Турки, персы или франки — все народы этого мира… Черные, желтые или белые — всевозможные расы… Евреи, христиане, мусульмане, шаманы — все религии этого мира… Все должны объединиться под его властью, под его знаменем, чтобы жить как единая нация… И сердце этой великой нации должно биться здесь, в Константинийе.

Султан воздел руки к Всевышнему… С благодарностью за то, что Он даровал ему ум, отвагу и стойкость. Мир мог объединиться только под его властью. Он почувствовал присутствие всего мира внутри себя, так же как он чувствовал присутствие древнего храма, посреди которого теперь стоял. Он почувствовал комок в горле, и его дрожащие руки потянулись выше. Победа отражалась в его глазах, гордость — на челе, радость пела в сердце. Он был властителем, о котором говорилось в священных изречениях, — в этом не было сомнений. Он всегда шел путем чести. Слова пророка эхом отразились от купола собора Святой Софии: «Константинийе непременно будет завоеван! И как же прекрасен тот предводитель, который завоюет его, и как же прекрасна та армия, которая завоюет его!»

Тень султана

— «Константинийе непременно будет завоеван! И как же прекрасен тот предводитель, который завоюет его, и как же прекрасна та армия, которая завоюет его!» — произнес человек, стоявший рядом с Зейнеп. Они оба смотрели на арабскую надпись на табличке над входом во внутренний двор тюрбе султана Мехмеда Завоевателя: тут ютились рядом друг с другом белые мраморные саркофаги и зеленые кипарисы.

— Тот же хадис можно увидеть и внутри тюрбе… — Он собирался сказать что-то еще, но, заметив, что я стою позади него, резко повернулся.

Однако Зейнеп опередила его.

— Здравствуйте, инспектор, — сказала она, и хмурое выражение исчезло с лица мужчины. — Это старший инспектор Невзат Акман. Джеваз-эфенди — главный имам мечети Фатих.

Только не подумайте, что главный имам был старцем с бородой до пояса. Напротив, передо мной стоял гладко выбритый мужчина лет сорока с небольшим.

— Добрый день, Джеваз-эфенди… — я протянул ему руку. — Как поживаете?

Он по-дружески горячо пожал мне руку и сказал:

— Все в порядке, инспектор, вашими молитвами.

— Джеваз-эфенди очень помог нам.

Зейнеп начала в подробностях рассказывать о том, что произошло. Я слушал и одновременно осматривал просторный двор мечети, в котором не появлялся уже лет сто.

Если вкратце, произошло следующее: все началось с телефонного звонка Джеваза-эфенди в участок. Он сообщил об обезглавленном трупе, который обнаружили на одной из каменных скамей для отпевания, — кисти рук у трупа были отрублены и сложены на груди. Причем первым заметил труп не имам, а прихожане, которые выходили из мечети. Они увидели гроб, собрались для заупокойной молитвы, а когда имам, которого им должна была прислать мэрия, не появился, позвали Джеваза-эфенди. Тот поспешил к покойнику, так как считал обряд благим делом и помогать в таких случаях было для него не в тягость. Но странности не закончились неявкой назначенного мэрией имама. Родственников покойного тоже нигде не было видно. Сразу стало понятно: что-то не так. Джеваз-эфенди заглянул в гроб и увидел обезображенный и обезглавленный труп, голова которого в тот момент уже направлялась к Лейле Баркын.

Вскоре Джеваз-эфенди узнал, как тело попало на территорию мечети. Четверо прихожан подтвердили, что труп привезли в белом фургоне. Внутри был мужчина с бородой и в очках, а еще женщина, с головы до ног укутанная в черную паранджу. Описание совпадало: это были те же подозреваемые, о которых накануне говорил сторож из апартаментов недалеко от Святой Софии. Эти двое прошли через главный вход… Обратившись к прихожанам, бородач в очках попросил помочь донести гроб. Четверо мужчин взвалили гроб на плечи, донесли и поставили на камень мусалла, где читают погребальную молитву. Один из них даже поинтересовался, почему тело доставили не на муниципальном катафалке. На это мужчина спокойно ответил, что в тот день было много умерших, поэтому специальную машину выделить не смогли. Имама тоже позже отправят…

Никому из прихожан даже в голову не пришло записать номер фургона. Когда я вошел в мечеть, тело все еще лежало там, где его оставили: на первом из четырех камней мусалла справа от ворот, ведущих к тюрбе султана Мехмеда Завоевателя.

Когда мы втроем подошли к гробу, я вспомнил одну важную деталь, которую Зейнеп, возможно, упустила или забыла упомянуть.

— Монета… Вы нашли монету?

— Да, а я разве не сказала? — Она достала из сумки прозрачный пластиковый пакет и протянула мне золотую монету с арабской вязью, скорее всего османскую. Я протянул монету Джевазу-эфенди.

— Вы можете прочитать, что здесь написано?

— Конечно… Давайте посмотрим, — предложил он, беря монету в руки. — Вне сомнений, это монета, отчеканенная в честь султана Мехмеда-хана. — Он повернулся ко мне. — Хотите, я переведу текст?

— Было бы замечательно, — улыбнувшись, сказал я.

— Хорошо… — Он поднес монету ближе к глазам. — На этой стороне написано: «Человеку, изготовившему эту золотую монету, Всевышний благоволит на море и на суше. Он поистине велик». — Имам перевернул монету. — А на этой: «Да прославится твоя победа, султан Мехмед, сын хана Мурада. Отчеканена в 882 году, Константинийе». Это восемьсот восемьдесят второй год по хиджре[53], значит, монету отчеканили в тысяча четыреста семьдесят седьмом году, через двадцать четыре года после завоевания Константинополя и за четыре года до смерти султана Мехмеда Завоевателя.

Еще одна монета, еще один правитель и еще один исторический памятник… Убийцы не изменили свою стратегию. Изменилось только время: жертву они оставили не в полночь, а в полдень. Вот и все. Но зачем? Как зачем? Очевидно, для того, чтобы сбить нас с толку и таким образом оказаться на шаг впереди своих преследователей. Наверное, они посчитали, что теперь мы можем точно определить место, где оставят труп. Ясно одно: хотя мы и промахнулись в своих предположениях, но усилия не прошли даром и приблизили нас к разгадке. Теперь ключевой вопрос как для убийц, так и для нас заключался только в одном: следующее место преступления. Этот вопрос, который я задал Лейле Баркын, так и остался без ответа, когда нас прервал курьер, доставивший коробку с головой убитого, что теперь лежал в гробу прямо передо мной.

Я посмотрел на скромно одетого имама. Возможно, Джеваз-эфенди сумеет что-то подсказать нам. Если мы добрались до османского периода, то следующим местом преступления вполне могла бы стать мечеть какого-то другого правителя.

Прежде чем разбираться с этими фактами, мне нужно было покончить с неприятным делом: осмотреть труп. С помощью Джеваза-эфенди я поднял крышку гроба. Все было именно так, как я себе и представлял, когда Зейнеп описывала тело жертвы по телефону. Отрезанные кисти направлены в сторону Эдирнекапы, а руки сведены вместе и стрелой устремлены в направлении района Шехзадебаши. Вместо головы — зияющая пустота, которая внушала скорее жалость, чем ужас. Тело мужчины лежало в гробу подобно стволу дерева без листьев и ветвей.

«Интересно, откуда они взяли гроб?» — подумал я и, развернувшись к имаму, спросил:

— А сложно ли купить гроб?

— Совсем не сложно, даже очень просто. Говорите, что у вас кто-то умер, — и все бегут помогать. — Он с грустью посмотрел на изуродованное тело. — Думаете, что способные на такую дикость люди не смогут соврать?

Он без малейшего страха смотрел на гроб — даже не вздрогнул.

— Вас, кажется, не пугают мертвые, — сказал я, когда мы пытались накрыть гроб крышкой. — Неужели вы привыкли к трупам?

Он взялся за противоположный край крышки и поднял его. Прежде чем окончательно накрыть гроб, он указал на обезглавленное тело и произнес:

— Мертвые никому не причиняют вреда, инспектор. Все зло идет от живых — тех, кто сбился с пути истинного.

— А что, если мертвые виноваты, а их убийцы правы? Посмотрите, руки отрублены в районе запястья. Что-то же это должно значить?

— Только Всевышний знает, кто прав, а кто виноват. Ни один из рабов Аллаха не вправе забирать жизнь у другого. Ни при каких условиях. И так жестоко… — Он поморщился. — Неважно, какие грехи совершил этот несчастный, но он этого точно не заслужил.

— А султан Мехмед? — задавая этот вопрос, я хотел проверить правдивость слов Лейлы Баркын. Мне важно было узнать это, чтобы понять, опирались ли убийцы на пример султана. Но имам даже не понял, о чем я говорю. Он удивленно взглянул на меня своими темными глазами, а я показал на гроб и пояснил:

— Те, кто сделал такое, подражали султану Мехмеду Завоевателю. — Но на лице имама по-прежнему царило недоумение. — Я говорю про Атика Синана. Архитектора, который выстроил эту мечеть. Сначала султан приказал отрубить ему руки, а потом — казнить.

Дождь закончился, и яркие лучи майского солнца попадали на светлые камни во дворе мечети. Лицо имама потемнело, резко контрастируя с белыми камнями внутреннего двора, которые, по мере того как тучи отступали, мерцали под лучами майского солнца.

— Это всего лишь легенда… Откуда нам знать, как именно разворачивались события более пяти веков назад? К тому же подвергать сомнению действия султана, которого в хадисах прославил пророк, не дело для простых смертных вроде нас.

Я совсем не собирался ссориться с Джевазом-эфенди, ведь мне нужно было получить от него важную информацию.

— Не поймите неправильно, — мягко сказал я. — У меня нет цели критиковать кого-то. Хотел узнать, существует ли такая легенда на самом деле…

— Даже если и так, — перебив меня, резко ответил он — я не ожидал такого от столь кроткого человека. — Если бы великий хан не приказал построить здесь мечеть, то на этом месте сейчас могла бы возвышаться церковь Апостолов. Строительством этой мечети Мехмед Второй положил начало исламизации города. Можно завоевать город мечом, но истинная победа — это победа, одержанная в сердце народа. Для этого нужно было превратить город в прекрасный сад. Поэтому и появились эти великолепные мечети и комплексы. Это была не просто мечеть, инспектор. Тут располагались медресе, начальная школа, больница, гостевой дом, столовая, библиотека, караван-сарай и общественная баня — небольшой поселок, выстроенный султаном Мехмедом Вторым. Здесь он заложил основы нового мусульманского города…

— Понимаю, — дружелюбно ответил я, пытаясь вернуть его расположение, но поскольку я задел имама за живое, теперь он меня даже не слушал.

— Кроме того, современным видом мечети мы обязаны совершенно другому архитектору.

— Кому же? — спросил я с любопытством жадного до знаний ученика.

— Архитектору Мехмеду Тахиру-аге.

Мне стало и правда интересно. Поэтому, не обращая внимания на то, как Зейнеп незаметно подавала мне знаки глазами и бровями — предлагала спасти меня от лекции имама, я спросил:

— Вы хотите сказать, что эту мечеть достраивал не Атик Синан?

Он усмехнулся моему невежеству и устремил на меня испепеляющий взгляд.

— Конечно же, Атик Синан достроил эту мечеть! Но примерно через триста лет после завершения строительства ужасное землетрясение превратило здание в руины. Архитектор Мехмед Тахир-ага по приказу султана Мустафы Третьего начал восстанавливать мечеть. Однако ущерб был настолько велик, что ему пришлось отстраивать ее заново.

Я посмотрел на мечеть, на высокие платаны, которые в своем стремлении вверх состязались с минаретами, на купола, которые походили на уже почти раскрывшиеся почки, на белые каменные стены и деревянные оконные рамы.

— И пусть даже не думают, что султана Мехмеда Завоевателя больше нет среди нас. Он никогда нас не покидал. В этой мечети его светлая душа всегда подле нас. — Я заметил, как дрожит его голос, глаза наполнились слезами, а нижняя губа от волнения слегка опустилась вправо. — Благоухающее запахом роз дыхание этого великого человека, как и его тень, всегда с нами. Так много моих друзей-муэдзинов во время утреннего намаза видели его силуэт, поднимавшийся над кипарисами… — Должно быть, заметив мой скептический взгляд, он снисходительно спросил: — Вы ведь не верите мне, да? Но я не в обиде. Если бы я не видел этого собственными глазами, то тоже не поверил бы. Но глаза… Их не обманешь… Я видел сто точно так же, как вижу вас сейчас. Это случилось два года назад во время Рамазана, когда славный султан предстал перед моим взором.

Он не обманывал — выглядел довольно искренним. Возможно, у него случилась галлюцинация, а он принял ее всерьез. Что бы там ни было, я слушал его с интересом. Посмотрев на Зейнеп, которая стояла за спиной Джеваза-эфенди, я заметил заинтересованность на ее прекрасном лице. Имам видел, какой эффект произвели на нас его слова, и, забыв о чувстве стыдливости, которое владело им до этого, начал рассказывать с еще большим рвением:

— Это случилось перед утренней молитвой. Я пришел в мечеть пораньше, чтобы помолиться, — там никого не было. Закончив молитву, уже собирался выйти на улицу, чтобы еще раз совершить омовение, и в этот момент заметил какой-то свет. Свет был очень ярким — я даже подумал, что ослепну. Но спустя пару минут я привык к нему. И вдруг я увидел, что кто-то движется в лучах. Присмотревшись, я понял, что это возлюбленный раб Всевышнего — султан Мехмед-хан, султан-завоеватель. Он склонил колени на шелковом коврике седжадде прямо перед минбаром: орлиный нос, тонкая бородка, уверенное лицо. Коврик висел в воздухе примерно в метре над землей. Я застыл на месте. Потом, чтобы не потревожить блаженную душу, тихо ушел. Сначала ни с кем не смог поделиться увиденным. Потом пошел к Садыку-ходже, который в то время был главным имамом. Рассказал ему все по порядку. Я волновался: думал, что он разнесет меня в пух и прах — мол, ты не выспался, грезишь наяву. Но он этого не сделал. Напротив, разволновавшись, он потащил меня в мечеть и спросил, где именно я видел повелителя. Я показал ему место. Он настойчиво спросил, точно ли это. Точно ли я видел его перед минбаром? Я ответил, что абсолютно уверен, даже поклялся. Он поверил мне и шепотом сказал на ухо, что могила султана находится как раз под минбаром. Значит, когда мы, смертные, покидаем мечеть, он обращается с молитвой к Всевышнему. Однако я знал, что великий повелитель захоронен не внутри мечети, а в тюрбе снаружи — между ними довольно приличное расстояние. Я уже собирался сказать, что, видимо, произошла какая-то ошибка… Но тогда он рассказал мне одну историю. Это была история про человека по имени Экрем Кочу, и вычитал он ее в одном романе.

«Однажды во время правления Абдул-Хамида в районе Фатих случилось наводнение, — сказал он. — Толи дождь сильный прошел, то ли трубы разорвало — что бы там ни было, но все вокруг: дома, лавки, мечети и улицы — оказалось под водой. Многим местным во сне начал являться султан Мехмед Завоеватель. И каждый раз, представая во сне, он кричал и стенал: «Я тону… спасите меня». Слух об этом вскоре пошел по кофейням и рынкам и очень быстро достиг ушей султана. Абдул-Хамид тайно вызвал к себе Мехмеда-пашу, главу пожарной службы, и велел ему проверить захоронение султана.

Мехмед-паша, не говоря никому ни слова, собрал своих самых надежных людей и направился к тюрбе. Они сняли богато украшенную крышку гробницы и начали копать. И копали все глубже и глубже, но никаких признаков могилы или гроба так и не нашли. В конце концов они добрались до железного люка, а когда подняли его крышку, там показалась каменная лестница. Они спустились по ней и оказались в огромном подземном склепе. Тогда они вспомнили, что раньше здесь находилась церковь Апостолов и могилы императоров Константина и Юстиниана, — перед лицом такого их охватил священный ужас. Тем не менее они должны были сдержать данное султану слово, поэтому, поборов свой страх, пошли вперед. В конце склепа они обнаружили гроб султана Мехмеда, покоящийся на внушительного размера мраморном постаменте. Открыв гроб, они увидели нетленные останки блаженного тела султана».

Вот что рассказал мне Садык-ходжа. Конечно, многие считали, что останки Мехмеда Завоевателя были нетленными не из-за святости, как у сподвижника пророка Абу Айюба аль-Ансари, а из-за того, что его забальзамировали. Но наш Садык-ходжа утверждал, что обнаруженное тело, принадлежавшее султану, не подвергалось никакому воздействию. Именно поэтому, как он говорил, склеп, лестницу и гробницу немедленно заперли. Султан Абдул-Хамид строго-настрого приказал начальнику пожарной части района Фатих Мехмеду-паше никому не рассказывать о произошедшем. Но человек слаб, и Мехмед-паша однажды не выдержал и рассказал своим друзьям об этом. Естественно, новость быстро распространилась, и даже была задокументирована. Некоторые поверили, другие посчитали сплетнями. Самое странное же было в том, что гроб они нашли как раз там, где находится минбар нашей мечети. Когда Садык-ходжа закончил свой рассказ, я высказал ему свои сомнения: мол, мы не должны слишком сильно полагаться на мифы, легенды и слухи. Он накрыл мою руку своей и посмотрел мне прямо в глаза. И прошептал, что раньше, пусть и немного, он тоже сомневался. Но когда услышал мои слова о том, что повелитель появился прямо перед минбаром, уверовал в это окончательно. Садык-ходжа провел все необходимые расчеты и пришел к выводу, что гроб находится прямо под тем местом, где я застал султана за молитвой.

Когда он рассказывал об этом, глаза его наполнились слезами, и вдруг две слезинки покатились по щекам. Я не стал высказывать свои сомнения — боялся ранить.

— Надо же, как интересно, — только и смог сказать я, раздумывая над тем, где убийцы оставят следующую жертву. — Джеваз-эфенди, — начал я, — в таких мечетях, как эта…

— Вы имеете в виду султанские мечети селятин? — Я слышал это слово раньше, но значения не знал. — В арабском языке это множественное число слова «султан». Султанскими мечетями называют те, что были построены по приказу султанов или их жен. У каждой есть по меньшей мере два минарета. Все султанские мечети выполнены в виде архитектурных комплексов. Первой из подобных как раз является эта мечеть, молебный дом султана Мехмеда Завоевателя. Такие мечети открыты круглосуточно. Обычно их строили на доход от военных трофеев, добытых в сражениях. Но султан Ахмед Первый нарушил традицию: не участвуя ни в одном походе, он приказал построить мечеть Султанахмет.

Все эти детали были очень интересными, но нам нужно было выяснить, у какой мечети или памятника убийцы оставят следующее тело.

— Какая из султанских мечетей была построена сразу после этой?

Джеваз-эфенди не раздумывая ответил:

— Мечеть султана Баязида[54]. Построена по приказу сына султана Мехмеда Второго, Баязида Второго… Она тоже окружена целым комплексом зданий. Уверен, что вы знаете, где она находится. На площади Беязыт…

Мечеть султана Баязида как раз находилась в том направлении, куда указывали руки жертвы… Туда ли вели нас убийцы?

Джеваз-эфенди, должно быть, неверно истолковал мою задумчивость.

— Но если спросите меня про самую красивую из султанских мечетей, то это, без всяких сомнений, мечеть Сулеймание.

Карта

Длинной линейкой Зейнеп коснулась мечети Сулеймание, которая располагалась на самом живописном холме бухты Золотой Рог. После того как мы покинули мечеть, она распустила волосы и нанесла легкий макияж. Может, знала, что Али скоро присоединится к нам? Даже если и так, она держалась и не выдавала себя. С серьезным видом рассуждала вслух, глядя на огромную иллюстрированную карту исторического полуострова. На карте были нанесены границы городских стен и изображения дворцов, церквей, цистерн, мечетей, архитектурных комплексов, медресе, фонтанов, тюрбе и прочих важнейших исторических памятников римской, византийской и османской эпох.

Зейнеп прикрепила красные кружки к тем местам, где были найдены жертвы. Она пронумеровала их от одного до пяти, и в каждом из красных кружков бросалась в глаза небольшая надпись.

1. Сарайбурну: храм Посейдона, Недждет Денизэль (археолог, историк искусств), монета царя Визаса.

2. Площадь Чемберлиташ: колонна Константина, Мукаддер Кынаджи (планировка города), монета Константина.

3. Едикуле: Золотые ворота, Шадан Дуруджа (журналист), монета Феодосия II.

4. Святая София: собор, Теоман Аккан (архитектор), монета Юстиниана.

Потом — одна жертва и два места:

5. Мечеть Фатих и дворец Топкапы: Фазлы Гюмюш (бывший заместитель мэра), монета султана Мехмеда…

Мы продолжали смотреть на карту, обсуждая между собой, где убийцы оставят шестую жертву.

— Я согласна с Джевазом-эфенди, — сказала Зейнеп, все еще указывая линейкой на мечеть Сулеймание. — Следующую жертву они оставят здесь. Сулейман был величайшим правителем после Мехмеда, и эта мечеть — величайший памятник его эпохи.

— Но тогда мы пропускаем двух могущественных султанов, которые правили в период между Мехмедом Вторым и Сулейманом… — Я говорил, сидя на стуле и немного наклонившись вперед, поскольку боль в спине все еще давала о себе знать. — Сын султана Мехмеда Завоевателя, Баязид Второй, и его внук, султан Селим Первый Явуз… И их честь построены целые архитектурные комплексы с мечетью в центре. Пока можно оставить мечеть султана Селима Первого Явуза, так как руки Фазлы Гюмюша указывали в противоположном от нее направлении. Но вот мечеть султана Баязида стоит проверить.

Зейнеп не стала спорить. Да и откуда взяться силам у бедняжки: за четыре дня убийцы преодолели путь в пять жертв и две тысячи лет длиною: от Византия — города царя Визаса, до Константинийе — столицы будущей империи султана Мехмеда Второго Завоевателя. И было совершенно непонятно, каким будет их следующий шаг.

— Мне кое-что другое в голову пришло, — воскликнул Али. — То, что мы совершенно упустили из виду…

Пока мы с Зейнеп пытались узнать, кто оставил обезглавленное тело бывшего заместителя мэра в мечети Фатих, Али отправился в офис курьерской компании и попытался выяснить, кто отправил посылку. То, что ему рассказали, полностью совпадало с описанием людей, которое мы получили в мечети: бородатый мужчина в очках и женщина в парандже. Убийца предоставил в курьерской компании удостоверение личности — оно принадлежало Мукаддеру Кынаджи.

— Есть еще кое-что, о чем мы даже не думали. Что, если мы ошибаемся? — сказал Али, отходя от окна и приближаясь к карте. — Могут ли убийцы оставлять тела без привязки к историческим памятникам города, но с привязкой к его географии?

О чем это он?

— Стамбул построен на семи холмах, верно? — спросил он, тыкая пальцем в клюв орла с распростертой в сторону Мраморного моря головой. — Какой по счету холм Сарайбурну?

— Первый… — ответил я. — Но здесь находится не только мыс Сарайбурну, но и дворец Топкапы, собор Святой Софии и мечеть Султанахмет.

Мои слова немного сбили его с толку, но уверенности не лишили.

— Да, первый холм. — Он указал на колонну Константина. — А Чемберлиташ?

— Это второй холм.

Али глубоко вздохнул, и по его смуглому лицу разлился свет.

— Второй, говорите? Отлично… — Как и Зейнеп, я смотрел на него: было интересно, куда он ведет. При этом я ерзал на стуле, пытаясь облегчить боль в спине. — Хорошо, что насчет Сулеймание?

Я встал со стула в надежде, что спина будет ныть меньше.

— Но на третьем холме расположена не только мечеть Сулеймание, Али. Площадь Беязыт тоже на третьем холме. — И не дожидаясь его вопроса, я сказал: — Мечеть Фатих — на четвертом.

— Вот это я и пытался до вас донести. Что, если убийцы оставляют своих жертв на холмах? А императоры, султаны и монеты — всего лишь отвлекающий маневр?

Если бы все было так просто, как он говорил, мы бы знали не только, когда прекратятся убийства, но и — что еще важнее, — где преступники оставят следующую жертву. Но, к несчастью для нас, гипотеза Али была полна изъянов.

— Все, конечно, прекрасно, но тогда проблема с Золотыми воротами — они не соотносятся ни с одним из холмов… — сказал я и заметил в глазах Али разочарование, какое обычно бывает у ученых, добившихся неверных результатов. — Нет. — Я взял линейку у Зейнеп и поднес ее к мечети султана Селима I Явуза. — Это, к примеру, пятый холм. — Затем я двинулся к мечети Михримах-султан в Эдирнекапы. — А это уже шестой, самый высокий из всех. — Спустившись немного вниз по карте и не доходя до Саматьи, я остановился на районе Джеррахпаша. — Это седьмой холм. — Я дал Али немного времени, чтобы он понял, что к чему. — Если твоя гипотеза верна, то оставлять три тела на одном холме — в Сарайбурну, у собора Святой Софии и во дворце Топкапы — не имеет никакого смысла. Тем не менее убийцы именно так и поступили: на первом холме мы нашли три тела. Но и это не все: убийцы оставили тело Фазлы Гюмюша в мечети Фатих на четвертом холме, а голову его отправили во дворец на первом. Этого твоя гипотеза тоже не выдерживает. И что самое важное — они оставили четвертую жертву в Алтынкапы, у Золотых ворот. Связи с холмами здесь нет.

Он услышал меня, и это не привело ни к чему иному, как к новой волне уныния. Но терять надежду было непозволительно. Мы вернулись к карте и, вглядываясь в изображения комплексов Беязыт и Сулеймание, снова пустились на поиски.

— Почему мы до сих пор не задержали хирурга? — с яростью в голосе спросил Али. — Проведем обыск в офисе ассоциации, изымем фургон!..

— А если это не принесет результата? — Зейнеп, в отличие от своего напарника, сохраняла спокойствие, хотя настроение у нее тоже было испорчено. — Вдруг там, как в фургоне-рефрижераторе, не окажется улик?

Ну и ну, я ведь совсем забыл о мяснике и его братьях!

— Слушай, а что там с Омером и компанией?

— Утром их доставили в прокуратуру, инспектор. И после снятия показаний всех отпустили.

Действительно, то же самое могло произойти и в случае с Намыком Караманом. Само собой, если за убийствами стоят члены Ассоциации защиты Стамбула, вряд ли они оставят какие-то доказательства в офисе либо в фургоне — в этом я был уверен на все сто: оставлять какие-либо следы поблизости было бы абсолютным безумием.

— Итак, — сказал я, пытаясь подытожить, — нашим главным подозреваемым сейчас можно считать хирурга Намыка и его возможных подельников. На этот раз нам нужно рассчитать все точно. Иначе потом хлопот с прокуратурой не оберешься. Еще один ордер на обыск нам просто не выдадут. Поэтому нужно следить за каждым шагом Намыка и его команды — каким бы незначительным он ни казался. Если они и правда убийцы, то они с нас глаз не спускают — можете быть в этом уверены.

— А даже если что-то упускают, Лейла Баркын тотчас же спешит им на помощь, — проворчал Али. — Вы обратили внимание, инспектор, как быстро она оправилась от шока, после того как увидела отрубленную голову? Даже моргнуть не успела.

— Более того… Эту отрубленную голову она совершенно не восприняла в качестве угрозы…

— Смотрите-ка, я об этом даже не подумал. А ведь верно: она, по крайней мере, уж могла бы испугаться и попросить нас о защите.

— Поэтому я и говорю, Али, что на этот раз нам нужно быть очень хитрыми, готовыми к любому развитию событий. Не стоит оставлять все на волю случая. Пусть не сегодня ночью — но они обязательно начнут действовать. Не исключаю, что уже начали. И даже уже расправились с новой жертвой — это значит, что скоро им придется избавиться от нее. — Я указал на две султанские мечети, возведенные на холмах пролива Золотой Рог. — Наверняка они оставят тело у одной из этих мечетей.

Зейнеп и Али слушали молча.

— Я хочу, чтобы сегодня вечером к мечетям Беязыт и Сулеймание отправили ребят. Пусть возьмут на контроль всю территорию, но так, чтобы их никто не заметил… — Я посмотрел на Зейнеп. — Это еще не все. Возможно, мы ошибаемся по поводу Намыка. Зейнеп, Лейла Баркын упоминала про судебный процесс — по нему проходили Адем Йездан и бывший заместитель мэра Фазлы Гюмюш.

Лицо Зейнеп залил румянец.

— В его деле ни о чем подобном не упоминается. Как бы она вам не наврала, инспектор.

— Возможно, но лучше перепроверить. Если такое дело действительно было заведено, то меня интересует список экспертов — я знаю о нем со слов Лейлы.

— Сейчас же займусь этим, инспектор. — Она кое-что вспомнила: — Кстати, Али, ты помнишь того мужчину из мэрии? Ты еще встретился с ним…

— Ниязи? Приятель Мукаддера Кынаджи?

— Он самый. Тут от него на твое имя конверт пришел… Тебя не было в кабинете, поэтому конверт мне принесли. Ниязи просил передать тебе лично в руки, я еле забрала…

— Должно быть, это как раз список членов экспертной комиссии, — с воодушевлением пробормотал парень. В темных глазах снова появился блеск надежды.

— Ты угадал… — голос Зейнеп не был таким взволнованным, как у Али. Она удрученно посмотрела на меня. — Но там было так много имен, так много кого… Я ничего не смогла сделать.

— Из жертв никого не было?

— Были. Недждет Денизэль, Мукаддер Кынаджи, представлявший в комиссии мэрию, и Теоман Аккан, архитектор, которого мы нашли вчера в соборе Святой Софии… Не уверена, но бывший заместитель мэра, скорее всего, тоже был в списке. Правда, все они входили в разные рабочие группы…

— Кто-нибудь был задействован в проекте Адема Йездана? Из жертв, я имею в виду.

— Я специально проверила, но, похоже, никого…

Йездан мог быть и невиновен. Вред, который приносят его туристические объекты городу, не делает его убийцей. К тому же он оказался вовсе не таким, как я его себе представлял. Что ж, пока нам следовало вплотную заняться хирургом Намыком Караманом.

Я снова сел на стул, с которого встал совсем недавно. Боль в спине никак не проходила. Али, увидев выражение моего лица, истолковал все неверно.

— Не стоит унывать, инспектор, — сказал он. — Может быть, все жертвы действительно были членами комиссии, о которой упоминала Лейла Баркын…

Я улыбнулся: меня поразило, как быстро меняется настроение у моего напарника. И он опять понял неверно.

— Знаете, инспектор, — продолжил он, — вполне вероятно, что нам это все не понадобится, потому что сегодня ночью мы схватим Намыка с поличным…

Такое тоже могло произойти, но после четырех дней неудач и разочарований оптимизм казался роскошью, которую мы едва ли могли себе позволить. Мне не хотелось портить настроение ребятам.

— Надеюсь, что так и будет, Али, — сказал я и попытался улыбнуться в ответ, чтобы не показывать своей грусти. — И мы поймаем убийц сегодня ночью…

Под покровом ночи

Я не думал, что убийцы выйдут на дело сегодня. Свою норму они уже выполнили: ночью на улочке рядом с собором Святой Софии было обнаружено тело Теомана Аккана и менее чем через двенадцать часов — тело Фазлы Гюмюша в мечети Фатих, а голова — во дворце Топкапы. Еще они знали: теперь нам известно, как они выглядят и на чем передвигаются. Мы не хотели неприятных сюрпризов, поэтому пришлось принять все возможные меры. Мюмтаз-бей на стенку лез из-за статей в газетах, после этого без лишних вопросов выделил нам людей: все что угодно — лишь бы убийства прекратились! Мы выставили наблюдение за мечетями Беязыт и Сулеймание, около каждой дежурило по девять наших ребят в штатском. А за Намыком мы решили следить сами.

Подъехав к Малой Святой Софии — она была построена на несколько лет раньше своей более известной родственницы, — мы нашли свободное местечко в тесном ряду машин перед железнодорожными путями у мечети. Отсюда можно было наблюдать за домом Лейлы Баркын. Сейчас во всех окнах, выходивших на нашу сторону, горел яркий свет. Прошло три часа с тех пор, как они оба пришли сюда, и мы не заметили ничего подозрительного: в дом никто не заходил, из дома — не выходил. Лишь каждые двадцать минут мимо с ужасным грохотом проносились пригородные поезда. Ребята, дежурившие возле мечетей, сообщали, что там тоже была тишь да гладь.

Воспользовавшись моментом, я откинул спинку кресла и устроился поудобнее, мысленно поблагодарив Зейнеп за обезболивающую таблетку: она спасла меня от боли в спине. Сейчас главное было не отключиться.

— Знаете, ему ведь тоже отрубили голову, — пробормотал Али, вырывая меня из полудремы. — Бедняге, что лежит вон там.

О чем это он? Я поднял спинку кресла и посмотрел в направлении, куда указывал Али. Рядом с мечетью находилось тюрбе.

— Что еще за бедняга?

— Его звали Хусейном. Он был агой — главой привратников, охранявших одни из трех ворот во дворце Топкапы. А в историю вошел под именем Обезглавленный Хусейн-ага. Он-то и превратил эту церковь в мечеть.

Я не мог поверить своим ушам. Честно говоря, если и была какая-то польза от расследуемых нами убийств, то заключалась она в том, что мои напарники узнали массу интересного из истории Стамбула. При других обстоятельствах вряд ли бы они стали заниматься этим.

— Откуда ты это знаешь?

Скажи он, что сам разузнал, — я бы ни за что не поверил. Но Али был верен своей привычке говорить правду:

— Зейнеп рассказала, пока вы были у Мюмтаза-бея сегодня вечером. — Он снова посмотрел на тюрбе. — Хусейн-ага сильно провинился — то ли взятка, то ли хищение… в общем, что-то серьезное. И тогда… Эх, забыл, как эта должность называется… Знаете, один из главных людей во дворце, он еще за безопасность отвечал.

— Бостанджи баши, начальник дворцовой стражи?

— А, точно. Так вот, начальник этот собрал своих людей и приказал им Хусейна разыскать. Нашли его у входа в эту мечеть. Увидев бостанджи баши — тот ведь еще за палача был, — Хусейн понял, что дело плохо, и попытался удрать. Но куда бежать? Его моментально догнали и ударом меча снесли голову с плеч. Голова свалилась беглецу на грудь, и он пробежал так еще несколько шагов и только потом рухнул на землю. С тех пор его и прозвали Обезглавленный Хусейн-ага. — Али не отрываясь смотрел на тюрбе: оно подсвечивалось красноватым светом. — Только одного не понимаю: почему казненному за тяжкое преступление человеку оказали такую честь и построили усыпальницу?

— Что тут непонятного? Он расплатился жизнью за свою провинность. И ты сам сказал, что он превратил церковь в мечеть, а это благо для всех мусульман. За это его и похоронили во дворе мечети. Потому что он искупил все свои грехи.

— Верно говорите… Два в одном: наказание и награда, — повторил Али с улыбкой. — Странные они были, эти османы.

Неожиданно мой напарник уставился на дорогу и весь напрягся:

— Смотрите, смотрите!

Со стороны Чатладыкапы на улочку свернул белый фургон, теперь он медленно ехал к дому Лейлы. Неужели я ошибся и убийцы не закончили на сегодня? Вдруг одно из окон в доме приоткрылось, кто-то выглянул наружу. Лица я разглядеть не смог из-за яркого света, который лился из комнаты. Заметив фургон, этот кто-то подал рукой знак и скрылся в комнате.

— Что это значит? Неужели еще одно убийство? — спросил Али. Как и я, он внимательно следил за происходящим.

— Погоди, Али, давай посмотрим, что будет дальше.

Фургон остановился возле дома. В гостиной тут же погас свет.

В нервном ожидании мы не отрывали взгляда от входной двери. Сначала открылась дверь фургона, и из кабины вынырнул рыжеволосый молодой человек — с ним мы уже встречались в офисе Ассоциации защиты Стамбула. Он осторожно огляделся, как будто собирался что-то провернуть тайком. Убедившись, что все спокойно, он посмотрел на дверь дома. Ждать пришлось недолго. Сначала мы заметили группу людей: они передвигались так, будто были связаны между собой. Когда они начали спускаться по ступенькам, мы увидели, что их было трое и они что-то несут… Свет фонарей не доходил до лестницы, поэтому разглядеть получше было невозможно.

— Что это? — Али чуть не приклеился носом к лобовому стеклу. — Похоже на ковер…

Или на длинный рулон ткани. Что бы это ни было, возникали вопросы: зачем понадобилось столько людей и куда они собираются везти этот груз среди ночи? И с чего бы так нервничать рыжеволосому водителю?

— Наверняка закатали труп в ковер, — предположил Али, а у самого рука уже непроизвольно потянулась к пистолету. — Что скажете? Может, возьмем их наконец?

— Рано пока. Мы должны быть абсолютно уверены. Если хотим взять их с поличным, надо подождать еще немного.

Троица уже спустилась к фургону. В отблесках фонарей, освещавших Малую Святую Софию, нам удалось рассмотреть их получше. Первым шел Намык — его мы сразу узнали. А вот двух крепких мужчин, следовавших за ним, раньше мы не видели. Должно быть, когда мы приходили к ним в офис, их там не было. Или они вообще не были членами ассоциации — просто помогали с убийствами.

— У дверей еще один стоит, — прошептал Али. — Не стал спускаться. Никак не разгляжу… Кажется, женщина.

Лейла? Я изо всех сил напрягал зрение, но так и не смог разглядеть.

Рыжеволосый открыл заднюю дверь фургона. Общими усилиями они уложили таинственный груз, а после запрыгнули внутрь. Женщина у двери по-прежнему наблюдала за ними. Фургон тронулся.

— Заводи, — приказал я Али.

Сам я неотрывно смотрел на женщину. Вот она подошла к краю лестницы, провожая взглядом уехавшую машину. В это мгновение на нее упал свет фонаря — да, это была Лейла. Неожиданно она замерла. Как будто почувствовала, что за ней следят. Посмотрела в нашу сторону, прислушалась, но не заметила ничего подозрительного и вернулась в дом.

— Поехали, Али! Мы не должны их упустить.

— Не переживайте, — заверил он, поддавая газу. — Даже если у них вырастут крылья, теперь им от нас никуда не деться.

Вслед за фургоном мы проехали вверх по улице, повернули направо и вырулили на дорогу, ведущую в сторону квартала Джан-куртаран. Днем здесь часто разгуливают туристы, но в этот поздний час — никого. Вдруг путь нам преградила огромная мусорная машина, в которую рабочие опустошали баки. С трудом объехав ее, мы снова пустились в погоню.

Я заволновался, не потеряли ли мы фургон, но Али снова заметил его: тот на средней скорости проезжал мимо отеля. Нас разделяло метров пятьдесят и еще одна машина — черный внедорожник «ленд ровер»: большой, с тонированными стеклами, стоит, наверное, целое состояние. Какое-то время мы так и ехали за ним. Почему-то внедорожник не обгонял фургон, но и не отставал от него. Али обратил на это внимание. Еще бы — парень всегда ищет во всем подвох.

— Может, эти тоже заодно с ними?

Его подозрения не были беспочвенными. Мы, в общем-то, считали ассоциацию законопослушной. А вдруг она и правда служит прикрытием для какой-нибудь террористической группировки? С целой сетью союзников?

— Сейчас разберемся. Пока держись немного позади. Не хочу, чтобы они нас заметили.

Али сбавил скорость, и мы пропустили вперед серый «шевроле» и бордовый «опель». Проехав квартал, первая машина сдала вправо и остановилась у обочины. На следующем перекрестке мы распрощались и со второй: фургон поехал в сторону моря, а «опель» свернул к Султанахмету. Мы снова следовали за внедорожником.

— Кажется, они направляются в Джанкуртаран. Я помню, мы проезжали здесь сегодня утром, когда ехали к Адему Йездану.

От посетившей мысли волосы у меня на голове встали дыбом. Неужели опять он? Что же они везли замотанным в непонятный рулон? Или, может, еще только собираются спрятать в него тело шестой жертвы? Ковер это или что другое — не имеет значения. Важно было только то, что Али оказался прав — мы въехали в квартал Джанкуртаран. Когда до здания компании «Дерсаадет» оставалось совсем немного, внедорожник, следовавший за фургоном метрах в тридцати, притормозил. Мы тоже сбавили скорость. Однако фургон мчался дальше, точно пущенная в цель стрела; на полном ходу он вылетел на улицу, где располагалась компания Адема Йездана. Внедорожник тоже резко прибавил газу. Создавалось впечатление, что сидевшие в нем люди боялись упустить что-то важное. Что они задумали? Мы не отставали. Али горел от нетерпения. Прежде чем свернуть, я предложил:

— Давай остановимся здесь. Здание прямо за углом. Пешком дойти безопаснее будет.

Перед тем как выйти из машины, мы вызвали по рации подкрепление и проверили пистолеты. Осторожно ступая в полутьме, подошли к углу улицы. И в эту секунду ночную тишину разорвал вопль:

— А-а-а!

— Осторожнее, у них дубинки!

— Отвали от меня, мразь!

— Ты кого посмел мразью назвать?!

— Ай!

— Нечего было сюда соваться, подонок!

С оружием на изготовку повернув за угол, мы увидели группу дерущихся людей. Первым в глаза бросился Эрджан и два охранника-клона. Они ловко орудовали бейсбольными битами, беспощадно нанося удары Намыку и его людям: кому-то досталось по голове, кому-то — в глаз. Первым под раздачу попал, видимо, рыжий водитель — он в полубессознательном состоянии корчился на земле. Двое его приятелей, уклоняясь от сильных ударов, отступали назад. Наш боевой петушок Али при виде драки рванул было вперед, но я удержал его. Тут я заметил Эрджана с Намыком. Хирург вцепился в руку с дубинкой, и Эрджан никак не мог высвободиться из его железной хватки. Потасовка длилась недолго: как заправский боец, Намык неожиданно приподнялся на носочках и отвел назад голову.

— Эх, — воскликнул Али в предвкушении, — сейчас кой-кому разнесут нос.

И точно — со всей мочи Намык врезал головой в лицо противника, да так, что тот отлетел назад. Вырвав биту, он ударил Эрджана в грудь. У того, видно, перехватило дыхание, и бывший полицейский, будто срубленное дерево, рухнул на ступени офиса. Теперь точно проваляется не меньше десяти минут. Намык быстро смекнул это и с битой наперевес поспешил на помощь своему товарищу — того колотил один из охранников. Ухватив биту двумя руками, хирург уже занес ее над головой парня, но тут вмешался я. Тишину над местом, где некогда располагался Большой дворец, сотрясли три выстрела. Нападавшие и защищавшиеся тут же повернулись в мою сторону.

— Биты на землю, руки вверх!

Намык еще не отошел от шока из-за нападения, а увидев меня, окончательно оторопел.

— Я больше повторять не буду! Биты на землю, руки вверх!

Охранники подчинились, а вот Намык раздумывал. Скорее всего, решил, что мы заодно с парнями Адема Йездана.

— Брось дубинку! — рыкнул Али. — Или мне ее забрать?

Намык не собирался сдаваться. Указывая на охранников, он выкрикнул:

— Это они напали на нас. Без предупреждения…

— Потом нам об этом расскажешь, а сейчас биту на землю! — приказал я, наставляя на него пистолет.

Поняв, что выхода нет, он бросил биту, но молчать было выше его сил:

— Вы сами видели и знаете, как было дело.

Скрючившийся на земле рыжеволосый парень и все еще лежавший на ступеньках Эрджан выглядели жалко.

— Али, вызови-ка «скорую», — попросил я.

Он схватил рацию, а я тем временем повернулся к остальным:

— Кто-то один с каждой стороны — проверьте своих. — Никто не шелохнулся. — Вы оглохли?

Во второй раз мои слова возымели действие.

— Что вы здесь забыли? — спросил я у Намыка, но в ответ он лишь недобро посмотрел на меня. — Спрашиваю еще раз, уважаемый доктор: зачем вы сюда приехали среди ночи?

Он хмуро стрельнул глазами в сторону рулона ткани, свисавшего из задней двери фургона.

— Что это?

Намык молчал. Неужели труп Адема Йездана? Эрджан и двое других могли увидеть труп шефа и слететь с катушек.

Ждать ответа от Намыка, видимо, было бесполезно.

— Али, разверни-ка рулон. Что там такое?

Он подошел к задней двери и стащил рулон на землю. Потянув за край, начал разматывать. По всей длине ткани были нанесены какие-то надписи и линии. Нет, трупа там не было. Вместо этого мы увидели огромный портрет. Заметив лысую голову, я моментально узнал, кто это: с полотна на нас грозно взирал Адем Йездан. Под ногами у него распростерся исторический полуостров Стамбула, в который он, подобно копью, вонзал свою трость. По низу гигантского плаката — три метра в ширину и десять в длину — шла надпись красными буквами: «Адем Йездан, руки прочь от Султанахмета!»

Заметив разочарование на наших лицах, Намык наконец все понял и, усмехнувшись, спросил:

— А вы думали, что сейчас оттуда труп вывалится?

Цели и средства

Труп мы не обнаружили. Но это не означало, что Намык с единомышленниками были невиновны. Факт нашей слежки окончательно прояснил, что они у нас под подозрением. Ну и ночка: и в расследовании никаких подвижек не добились, и себя рассекретили. Если они и правда убийцы, то изначально догадывались о наших подозрениях, а теперь, когда дело дошло до слежки, убедились в этом окончательно. «А вы думали, что сейчас оттуда труп вывалится?» Каким многозначительным тоном Намык произнес это!

Я не терял надежду — ситуацию все еще можно было спасти. Вместо того чтобы тащить Намыка в комнату для допросов, я решил побеседовать с ним у себя в кабинете. Мне ведь еще нужно будет как-то объяснить случившееся Лейле Баркын — она обо всем узнает уже через пару часов. Я решил обойтись без Али, чтобы он сгоряча ничего не испортил. Мой напарник начал было возмущаться, но, когда я попросил его заняться охранниками-клонами, он тут же успокоился.

Поначалу Намык вел себя настороженно. В молодости он частенько бывал в полицейских участках, поэтому, попав в мой кабинет, сразу же понял, что я действую не по правилам.

— Зачем мы приехали сюда? — спросил он, игнорируя предложенный мной стул. — Чего вы хотите?

— В смысле, чего я хочу? — спросил я притворно удивленным тоном. — Всего лишь поговорить. И узнать, что вы делали среди ночи возле офиса Адема Йездана.

— Можно подумать, вы не знаете, — ответил Намык. Он по-прежнему стоял, опираясь рукой на спинку стула, но садиться не желал.

— Мы видели плакат, и я догадываюсь, что вы собирались устроить акцию протеста… И ничего больше?

Он не сводил с меня взгляда: в нем читались подозрение и тревога.

— Откуда же мне знать наверняка о ваших планах? — добавил я. — Членом вашего общества я не являюсь.

Мои слова рассмешили его.

— Пока не являетесь, — он впервые улыбнулся с начала нашей беседы. — Но скоро вполне сможете им стать. Лейла возлагает на вас большие надежды. Говорит, очень уж вы любите наш город.

Кажется, дело сдвинулось.

— Наверное, я бы не решился участвовать в подобных ночных вылазках. Но город наш люблю, это правда. Я вырос в Балате, на берегу Золотого Рога. Там похоронены все мои близкие. В Стамбуле живут мои лучшие друзья, с ним связаны мои лучшие воспоминания. Работаю я, как видите, тоже здесь. И здесь же, дай бог, хотел бы закончить свои дни. Так что Лейла-ханым вас не обманула, Стамбул я действительно люблю. — Я снова указал на стул. — Что же вы не присаживаетесь?.

Мне показалось, что он немного расслабился. А может, решил установить временное перемирие.

— Вы уж простите, — произнес он, опускаясь на стул. — Я, знаете ли, к хорошему обращению в полицейских участках не привык.

— Мир меняется. И мы вместе с ним. Вы сами разве не изменились?

Его темные глаза снова затянула туча сомнения.

— Изменился, но не думаю, что вы в это верите. Иначе зачем вам тратить драгоценное время на слежку за мной?

Я удрученно вздохнул, делая вид, что немного расстроен.

— Как же тяжело избавляться от предрассудков…

Сомнение в его глазах уступило место недоумению.

— Да-да, не смотрите на меня так, Намык-бей. — Я продолжал свою игру. — Уверен, вы тоже это знаете. Предрассудки — главный враг изменений.

Теперь у него на лице читался знак вопроса. Мол, к чему я все это говорю?

— Вы ведь относитесь к нам с предубеждением, и, по всей видимости, у вас есть на то свои причины. Я читал ваше дело — с полицией у вас отношения были не самые дружеские. Но все это в прошлом.

— Тогда зачем вы следили за нами?

Я был готов к этому вопросу:

— Мы не следили за вами.

Он не поверил ни единому слову.

— Что же тогда вы делали поздней ночью возле офиса компании «Дерсаадет»? Только не говорите, что охраняли пустое здание.

— С чего это вдруг нам охранять компанию Адема Йездана? Мы охраняли Лейлу-ханым.

— Лейлу? — Глаза его распахнулись от удивления. — Мою Лейлу? Лейлу Баркын?

Он заглотил наживку: теперь дело точно пойдет.

— Кого же еще? Разве она не рассказала, что сегодня случилось?

— Вы про историю с отрезанной головой?

— Историю? Намык-бей, вы только задумайтесь: убивают человека, а его голову отправляют Лейле-ханым. Неужели вы не осознаете серьезность ситуации?

В глазах его замаячила паника, словно он узнал о надвигающейся катастрофе.

— Вы… Вы хотите сказать, что это была угроза? Но на коробке не было ее имени — посылку прислали не лично Лейле, а в дирекцию музея.

В моем взгляде отчетливо читалось, что думать так было крайне наивно.

— Считаете, это должно было нас успокоить? Пять трупов. Пять! За четыре дня. И один из убитых — бывший муж Лейлы-ханым. И вот эта посылка. Так что же, не расценивать это как угрозу? Не знаю, как вы, но мы не могли сидеть сложа руки.

Кажется, мне все-таки удалось его убедить.

— То есть вы защищали Лейлу?

Я спокойно откинулся на спинку кресла.

— Рад, что вы наконец это поняли.

Он тоже откинулся.

— Тогда почему вы оставили Лейлу и поехали за нами?

Нет, радоваться пока что рано: он не собирался слишком просто сдаваться.

— Кто сказал, что мы оставили Лейлу? Надеюсь, вы не думаете, что около ее дома дежурили только мы?

— Почему?

— Потому что убийцы преследуют ту же цель, что и ваша организация. Не смотрите на меня так удивленно. Лейла-ханым наверняка вам рассказала: почти все жертвы были замешаны в преступных делах, связанных со строительством в исторической части города. Они входили в экспертную комиссию по этому вопросу. Только третий убитый, Шадан Дуруджа, не имел к этому отношения… — я осекся, увидев, как лицо Намыка скривилось от отвращения.

— Шадан был приспешником Адема. Продажный писака. Единственный из журналистов, кто в открытую расхваливал беззакония, которые вытворяет Адем. И за это получал от него баснословные деньги.

— Вы прямо-таки его ненавидите. Уверен, к другим жертвам вы тоже любви не питали. Взять хотя бы последнего убитого, Фазлы Гюмюша…

— Тоже тот еще мерзавец, — он пробормотал это с откровенной неприязнью. — Именно при нем город пострадал больше всего. Из-за разрешений на строительство, выданных с его согласия, погибли пять человек. На компанию Адема Йездана завели дело, и Фазлы тоже был среди обвиняемых. К каким только уверткам они не прибегали, чтобы оказать давление на суд. И ведь добились своего — их оправдали. Но мы не сдались — подали апелляцию. Первое решение суда отменили, теперь начнется новое разбирательство. На этот раз Адем не отвертится — все увидят его истинное лицо. Сегодня ночью мы как раз собирались повесить плакат.

Опять всплыл суд, о котором упоминала Лейла. Надо разузнать о нем побольше.

— Я об этом и говорю. Почти все убитые так или иначе связаны с уничтожением исторического наследия города. А ваша организация борется против этих бесчинств и людей, которые их творят.

Прищурившись, он начал пожевывать кончик своих усов.

— Не исключено, что кто-то пытается повесить на нас эти убийства и тем самым вывести из игры.

— Да бросьте, кому это нужно? Неужели ваша ассоциация настолько влиятельна?

Я ожидал, что он примется возражать, разозлится на меня, по я ошибся.

— Вы правы, пока мы не слишком влиятельны. — Его глаза забегали, а потом взгляд снова остановился на мне. — Но если думать на перспективу? Предположим, кто-то, замешанный в этом деле, очень недоволен новым разбирательством. Боится, что свидетели раскроют правду.

— Намекаете на Адема Йездана?

— Да, как раз его и имею в виду, — он решительно кивнул. — Ради собственной шкуры он готов на любую подлость.

Утром во время нашей встречи Адем с ходу назвал убийцей Намыка, теперь Намык платил ему той же монетой.

— Допустим, но с какой стати Адему бояться возобновления дела?

— Если он его проиграет, то за решетку угодят не только его племянники — он сам потеряет миллиарды.

Так, ситуация начинает потихоньку вырисовываться. Если, конечно, Намык не пытается перевести подозрения с себя на Адема.

— А племянники тут при чем?

— При том, что компания «Дерсаадет» — это акционерное общество, в котором Адем — теневой игрок. Официально никакой ответственности он не несет. Если суд признает компанию виновной, то тюремную лямку будут тянуть преданные дядюшке-благодетелю племянники.

Так вот оно что, это акционерное общество! Теперь понятно, почему Зейнеп ничего не выяснила про судебное разбирательство: она искала информацию лично на Адема Йездана, а не на его компанию. Значит, иск выдвинули против руководства компании.

— Поэтому он и убирает одного за другим всех, кто замешан в этом деле.

Интересно получается…

— Постойте-ка, вы хотите сказать, что все жертвы имеют отношение к этому суду?

— Вы сами это сказали.

— Ничего подобного. Я лишь упомянул, что все погибшие были связаны со строительством в районе Султанахмет. — Я посмотрел на него недоверчиво. — Если вам что-то известно, пожалуйста, не скрывайте.

— Я ничего не скрываю, — ответил он грустно. — Не уверен, что все жертвы были замешаны в том деле. Но не удивлюсь, если так оно и окажется. Просто я пытаюсь донести до вас только одно: если все пятеро были каким-то образом связаны с делом и могли дать важные показания, то Адем Йездан вполне мог убрать их всех, а убийства пытается теперь повесить на нас. И все эти маневры с монетами, правителями, историческими сооружениями вполне могут оказаться выдумкой — чтобы, опять же, подозрения пали на нас.

Что ж, это вполне могло оказаться правдой. Мне надо было хорошенько поразмыслить над этим, но Намыка в свои размышления я посвящать не собирался. Поэтому всего-навсего усмехнулся.

— Почему вы улыбаетесь?

— Извините, — произнес я, не в силах совладать со смехом. — Прошу прощения…

— Не понимаю, я разве сказал что-то смешное?

— Нет-нет, дело не в этом. — Наконец я сделал вид, что успокоился. — Просто Адем Йездан сказал то же самое про вас. Не слово в слово, конечно. Но он уверен, что убийца — это вы.

— Вот мерзавец, — прорычал он. — Сам он убийца, а на других просто наговаривает…

— Знаете, а ведь он привел интересные доводы. — Я удивился, с каким спокойствием произнес это. — По его словам, на убийства вас подвигла вовсе не забота о городе…

— Не совершал я никаких убийств.

— Я же говорю, по его словам. Так вот, он утверждает, что все дело в ревности.

— В ревности? — воскликнул он ошеломленно.

— Он считает, что Лейла-ханым хотела уйти от вас. Собиралась вернуться к Недждету.

— Сукин сын, — выплюнул он. — Лживый мерзавец!

— Говорил, что она даже жила несколько дней у Недждета: однажды утром он лично видел ее у него дома — на ней была пижама бывшего мужа.

Лицо его исказилось в гневе, на виске забилась жилка.

— Вот гад, все переврал!

— Что именно?

— Однажды мы поссорились, это правда. Но не из-за того, что Лейла хотела меня бросить. Знаете, о таком не рассказывают первым встречным. — Тяжело вздохнув, он покачал головой. — Как только эти мерзавцы посмели сунуть свои длинные носищи в нашу личную жизнь?!

— Прошу прощения, я ни за что не стал бы в это вмешиваться, но расследование…

— Да-да, я понимаю, — перебил он меня. — Дело в том, Невзат-бей, что в наших отношениях Лейла всегда была, так скажем, заинтересованной стороной. Нет, я ни в коем случае не люблю ее меньше, чем она меня, — чувства измерить невозможно. Но она сделала первый шаг и с тех пор дорожит нашими отношениями. Иногда это становится просто невыносимо. Из-за этого, собственно говоря, мы и поссорились. После того как Недждет изменил ей с молодой помощницей, Лейла никак не могла справиться с травмой — неизлечимым недоверием к мужчинам. Она ревновала меня ко всем. Что бы я ни делал — изменить что-либо было невозможно. Однажды вечером я остался в нашем офисе с одной девушкой, она учительница. Каждый занимался своими делами, но в какой-то момент мы устроили перерыв — заварили чай и разговорились…

Он заметил мой многозначительный взгляд.

— Не смотрите на меня так, Невзат-бей, — резко произнес он. — Я никогда не изменял Лейле. Не смог бы разбить ее раненое сердце. Так вот, было уже поздно, и Лейла заехала за мной. Увидев, как я беседую с девушкой, она вышла из себя. Даже слушать меня не захотела — сразу накинулась с обвинениями. Время было уже к полуночи, я устал — и сорвался: наговорил лишнего, мол, что она ведет себя глупо и по-детски. Она выскочила за дверь. А я был так зол, что даже не побежал за ней. Какое-то время в яростном полубреду она моталась по улицам, потом зашла в бар в районе Бейоглу — она часто там бывает с университетскими друзьями. Недждет тоже оказался там. Он почувствовал, в каком она была состоянии, и тут же подсел к ней. Она вся в расстроенных чувствах. О нашем конфликте ничего не рассказала, но и выпить с ним не отказалась. Много ли ей надо? Вскоре она уже на ногах не стояла, и Недждет отвез ее к себе домой. Об этом случае и рассказал вам Адем. Тем утром он увидел ее в пижаме. Она его, само собой, тоже узнала. В ту же секунду осознала свою оплошность — не стала даже завтракать, сразу приехала ко мне, рассказала, как все было, и попросила прощения. Она прекрасно знала, что эти подонки начнут распускать слухи. Посмотрите, чего только не наговорил вам этот гад!

Его слова звучали убедительно. Оставалось загадкой лишь то, насколько история была правдива. Теперь можно было переходить ко второму волновавшему меня вопросу. Но прежде я встал и открыл окно. В комнату ворвалась прохлада. Воздух был наполнен неизвестно откуда исходившим ароматом роз.

— Прекрасная сегодня погода, — заметил я.

Намык с наслаждением втянул воздух — как заключенный, много лет не видевший белого света.

— Аромат чудесный. Наверное, где-то рядом сад, — сказал он.

Вернувшись за стол, я спросил:

— Вы бывали в доме у Недждета?

Он вздрогнул, застигнутый врасплох моим вопросом.

— Да, — произнес с сожалением. — Будь моя воля, я бы туда ни ногой. Но мне пришлось. Однажды мы с Недждетом сильно сцепились. Он потом извинился и пригласил нас к себе на ужин. Я идти не хотел, но Лейла настояла, мол, отказываться невежливо. Делать нечего, пришлось согласиться.

Пока что это никак не объясняло, откуда на рамах гравюр взялись их с Лейлой отпечатки пальцев.

— Вы видели гравюры в гостиной?

— Видел, у нас даже спор из-за них вышел. Снова чуть не подрались. Недждет утверждал, что две из них — оригиналы. Он говорил про гравюры собора Святой Софии и мечети Сулеймание. А я в этом немного разбираюсь. Смотрю — никакие это не оригиналы. Я сказал ему об этом, а он раскричался, мол, что я вообще в этом смыслю. Если бы не Лейла, разругались бы в пух и прах.

Все-то он знал: и к чему я веду разговор и что ему нужно сказать. Как у любого убийцы — мастера своего дела, у него были готовы разумные и логичные ответы на все вопросы. Но отступать я не собирался.

— Хороню, что до драки дело не дошло. Иначе Недждету пришлось бы несладко: я видел, как вы отделали Эрджана, никакая дубинка для самообороны ему не помогла.

На смуглом лице Намыка слегка зарделся румянец.

— Я драться не люблю… — Он запнулся и смущенно улыбнулся, зная, что я уловил в его словах ложь. — Ну, хорошо, в молодости я не раз попадал в передряги. Сами понимаете, кровь молодая кипит. Но с годами любое насилие стало вызывать у меня отвращение.

— После того как стреляли в полицейского? Или после того как он стрелял в вас?

В кабинете повеяло холодом.

— Ничего удивительного, вы прочитали мое дело, — в его голосе не было и намека на злость. — Вы правы, именно после того случая. Знаете, я благодарен Всевышнему, что не убил того мужчину. Я не смог бы жить с такими угрызениями совести.

В его лице, взгляде и голосе читалась искренность.

— После этого вы прекратили участие в вооруженных акциях?

Он мог бы воспользоваться этой подсказкой, но не воспользовался.

— Нет, у меня были не только личные причины. Произошли изменения всемирного масштаба, и организация, в которую я входил, распалась. Тот случай тоже не прошел даром. И я решил избрать для себя новый путь. — Глаза его были полны умиротворения, которое лучше слов говорило о том, что он доволен сделанным выбором. — Я рад, что так поступил. Сейчас я счастлив.

— Еще бы вам не быть счастливым, — поддел я его полушутя, — вы и сейчас не менее активную деятельность ведете: протесты, ночные вылазки, потасовки. С таким настоящим о прошлом и вспоминать не приходится.

Он пожал плечами, как набедокуривший и безответственный гаврик:

— Что нам остается? Другого способа защитить город у нас нет.

Давить на него дальше смысла не было, поэтому я подумывал, как завершить разговор, но оказалось, Намык еще не все сказал.

— Думаю, вы нас по-прежнему подозреваете, — произнес он с некоторой обидой, как будто с ним обошлись несправедливо. — Но вы ошибаетесь, Невзат-бей. Мы никого не убивали. Тот, кто строит, разрушать не будет. Тот, кто пытается спасти город, никогда не станет убивать его жителей. Тот, кто защищает жизнь, не будет искать выход через смерть. — В его взгляде сверкали искорки. — Если бы вы только попробовали взглянуть на мир нашими глазами, вы бы это поняли. Не обижайтесь, но предрассудки затуманили и ваш разум. Вы считаете нас террористами только потому, что мы развешиваем плакаты, устраиваем протесты и действуем группой. По-вашему, мы кровожадные убийцы, способные на любое зло. А мы всего лишь боремся за наш город, который, между прочим, и ваш тоже. Помните, вы сами сказали: здесь вы родились, здесь похоронены ваши близкие, здесь прошли лучшие моменты вашей жизни. За эту жизнь мы и боремся. Нет, инспектор, мы никого не убивали. Потому что избравшего в товарищи смерть неминуемо ждет смерть.

Тревога

Намык красиво выразился, но горькая правда заключалась в том, что если кто и избрал в товарищи смерть, то это были мы, полицейские. Течение нашей жизни определялось убийствами, непрерывной погоней за спятившими, отчаявшимися людьми, которые, утратив душу во тьме жестокости, ищут спасение в преступлениях. Мы шли по оставленному ими кровавому следу, пытаясь разгадать, как и почему они совершили убийство. В награду мы получали не справедливость, а разочарование, и в конце нас ждало не спокойствие, а боль. Поймав одного, мы знали, что кто-то другой уже готовится отнять чью-то жизнь. Лица жертв и убийц каждый раз были разные, неизменным оставалось одно — люди продолжают убивать друг друга. Зачем тогда кого-то ловить и наказывать? Есть ли в этом хоть какой-то смысл? А в расследовании, которым мы занимались сейчас, о поимке убийц пока даже речи не было.

Отправив Намыка в изолятор, я позвонил Лейле Баркын. На часах было три ночи. Она уже спит, подумал было я, но тут же услышал ее взволнованный голос:

— Алло, Невзат-бей?

— Простите, что звоню в такое время.

— Что-то случилось? — напряжение в голосе переросло в тревогу.

— Да, Намык… арестован.

Я замолчал, ожидая ее реакцию. Но с того конца линии не доносилось ни звука. То ли она была настолько потрясена, что не могла говорить, то ли ждала от меня дальнейших разъяснений.

В конце концов она не выдержала и спросила:

— В чем дело, Невзат-бей? Пожалуйста, не томите, говорите, что произошло.

— Вы наверняка в курсе, — ответил я совершенно спокойно, — что кое-кто собирался повесить плакат на здании компании Адема Йездана. Но в планы ваших друзей вмешались охранники, произошла потасовка.

— Потасовка? — воскликнула она с испугом. — Намык… С Намыком все в порядке?

— Он в порядке, в абсолютном порядке.

— Скажите, Невзат-бей… — она сильно волновалась. — С Намыком хорошо обращаются?

— Не переживайте, все хорошо, — ответил я, пытаясь успокоить ее. — Все под моим контролем.

— Когда его освободят?

— Если ничего непредвиденного не произойдет, завтра мы отправим дело прокурору. Дальше решать будет он.

Я рассказал ей все как есть, и ее тревога понемногу начала стихать. Но вдруг она спросила:

— Может, ему что-нибудь привезти? Какую-нибудь еду?

— Мы обеспечим его всем необходимым. Не беспокойтесь.

На этих словах я отключил телефон. Как бы я ни успокаивал ее, у нее были веские причины переживать. Ведь тот самый полицейский, которому она так доверяла, сейчас сидел и думал, как бы вывести Намыка на чистую воду. Как и мы, она оказалась в ситуации полной неопределенности. Услышав мой голос в трубке, она растерялась. А что почувствовала, когда я сообщил об аресте? Была ли это тревога? Скорее всего, она опасалась услышать, что Намык задержан по подозрению в серийном убийстве.

Только я положил трубку, как в кабинет вошел Али. Он как раз закончил допрос охранников. Сначала те старались выкрутиться: утверждали, что дежурили в здании и им пришлось защищаться от людей, которые попытались проникнуть внутрь. Но Али владел особым методом убеждения, так что ему удалось докопаться до истины. Оказывается, Эрджан — старый лис — заслал в ряды защитников Стамбула шпиона. (Значит, Адем Йездан придавал; ассоциации большее значение, чем мы думали.) Поэтому о сегодняшней вылазке они знали заранее. Припарковав внедорожник на улице, по которой Намык со своей командой непременно должны; были проехать, они затаились в ожидании фургона. Защитники города давно были им поперек горла, и теперь они горели желанием выместить накопившуюся злобу.

Да так горели, что даже не заметили, как мы сели им на хвост.

Эти показания подтверждали правдивость слов Намыка — значит, все они уже завтра окажутся на свободе. Нас это никак не устраивало, потому что нам нужны были еще хотя бы сутки, чтобы обследовать белый фургон: вдруг там найдется улика с одежды убитых, отпечаток ноги или пальца, пятнышко крови — все, что могло бы помочь в расследовании. Кроме того, я хотел посмотреть, продолжатся ли убийства, пока основные подозреваемые будут у нас под контролем. В общем, нужно было, чтобы все они задержались здесь хотя бы на сутки. Вопрос можно было уладить с прокурором: вряд ли он станет мешать нам в таком важном и сложном деле.

Я отпустил Али, чтобы он немного отдохнул у себя в кабинете. А сам соорудил импровизированную кровать из двух кресел и, укрывшись плащом, задремал…

Намык пришел в таверну Евгении. Уселся на мое обычное место и с обожанием смотрел на мою любимую женщину. Так значит, этот гусь влюблен вовсе не в Лейлу, а в мою Евгению!

Сон сменился.

Лейла зашла в сад у дома Демира, рядом с ней шел мальчик. Я окликнул их, но они не слышали. Я побежал к ним. Снова крикнул: «Лейла-ханым!» Но обернулся только ребенок. И я тут же узнал его — это был Умут, сын Йекты. Я так и остался стоять пораженный. Лейла обернулась и произнесла с улыбкой: «Здравствуйте, Невзат-бей. Познакомьтесь, это мой сын». Умут, которого уже три года не было в живых, со странным выражением лица протянул мне руку. Я попытался пожать ее, но не смог, лишь пустоту хватал. Я поднял голову — глазами Лейлы на меня смотрела Хандан. Она как будто спрашивала: «Ты что, Невзат, забыл? Мы же умерли три года назад!»

Я очнулся. Было уже светло. С трудом поднялся с кресел. После такого наверняка буду опять мучиться со спиной. Вчера Зейнеп дала мне таблетку про запас. Я проглотил ее, запив водой, оставшейся в стакане еще с вечера. Подошел к раковине, умылся. Мне было неспокойно, как будто что-то грызло изнутри. Не выспался? Или не пришел в себя после сна? Мне нужно было освежиться. Вырваться из этой комнаты, хранившей тяжесть длинной ночи, из этих коридоров, из этого здания.

Спустился к Али, но его в кабинете не оказалось. Куда он подевался? Я обратился к дежурному.

— Али-бей в изолятор ушел, инспектор, — сообщил тот.

Неужели решил устроить очередной допрос без моего ведома?

— Что он там делает?

— Спит, — ответил дежурный с веселой ухмылкой. — Сказал, что у себя не смог уснуть. А в первой камере слева есть свободная койка. Он там и лег.

— Вот ведь негодник, — усмехнулся я, хотя ничего смешного в этом на самом деле не было.

Я спустился в изолятор. Завидев меня, дежурный вскочил на ноги. Видно, он боялся получить от меня нагоняй, поэтому сразу же сдал Али с потрохами.

— Я не виноват. Говорил ему, что, мол, нельзя… Здесь ведь изолятор. Но он меня не послушал…

— Где он?

— Вон там, в первой слева.

Дверь камеры была приоткрыта. Али сладко посапывал, устроившись на жесткой деревянной койке, словно на пуховой перине. Мне стало жалко его будить. Я просто вынул из кармана кожаной куртки, которой он укрылся вместо одеяла, ключи от его машины и вышел.

Запрыгнув в машину, я направился к воротам Эдирнекапы, расположенным на самом высоком из семи холмов Стамбула. С каждой минутой, с каждой секундой все больше автомобилей наводняло улицы, еще полчаса — и по ним уже будет не проехать. Мне хотелось лично проверить, как справляются наши команды наблюдения. Въехав в Старый город, я проехал мимо полуразрушенных крепостных стен, которые будто только вчера пережили удары пушек Мехмеда II Завоевателя. Медленный поток машин снес меня в сторону станции Везнеджилер.

Я как раз проезжал мимо мэрии, когда вдруг затрезвонил телефон. Звонила Лейла Баркын. Должно быть, после вчерашнего ночного разговора ее по-прежнему одолевала тревога.

— Доброе утро, Лейла-ханым.

— Доброе утро, Невзат-бей. Простите, что беспокою вас в такую рань. Но я очень переживаю за Намыка.

— Совершенно напрасно. Поверьте, Лейла-ханым, с ним все в порядке. Вы только зря себя изводите.

Нет, ее не убедить.

— У меня к вам просьба: могу ли я с ним увидеться?

Здесь я ничем помочь не мог.

— К сожалению, это невозможно. По закону с ним может встретиться только адвокат.

— Ах вон оно что… Ну, тогда я сейчас же попрошу кого-нибудь из своих знакомых.

Она не могла успокоиться. Думаю, под маской искренности скрывалось сильнейшее напряжение. Возможно, причиной тому были неприятности с полицией, которые Намыку довелось пережить в прошлом. Или же кое-что посерьезнее. Не могу исключить, что ее с Намыком могло связывать тяжкое преступление — например, убийство пятерых человек. И хотя Намыка задержали из-за сущей мелочи, она была не в силах успокоиться.

— Невзат-бей… А с вами мы могли бы встретиться?

Меня так и подмывало спросить, что она собирается мне рассказать, но это было бы невежливо. Не хотелось просто так взять и разрушить наши отношения, которые я выстраивал уже несколько дней подряд.

— Конечно, — ответил я. — Вот только я сейчас не в участке. Еду к мечети Сулеймание.

— Отлично, я как раз выхожу из дома. Буду на месте через десять минут.

Я положил трубку и взглянул на часы — десять минут восьмого. Что же, время еще есть. Эта встреча могла оказаться даже полезной: посмотрим, в каком она состоянии. Кто знает, вдруг она и правда сообщит что-то важное. Хотя как у нее за ночь могла появиться новая информация? Как бы то ни было, не стоило сейчас забивать этим голову.

Я продолжил путь к улице Шехзадебаши, которая, как мне взахлеб расписывал отец, когда-то была средоточием развлечений для жителей со средним достатком. Эту улицу также именовали Межколонной — за то, что по обеим ее сторонам стояли сохранившиеся со времен Византии мраморные колонны, от которых сейчас и следа не осталось.

Команду, дежурившую у мечети Беязыт, возглавлял инспектор Неджати, малый не самый сообразительный, но довольно усердный. Мы встретились с ним в круглосуточном кафе. Он доложил, что за ночь они проверили пятерых сборщиков мусора и единственный белый фургон. Один из мусорщиков оказался армейским дезертиром, а один из сидевших в фургоне — бизнесменом, разыскиваемым за выписку поддельных чеков. Остальные были чисты.

Я дал указание оставаться на месте, пока не прибудет новая команда, а сам поехал дальше.

Теперь по старым улочкам с деревянными домишками, которые тихо доживали свой век, я направлялся к мечети Сулеймание. Добрался до залитой солнцем длинной площади позади здания Стамбульского университета. Остановился перед четырехугольным острокупольным фонтаном для омовений. Ни наши ребята, дежурившие у мечети, ни другие служители правопорядка не попросили меня переставить машину. Никому не было до меня дела. Лавки вокруг уже давно открылись, но толпы туристов пока еще не набежали.

Я подошел к воротам, которые вели к тюрбе султана Сулеймана Великолепного и его любимой женщины — Хюррем-султан. И только решил позвонить Экрему, отвечавшему за наблюдение в этом месте, как заметил его самого: он сидел за столиком в кафе на углу. Заведение было известно своей тушеной фасолью куру фасулъе.

— Приятного аппетита, — пожелал я ему, усаживаясь на стул рядом. — Вместо того чтобы с открытым ртом смотреть на меня, лучше закажи мне тарелку супа.

Придя в себя, Экрем отложил ложку и принялся докладывать о случившемся за ночь. По его словам, они проверили примерно восемь сборщиков мусора, но ни один из них не вызвал подозрений. Большинство оказались цыганами, которых волновало только одно: добыть себе пропитание. Что касается фургона, за всю ночь им не встретился ни один — ни белый, ни даже черный, синий или красный.

И снова ничего… Взяв ложку, я принялся за чечевичный суп.

Символ величия империи

Суп был изумительный. Выжать дольку лимона, присыпать красным перчиком, да в прикуску со свежим хлебом — вот вам рецепт прекрасного завтрака. Экрем, рослый детина, одной тарелкой не наелся и с аппетитом принялся за вторую. Мы позавтракали, и я отправил его на позицию, а сам, прикрыв глаза, подставил лицо под ласковые лучи майского солнца.

Я мигом очнулся от сладкого забытья, когда рядом упала чья-то тень. Открыл глаза и увидел, что передо мной стоит Лейла Баркын — с бледным лицом и запавшими глазами. Я впервые видел ее в таком состоянии. Казалось, будто за одну ночь она постарела.

— Здравствуйте, Лейла-ханым, — поприветствовал я ее, вставая. — Прошу, присаживайтесь.

Ее взгляд был полон тревоги. Видимо, и правда случилось что-то серьезное, или же она просто пыталась произвести такое впечатление.

— Вы голодны? Хотите, я вас чем-нибудь угощу?

Она нахмурилась, как будто я сказанул что-то не то.

— Спасибо, Невзат-бей, но мне сейчас не до угощений. Скажите, как там Намык? С ним все хорошо?

— Я уже вам говорил, что у него все в порядке, не переживайте.

— Вы от меня ничего не скрываете?

— Нет, конечно. Зачем мне что-то скрывать? С ним и правда все хорошо.

— Вы сказали, была драка. Он не ранен?

— Цел и невредим ваш Намык. А вот про Эрджана того же не скажешь — ему от Намыка хорошенько досталось.

Она меня как будто не слышала.

— Намык ведь только на словах сторонник радикальных мер. На самом деле он в облаках витает и воображает себя каким-нибудь Че Геварой. Вот и участвует с молодыми парнями в ночных вылазках. На деле он скорее Ганди, чем Че Гевара.

— Честное слово, если бы Ганди мог драться, как Намык, большинство английских офицеров в Индии ходили бы со сломанными носами, — усмехнулся я.

Лейле было явно не до смеха: ее снедали переживания.

— Наверняка он всего лишь защищался. Он ведь и мухи не обидит.

— Вам виднее, вы его все-таки лучше знаете.

Я замолчал, но во взгляде моем читалось: что дальше? Неужели вы только для этого хотели меня видеть? Женщина она была умная, поэтому сразу поняла, что я хотел сказать.

— Я кое о чем забыла. Может, это неважно, но я все-таки решила, что вы должны знать.

— Вот как? И что же это?

Она облокотилась на стол и наклонилась ко мне поближе.

— Вчера вечером я никак не могла уснуть. Размышляла обо всем, что произошло. Об ужасной посылке. О бедном Фазлы Гюмюше. И вдруг мне пришло в голову, что, возможно, его смерть как-то связана с убийством Недждета. Ведь мой бывший муж был с ним знаком. Помните, вы сами говорили, что Недждет и Мукаддер Кынаджи тоже знали друг друга. И тут я вспомнила наш последний ужин с Недждетом. Точнее говоря, как он тем вечером себя вел. Первым делом он спросил, намерена ли Ассоциация защиты Стамбула участвовать в деле, которое будет снова открыто против компании Адема Йездана. Я не хотела ничего рассказывать и попыталась замять тему. Недждет не стал настаивать. А потом он сделал то, чего я никак не ожидала: предложил нам снова быть вместе.

— Да, вы упоминали это.

— Но не говорила, что это случилось так неожиданно. Я была просто ошарашена. Не верила, что Недждет меня любит и действительно хочет снова быть со мной.

— Значит, хотел, раз такое предложение сделал.

— Нет, не хотел.

— Почему вы так уверены?

— Женщины всегда это чувствуют, Невзат-бей. Был еще один случай, задолго до того ужина… — Она откинулась на спинку стула. — Знаете, я человек ревнивый. И вот однажды вечером я на пустом месте закатила Намыку скандал. Вне себя от злости выбежала из офиса ассоциации. Есть один бар, мы часто там бываем с университетскими друзьями. Вот туда я и пошла. Недждет случайно оказался там. Увидев мое состояние, искренне расстроился. Хотел меня поддержать и угостил выпивкой. А я едва понимала, что творю, вот и напилась. Мне и надо-то всего ничего — пару рюмок, и я уже пьяна в стельку. Недждет отвез меня к себе. Если бы захотел, он мог бы… — она запнулась, и на бледных щеках проступил легкий румянец. — Мог бы сделать со мной все что угодно. Но он повел себя благородно. Какие там приставания — даже слова лишнего не сказал. Когда я утром открыла глаза, он уже ушел на работу. В этот момент кто-то позвонил в дверь. Я накинула пижаму Недждета и побежала открывать. На пороге стоял тот самый Адем Йездан. Должно быть, он все неверно истолковал. Но теперь-то вы знаете, как все было на самом деле. Я тут же вернулась домой и попросила прощения у Намыка. Странно, но Недждет не воспользовался этим случаем. Поверьте мне, он умеет добиваться своего. И если бы он правда меня любил, то не забыл бы обо всем так легко. Поэтому я уверена, что он хоть и предложил нам снова быть вместе, не хотел этого на самом деле. Он лишь хотел, чтобы я работала на Адема Йездана. В тот вечер он мне так и сказал: «Одумайся, Лейла. Для этой страны, для этих людей все потеряно. Бросай ты свой музей! Адем-бей сейчас ищет сотрудников. Давай с нами!» Я тогда подумала, что это его обычная болтовня. Но вечером, пока размышляла о нашем разговоре, я вдруг поняла, что этот разговор и его предложение не были случайны. Адем, должно быть, очень забеспокоился, когда узнал о предстоящем пересмотре дела, и хотел выведать планы нашей ассоциации. Они знали про нашу ссору с Намыком и, видимо, подумали, что отношения у нас совсем разладились, вот и решили, а вдруг я соглашусь перейти на их сторону, чтобы отомстить любимому.

Мы опять вернулись к Адему Йездану.

— Допустим, но ведь вы столько лет прожили с Недждетом. Неужели он вас совсем не знает? Почему он сразу не догадался, что вы не согласитесь на такое? — обратил я внимание на одно из кучи несоответствий, которые заприметил в ее рассказе.

Она как будто ждала этого вопроса — ответила на него моментально:

— Вот к этому я и веду. Недждет сделал мне предложение не по своей воле. В тот день он подъехал к музею забрать меня, и я заметила, что он вылез из машины с большим трудом. Одной рукой держался за ребра и морщился от боли. Я спросила, что с ним. В ответ он что-то пробурчал про аварию. Но я не отставала. Тогда он запел по-другому — мол, по пути вышла у него стычка с каким-то придурком и тот несколько раз ударил его тростью в грудь.

Я сразу вспомнил про пятна размером с монету, которые обнаружили на теле Недждета во время вскрытия. До этого я ни словом не обмолвился о них Лейле, поэтому мне показалось крайне любопытным, что она сама решила об этом рассказать. Действительно ли эти следы оставил Адем Йездан? Или она мне врала? Может, все это было их с Намыком рук делом? И теперь они просто пытаются свалить вину на ненавистного бизнесмена?

— Недждет соврал мне, Невзат-бей, — продолжила она, распаляясь. — Если вы разговаривали с Адемом Йезданом, то наверняка заметили, что он не расстается с тростью — у нее еще набалдашник из слоновой кости. Так вот, я думаю, тростью по ребрам Недждет получил не от какого-то типа на дороге, а от собственного начальника.

— Но зачем Адему Йездану избивать Недждета?

— Адем приказал Недждету, чтобы тот убедил меня перейти на их сторону. Но Недждет-то прекрасно знал, что я ни за что не соглашусь, и попытался объяснить это своему боссу, ну а тот решил проучить его, чтобы впредь не смел перечить. Иначе Недждет в жизни не сделал бы мне подобное предложение. Зачем, если я все равно откажусь? — Она на мгновение умолкла и прикрыла глаза, словно заново переживая события того воскресенья. — Весь вечер Недждет был каким-то дерганым, и я не могла понять почему. А сейчас все это вспоминаю, и картинка начинает складываться. Он старался казаться спокойным, но спокойствие было напускным. Собственно говоря, именно поэтому он под конец вечера и закатил скандал. За столько совместно прожитых лет мы никогда так сильно не ругались. Думаю, у него просто сдали нервы.

Ее рассказ один в один совпадал со сценарием, расписанным Намыком несколько часов назад. Адем Йездан в панике из-за маячащего на горизонте повторного суда убирает всех, кто в курсе его грязных дел. А чтобы свалить вину на защитников Стамбула, вкладывает каждому убитому в руку старинную монету и оставляет трупы в исторических местах. И Недждет стал его первой жертвой. Конечно, Лейла не обвиняла Адема прямым текстом, но вполне возможно, что влюбленные сообщники заранее обговорили весь план.

Я решил расставить все точки над «i».

— То есть вы считаете, что Адем сначала угрожал Недждету, а потом приказал его убить?

— Не знаю… Мне пришло это в голову вчера вечером, и я решила поделиться с вами своими размышлениями. Вдруг это как-то поможет расследованию.

— Спасибо, это действительно важная информация. И пусть сейчас мы не можем ее использовать, но когда у нас в руках окажутся другие части пазла, эти сведения пригодятся.

Она казалась расстроенной, поэтому я ожидал от нее каких-то возражений, но вместо этого она перевела взгляд на Сулеймание. Неотрывно, будто в первый раз, смотрела на эту, вероятно, самую прекрасную из мечетей, что создают облик османского Стамбула. С нежностью во взоре любовалась ее бесчисленными — большими и маленькими — куполами, отливающими на солнце серебром, ее каменными башенками, изящными арками, искусно выточенными минаретами и окнами, через которые крепкие стены вдыхали живительный воздух.

Неожиданно Лейла повернулась ко мне — в глазах ее блеснул странный огонек.

— Вы не просто прогуляться сюда приехали, правда?

— Нет, — ответил я, натянуто улыбнувшись. — Вы ничего не предположили в этот раз, но мы подумали, что шестую жертву оставят возле Сулеймание.

— Я просто не хотела снова расстраивать ни вас, ни себя, — пробормотала она смущенно. — Но я тоже считаю, что следующим местом окажется Сулеймание. Хотя есть еще два варианта: мечеть Баязида и мечеть Шехзаде.

— Мечеть Шехзаде?

Вот о ней-то мы даже не вспомнили. Ребята, значит, всю ночь дежурили у двух мечетей, а убийцы могли преспокойно оставить тело совсем в другом месте.

— Неужели эта мечеть так важна? — спросил я взволнованно.

— А вы сами как думаете? — задала она встречный вопрос, и в голосе ее послышались нотки превосходства. — Сам архитектор Синан называл эту мечеть работой ученика, но на самом деле это одно из лучших его творений. Мечеть была возведена в честь сына Сулеймана Великолепного, шехзаде Мехмеда, который умер совсем молодым. Ее начали строить еще до его смерти. Скорее всего, изначально она создавалась во славу самого султана Сулеймана. Но после смерти Мехмеда мечеть стала носить его имя.

— Выходит, она все-таки не столь важна, как Сулеймание? — спросил я, почти крича от волнения. — Раз сам архитектор Синан называл ее работой ученика?

— Конечно, мечеть Сулеймание — это шедевр, несравненное творение. — Должно быть, она заметила, что говорила не в том тоне, и теперь смягчила голос, хотя прежние нотки все равно проскакивали. — Архитектор Синан считал, что мечеть Шехзаде — это работа подмастерья. Как бы там ни было, я бы советовала вам не упускать из виду эту постройку.

Непременно, только как бы не оказалось слишком поздно. Оставалось лишь молиться, чтобы убийцы не выходили на дело этой ночью.

Лейла, видимо, истолковала мою задумчивость как обиду на ее слова и теперь пыталась загладить вину.

— Вы абсолютно правы: Сулеймание — нечто невероятное, — произнесла она, указывая на мечеть. — Это чудо архитектурной и инженерной мысли. Символ величия Османской империи. Вы ведь наверняка знаете, что четыре минарета во внутреннем дворе означают, что султан Сулейман был четвертым правителем империи с момента захвата Константинополя. — Закинув голову, она зачарованно смотрела на стройные минареты, пронзавшие безоблачную голубизну неба. — А если вести отсчет с самого возникновения империи, он был десятым султаном. Видите? На минаретах в общей сложности десять балконов: по три балкона на двух минаретах, примыкающих к самой мечети, и по два на тех, что стоят по дальним углам двора. Помимо самой мечети здесь расположены библиотека, начальная школа, медресе, бесплатная столовая для бедняков — целый комплекс зданий. Подобные комплексы были архитектурными островками, вокруг которых формировался весь город. Они отражают мировоззрение османов. При строительстве всех сооружений внутри комплексов, в том числе и мечетей, без внимания не оставляли ни одну мало-мальскую деталь, но труд архитекторов заканчивался ровно на границе этих комплексов — обустройством города за их пределами никто не занимался.

Кое-что о мечети я узнал от Джеваза-эфенди. Но информацию о комплексах слышал впервые.

— Османские архитекторы, оставившие после себя эти удивительные творения, могли бы позаботиться об остальной части города. Но решающую роль сыграли традиции, обычаи и верования общества, в котором они жили. Людей в то временя мало интересовал внешний мир. Центром их жизни была мечеть да те сооружения, что к ней; прилегали. Поэтому они просто-напросто не нуждались в широких дорогах, площадях и парках.

— А во времена Константинополя все было наоборот, — заметил я, вспомнив о многочисленных римских форумах.

— Вы быстро схватываете, Невзат-бей, — сказала она с одобрением.

Я снова увидел перед собой не переживающую за любимого женщину, а уверенного в себе ученого.

— Вы совершенно правы. На месте площади Беязыт, что позади нас, во времена Византии был форум Феодосия. Меса, главная улица города, связывала этот форум со многими другими: восточнее — там, где сейчас площадь Чемберлиташ, — располагался форум Константина, а западнее, недалеко от нынешней станции Аксарай, — Воловий форум. На месте станции Везнеджилер находилась площадь Филадельфион, а неподалеку от парка Сарачхане когда-то красовался Амастрианский форум. В центре города — нынешний район Султанахмет — располагались огромный ипподром и церемониальная площадь Августеон. А вот в османскую эпоху в городе не было ни тщательно обустроенных улиц, ни широких площадей с театрами, ни форумов, украшенных статуями и колоннами. Местом сбора для народа служили большие мечети вроде Сулеймание. Закрытые для внешнего мира люди собирались в закрытых же пространствах.

В голове у меня все смешалось.

— Вы же говорили, что султан Мехмед Второй Завоеватель вернул городу былое великолепие. И даже сказали, что в этом его можно сравнить с Константином Великим.

— Наверное, я не совсем точно выразилась, — произнесла она с досадой, какая бывает от недопонимания. — Султан Мехмед действительно заново отстроил город. Потому что, когда османы вошли в Константинополь, он был в жалком состоянии. Как и Константин в свое время, султан Мехмед намерился превратить разрушенный и разграбленный город в великолепную столицу. Он использовал для этого все имевшиеся ресурсы. По его приказу со всех концов империи сюда начали свозить пленных и приглашать лучших мастеров. Из одного только Трабзона — уж не буду утруждать вас историческими названиями — набралось пять тысяч семей. Приказали явиться и греческим ремесленникам из Эдирне, Бурсы, Гелиболу и Пловдива. Туркам, славянам, евреям, армянам — всем было велено переселяться в новую столицу. Каждый город был обязан отправить не менее сотни мастеров и богатых семейств. Не всем, конечно, это было по душе, но против приказа султана не пойдешь. Началась большая работа по восстановлению города. И вот на месте дряхлой, обессилевшей, павшей столицы Византии вознесся новый град — столица Османской империи. После смерти Мехмеда Второго Завоевателя его сын Баязид, а затем и внук Селим Первый Явуз продолжили его дело. Но своего расцвета город достиг при Сулеймане Великолепном. — Она снова взглянула на мечеть. — И вне всяких сомнений, величайший памятник той эпохи — это Сулеймание. — Она посмотрела на меня, уверенная в себе и правоте своих слов. — Вот почему я думала, что убийцы оставят шестую жертву именно здесь.

— Но они не оставили, — ответил я угрюмо. — Или не смогли это сделать.

— Почему? Думаете, заметили ваших ребят?

— Возможно. — Устало взглянув на ее бледное от недосыпа лицо, я пробормотал: — Если только они не оставили тело у мечети Шехзаде.

Надежда семьи

Нет, у мечети Шехзаде тела тоже не было. Вместе с Экремом и парой его ребят мы обшарили каждый уголок мечети и расположенных по соседству тюрбе, прочесали сквер и парк неподалеку, обыскали стоящую в парке мечеть Бурмалы Месджит, известную своим спиралевидным минаретом, добрались даже до лицея Вефа. Все впустую: ни трупа, ни кого-нибудь подозрительного не обнаружили.

Тяжело вздохнув, я сел в машину. Понимал, что еще одного разговора с Адемом Йезданом не избежать. У нас был выбор: или мы действуем в открытую и арестовываем его, или же, как и вчера, я еду к нему с дружеским визитом. Али бы и раздумывать не стал — хватаем подонка за шкирку и на допрос. Но это было бы не очень осмотрительно. В мгновение ока участок заполонила бы толпа самых влиятельных стамбульских адвокатов. А сидящий в Анкаре депутат из клана Адема Йездана тут же связался бы с министром внутренних дел и потребовал выяснить, кто посмел задержать уважаемого человека, который посвятил свою жизнь родной земле и народу. Министр потребовал бы ответа у главного начальника стамбульской полиции. Ну а тот, не теряя времени, позвонил бы нашему Мюмтазу и приказал немедленно прекратить безобразие. В итоге Адем вольготно вернулся бы к своим делам в компании, и, конечно, ни о каком дальнейшем сотрудничестве с его стороны и речи не могло бы идти. Но поговорить с ним нужно, поэтому лучшим решением, наверное, будет поехать к нему самому и без Али. Сегодня суббота. В офисе ли Адем? У меня не было его телефона. Поэтому пришлось набрать Али.

Мой напарник ответил после второго гудка, голос его звучал глухо и сонно. Но стоило ему услышать имя Адема Йездана, всю сонливость как рукой сняло.

— Сейчас поднимусь к вам, инспектор.

— Нет, Али, я не в участке. Позвони Адему-бею и узнай, в офисе ли он сейчас. Если нет, спроси, где он. Мне срочно нужно с ним встретиться.

— Слушаюсь, инспектор.

Я положил трубку и тронулся в сторону Йеникапы. На ведущей к набережной улице уже образовались утренние пробки, и я медленно передвигался в плотном потоке машин. Наконец раздался звонок.

— Адем в дороге, — сообщил Али уже совсем бодрым голосом. — Как раз подъезжает к офису. Будет там минут через десять. Сказал, что ждет вас.

— Отлично, Али, спасибо.

— Хм, а вы где сейчас? Неужели собираетесь к нему в одиночку наведаться?

— Да, так и есть, — ответил я не терпящим возражений тоном. — Ты пока поговори с семьей Фазлы Гюмюша, последней жертвы. Постарайся выяснить, что его связывало с Адемом Йезданом. Договорились? Кстати, я взял твою машину, поэтому придется тебе ехать на чем-то другом. Встретимся в участке после обеда.

Наверняка он чувствовал себя брошенным, но возмущаться не стал: что поделать, сам виноват, что проспал.

Дорога вдоль набережной была посвободнее. Я приоткрыл окно, и в лицо ударил порыв свежего воздуха. Влажного, с привкусом моря. Слева от меня тянулись крепостные стены, местами разрушенные, превратившиеся в груду камней; справа плескалось синевой Мраморное море; а вперед вела черная асфальтовая дорога. Вдруг меня охватило странное чувство. Я словно забыл, где я и в каком времени. Мне почудилось, будто я перенесся на тысячи лет в прошлое и плыву на маленькой лодчонке по морским волнам. Я не видел ни машин, ни зданий. Мимо скользили легкие парусники, чинные галеры и галеоны. Вдоль берега тянулись неприступные стены. Через каждые пару километров стояли ворота, служившие входом в город. Ворота Кумкапы, ворота Кадырга Лиманы, ворота перед Малой Святой Софией, ворота Чатладыкапы, ворота перед дворцом Буколеон… Погруженный в мечты, я добрался до ворот Ахыркапы. А там уже красный сигнал светофора вернул меня в реальность.

Притормозил — и фантазия рассеялась. Вместе с водителями выстроившихся в ровные ряды автомобилей дождался, когда загорится зеленый. Затем повернул налево и проехал через старинные ворота. Я с трудом продвигался по кривым улочкам с уродливыми домишками и бесформенными зданиями, заполонившими территорию, где когда-то стоял Большой дворец византийских императоров, и наконец подъехал к офису компании Адема Йездана.

Возле мощных деревянных дверей за стройными колоннами меня встречал светловолосый молодой человек.

— Проходите, — вежливо произнес он, приоткрывая для меня двери. — Адем-бей ждет вас.

Я вошел и уже было направился к колоннам, украшенным барельефами с изображением двуглавых орлов, но меня окликнул все тот же молодой человек:

— Сюда, инспектор. — Он указывал на лифт, который сам бы я ни за что не увидел. — Адем-бей у себя в кабинете.

Здание дышало историей, но там имелся лифт, причем самый что ни на есть современный; он мигом поднял нас на второй этаж. Там я сразу заметил две каменные колонны, но на цветных барельефах были не двуглавые орлы, а герб Османской империи. Скорее всего, барельефы были выполнены из гипса, а потом раскрашены вручную — очень аккуратно, с вниманием к каждой детали. Сначала в глаза бросилась тугра, своего рода подпись султана. От нее во все стороны расходились солнечные лучи; сразу под ней располагался щит, окруженный золотыми звездами, сверху — султанский эгрет — перо, украшавшее тюрбан; а по бокам развевались два санджака: красный и зеленый. Штык, ружье, двусторонний топор, односторонний топор, револьвер, весы, стопка из двух книг, ордена, жезл, якорь, лук, труба, меч, пушечные ядра, копье — все, что мне удалось разглядеть, но наверняка что-то и ускользнуло от моего внимания.

— Этот герб был создан во времена султана Абдул-Меджида, — раздался голос за моей спиной.

Вздрогнув от неожиданности, я обернулся к Адему Йездану. Вчера он подошел неслышно, пока я разглядывал статую Юстиниана, и сегодня опять застал меня врасплох. Правда, сейчас при нем не было его трости с набалдашником из слоновой кости.

— Здравствуйте, — поприветствовал он меня, протягивая руку, и продолжил рассказ: — Однако подпись в центре солнца принадлежит другому султану, Абдул-Хамиду. На самом деле гербы у Османов — не очень распространенная вещь. По мнению некоторых историков, причиной для появления этого герба стала Крымская война. Французское правительство, желая укрепить добрые отношения с Османской империей, наградило Абдул-Меджида орденом Почетного легиона. Естественно, Англия не собиралась отставать, и поэтому королева Виктория пожаловала султана в кавалеры Благороднейшего ордена Подвязки. Была лишь одна проблема: согласно традиции, гербы всех правителей, удостоенных этой чести, вывешивались на стенах часовни Святого Георгия. Но у султанов до того времени не было герба. Поэтому королева Виктория отправила в Стамбул художника по имени Чарльз Янг. Результат его трудов вы видите перед собой. Окончательный вид герб приобрел уже во времена султана Абдул-Хамида: на нем появилась его тугра, а также весы и оружие.

— А вы, оказывается, знаете все не только про Римскую империю, но и про Османов, — произнес я с преувеличенным восхищением.

— Хотел бы я действительно знать все, — ответил он, и в голосе его слышалось искреннее сожаление. — Но сколько бы я ни бился, османский язык мне так и не дался. Равно как и латинский с греческим. Видимо, все-таки должна быть у человека способность к языкам. Ну, или браться за них надо в детстве. Потом уже мозг учиться отказывается. Ох, простите, я снова заболтался, — спохватился он, заметив, что мы так и не дошли до кабинета.

— Нет-нет, Адем-бей, все в порядке. Я всегда рад узнать что-то новое.

— Правда? — спросил он серьезно, как будто речь шла о чем-то действительно важном. В глазах у него появился холодный блеск; такой бывает во взгляде людей, которые считают себя сильными мира сего, — в тот момент, когда они мысленно определяют судьбу других. — Как выйдете на пенсию, возьмем вас в нашу компанию. У нас вы каждый день, каждую минуту будете узнавать что-то новое.

Что-то мне подсказывало, что сегодня передо мной предстал совершенно другой Адем Йездан.

— Почему бы и нет? — поддержал я его игру. — Если, конечно, доживу до пенсии.

— Что значит «если доживу»? Конечно же, доживем, — возмутился он, как будто я вел речь о его собственной жизни. — Страна нуждается в таких людях, как мы с вами.

Он показал на украшенную резьбой деревянную дверь позади колонн и пригласил в свой кабинет. Прежде чем войти, Йездан обратился к молодому человеку, который почтительно стоял возле лифта, ожидая указаний:

— Салих, принеси нам что-нибудь перекусить. Что будете, инспектор? Чай или кофе?

— Кофе был бы очень кстати. Турецкий кофе, немного сахара. Из еды ничего не нужно, спасибо, я только что позавтракал.

— Тогда и мне кофе.

Комната, которую Адем назвал «кабинетом» и которая на деле напоминала просторный, длинный зал, поражала великолепием и помпезностью. Она была выдержана в благородном красном цвете, щедро приправленном желто-золотым. В центре зала с потолка свисала огромная хрустальная люстра — от нее невозможно было оторвать глаз.

— Первый этаж мы сделали в духе Римской империи, а этот — в духе Османской, — похвастался Адем.

Точнее говоря, в духе ее позднего периода: мне казалось, будто я в приемном зале дворца Долмабахче[55]. Сквозь окна, украшенные светло-красными атласными шторами, обшитыми по краям золотой нитью, просачивались тусклые лучи и освещали бежевые стены, богато украшенные барельефами и росписью. Поблескивающие на солнце султанские знаки, искусные миниатюры, филигранные работы мастеров-каллиграфов, заключенные в позолоченные оправы, — глаза разбегались от такого великолепия. На полу лежал огромный персидский ковер из чистейшего шелка — преобладающим цветом и в нем был красный. Мое внимание привлекла круглая мозаика на стене позади прекрасного рабочего стола на тонких ножках — это был знак какого-то правителя.

— Это тугра султана Абдул-Меджида, — пояснил Адем. — Копия, конечно. А настоящую мозаику можно увидеть на входе в Святую Софию. Абдул-Меджид так вдохновился византийскими мозаиками, что приказал выложить из них свой знак — хотел навеки сохранить его на стенах мечети, а ныне — музея. Многие духовные лица выступали против, но султан все их возражения пропустил мимо ушей.

Что ж, в этом городе всегда жили особенные правители, чьи невероятные поступки рождали яркие истории, которые до сих пор вызывают интерес.

— Проходите, садитесь вот здесь. Отсюда открывается чудесный вид.

Я присел на предложенное кресло во французском стиле слева от стола. Моему взору предстала удивительная картина Мраморного моря, которое простиралось от Кадыкёя до Принцевых островов.

— Вид и правда чудесный, — признал я, не в силах оторвать взгляд от сверкающей на солнце лазури. — Сразу так спокойно становится.

— С террасы вид еще лучше.

Адем прошел за свой роскошный стол, выполненный в стиле Людовика-не-знаю-какого-там-по-счету. Но садиться не стал — лишь взял свою трость, которая стояла прислоненная к столу. Он был похож на людей, которые постоянно перебирают четки, — только в отличие от них он не мог обойтись без своей трости.

— Все Мраморное море от маяка в районе Джанкуртаран до провинции Ялова лежит у ваших ног, — сказал он, выходя из-за стола. Затем указал на кресло передо мной и спросил: — Я не загорожу вам вид, если сяду здесь?

— Нет, вовсе нет. Садитесь, пожалуйста. В любом случае я сюда не видами любоваться пришел.

— Хорошо, но должен предупредить: где-то через час мне нужно будет уйти. Знакомый ветеринар нашел для меня новую пару попугаев. Поеду забрать их.

Глаза у него при этом сияли от радости.

— Не переживайте, наш разговор не займет много времени. Хочу лишь задать вам несколько вопросов.

Взгляд мой невольно зацепился за железную насадку на его трости. Действительно ли следы на теле Недждета были, как утверждала Лейла, от этой трости? Адем вдруг стал серьезным, но не оттого, что заметил, куда направлен мой взгляд, — причина была в моих словах.

— Да, ребята вчера вечером немного начудили, — произнес он делано беспечным тоном, как будто речь шла о пустяковой драке между друзьями. — Эти типы из Ассоциации защиты Стамбула хотели плакат здесь повесить, ну они и намяли им бока.

— Все не так просто. Эрджан с двумя вашими охранниками напали на них с бейсбольными битами.

Море за окном меня больше не интересовало. Я посмотрел ему прямо в глаза. В тот момент Адем понял, что перед ним вовсе не тот благодушный, покладистый инспектор, с которым он беседовал вчера. Он нервно переложил трость в другую руку и начал оправдываться:

— А что им еще оставалось делать? Эти, значит, вознамерились повесить на нашу дверь свой плакат. Может, у них на уме что похуже было? Мои ребята просто защищались.

— Увы, Адем-бей, это не так, — жестко возразил я и продолжил: — Ваши люди совершенно точно действовали по плану. Они сели на хвост защитникам Стамбула задолго до того, как те подъехали к вашему офису. И если бы оказалось, что те едут вовсе не сюда, они все равно бы на них напали.

Дружеская беседа закончилась. Адем нахмурился.

— Откуда вам это известно? — спросил он. — Надеюсь, вы не поверили клевете этого проклятого социалиста Намыка.

Адем был напряжен, от вчерашнего спокойствия не осталось и следа. Ночное происшествие встревожило его, хотя он и старался не подавать виду.

— Намык тут ни при чем, — ответил я, откинувшись на спинку кресла. — На самом деле мы это выяснили благодаря именно вам.

— Мне? — произнес он ошарашенно.

— Да, вам. Точнее говоря, благодаря тому, что вы нам рассказали о Намыке. После нашей вчерашней встречи Намык с товарищами оказались в первой строчке списка подозреваемых. Поэтому мы с вечера установили за ними слежку. Каково же было наше удивление, когда между нами и тем белым фургоном вклинился внедорожник ваших людей. Стало понятно, что не мы одни следим за ними.

— Но…

— Никаких но, Адем-бей. Мы видели все собственными глазами. Да и ваши люди позже во всем сознались. Они рассказали, что вы заслали в ассоциацию Намыка шпиона, потому что хотели знать обо всех их планах. — Я раздраженно тряхнул головой. — Напомню, вы не полиция и за подобное можете быть наказаны.

— Я не… Не понимаю, о чем вы говорите, — пробормотал он дрожащими губами. — Какой еще шпион? Кто и куда его заслал?

Я продолжал смотреть ему прямо в глаза.

— Мы знаем имя и адрес этого человека. Если хотите, могу озвучить. Это задание он получил лично от Эрджана. Разве мог он решиться на такой шаг без вашего ведома?

Адем помрачнел.

— Ну, Эрджан, ну, поганец, — проворчал он, позабыв о приличиях. — Уверяю вас, инспектор, я ничего об этом не знал. Это его проделки. Поверьте, будь я в курсе, ни за что бы этого не допустил. Разве мы дикари какие-нибудь? Поощряй я такие методы, чем бы мы тогда отличались от Намыка? — Вот так, пусть и между прочим, Адем продолжал его чернить. — Помяните мое слово, я вышвырну Эрджана и этих двух клоунов вместе с ним. — Он зло раскачивал тростью. — Я ошибся, инспектор. Видите, на ровном месте создал себе проблемы. Зачем только связался с охранным предприятием?.. Я же туризмом занимаюсь, в остальных вопросах ничего не смыслю. Вот и приходится связываться со всякими Эрджанами.

Понятно, теперь он пытался свалить вину на Эрджана и снять с себя всякую ответственность. Ну уж нет, так просто он не отвертится.

— А что насчет пятен на теле Недждета? — спросил я, переведя взгляд на трость. — Во время вскрытия на груди и животе Недждета были обнаружены синяки, по размеру совпадающие с насадкой на вашей трости.

Адем побледнел. Его серое лицо сильно выделялось на фоне окружавшей нас пышности и яркости.

— Что вы такое говорите? — в голосе его, как и во взгляде, сквозило разочарование. — Намекаете, что это я так Недждета…

— Не поймите неправильно, я вовсе не утверждаю, что это было по вашему приказу, — пояснил я, приподняв руки. — Может быть, Эрджан сам решил с ним разобраться…

Адем подскочил как ужаленный.

— Нет! Нет, нет и нет! Эрджан на многое способен, но на такое — никогда. Одно дело — припугнуть зарвавшихся врунов. Но сейчас мы говорим об убийстве. О чьей-то погубленной жизни… Нет, Эрджан отлично знает, что я ни за что не одобрю подобное зверство.

В таком состоянии он готов был ответить на любые вопросы, чем я и собирался воспользоваться.

— А то, что случилось три года назад… — начал было я, но он уже понял, о чем идет речь.

— Это был несчастный случай. — Он сглотнул. — Ужасный несчастный случай. Но мы выплатили полную компенсацию семьям всех жертв, и даже больше положенного. Ни от кого не было никаких жалоб. Только эти парни из Ассоциации защиты Стамбула никак не успокоятся…

— Говорят, дело будет возобновлено.

Теперь им овладел гнев.

— И пусть! — закричал он, покраснев до самой макушки. — Мы снова выиграем. Этим мерзавцам не дает покоя чужое богатство. Все, чего они хотят, — это помешать любому, кто пытается сделать что-то годное для страны. Это вредительство в чистом виде. Ни стыда ни совести у людей. Мы миллиарды долларов вложили в это место, и уже три года эти миллиарды зарыты там без всякой для кого бы то ни было пользы.

Как интересно: то он этот участок называет объектом исторического наследия, доставшимся нам от римлян и османов, а теперь, оказывается, это лишь неприметный кусок земли, в который они вбухали свои денежки.

— Честно говоря, меня это дело само по себе совершенно не интересует, — сказал я, не сводя с него глаз. — И я не собираюсь разбираться, кто прав, кто виноват. Однако если убитые связаны с этим делом… То есть если на суде они каким-то образом были с вами в сговоре…

— Кто вам наплел этот бред? — снова взорвался он. — Наверняка этот подонок Намык? Или Лейла Баркын? Мне что, больше заняться нечем, кроме как убирать всех, кто участвовал в том деле? Если уж на то пошло, то первым делом я бы убил подлеца-хирурга…

Он выдал себя с потрохами. Я взглянул на него многозначительно.

— Значит, убили бы.

Он и сам понял, что сморозил полную чушь, но сказанного не воротишь.

— Да я ведь это так, рассуждал вслух…

В эту секунду раздался стук в дверь и с подносом в руках вошел Салих. Адем не упустил возможности сменить тему:

— М-м-м, какой аромат. — Он попытался изобразить радушие, однако напряжение было слишком велико. Не сдаваясь, он добавил делано беспечным тоном: — Нет ничего лучше, чем чашечка турецкого кофе утром.

— Абсолютно точно, я тоже обожаю выпить с утра кофейку, — сказал я, холодно улыбнувшись.

Проворный не по годам, Адем вскочил с кресла и — не успел я и глазом моргнуть — принес стоявший возле окна столик.

— Давай, Салих, ставь вот сюда.

Молодой человек сделал как велено.

— Салих — мой племянник, — объяснил Адем с особой теплотой в голосе. — У меня их много, но Салих особенный. В этом году он оканчивает юридический факультет. Будет заниматься правовыми вопросами в нашей компании. Тогда я избавлюсь наконец от шутов, что работают у меня сейчас. — Он повернулся к юноше, на которого возлагал большие надежды, и спросил с беспокойством: — Есть какие-нибудь новости от Хакана?

Должно быть, речь шла о напомаженном адвокате, который приходил к нам в участок вместе с Эрджаном.

— Нет, дядя, — ответил тот осторожно, явно не желая попасть ему под горячую руку. — Наверное, он куда-то уехал. Мобильный у него тоже не отвечает.

— Вот вы поглядите, господин инспектор, я им целое состояние плачу, а когда они нужны, их не отыщешь.

Я взял с подноса чашку. Увидев, что его слова не произвели на меня никакого впечатления, Адем снова обратился к племяннику:

— Продолжай звонить, набирай ему каждые полчаса. Трем остальным адвокатам я совершенно не доверяю. Нам нужен Хакан. Мне без разницы, где он и чем занят, пусть немедленно едет сюда.

— Хорошо, дядя, — с почтением ответил Салих и вышел из кабинета.

— Вы разве еще не отправили адвоката к нам в участок? — спросил я.

Адем мой интерес воспринял как знак перемирия.

— Отправил, конечно. Слава богу, их у нас немало. Но у Хакана к этому делу талант. Вы не смотрите, что он такой молодой, у него особая хватка. Вытягивает самые безнадежные случаи. А сегодня куда-то пропал. У него девушка русская. Может, решили выбраться куда-нибудь с ней на выходные.

Он с удовольствием продолжил бы свои рассуждения, но, честно говоря, в данный момент история с Хаканом интересовала меня меньше, чем кофе.

— Очень вкусный, — сказал я, указав кивком на чашку. — Большое спасибо тому, кто его приготовил.

Адем просиял. Кажется, лед между нами начал таять.

— Да, у Назифе-ханым кофе отменный получается. Иначе я бы вам и предлагать не стал. — Он поспешно сделал глоток. — На чем мы с вами остановились?

— Вы сказали, что убили бы, — напомнил я все с той же холодной улыбкой, — этого, как вы выразились, подлеца-хирурга.

Видели бы вы, какое отчаяние отразилось сначала у него в глазах и на лице и наконец в самой его позе.

— Я… Я неправильно выразился, — произнес он, заикаясь. Попытался улыбнуться, но не вышло. — Вы же знаете.

— Нет. — Для убедительности я покачал головой. — Откуда мне знать, что вы пытались донести? По мне, так вы прямо сказали, что убили бы его.

Кажется, мое недоверие его задело. Он наконец понял, что любезности не помогут, и снова вцепился в трость — как будто она придавала ему сил.

— Послушайте, Невзат-бей, — сурово сказал он. — Я наследник большого клана. Клана, который в прошлом не чуждался убийств. Моего прадеда звали Сейфо Кровавый. Может, и приукрашивают слегка, но говорят, что перед каждой молитвой он совершал омовение кровью убитых собственными руками людей. Он был настоящим чудовищем. Когда хотел кого-то убить, то приглашал человека вместе с семьей погостить у него в деревне, а потом им всем перерезали глотки — не щадили ни стариков, ни детей. После этого он прибирал к рукам и жену врага, и его земли. Вот так он обзавелся десятками деревень и огромными участками. Гордиться тут нечем — это позор, дикость в чистом виде. И я честно в этом признаюсь. После Сейфо Кровавого главой клана стал мой дед Бекир Хромой. Он по природе был человеком миролюбивым, но после всего, что натворил его отец, ему пришлось защищать своих людей и деревни, поэтому он научился быть жестоким. И он убивал — ради себя и своего клана. На смену ему пришел сын — мой отец. Он был умен и видел, что мир меняется: оружием и кровью уже ничего нельзя было добиться. Он говорил мне: «Сынок, нам нужно избавиться от этих земель. Мы должны перебраться в город». Когда в наших краях начались волнения, он тут же встал на сторону государства. У этого решения было много плюсов, но оно же навлекло на клан ненависть повстанцев. Однажды ночью на нас устроили налет: в один день я потерял двух дядей, трех двоюродных братьев, зятя, двух племянников и старшего брата Решида. Как я и говорил, отец мой был человеком умным — он хотел уберечь меня от этих зверств. После начальной школы он отправил меня в Стамбул — тем самым надеялся спасти меня и всю семью. Провожая меня, он сказал: «Адем, ты — моя главная надежда. Именно ты должен помочь пусть не всему клану, но хотя бы нашей семье перебраться в большой город. Тебе суждено вытащить нас из этого тупика». Тогда я не понимал, что он имеет в виду. В Стамбуле меня приютил армейский товарищ отца, дядя Самуэль, родом из города Мидьят. С отцом его связывали не только воспоминания о службе, но и кое-какие темные дела. Если хотите знать, я скрывать не стану: сорок лет назад они с отцом промышляли мелкой контрабандой. В общем, я поселился в его двухэтажном деревянном доме в квартале Коджамустафапаша. Тетя Зельга, его жена, приняла меня как родного сына. Лишь много позже я узнал почему. У них не было своих детей: все их малыши не доживали до года. Поэтому, должно быть, она посчитала меня даром Всевышнего. У них жили два попугая, родители моей Феодоры. В те годы и зародилась моя любовь к этим птицам. Вот так я вырос в доме дяди Самуэля и тети Зельги, самой ласковой женщины на свете. Выучился, познал жизнь и стал тем Адемом Йезданом, которого вы знаете. Они вложили в меня больше, чем родные мать с отцом. В летние каникулы я помогал дяде Самуэлю в его ювелирной лавке на рынке Капалы Чарши. Там я узнал все премудрости торговли, которым не научат ни в одном университете. Но и про родственников в Хаккари я не забывал. Хотя с малых лет меня окружала другая жизнь и другая культура, моя связь с семьей по-прежнему была крепка. Свое дело я начал на Ка-палы Чарши: один армянин собирался уехать из Турции и оставил мне свой магазинчик. Потом в Султанахмете я открыл еще один, и так пошло-поехало. Все наши семейные накопления я вложил в туристический бизнес. Сейчас большая часть нашего клана уже живет в Стамбуле. Мы сколотили целое состояние. Моя дочка учится в Лондоне, а сын оканчивает магистратуру в Бостоне. И теперь я намного лучше понимаю, что на самом деле хотел сказать отец в тот день, когда отправлял меня в Стамбул. «Именно тебе, сынок, суждено спасти нашу семью от убийств и жестокости», — вот какой смысл скрывался в его словах. — Он замолчал и посмотрел мне прямо в глаза. — А теперь ответьте: вы правда думаете, что я поставлю под угрозу все то, что мне далось таким трудом, ценой стольких мучений? Что я нарушу завет отца? Скажите, станет ли искать спасение в жестокости тот, кто от нее сбежал?

Прогнивший мир

Станет ли искать спасение в жестокости тот, кто от нее сбежал? Запросто. Если то, что далось таким трудом и ценой стольких мучений, окажется под угрозой. И глазом не моргнув, он убьет человека, а заложенная склонность к насилию поможет ему в этом.

Свои мысли я оставил при себе. Вслух ничего не сказал. Это прозвучало бы как откровенное обвинение, а у нас пока не было достаточно доказательств против Адема Йездана.

Попрощавшись, я спустился со второго, «османского», этажа на первый, «византийский», и вышел на улицу, застроенную уже во времена Турецкой Республики. В результате нашего разговора я убедился в одном: Адем скрывает от нас что-то важное. Сложно сказать, к чему это в большей степени имеет отношение — к пока нераскрытым убийствам или же к темным делам его компании. Ясно лишь, что это как-то связано с несчастным случаем, из-за которого погибли пять человек.

Подъехав к участку, я увидел Зейнеп: она сидела на скамейке под старой сливой, сквозь листву которой пробивались нежные весенние лучи, и ела сэндвич. Заметив меня, она вскочила.

— Сиди-сиди, — сказал я, усаживаясь рядом с ней. — Как здесь хорошо!

Теплый майский ветерок разносил вокруг аромат свежего хлеба, помидоров и огурцов.

— Что это там у тебя? — спросил я.

— Сырный сэндвич. Будете?

Отказаться я был не в силах.

— Давай, но только чуть-чуть.

Зейнеп отломила мне едва ли не половину.

— Зачем так много?

— Берите-берите, я все равно столько не съем, — настояла она, застенчиво улыбаясь.

— Какие новости? — спросил я, беря у нее свою половину сэндвича. — Удалось получить материалы по делу против «Дерсаадет Туризм»?

Она спешно проглотила кусок.

— Вчера мы с этим немного опоздали. Когда вы мне сообщили, время уже было ближе к вечеру. Но в понедельник вся информация будет у нас. А пока я просмотрела газеты и прочитала про разбирательство все, что нашла. В общем, Ассоциация защиты Стамбула заявила, что происшествие является не несчастным случаем, а диверсией. Они обвинили Адема Йездана в том, что тот приказал своим людям разрушить стену цистерны, которая и так едва стояла, чтобы больше ничто не мешало ему получить разрешение на строительство. Но некоторые придерживались обратной точки зрения. В том числе и третий убитый, журналист Шадан Дуруджа. Он так настойчиво защищал компанию «Дерсаадет», как будто был не просто журналистом, а их официальным представителем.

Мы уже знали, что этот бесчестный журналистишка в подарок за свои хвалебные статьи получил квартиру от какой-то строительной компании. Теперь все сходилось.

— Значит, Адем Йездан подарил ему за это квартиру… — проговорил я сквозь зубы. — Ты посмотри, Зейнеп, что творится у нас в стране. Куда ни плюнь — всюду мерзавцы. Журналисты, бизнесмены, архитекторы и чиновники — ни у кого не осталось ни стыда ни совести. Взять хотя бы этого Эрджана, нашего бывшего коллегу. Он на что угодно пойдет, чтобы угодить начальнику, даже ночных разборок не гнушается. До чего мы докатились! Общество прогнило насквозь, превратилось в одну сплошную червоточину.

— Вы правы, люди изменились, и, увы, далеко не в лучшую сторону. Но, по-моему, Шадана Дуруджу никто не переплюнет. Меня от его статей чуть не стошнило. Он такие дифирамбы поет Адему и его партнерам, что, чего доброго, поверишь, будто они настоящие герои и делают все лишь во благо людей. Он даже не пытается как-то прикрыть свою лесть. Ну а тех, кто подал на компанию в суд, он, само собой, поливает грязью. И прежде всего — руководителей небезызвестной нам ассоциации. Проходится по Намыку, которого именует бывшим террористом, и по всем остальным. Якобы все они — продажные мерзавцы, предатели родины и противники благополучия народа.

Было в нашем расследовании что-то странное. Почти все жертвы были замешаны в противозаконных делах или, по крайней мере, закрывали на них глаза. Если Намык и его товарищи правы, то получается, из-за этого попустительства пять человек лишились жизни.

У нас было две группы подозреваемых. Одна хотела сохранить историческое наследие города, вторая — на этом наследии нажиться и даже, если потребуется, уничтожить его.

Честно говоря, мне очень не хотелось, чтобы убийцами в итоге оказались Намык и Лейла. Может быть, наши взгляды на жизнь во многом и не совпадали, но я все-таки испытывал к ним какую-то симпатию. Скорее всего потому, что они пытались защитить мой любимый город, хоть и весьма своеобразным способом. Если же виновным окажется Адем Йездан, вряд ли я особо расстроюсь. Но нет, я ни в коем случае не приемлю убийство, неважно, совершено ли оно во имя высокой цели или ради мелких корыстных интересов. Умерших назад не вернуть, и убийство означает еще одну отнятую жизнь.

— А что же жертвы? — спросил я со вздохом. — Тогда погибли пять человек. Как их семьи отреагировали на случившееся? Поддержали иск?

— Не думаю. Если бы они обвиняли в чем-то «Дерсаадет Туризм», журналисты такую новость ни за что бы не упустили. Если бы родственники погибших сказали что-нибудь о самом Адеме Йездане или его фирме, все газеты пестрили бы заголовками, связанными с судебным разбирательством. Но вот сейчас дело заново откроют, и кто знает, может, кто-то из них передумает и выступит против компании. — Заметив, что я так и не притронулся к сэндвичу, она сказала: — Да вы ешьте, инспектор.

— Списка людей, выступавших экспертами по делу, у нас тоже пока нет? — спросил я, откусывая кусок.

— Увы. В газетах их имена тоже не упоминаются. Мы получим все материалы в понедельник.

Опять мы не продвинулись ни на шаг. Я с трудом жевал кусок, который упорно не желал проглатываться.

— Если хотите, есть кола, — предложила Зейнеп, видя мои мучения, хотя и знала, что я эту гадость не жалую.

Рядом с Зейнеп стоял пакет, в котором лежали две банки. Я взял одну. Сладкая жидкость обожгла мне язык. Проглотив наконец кусок, я поставил колу на скамейку, и тут мой взгляд упал на вторую банку в пакете — она была совсем другая.

— А это у тебя что? — поинтересовался я.

Зейнеп сначала потупила взор, как будто я застал ее на месте преступления, а потом взглянула на меня с надеждой на понимание.

— Это энергетик. С ним голова лучше работает.

Я поднес банку поближе и начал читать состав: содержание кофеина зашкаливало.

— Зачем ты это пьешь, Зейнеп? Он ведь даже вреднее колы.

Она беззаботно пожала плечами.

— Не волнуйтесь, я не постоянно на нем сижу. Вот закончим расследование, не будет нужды работать круглые сутки, и я на эти энергетики даже не взгляну.

Я решил не развивать эту тему.

— Хорошо. А про фургон есть новости?

На лице девушки не отразилось ни малейшего воодушевления.

— Мы показали фургон свидетелям: охраннику из отеля возле Святой Софии и людям из мечети Фатих. Но они не смогли с уверенностью сказать, его ли они видели. Однако мы обнаружили пятно крови на пластиковом покрытии в задней части фургона.

Это уже было интересно.

— Пятно крови? Свежее?

— Примерно пятидневной давности. Мы определили группу крови и сопоставили с данными жертв. Выявилось совпадение с группой крови Недждета. Сейчас проводят ДНК-анализ. Но результаты будут, скорее всего, только через два дня.

Если ДНК совпадет, то дело можно считать раскрытым. Но Зейнеп почему-то не выказывала никакой радости.

— Ты, я вижу, ни на что особо не рассчитываешь? Думаешь, совпадений не выявят?

— Пока рано что-либо говорить, инспектор. — Она обвела сквер грустным взглядом. — Нам противостоит шайка преступников, которые за пять дней убили пять человек. И при этом не оставили ни единой улики. Если за всем этим и правда стоят Намык и сторонники, то я не верю, что они могли совершить такой промах и не заметить кровь одной из жертв в собственном фургоне.

Ее слова не были лишены смысла, но кому как не мне знать, что не только от того, насколько преступник ловок, смел и хладнокровен, зависит, останутся ли улики и доказательства его злодеяния. Иногда мелкая случайность рушит самые продуманные планы и выдает самых искусных убийц: неопытный напарник, неожиданный свидетель или, например, дырка в пластиковом мешке, сквозь которую просочилась капля крови жертвы. За свою жизнь я раскрыл немало безнадежных дел благодаря таким случайностям. Так что это пятно может оказаться уликой, которую убийцы непреднамеренно нам подарили.

— Веришь ты или нет, но это действительно может быть кровь Недждета. А любое доказательство, даже самое легкоопровержимое, важнее всех наших предположений.

— Мы подобную вероятность и не отметали, инспектор. Все наши судмедэксперты сейчас заняты этим делом.

Прежде чем откусить еще кусок от сэндвича, я спросил:

— А что насчет этого про… Ну, того вещества, которое покажет, усыпляли ли жертв?

— Вы имеете в виду пропофол?

— Точно, пропофол. Ты говорила, что проведут специальный анализ.

Она снова помрачнела.

— Боюсь, и здесь мне вас нечем порадовать. К сожалению, почти все вскрытия делались спустя более сорока восьми часов с момента смерти. За это время вещество полностью выводится из организма. Ни в одном случае следов пропофола обнаружено не было.

Ее усталые глаза запали еще сильнее, плечи совсем поникли. Еще бы, пять дней прошло, а у нас по-прежнему не было ни единой серьезной зацепки.

— Не переживай так, Зейнеп. Подобные дела с наскоку не раскрываются. Убийцы обязательно оставят какой-то след, иначе не бывает. — Попытка подбодрить ее провалилась. Нужно сменить тему. Мой взгляд снова упал на банку энергетика. — Али тоже пьет эту дрянь?

Интересно, что же она ответит, чтобы и товарища не выдать, и мне не соврать? В раздумьях она прищурилась и закусила губу. Я уже пожалел, что спросил, ведь мне просто хотелось отвлечь ее немного, но тут глаза ее загорелись и она произнесла с явным облегчением:

— А вы его самого лучше спросите. Вот он идет.

Повернувшись, я заметил Али, который шел к нам с улыбкой на лице.

Заметив, что мы смотрим на него, он разволновался:

— Что? Что случилось?

— Раскрыт твой секрет, Али, — заявил я с довольной ухмылкой. — Теперь я знаю, как ты обходишься без сна.

Прищурившись, он смотрел то на Зейнеп, то на меня.

— Я ни при чем, — хихикнула та. С приходом нашего Ромео у нее снова поднялось настроение. — Я ничего не говорила.

Али еще больше занервничал.

— Что происходит?

— А вот что происходит, — ответил я, показывая на банку энергетика. — Ты, оказывается, пьешь всякую кофеиновую гадость, а потом работаешь как заведенный. Ни тебе сонливости, ни усталости. А я-то на себя пеняю, мол, состарился совсем.

Али расплылся в улыбке, мерзавец этакий.

— Так и вы пейте. Это ж не вредно.

— Не уверена, — возразила ему Зейнеп, но по голосу было слышно, что она шутит. — Кофеин надо употреблять дозировано.

— Кто бы говорил! Можно подумать, ты сама энергетики не пьешь, — поддел я ее.

— А куда деваться? Не засыпать же мне перед компьютером, — ответила она полушутя-полусерьезно.

На это мне нечего было возразить.

— Ладно, после поговорим, — сказал я, закрывая тему, после чего обратился к Али, который стоял, ухмыляясь во весь рот: — Как у тебя дела? Встретился с семьей последнего убитого?

— Встретился.

Он сел рядом с Зейнеп, да так близко, что они едва не касались друг друга. Кажется, скоро мы всей честной компанией поедем к отцу Зейнеп просить руки его дочери. Потенциальный жених, конечно же, не догадывался о моих мыслях и с серьезным видом начал докладывать:

— Беседовал я не с женой, а с сыном убитого. Бедная женщина еще не отошла от потрясения. Сына зовут Тимур, он недавно вернулся из армии. По его словам, через пару лет отец собирался передать ему свое дело. Как вы догадываетесь, речь идет не о какой-то там бакалейной лавке. Отец занимался строительством, покупал и продавал участки. Знаете, один из этих охотников нажиться на драгоценной стамбульской земле. Я даже не понял, расстроился Тимур из-за смерти отца или обрадовался. Он выглядел растерянным. Неудивительно, если учесть, что за одну ночь сделался обладателем немалого состояния. Так вот, он рассказал мне кое-что любопытное. Десять дней назад его отец встречался с Недждетом и Мукаддером. Сам он ничего не слышал, но утверждает, что говорили они об Адеме Йездане. Якобы отец и раньше жаловался ему — мол, нужно отделаться от этого негодяя, а не то он сам пойдет ко дну и их всех за собой утянет. Но в чем все-таки дело, сыну он так и не рассказал. По словам Тимура, все трое относились к Адему с большой опаской. Я спросил о причине, но он ответил, что точно ничего не знает, потому что вернулся из армии всего две недели назад. Однако он думает, все произошло из-за того, что эти четверо ввязались вместе в какой-то проект, деньги на который давал Адем Йездан. Но что-то случилось, и решением суда строительство остановили. Проект остался незавершенным, и Адем, понятное дело, потерял целое состояние. Я спросил его напрямую, мог ли Адем Йездан убить его отца. Ему самому, видимо, такая мысль даже в голову не приходила. Он задумался, а потом пробормотал себе под нос, мол, не знаю, хватило ли бы у него смелости на такое. Потом он спросил меня, считаем ли мы убийцей Адема. А что я? Нет, говорю, он всего лишь один из подозреваемых. Я не хотел, чтобы парень зацикливался на этой идее, но она, видимо, уже успела засесть в его голове. Он сказал, что теперь хочет лично поговорить с Адемом, но я предупредил, чтобы он ни в коем случае этого не делал. Потом заверил, что мы непременно найдем убийцу его отца. Кажется, мне удалось его убедить. — Али поднял голову и взглянул на меня. — Как там Адем Йездан поживает? Что он вам рассказал?

У меня пересохло в горле — пришлось сделать еще один глоток.

— В общем-то, его слова подтверждают все то, что ты узнал от Тимура. Суд остановил строительство, и Адем потерял большие деньги. Свою причастность к убийствам он, конечно, отрицает и обвиняет во всем Намыка и его единомышленников. Он уверен, что убийства — их рук дело. Ну а те, наоборот, утверждают, что за всем стоит Адем.

Как и меня, Али терзали некоторые сомнения. Запустив пальцы в густые волосы, он задумчиво почесывал голову.

— Адем Йездан и его люди или все-таки Намык Караман со своими товарищами? Кто же из них?

— А почему мы вообще сосредоточились только на них? — озвучила Зейнеп вопрос, которым порой задавался и я сам. — Быть может, есть кто-то, кого мы упускаем из виду? Кто-то, кто пытается очернить Адема Йездана или Намыка? Или тот, у кого были собственные причины убить пятерых людей. Вдруг это какая-нибудь земельная мафия, или шайка контрабандистов — охотников за древностями, или…

Договорить она не успела — у меня зазвонил телефон. На экране высветилось имя Йекты. Наверное, он хотел что-то уточнить насчет сегодняшнего ужина.

— Привет, Йекта, как дела? — спросил я, вставая со скамейки.

— Хорошо, Невзат, хорошо. Какие у нас планы на вечер?

Неужели я расслышал сомнение в его голосе?

— Какие у нас могут быть планы? Идем в «Татавлу», конечно. Вы ведь не передумали?

Они-то, может, и не передумали, только вот если будет новое убийство, я точно не смогу прийти.

— Разумеется, нет, — заверил он. — Мы же обещали Евгении.

— Вот и замечательно. Она вас очень ждет. Если у вас нет никаких планов, давайте соберемся пораньше. Сегодня чудесная погода. Посидим в саду на свежем воздухе.

— Подожди минутку, спрошу у Демира, вдруг у него дела намечены.

После небольшой паузы снова послышался его голос:

— Демир свободен. В шесть нормально будет?

— Не рановато?

— Рановато? — спросил он раздраженно. — Мы завтра с утра на рыбалку собираемся. Раньше придем — раньше уйдем.

А меня на рыбалку даже не позвали. Но я не стал ничего говорить. На самом деле меня это тоже устраивало: чем раньше, тем лучше. Потому что вечером я хотел как можно скорее присоединиться к ребятам, дежурившим вокруг мечетей.

— Отлично, тогда до встречи в шесть. Подожди, я тебе сейчас адрес продиктую.

— Не надо, мы наберем тебя, когда будем на площади Куртулуш. Это ведь недалеко оттуда?

— Да, совсем близко.

— Хорошо, тогда до вечера.

— До вечера. Не опаздывайте.

Великий зодчий

Нет, на этот раз я не опоздал. Войдя в «Татавлу», прошел через узкий длинный коридор — его стены были увешаны фотографиями молодого усатого Йорго, покойного отца Евгении. Йекты и Демира пока еще не было.

За четыре часа, которые оставались у меня до встречи в «Татавле», я успел выяснить у Мюмтаза-бея последние новости, убедить прокурора продлить срок задержания подозреваемых до понедельника, потом съездил домой, побрился и переоделся. Евгения уделяла внешнему виду большое внимание, особенно за ужином. Она считала это проявлением элементарной вежливости к окружающим. Если бы мне не удалось заскочить домой, пришлось бы поехать в магазин купить что-нибудь из одежды, а потом наведаться в парикмахерскую, чтобы привести себя в порядок. Но мне повезло; проделав все необходимое, я запрыгнул в машину и отправился в «Татавлу». Умудрился даже заскочить на площадь Таксим за цветами. Убийцы еще не вышли на охоту. Мне ужасно хотелось, чтобы они взяли выходной, но я понимал, что мечтать об этом бессмысленно. Предупредив Али, что буду на связи, я велел ему держать меня в курсе всех новостей.

В мейхане, освещаемом тусклыми лучами заходящего солнца, никого не было — ни посетителей, ни официантов, ни даже кого-то из подсобного персонала. Между пустыми столиками разгуливала мелодия грустной песни:

«На горизонте вечера

я с солнцем попрощаюсь.

Отсюда нет пути назад.

И я не возвращаюсь…

Спасибо жизни за этот миг

и за последний вечер,

Пройди, как хочется тебе,

Я знаю — ты не вечна…»

Слова Яхьи Кемаля, музыка Мюнира Нуреттина — исполняет не кто-нибудь, а сама Мюзейен Сенар. Эта песня подчеркивала бренность клонившегося к закату дня. Евгения обожала такие унылые песни. Куда же она сама запропастилась? Возможно, собрала всех где-нибудь и дает им наставления.

Я решил пойти на кухню и тут заметил сидящую у окна женщину, взгляд которой был устремлен в сад. Лучи предзакатного солнца били мне прямо в глаза, поэтому я не мог разобрать, кто это. На ней было зеленоватое, почти цвета хаки платье, а сверху — что-то коричневое. Волосы мягко ниспадали на плечи. Сначала я не понял, кто это: то ли одна из работниц, то ли кто-то из посетителей пораньше пришел. Она почувствовала, что на нее смотрят, и обернулась. И я тут же понял, что это она, моя вторая половина, единственная женщина, которая может примирить меня с жизнью, одна из самых прекрасных женщин Стамбула, доставшаяся мне в наследство от покинувших его римлян… Моя Евгения…

— Привет, Невзат, — произнесла она и встала. На ее губах была теплая и ласковая, как закатное солнце, улыбка. — Ты сказал, что приедешь пораньше, а я тебе ни секунды не верила. Я так рада, что ты здесь. — Платье подчеркивало красоту ее зеленоватых глаз. Она надела изящные янтарные бусы и серьги, которые ей очень шли. Я протянул розы: алые цветы пробуждают в человеке радость жизни. Появившийся на ее щеках румянец был того же оттенка.

— Ты, как всегда, с самыми прекрасными цветами, — сказала она.

— Я купил их у цыганки на площади Таксим. Помнишь ее? У ее дочери еще такие красивые глаза…

Она уже не слушала меня, а пристально смотрела на меня. Это был такой непосредственный, такой обнадеживающий и искренний взгляд, что я не смог сдержаться и шагнул вперед, чтобы обнять ее.

— Я соскучился… — прошептал я. Она едва успела убрать розы, ведь своими объятиями я чуть не смял букет. — Мы так давно не виделись.

Аромат лаванды, исходящий от ее кожи… Огромные майские розы… Последние лучи заходящего солнца… И голос Музейен Сенар:

«Пройди, как хочется тебе,

Я знаю — ты не вечна…»

В тот миг меня охватило какое-то странное чувство: как будто все вокруг стало единым целым и на собственном языке твердило мне о том, что помимо дикого, жестокого мира, полного преступлений, есть прекрасная, наполненная смыслом жизнь.

— Очень давно, — прошептала она глубоким голосом. — Я тоже по тебе соскучилась.

Евгения слегка откинула голову, и я утонул в безграничных темнозеленых дебрях ее глаз… Я еще ближе склонился к ней — на меня повеяло запахом лаванды, роз — и хотел было поцеловать в накрашенные красной помадой губы… Но вдруг мечта растаяла — я услышал голос Демира:

— Похоже, Невзат уже давно тут. — Он заметил нас, но сделал вид, как будто ничего особенного не происходит. — А мы еще переживали, что придем слишком рано.

Я отстранился от Евгении — или, может, она отстранилась от меня? Ее зеленые глаза, пьянящий запах все еще давали надежду на то, что возможна другая жизнь, но волшебный момент закончился. Злиться на своих друзей, которые прервали его, я не мог. Мне надо было улыбнуться им, и я расплылся в широкой улыбке, чтобы ни у кого не возникало сомнений в моей искренности.

— Я и сам только что пришел, — сказал я и подошел к друзьям. Сначала обнял Йекту, потом — Демира. Не знаю почему, но мой друг-поэт всегда был мне ближе, чем Демир. Наверное, оттого, что последнего я всегда воспринимал как соперника. И не был уверен в том, что он воспринимает меня по-другому.

— Спасибо за приглашение, — ответил Демир, даже не подозревая о том, что носилось у меня в голове. Он взглянул на Евгению и сказал: — Поражаюсь вашей популярности. В этом районе все о вас знают. Первый же, к кому мы обратились, в деталях рассказал, как сюда добраться.

Что это случилось с нашим скромнягой Демиром? Я посмотрел на него с интересом: он веселился, что было нехарактерно для обычно сдержанного и серьезного человека, каким я его знал. Не могу сказать, насколько искренним он был, но я заметил у него на лице какое-то умиротворение, какое обычно свойственно человеку, долго над чем-то работавшему и испытавшему невероятное облегчение после завершения дела. Возможно, он успешно прооперировал кого-нибудь из своих четвероногих пациентов или решил задачку посложнее.

— Спасибо, что пришли, — откликнулась Евгения, почувствовав себя обязанной отреагировать на комплименты Демира. — Рада, что вы быстро нашли нас.

— У вас в мейхане очень мило, — сказал Йекта. В отличие от Демира, он выглядел немного грустным. Или встревоженным? Что-то в этом духе. Пытаясь скрыть свои чувства, он продолжал внимательно разглядывать «Татавлу», ее стены, картины, люстры, окна и интерьер… Возможно, в нем понемногу пробуждалась страсть к архитектуре, которой он никогда так и не занимался. — Настоящее румейское мейхане… Таких уже почти не осталось. Как здорово, что вам удалось сохранить все в изначальном виде.

— Спасибо, — тихо повторила Евгения. — Это все задумки моего покойного отца… А я просто исполняю его последнюю волю.

Йекта засмотрелся на фотографии посетителей, которые также были развешаны на стене.

— Вот он — секрет настоящего мейхане… — его глаза застлала дымка. Кто знает, какое воспоминание пришло ему на ум. — В каждой из этих фотографий скрыта поэзия. Талантливый писатель смог бы написать интересную историю, только взглянув на этих людей. — Он показал на выцветшие фото: — Евгения, ты знакома с ними со всеми?

— Как я могу быть знакома с ними? Большинство снимков сделано еще до моего рождения.

Она вдруг увидела пестрый букет полевых цветов в руках у Йекты. Тот заметил это и вежливо протянул ей букет.

— Это тебе. Они, конечно, не такие красивые, как у Невзата, зато…

— Неправда! — Евгения преодолела растерянность и полностью вошла в роль добродушной хозяйки. Она радостно прижала к себе цветы. — Какие красивые!.. Я обожаю полевые цветы… И вообще, так здорово, что вы пришли пораньше… — Она уже не могла устоять на месте. — Где хотите сесть? В зале или в саду?

— Конечно, в саду, — ответил Йекта. Его взгляд был по-прежнему отрешенным и грустным. Он смотрел на акацию в саду и выглядел так, будто увидел родные места после долгой разлуки. — Майские вечера чудесные. Не будем упускать такую возможность, подышим свежим воздухом.

Он замолчал и только сейчас, кажется, расслышал голос Мюзейен Сенар:

«Мы предстаем перед всеми такими,

Какими нам сердце велит быть украдкой.

В райских садах бродим добрыми, злыми,

На искушения разные падки.

Страсть дикой розы нас колет шипами,

Нежность тюльпана те лечит порезы.

Мы постоянно у жизни на грани,

Нам не вернуть ни один добрый вечер…»

Его взгляд стал еще несчастнее.

— «Нам не вернуть ни один добрый вечер…» — повторил он дрожащим голосом. Потом положил руку мне на плечо и довольно безразлично произнес: — И правда, Невзат, уже ничего не вернуть.

Что творится с ним сегодня?

— О чем это ты?.. — спросил я. — На улице еще даже не стемнело. Еще не вечер! Прекращай грустить, идем в сад.

Мы прошли за самый дальний из трех столиков. Он стоял рядом с кустом роз, в сплетенных ветвях которого щебетало целое воробьиное семейство. Над нами в листве акации голубь ворковал над своей самкой, а на балконе дома по соседству две домохозяйки довольно громко спорили о том, как лучше готовить перец — нафаршировать мясной начинкой или подавать в виде холодной закуски на оливковом масле. Евгения с охапкой цветов отправилась на кухню. Вскоре оттуда появился всегда улыбавшийся повар Ихсан, за ним едва поспевали два официанта, которые несли подносы с мезе. Мы и глазом моргнуть не успели, как на столе появились брынза, дыня, нарезанные овощи, пеламида, маринованные анчоусы, салат из солероса, салат из листьев одуванчика и закуска из нута топик. Тут же принесли воду, ракы и хлеб. Стол был накрыт, и в этот момент в саду появилась Евгения. Она несла вазу, в которую поставила цветы от моих друзей. И тут я понял, что единственное, чего здесь не хватало, — это самой Евгении. Мы заметили ее и все трое вскочили на ноги. Ее глаза светились от счастья.

— Спасибо, вы очень любезны, — сказала она и поставила вазу на край стола так, чтобы она никому не мешала.

Пока она усаживалась за стол, мне вдруг вспомнилась сцена из прошлого.

Последние дни в лицее, наш выпускной вечер… Переполненный зал… Мы вот так же втроем у стола, но не сидим, как сейчас, а стоим. Хандан входит в зал. На ней пепельно-розовое платье… Красавица, как свежий цветок, как дуновение ветерка. Вся троица при виде ее тут же начинает приводить себя в порядок. Стол совсем рядом, на стульях никто не сидит. Сначала садится Хандан. Я жду, пока кто-нибудь из моих друзей — Демир или Йекта — сядет рядом с ней. Но они тоже продолжают стоять, никто не торопится. Хандан понимает, в чем дело. Она сама должна выбрать того, кто сядет рядом с ней. И отвергнутые — несмотря на молодость, для которой все это было еще непонятно, — примут это с достоинством. Хандан улыбается и поворачивается ко мне:

«Присаживайся, Невзат, — говорит она и показывает на стул, стоящий напротив нее. — Что ты стоишь как истукан? — Ее наполнившиеся слезами глаза смотрят в сторону наших друзей. — Демир, Йекта, вы тоже садитесь давайте».

Меня охватывает странное чувство: с одной стороны, я счастлив из-за того, что она выбрала меня, с другой — меня беспокоит, что это удар для друзей.

— Присаживайся, Невзат, — голос Евгении выдернул меня из воспоминаний о выпускном вечере. Я снова оказался в «Татавле». — Садись, садись. — Она сказала это точно так же, как Хандан много лет тому назад: — Что ты стоишь как истукан?

Я вдруг заметил, что все остальные уже давно сидят, и только я по-прежнему стою рядом со столом. Пора выбираться из плена воспоминаний.

— Я как раз собирался разлить ракы, — сказал я и потянулся за графином. — Давайте мне ваши стаканы.

Пока я выставлял стаканы в ряд, Демир отвесил комплимент:

— Мезе выглядят изумительно. — Сегодня наш скромный друг превзошел самого себя. — Уж и не помню, когда мне в последний раз доводилось есть топик.

Хозяйке вечера пришлось вежливо предупредить нас:

— Вы на мезе не очень-то налегайте! Еще горячее будет. У нас потрясающая рыба, сегодняшний улов…

— Поскорее бы уже, — с улыбкой сказал Демир. — Кажется, с рыбой нам опять повезло. Как же мне это нравится!..

Я даже не стал спрашивать, сколько ракы им наливать. Мы втроем уже столько раз пили вместе, что я знал, сколько каждый из них выпьет. По саду поплыл знакомый запах аниса. Мы разбавили ракы водой, и только Евгения, как всегда, предпочитала пить неразбавленный. Она подняла стакан и осторожно потрясла им.

— Ну, за вас.

Демир отреагировал раньше нас:

— За тебя.

Йекта не повеселел, но подстроился под компанию.

— За дружбу, — объявил он. — За вечную дружбу.

Думаю, Евгения заметила грусть в голосе нашего поэта и тихо добавила, в надежде, что это как-то приободрит его:

— И за жизнь… Пусть она всегда улыбается нам!

Но вместо Йекты на ее слова отреагировал Демир. Он резко изменился в лице, веселье во взгляде улетучилось, появилась какая-то тоска. Он заговорил с видом человека, который давно смирился с поражением:

— За жизнь… За жизнь, которая будет продолжаться и после того, как все мы покинем этот мир…

Да что с ними случилось?

— За жизнь, — повторил я упрямым, но обнадеживающим голосом. — За жизнь, которую нужно ценить несмотря ни на что. За жизнь, которой мы будем сполна наслаждаться до того, как покинем этот мир.

Признаюсь, я немного переборщил. Но в итоге добился, чего хотел: первой прыснула Евгения, потом — Демир, следом за ним — Йекта. И вот уже мы расхохотались все вместе. И все вместе повторили:

— За жизнь.

Чокнувшись стаканами, отпили ракы. Даже Йекта, казалось, повеселел.

— Они всегда так, — сказал он Евгении, которая сидела по диагонали от него. Он по-прежнему держал стакан в руке. — И в молодости все время препирались, соревновались друг с другом. Просто два павлина… Постоянно влипали в какие-то истории, только чтобы показать, на что способен каждый из них.

— А ты? — спросила Евгения, раскладывая брынзу по тарелкам. — Ты не с ними разве был?

— А как же, — ответил за него я: мне хотелось избавить своего друга от плохого настроения. — Ты не смотри, что он такой щупленький. Он никогда не прощает обиду.

— Но он очень терпеливый, — тут же вмешался Демир. — Готов ждать вечно, чтобы мстить, когда придет его час.

Тоска во взгляде Йекты исчезла не полностью, но он уже готов был отвечать на добродушные насмешки Демира.

— Во даете! Выставили меня тут каким-то кровожадным монстром!

— А помнишь, какую взбучку ты устроил тому парню из Кара-гюмрюка? — спросил я.

— Какая еще взбучка?

— Что он сделал? Расскажи! — Евгении не терпелось узнать эту историю. Кажется, она тоже в один миг превратилась в ребенка.

— Что, что. Взял и запустил камнем пацану в голову. — Увидев, как она изменилась в лице, я решил немного подкорректировать свои слова: — Ну, на самом деле это был малец с приветом. Паскудник постоянно лез на рожон. Еще и как минимум в два раза был крупнее Йекты.

— Верно, — горячо поддержал меня Демир. — Настоящий медведь. Он даже меня мог за пояс заткнуть, не говоря уж о Йекте.

— Камнем-то в него я в первую очередь из-за тебя запустил! — усмехнулся Йекта, признав, наконец, что такое и правда было. — Разве не помнишь? Он тебя к стенке припер и чуть не придушил. — Он повернулся к Евгении и объяснил, чем в тот момент занимался я: — Невзат тогда одного уже завалил и колотил.

Она театрально покачала головой и сделала вид, что злится.

— Не злись, Евгения, это все детские шалости, — заступился за меня Йекта. Грусть наконец оставила его. — Так вот, этот пацан чуть не задушил Демира. И у меня прямо-таки сработал инстинкт: схватив с земли первый попавшийся камень, я запустил его в голову.

— Он рухнул там, где стоял, — продолжил рассказ Демир. — Сначала я обрадовался, что наконец избавился от него, но потом заметил, что он не шевелится, и от страха чуть с ума не сошел.

— Давай я расскажу! — вмешался Йекта. — Как только он получил камнем по голове, рухнул на землю как мертвый. Черт, подумал я, мы его прикончили. Другие пацаны увидели, что их главный пал на поле боя, и испугались. Хорошо еще, Янни-баба вовремя подоспел к нам на помощь. Одеколон, вода — мы сделали все, чтобы пацан пришел в себя. Даже кое-как дотащили его в больницу неподалеку. Бедняге целых пять швов наложили. — Он замялся: — Невзат, почему нас тогда не забрали в полицию?

Это было так давно, что я не мог вспомнить.

— Откуда мне знать? Разве нас не забрали?

— Нет, — ответил Демир: у него была отличная память. — Пацан очень боялся своего отца. Говорил, что если старик узнает о драке, то ему влетит и дома. Поэтому быстро все замял.

Все расплылось и потерялось в тумане времени…

— А если серьезно? Почему мы постоянно дрались с теми парнями?

— Просто детские разборки с соседскими, — после небольшой паузы ответил Демир.

У каждого бывают моменты, когда он может сморозить какую-то чушь. Видимо, у меня настал такой момент.

— Разборки разборками, но из-за чего все началось? Неужели мы не могли поделить сад священника? Помните, в футбол там гоняли.

— Да успокойся уже! — сказал Демир и потянулся за стаканом. — Лучше выпьем.

Йекта снова ушел в себя, мне следовало понять это, но поскольку я погрузился в воспоминания, то перестал следить за тем, что говорю.

— Нет же, — никак не унимался я. — Это не из-за футбола. Мы и раньше с ним дрались и угрожали ему. Да, после этих угроз он и заявился со своими в Балат, чтобы свести с нами счеты. Но почему мы ему угрожали?

— Из-за Хандан…

Слова Йекты раздались как гром среди ясного неба. Я понял, что совершил ужасную ошибку, но было слишком поздно. Светлые глаза говорили, что он готов свести счеты с мучительным прошлым.

— Тот парень приставал к Хандан. Ты даже пригрозил ему, Невзат. Не помнишь? И пообещал, что врежешь паршивцу, если увидишь его здесь еще хоть раз.

Да, я вспомнил. Тогда Демир стоял у меня за спиной, а Йекта — совсем рядом. Я вспомнил, и теперь об этом невозможно было не думать… Мы говорили о прошлом, но дети из этого прошлого внезапно оказались взрослыми. Беззаботные детские воспоминания уступили место мучительному и мрачному настоящему. В душе я уже тысячу раз проклял себя за это. Единственное, чего я сейчас страстно желал, чтобы Евгения пришла мне на помощь. Может, она скажет что-то или сделает, и это избавит нас от тягостных воспоминаний. Но Йекта опередил ее:

— Странно, что мы заговорили о ней, — сказал он несчастным голосом, в котором неожиданно для всех послышалась твердость. — Знаешь, Невзат, завтра годовщина ее гибели…

Так вот почему он весь вечер был такой хмурый…

— Хандан и Умута… — прошептал он, после чего повернулся к Евгении. В глазах у него стояли слезы. — У меня был сын, Евгения… Его звали Умут. Ему было девять лет, он учился в третьем классе. Говорят, у него были глаза как у матери и моя улыбка… — Он махнул головой в сторону меня и Демира. — Хандан… Она была нашей общей подругой. Невзат с Демиром… Они уехали из Балата и оставили ее мне… — Он попытался улыбнуться, но у него плохо получилось. — Возможно, я заполучил ее хитростью и предательством.

Демир сидел опустив голову. Трудно было понять, о чем он думает.

— Потому что, — продолжал Йекта, — потому что между нами троими существовало негласное соглашение: не прикасаться к Хандан. И видимо, я нарушил его. — Складывалось впечатление, что он старается убедить Евгению, а не нас, своих старых друзей.

Но в Балате нас осталось только двое: я и Хандан… Два товарища, которых ты видишь за этим столом, бросили нас и сбежали. Я знаю, что поступил подло, но я бы не позволил ей выйти замуж за кого-то другого… — Он опять посмотрел на нас. — Не знаю, как поступили бы на моем месте Демир с Невзатом, но я сделал то, что сделал. И в конце концов Хандан стала моей женой. — На его лице появилась грустная улыбка. — А завтра… Завтра годовщина их смерти…

Он замолчал, и вместе с ним затихло все вокруг: воробьи в кустах перестали чирикать, голуби в ветвях акации — ворковать, женщины на балконе соседнего дома — перекрикиваться. Темная, глубокая грусть заполнила сад. Никто из нас не осмелился даже шевельнуться, не говоря уже о том, чтобы что-то сказать. Если бы не зазвонил мой телефон, никто бы не нарушил это гнетущее молчание. Я схватился за телефон так, будто это был спасательный круг. Звонила Лейла Баркын. Мне нужно было выйти из-за стола, но я не стал этого делать. Возможно, я сделал это намеренно, чтобы рассеять общую грусть и всем избавиться от охватившего нас уныния.

— Алло?..

— Невзат-бей? — она была раздражена. — Намыка не отпускают.

— Как так? — спросил я, чтобы немного потянуть время и собраться с мыслями. Было не очень просто вернуться из мира эмоций в мой профессиональный мир. — Что вы имеете в виду?

— Намыка не отпускают… Отказываются отпускать… Адвокаты говорят, что он пробудет в участке до понедельника… Это правда?

Звонок возымел свое действие: не только Евгения, но и Демир с Йектой, кажется, выкарабкались из колодца грусти и все трое смотрели на меня. Я показал на телефон и жестами попросил у них прощения, после чего обратился к Лейле:

— К сожалению, да, Лейла-ханым. В фургоне обнаружили следы крови…

При упоминании крови Евгения, Йекта и Демир насторожились.

— Пятна крови могут быть от чего угодно: разбитый нос или порез.

— Уверен, что так и есть, — попытался успокоить я ее. — Но сейчас речь идет о пяти трупах. Думаю, вы согласитесь, что мы должны все досконально проверить. Постарайтесь не волноваться. Я попытаюсь ускорить процесс. Результаты экспертизы будут у нас в течение двух суток. И в понедельник мы отпустим Намыка-бея.

Мои слушали с полным вниманием, и я был рад, что мы наконец-то пришли в себя, чего нельзя было сказать о Лейле Баркын на другом конце линии.

— Вы хотите сказать, что он пробудет в участке двое суток?

— Другого выхода нет… Если бы это было в моих силах…

— А где он будет спать?

— Может, у нас и не идеальный комфорт, но мы предоставим ему место для отдыха.

— Он ведь не останется голодным?

— Ни в коем случае… Я лично прослежу за тем, чтобы с Намыком-беем хорошо обращались.

Бедняжке ничего не оставалось, кроме как смириться с ситуацией.

— Хорошо, Невзат-бей, я вам доверяю… Пожалуйста, присмотрите там за Намыком.

— Будьте спокойны, с ним ничего не случится.

Лейла поблагодарила меня и повесила трубку.

— Пять трупов? — Евгения была потрясена. — Убито пять человек?

Случись это при других обстоятельствах, я бы никогда не стал ничего комментировать либо закрыл бы эту тему, но, увидев, как вся троица, моментально позабыв о своих проблемах, смотрит на меня разинув рот, я решил рассказать им о том, что и так уже было написано во всех газетах.

— Наверное, это самое загадочное дело в моей полицейской карьере… Кто-то выслеживает и убивает людей, а потом подбрасывает тела к исторически важным сооружениям.

— Как интересно, — сказал Демир. Он сидел, облокотившись на стол. — Хочешь сказать, что они выбирают сооружения времен Османской империи?

— Еще более древние, Демир. Они отсылают нас даже к временам Византия.

— Византий?

— Первое название нашего города, — пояснил Йекта, который немного пришел в себя. — Еще до появления здесь древних римлян.

Мне понравилось, что он присоединился к нашей беседе.

— Умница, Йекта, — похвалил я его. — От тебя ничего не ускользнет.

— Еще бы, я столько всего по истории изучал. Так что ничего удивительного. Хотел спросить: у какого памятника, связанного с Византием, оставили труп?

— Такого памятника больше нет… Убийцы оставили труп в районе Сарайбурну — в месте, где предположительно находился храм Посейдона…

— Откуда ты знаешь, что убийцы намекали на этот храм? Ты же сказал, что там такого храма больше нет.

— По монетам… — Они ошеломленно уставились на меня. — Рядом с трупом оставили монету, отчеканенную в память о Византии. Мы нашли такие монеты и рядом с другими жертвами. Константин, Феодосий Второй, Юстиниан…

Евгении стало страшно интересно.

— Все монеты были связаны с императорами? — спросила она.

— Нет, еще была монета, которую отчеканили во время правления султана Мехмеда Завоевателя. Вчера мы нашли еще один труп. Его тело было в мечети Фатих, а голову подбросили во дворец Топкапы.

Лицо Евгении скривилось от отвращения.

— Какой ужас! Как только люди способны на такое?

— Согласен, это жутко. Но самое ужасное заключается в том, что убийства, видимо, будут продолжаться. И нам остается лишь гадать, куда они подбросят следующую жертву.

Я взглянул на Йекту. Он снова начал уходить в себя, в пучину своего горя.

— Йекта, а ты ведь изучал архитектуру. Как думаешь, куда убийцы подбросят следующее тело?

Он был застигнут врасплох и ответил, смутившись:

— Что? Откуда мне знать?

— Какой султан приходит на ум после Мехмеда Завоевателя? И памятник, возведенный им?

Он сдвинул брови, задумался. Потом почесал лоб и высказал свое предположение:

— Тебе известно, что после Мехмеда Завоевателя правил его сын, Баязид Второй. Комплекс зданий, названный в его честь, находится на площади его имени. Еще есть султан Селим Явуз и связанные с ним постройки — недалеко от района Чаршамба. И конечно же, султан Сулейман Кануни… — Его глаза потемнели. — Разумеется, с Сулейманом все немного сложнее. Потому что на время его правления выпадает эпоха архитектора Синана и убийцы могут сделать привязку к любому из возведенных им зданий: комплекс при мечети Хасеки Хюррем, мечеть Шехзаде, мечеть Михримах-султан и, конечно же, мечеть Сулеймание…

— А ты бы что выбрал?

— Что ты хочешь сказать? — он с укором посмотрел на меня. — Что ставишь своего друга в один ряд с убийцами?

Я подумал, что он обиделся, и попытался спасти ситуацию:

— Да нет же, прошу тебя просто предположить. К тому же в этом деле у нас нет уверенности в том, что за убийствами стоят злодеи в традиционном понимании слова. Скажу вам по секрету: все жертвы так или иначе занимались кое-чем незаконным. Все они зарабатывали деньги, спекулируя на историческом наследии нашего города.

— Но смерти никто не заслуживает, — возразила Евгения. — Каким бы ни был мотив, восхищаться убийцами неправильно.

Я оказался меж двух огней…

— Абсолютно согласен с тобой, Евгения… Просто я пытался немного ввести вас в курс дела.

Я надеялся, что мне удастся успокоить всех и вернуться к неоконченному разговору с Йектой. Но внезапно к хору осуждения присоединился Демир:

— Нет, ты с ней не согласен, Невзат. И не смотри на меня так… Ты и раньше такое говорил. Йекта свидетель!

— Что? Какой еще я свидетель?

— Давай вспоминай. В тот день, Невзат, ты последний раз был с нами на «Агоре».

— «Агора»? — взволнованно спросила Евгения. — Ты имеешь в виду мейхане в Балате?

— Нет, «Агора» — это наша лодка. Мой покойный отец назвал ее так потому, что ему нравились старые мейхане. И больше всего он любил «Агору», она располагалась недалеко от нашего дома. — Демир снова посмотрел на меня. — Ты помнишь нашу последнюю рыбалку? Прошлой осенью… — В памяти у меня тут же возникли какие-то смазанные обрывки. — На море еще стоял туман, и вокруг никого: ни лодок, ни чаек, ни морских буревестников… В общем, ни души.

— Да, я припоминаю, — кивнул Йекта. — И правда, что за вид открывался с лодки в тот день! С моря поднимался туман. Он закрывал все уродливые постройки на берегу. Видны были только минареты, купол собора Святой Софии и башни дворца Топкапы… Мы как будто плыли к висевшему в воздухе сказочному городу.

Небольшая лодка, словно прорвавшись через темную завесу памяти, возникла перед моим мысленным взором.

— Все верно. Ты прав, в тот день стоял очень сильный туман. Почти ничего не было видно. Стамбул, казалось, полностью исчез…

— Странное было утро, — тихо прошептал Демир. — Мы не видели ничего вокруг, кроме самих себя. А море выглядело так, будто его похитили какие-то мифические существа.

Когда Демир, самый здравомыслящий из всех нас, начал говорить о таких таинственных вещах, я не выдержал:

— Никто ничего не похищал. Просто был очень сильный туман. Нам в тот день не повезло во всех смыслах. Мы болтались в море до утра, но так ничего и не поймали.

— Как бы там ни было, — подытожил Демир, — это случилось именно в тот день. Мы отлично провели время, все было тип-топ… Ты поднялся и сказал, чтобы мы взглянули на эту красоту. Но потом вдруг вышел из себя и начал говорить о том, что всю красоту уничтожают, разрушают наш город… Но мы совершенно бессильны, ничего не можем с этим поделать…

— Я правда так говорил? Не помню ничего подобного.

— Именно так ты и сказал, — подтвердил Йекта. — Раньше я не замечал, чтобы в тебе было столько ненависти и отвращения. В тебе полыхала злоба. Ты сказал, что нужно уничтожить всех, кто вредит нашему городу. Всех до одного.

— Да ты что? Я бы не смог.

Демир простодушно посмотрел на меня.

— Но ведь сказал же… Мы даже повздорили с тобой из-за этого. Я стоял на том, что убивать неправильно. Ты согласился, а потом сказал, что преступников ловят, но сразу же отпускают… Закон работает лишь отчасти. Правосудия нет. На улицах полно убийц, воров, мошенников — они разгуливают тут и там, ничего не боятся. И если бы только можно было взять оружие и…

Моя память молчала.

— Ребят, вы сильно ошибаетесь… Убийство — это не по мне. По какой бы причине оно ни совершалось.

— Ты был пьян, Невзат. Может, тогда перед нами наконец предстал настоящий ты, без формы полицейского.

— Не думаю… — ответил я, ощутив сильное желание сказать что-то в свою защиту, хотя ни у одного из моих друзей не было причин говорить неправду. — Должно быть, я перебрал с алкоголем и перестал соображать.

— Да, ты сильно напился. Утратил здравомыслие.

— Значит, я нес полную чушь, — ответил я и протянул руку к своему стакану. — Если я сказал, что выродки, живущие в моем городе, заслуживают смерти, то признаю: был не прав. — Я поднял стакан. — Давайте выпьем.

Евгения откликнулась первой:

— За жизнь, а не за смерть!

Друзья повторили за ней:

— За жизнь!..

Но после того как мы выпили, разговор об убийцах продолжился. Точнее, я снова заговорил об этом.

— И все-таки, Йекта, куда, по-твоему, подбросят следующую жертву?

На этот раз никакой острой реакции от нашего поэта не последовало.

— Я не знаю логики этих людей, но на их месте я бы выбрал мечеть Сулеймание, — ответил он. — Просто это самое выдающееся здание эпохи султана Сулеймана Кануни, вершина архитектуры и мощи Османской империи и, разумеется, одно из величайших творений архитектора Синана, а ведь он возвел сотни построек.

— Сотни? — удивленно спросила Евгения. — Ты серьезно? Неужели он действительно столько всего построил?

Четко проговаривая каждое слово, Йекта подтвердил:

— Четыре сотни построек. Сложно назвать точное число, но историки приписывают ему четыреста построек. И это не только в Стамбуле, его строения разбросаны по всей территории бывшей империи, от Эдирне до Дамаска. Например, мечеть Селимие, которую он называл своим лучшим творением, находится в Эдирне. Помимо мечетей, он спроектировал и построил различные медресе, тюрбе, приюты, больницы, бани, гостевые дворы, караван-сараи, торговые ханы[56], акведуки, мосты, особняки и дворцы… Да, и все это удалось ему за одну человеческую жизнь…

— Но он долго жил… — вставил я, вспоминая информацию, которой делилась со мной моя мама. — Почти до ста лет.

— Да, больше девяноста, еще немного — и до ста бы дотянул. Но даже для столетней жизни такого количества творений предостаточно.

— Не стоит забывать, что за ним стояла огромная империя, — заметила Евгения. — Он жил во времена наивысшего процветания и богатства Османов.

— Естественно. Без поддержки государства он бы никогда не смог создать столько шедевров. Да, он был архитектором империи и именно благодаря этому покровительству смог создать все это великолепие. Но лично я считаю, что его главным творением стал этот город. Его наследие есть почти в каждом уголке Стамбула. Не только на историческом полуострове или в пределах городских стен — архитектор Синан предстает перед нами в каждом уголке города. Он возвел мечеть даже у нас в Балате. Мечеть Ферруха Кетхюда в Айвансарае…

— Не забудь про мечеть в Драмане, — добавил я. — Как она называется?

— Мечеть Юнуса-бея.

— И еще одна! — воскликнул Демир. — В Эгрикапы, рядом с темницей Анемас…

— Мечеть Иваза-эфенди… Но и это не полный список. Их все не сосчитать. Мечеть Кара Ахмеда-паши в Топкапы, мечеть Заль Махмуда-паши в Эйюпе, мечеть Синана-паши в Бешикташе, сад которой разрушили, построив на его месте дорогу, и тюрбе Барбароссы Хайреддина-паши в парке напротив. В азиатской части Стамбула — мечеть Михримах-султан в Ускюдаре. Там же, на набережной, — изящная мечеть Шемси Ахмеда-паши… Мечеть муллы Челеби в Фындыклы, миниатюрная копия Святой Софии — мечеть Кылыч Али-паши… А вы знали, что Сервантес, автор «Дон Кихота», был поденщиком в мечети Кылыч Али-паши?

— Творения Синана можно перечислять практически бесконечно. Тюрбе Селима Второго на территории собора Святой Софии, два минарета Святой Софии, павильон Мурада Третьего в ансамбле дворца Топкапы… — он говорил все громче, будто злился. — Смотрите, мне даже трудно вспомнить названия всего того, что он построил, а этот великий зодчий продумывал каждый свой проект до мельчайших деталей — купола, своды, арки, минареты, дымовые трубы, колоннады, порталы, фонтаны, двери, окна, солнечные часы, песочные часы, михрабы, минбары, плитка и прочий декор, каллиграфические надписи, витражи… Он всегда тщательно относился к деталям. Говорят, однажды даже едва не накликал на себя беду во время строительства мечети Сулеймание. Его недоброжелатели распространили слух о том, что он не успеет закончить мечеть в срок. Слух этот дошел до султана. Сулейман Кануни велел подать коня и направился к зодчему. Грозно спросил, как он посмел забыть про султанскую мечеть во имя чего-то несущественного. И даже пошел еще дальше, напомнив о судьбе Атика Синана, придворного архитектора Мехмеда Завоевателя. Перед гневом султана великий Мимар Синан затрепетал, подобно листу, и утратил дар речи. Султан попросил его тотчас ответить, когда будет готова мечеть. Со склоненной головой зодчий тихо ответил, что мечеть будет закончена в течение двух месяцев. Султан подумал, что тот утратил рассудок, и, обратившись к свите, попросил задать Синану тот же вопрос. Один ага исполнил приказ султана. И на этот раз Синан, собравшись с духом, ответил, что по истечении двух месяцев строительство мечети будет закончено. После этого султан Сулейман Кануни призвал своих вельмож в свидетели и сказал, что если мечеть не будет достроена через два месяца, то зодчему грозит беда. Вернувшись во дворец, он вновь задумался. Созвал своих советников и сказал, что Синан спятил, ведь нельзя за два месяца построить то, на что уйдет несколько лет. Видимо, бедняга обезумел от страха. После он приказал им еще раз разыскать архитектора и задать ему тот же вопрос. И если в этот раз зодчий ответит иначе, чем в прошлый, то строительство мечети будет делом непростым. Но Синан уверенно ответил, что мечеть будет возведена через два месяца и он не зря дал клятву султану. А потом добавил, что если на то будет воля Всевышнего, то план осуществится и будущие поколения будут с благоговением вспоминать его имя. Советники поспешили к султану и сообщили о разговоре. Спустя два месяца, как и обещал великий Синан, строительство завершилось. Султан, осознав, что был несправедлив к зодчему, протянул ему ключи от мечети, сказав, что Синан всей душой верил в свое творение, а значит, двери в обитель Всевышнего должен отворить он сам.

Таков был гений Мимара Синана. Он ни разу не повторился: каждое его произведение уникально.

Я думал, что Йекта закончил свой рассказ, но вдруг увидел искру в его глазах.

— Так что, Невзат, — продолжил он, — будь я на месте убийц, то не следовал бы ни за какими греческими, римскими или османскими правителями. Я бы напрямую выбрал Синана. Потому что больше ни один царь, император, султан или чиновник — ни до, ни после него — не сделал для этого города большего блага.

Великая столица Сулеймана.

Город зодчего Синана

Синан смотрел на обитель Всевышнего. На главный купол, который, казалось, парил в небе. На небольшие купола, которые выстроились вокруг главного купола подобно планетам вокруг Солнца. На четыре минарета, тянувшиеся в бесконечную синеву. На балконы, искусно украшенные резьбой по камню. На венчающие минареты полумесяцы, похожие на знамена в бескрайних небесах. На арки, подобные лунам, которые никогда не погаснут. На портики, в тени которых можно с удовольствием провести всю свою жизнь. На фонтан, из которого льется живая вода. На стены, украшенные искусной резьбой, точно коврами. На цветные витражи и плотно закрытые двери, сулящие вход в рай.

Синан смотрел на обитель Всевышнего — лучшее из когда-либо созданных творений: эта постройка должна была преобразить облик города. Здесь слились воедино его разум и сердце, усилия и вера. Циркулем зодчего водил дух поэзии, и город в очередной раз изменился. Мрамор струился как шелк, железо укротила ковка, дерево вилось орнаментами. И теперь, подобно тому, как пророку Соломону поклонялись все существа в мире, включая демонов и джиннов, все существа и предметы этого мира — подземного и небесного — склонились в почтении перед Синаном, главным зодчим султана Сулеймана Кануни.

Синан смотрел на обитель Всевышнего. Взор его ласкал детали порожденного им шедевра, а разум вел счет прожитым дням. На фоне огромной мечети проступали каменные дома. И деревенский мальчишка, бегущий по грязным улицам рядом с ними. И паренек в обносках, которого разлучили с семьей, когда ему не исполнилось еще и пятнадцати лет. Увезенный, несмотря на слезы, осиротевший ребенок, которого вместе с другими силой отняли у христианских семей для обучения в войсках султана. Бедняга решил заняться плотницким делом, только чтобы преодолеть тоску по родине и семье.

Синан смотрел на обитель Всевышнего. Он начал возводить здания будучи плотником. Сначала познал секреты и причуды дерева: все тонкости, сложности и красоту этого материала. Он очень быстро разгадал язык дерева. А после этого начал осваивать работу с камнем, землей, железом и стеклом. Если бы он не научился обращаться с деревом, ему никогда не поддались бы камень, твердое железо и хрупкое стекло. Если бы не годы работы плотником, он не смог бы возвести эту потрясающую мечеть. Он вдруг ощутил пьянящий запах, доносящийся от дерева, как только его коснется резец, запах сосновой смолы. Он вдохнул этот запах, но вдруг ощутил запах не сосны, а бескрайнего океана.

Синан смотрел на обитель Всевышнего. В шаге перед ним стоял султан Сулейман Кануни. Его предки посадили на степных просторах дерево, и теперь оно пустило ветви и распростерлось на три континента. Ему оставалось только и дальше растить дерево, чтобы охватить его священной сенью весь мир. Его предки захватили этот город и превратили его в земной рай — сад роз. Ему осталось только прославить этот сад с помощью поэзии, музыки, миниатюр, каллиграфии и архитектуры. Величие достигается не мечом, и султану, который не ценит красоту и не заботится о ней, никогда не бывать истинно мудрым правителем. А правитель, которому не хватает мудрости, никогда не станет властителем мира.

Султан смотрел на обитель Всевышнего, а великий зодчий стоял позади него. Султан, который был тенью Бога на земле. Властелин трех континентов, император Османской империи, повелитель вселенной, единственный сын султана Селима Явуза. Это был султан Сулейман Кануни. Это он приумножил территории империи и обрел всемирную славу. Это он назначил Синана главным зодчим, раскрыл перед ним все двери империи и казну, чтобы тот создавал свои творения. Он наделил его властью, дав приказ изменить облик города. Вполне естественно, что сейчас зодчий стоял позади султана, склонив голову и соединив руки в жесте покорности, выражая готовность служить своему повелителю, своему султану.

Султан Сулейман Кануни смотрел на обитель Всевышнего. Его глаза сияли, подобно бриллиантам, украшавшим тюрбан. Он гордо вскинул голову, глядя на огромный купол, символизирующий Пророка ислама. Султан ощущал прилив священного трепета и благоговения, созерцая четыре минарета, олицетворявших четырех праведных халифов. Он вознес благодарность Всевышнему за то, что, как и его прадед султан Мехмед Завоеватель, дед султан Баязид и отец султан Селим Явуз, он получил в награду от Него столь прекрасный храм. Опасения больше не тревожили султана, душа его успокоилась, сомнения рассеялись. Он знал, что благодаря этой мечети его имя, как и империя, будет жить.

Султан Сулейман Кануни смотрел на обитель Всевышнего, а великий зодчий Синан стоял в шаге позади него. Он еле дышал в ожидании вердикта, который вынесет султан. Он замер, но душа его была в смятении. Как море в шторм, как сад, ветви которого стегает ветер, как потемневшее перед ливнем небо. Он чувствовал себя точно так же, как в тот день, когда его посвятили в орден Хаджи Бекташа[57], когда он стал янычаром и отправился в свой первый поход, когда спустил на воду озера Ван три галеры. И как в тот день, когда много лет спустя он вернулся в родную деревню и узнал горькую новость о смерти матери.

Сулейман смотрел на обитель Всевышнего. На великолепную мечеть, которая навсегда будет связана с его именем. На священный памятник, который гладью был вышит по кромке неба. На венец творения его династии и всего периода его правления. Султан созерцал инкрустированные перламутром двери, за которыми, казалось, скрываются ворота в рай. Он перевел взгляд на ключ, который должен был открыть эти двери. Этот ключ лежал в его ладони и напоминал прилетевшего голубя, который возвещал о наступлении будущего. Потом султан обернулся к зодчему. Тот стоял, склонив голову. Он был кроток и ждал приказа.

Сулейман смотрел на Синана. На человека, который, подобно Всевышнему, сотворившему семь небес и создавшему жизнь за семь дней, построил эту ослепительной красоты мечеть за семь лет. Сулейман смотрел на Синана. Как и его собственная судьба, судьба этого раба была связана с султанатом. Султан смотрел на человека, который возвел грандиозный комплекс мечети для его любимой женщины, тюрбе для погибшего сына, мечети для дочери. На гения, который возвел свои творения в каждом уголке этого города. Султан обратился к зодчему: «Подойди, главный зодчий. Это твой ключ. Ты строил этот храм с такой искренней верой и чистым сердцем, что именно тебе суждено открыть его двери».

В загробном мире

Обителью Всевышнего назвал ее Йекта. Самая красивая из обителей Всевышнего. Я снова стоял перед мечетью Сулеймание. Она предстала перед нами, как чудо, в конце узкой улочки, по обочинам которой ютились ветхие деревянные постройки и уродливые многоквартирные дома. Наш единственный свидетель — сияющая полная луна — тоже поджидал нас: ее серебряный диск, левый край которого отполировал искусный мастер, светил подобно лампочке, привязанной к четвертому минарету мечети. В тот момент я понял, что сегодня ночью очередной жертвы не избежать. Одни назвали бы это интуицией, другие — опытом, третьи связали бы это с таинственным лунным светом, но факт оставался фактом: стоило мне увидеть бледный серебристый шар, как во мне поселилась уверенность — сегодня ночью мы найдем еще один труп. И все же я гнал от себя эту мысль. Я осмотрел просторный двор перед мечетью: там не было ни души. Никого и ничего — ни людей, ни бездомных собак или кошек. Может, наверху, в ветвях платанов, и дремали какие-то птицы, но их не слышно было и не видно.

Целый вечер мы говорили об архитекторе Синане и Сулеймание. После этого у меня возникло странное ощущение при виде огромной мечети и пустоты вокруг нее. Дело было не столько в мечети, которая, возвышаясь над нами в зловещем красном свете, не утратила и толики своего величия за более чем пять веков, сколько в нахлынувших на меня при виде ее воспоминаниях.

Впервые я пришел в Сулеймание со своим отцом на утреннюю молитву в честь одного из религиозных праздников. Мечеть была битком набита молящимися. Нам с трудом удалось протолкнуться в один из углов с бирюзовыми изразцами. Надо сказать, что приехали мы сюда из самого Балата не только ради молитвы, но и из-за стихотворения Яхьи Кемаля. Называлось оно «Праздничное утро в Сулеймание», и это было самое любимое стихотворение моего отца. Я до сих пор помню некоторые строки:

«Когда эта ночь завершала свой путь,

На небе был слышен звук трения крыльев,

Шаги по земле барабанили чуть,

Сюда кто-то шествовал бодро сквозь мили…

Ах, кто только путь свой сюда не держал!

Каких только странных народов не мчало

На гостеприимство щедрый привал!

Кого здесь с древнейших времен не бывало?

И в этих походах народов земных

Судьба раскрывала заветные двери,

И не было здесь ни «своих», ни «чужих»,

И темень и свет здесь держались на вере…

Сюда шли без устали все, кто угас,

И кто еще тлеет, и кто лишь зажегся,

Стекались сюда, чтоб их кто-нибудь спас,

С небес и с земли, где господствует солнце!

Сливались из разных краев бытия,

Молились и верили, ждали чего-то…

И ночью и днем окружали не зря

Священного зданья большие ворота!»

Когда луна выросла и свет ее стал ярче, я тихо прошел через главные ворота мечети во двор и стал пробираться сквозь тени гробниц, мимо высоких могильных камней, и наконец добрался до небольшого сада между тюрбе султана Сулеймана и любови всей его жизни Хюррем-султан. До того как прийти в Сулеймание, я пообщался с ребятами, патрулировавшими мечети Беязыт и Шехзаде. За вечер они остановили около дюжины человек, несколько белых микроавтобусов, но никто из них не подходил под профиль подозреваемых. Главным в команде, патрулировавшей Сулеймание, был Али. Перед выходом из «Татавлы» я позвонил ему. Он сказал, что у них не было ничего подозрительного, и добавил, что он засел около тюрбе. Еще и усмехнулся, назвав это место «затененным садом загробного мира». Оказалось, это была лучшая позиция: она привлекала меньше всего внимания.

Я нашел его именно в том месте, которое он описал. Несмотря на то что Али провел всю ночь на ногах, он совершенно не выглядел усталым. Он заметил меня и улыбнулся: даже в сумерках было видно, как блеснули его жемчужно-белые зубы.

— Сюда, инспектор. Идите сюда. Тут такой аромат стоит.

Он был прав: сад позади тюрбе, походивших на волшебные шатры из камня, благоухал ароматом роз.

— Бог мой, Али. Да тут у кого угодно голова закружится.

— Верно, инспектор, тут можно опьянеть и без капли спиртного, от одного только запаха.

Со мной дело обстояло еще хуже: я-то уже выпил не одну каплю вечером в «Татавле», а теперь еще и этот запах роз…

Нет, я совершенно не чувствовал себя пьяным. Я переживал за Йекту и всю нашу встречу просидел как на иголках, не смог насладиться ни едой, ни выпивкой. Все мои мысли были о ребятах, дежуривших около мечетей. Я ждал, что вот-вот зазвонит телефон и кто-нибудь сообщит мне, что найден очередной труп… Несмотря ни на что, вечер прошел неплохо. К концу Йекта немного повеселел и даже начал подпевать песням. Евгения была на седьмом небе и очень расстроилась, когда Йекта и Демир собрались уходить: еще не было и одиннадцати. Ее настроение не стало лучше, когда я сообщил ей, что вернусь на работу после того, как отвезу ее домой.

Я пришел в себя, только когда Али, вглядываясь в тюрбе Хюррем-султан своими черными как смоль глазами, сказал:

— Не понимаю. Раз Сулейман и Хюррем-султан так любили друг друга, почему их похоронили в разных тюрбе?

— Не знаю, Али. Возможно, было какое-то правило. — Я взглянул на тюрбе самого могущественного из османских султанов. — Но я точно знаю, что все, кого султан любил, похоронены рядом. Например, его дочь Михримах-султан. Лежит прямо рядом с ним.

Али посмотрел на меня. Лицо его выражало удивление и восхищение.

— Вы про всех все знаете? — спросил он, радостно улыбнувшись.

Об этом, между прочим, рассказал Йекта за столом… Я весь вечер лез к нему с вопросами, чтобы он не впадал в тоску. Поэтому он говорил больше всех. Мы не дали ему читать собственные стихи, зная, что он загрустит еще сильнее. Разговор в основном вращался вокруг Сулеймание и ее создателя, архитектора Синана. Йекта рассказал нам удивительную легенду о любви дочери Сулеймана Кануни Михримах-султан и Синана, которая покорила Евгению. Я называю ее легендой, потому что сам Йекта сомневался в достоверности.

— Знаешь, Али, есть очень интересная история про Михримах-султан, — сказал я, приблизившись к тюрбе Сулеймана Кануни.

Мой напарник следовал за мной. Мы прошли под портиком и заглянули внутрь через окно, несмотря на то что в темноте было очень трудно разглядеть навершия захоронений. Пока Али вглядывался внутрь мавзолея из-за моей спины, я пересказал ему легенду, которую поведал нам Йекта.

— Легенда гласит, что зодчий Синан влюбился в Михримах-султан. Ничтожному зодчему совершенно не подобало питать чувства к дочери султана, поэтому ему пришлось скрывать их в глубине сердца. Никому никогда не проговорился он о них. Тем временем султан Сулейман дал согласие на обручение дочери с Рустемом-пашой. Вскоре после брака с Михримах-султан его положение упрочилось, и он стал одним из главных визирей. Но с этой должностью у него прибавилось работы и обязанностей, и вскоре ему перестало хватать времени на молодую жену. Супруг отсутствовал все больше и больше, поэтому Михримах-султан, у которой было много свободного времени и сил, решила посвятить себя благотворительности. Она начала организовывать приюты, помогала бедным и нуждающимся, занималась обустройством столовых для бедных и домов призрения. Когда она обратилась к Синану, чтобы он построил мечеть, зодчий увидел в этом возможность выразить свои чувства. Он вложил все свое мастерство и талант в строительство мечети в Ускюдаре, той, что у набережной. Позже Михримах-султан заказала ему строительство еще одной мечети — в Эдирнекапы. Обе мечети как будто бы вторили имени Михримах. Дело в том, что «михр» означает «солнце», а «мах» — «луна», иными словами, имя султанской дочери переводится как «солнце и луна». Синан выразил свою любовь к ней, построив одну мечеть там, где заходит солнце, а вторую — там, где восходит луна. И раз в год Михримах-султан наблюдала за тем, как солнце заходит за купол мечети в Эдирнекапы, а луна восходит между минаретами мечети в Ускюдаре.

— Как же он был влюблен, — вздохнул Али, приглаживая волосы на голове. Трудно было понять, думает он о Зейнеп или говорит просто так. — Да он же создал поэму в камне!

— Согласно той же легенде, когда Синан узнал о том, что Михримах-султан похоронили в Сулеймание, он и себя завещал похоронить здесь, в тюрбе недалеко от Сулеймание.

Али начал взволнованно бегать глазами по могилам, находившимся на кладбище при мечети. Видимо, понял, что упустил какую-то важную деталь.

— Значит, зодчий Синан похоронен здесь? — наконец спросил он.

Я показал ему место за оградой сада и ответил:

— Не здесь, а на соседней улице.

— Вот это да, мне бы в голову не пришло…

Узнав историю великой любви, наш юный Ромео был заинтригован судьбой великого зодчего. И вдруг меня осенило — могила Синана находилась на одной из главных улиц, проходящих рядом с мечетью.

— Кто-нибудь есть на соседней улице? — спросил я с тревогой в голосе. — Я имею в виду тюрбе Синана.

Мое волнение моментально передалось Али.

— Где, вы говорите, оно находится? — спросил он, позабыв про романтику.

— Где же еще? На улице, идущей со стороны сада… Мы же еще отметили ее на карте. Улица Мимар Синан…

— Не волнуйтесь, — с облегчением вздохнул он. — Ребята дежурят и на въезде и на выезде с улицы. — Несмотря на эти слова, Али был чем-то обеспокоен. Он не мог устоять на месте. Мне не хотелось смущать его, но если мы оставили без присмотра выезд с улицы…

— Давай-ка заглянем туда, — сказал я, направляясь к выходу. — Заодно и на усыпальницу Синана посмотрим. Мы вышли из ворот и, пройдя мимо сетевой столовой, где еще сегодня утром я ел суп, свернули за угол на улицу Шифа. Бледный лунный свет сочился сквозь кроны платанов. Гробница Синана, представляющая собой скромную постройку из светлого мрамора, находилась в конце старинной улицы Мимар Синан, к которой с одной стороны примыкали стены мечети.

— Вон там гробница Синана, — сказал я.

Вид у Али был разочарованный. Он перевел взгляд с маленькой скромной мраморной постройки на огромное здание мечети Сулеймание.

— Вам не кажется, что она как-то маловата?

Меня вдруг охватила странная грусть.

— Так и есть. Но все равно она восхитительна.

Али вздрогнул от вибрации своего телефона.

— Это ребята, — сказал он, прежде чем ответить. — Не заметили ли они чего-нибудь?

Я бы не удивился, если бы заметили. Затаив дыхание, он нажал на кнопку телефона.

— Текин? Да, слушаю тебя… — на другом конце послышался шепот. — Что? — Али тихонько рассмеялся. — Да нет же… Это мы. Старший инспектор Невзат и я. Не признали, что ли? В порядке, да… Отлично… Ну все, молодцы, будьте начеку.

Положив телефон в карман, Али с гордым видом произнес:

— Это они нас заметили… В темноте не разглядели… Говорит, двое мужчин свернули за угол…

Все шло отлично. Значит, парни не отлынивали. С чувством облегчения я пошел к гробнице Синана. Али, как и полная луна в небе, следовал за мной.

— Надо же, на самом углу, — тихо прошептал он, указывая сначала на улицу Мимара Синана, а затем на спуск Фетва Йокушу. — На перепутье двух дорог.

Мы прошли несколько шагов мимо облицованных мрамором стен и оказались у каменной решетки, скрывавшей могилу зодчего, увенчанную надгробным камнем в виде тюрбана. Саркофаг стоял под шестью колоннами с куполом. Я вспомнил рассказ Йекты о том, как Синан сам возводил этот свод. Наклонившись, разобрал надпись на металлической плите под мемориальным камнем:

«Здесь покоится Синан великий из зодчих

Творец более четырехсот шедевров

Создатель восьмидесяти величественных мечетей

Прожив жизнь сотни человек

Он покидает этот мир в 996 году

Да превратит Аллах его могилу в рай земной

Да прочтет мир суру «Фатиха» в его честь».

— Покойся с миром, — прошептал с почтением Али. — Великий был человек… Умел смирять свое сердце…

А был ли у него выбор? Он жил во времена абсолютных монархов, тиранов, каждое слово которых было законом, и он должен был повиноваться им. В любой момент его голова могла оказаться на плахе. И все же Синан был человеком, примирившимся с самим собой и довольным собственной участью. Судя по рассказам Йекты, великий зодчий пережил четырех султанов — Селима Явуза, Сулеймана Кануни, Селима II и Мурада III. Возможно, исполняя приказы султанов, Синан тихо улыбался в бороду при мысли о том, что от султанов останутся только их имена, в то время как творения зодчего будут изумлять публику и служить человечеству еще тысячи лет.

— Что это за вонь?

Сегодня ночью Али, видимо, был очень чувствителен к запахам…

— Вонь? Ничего не чувствую.

— Вонь, будто где-то труп разлагается, инспектор, — сказал он, поморщившись. — Идет из-за решетки.

Али стоял на одной линии с тюрбаном, венчавшим саркофаг Синана. Я подошел поближе и ощутил легкое дуновение у себя на лице, в тот же миг уловил и запах. Он был прав. Это было зловоние, исходившее, по всей видимости, от трупа. Но где же был сам труп? Неужели в гробнице? Дохлая кошка, или собака, или же чайка со сломанным крылом, случайно попавшая туда и испустившая дух? Нам обоим не верилось, что от могилы великого зодчего может исходить такой запах.

В попытках найти источник вони мы пытались сквозь решетку рассмотреть помещение внутри, но было слишком темно, пол усыпальницы находился в тени — не разглядеть. Мы подумали, что источник зловония находится в изножье гробницы. Поэтому решили обойти фонтан, для этого вышли к спуску Фетва Йокушу. Через несколько шагов вонь усилилась настолько — о мой бог, — что мы чуть не задохнулись…

— Что это, черт возьми? — воскликнул Али, зажимая нос правой рукой. — Мы как будто идем мимо свежей могилы, а труп забыли закопать.

Только он договорил, как я сразу же заметил его. В пяти метрах от нас, на въезде в переулок справа…

— Али, смотри! — еле слышно прошептал я. Мой напарник пытался понять, о чем я говорю, и посмотрел в указываемом мной направлении. — Белый фургон! — сказал я, доставая пистолет из кобуры.

Али тут же вытянулся и достал свой пистолет.

Не издавая ни звука и не связываясь с командой, мы тихонько свернули за угол и подкрались к фургону. Чем ближе мы подходили, тем сильнее становилась вонь. Сомкнув спины, завернули за угол. Пистолеты мы держали наготове, но там не оказалось ни души. Подойдя к задней двери фургона, я дал Али знак открыть ее. Он повернул ручку двери, раздался щелчок, и створка отворилась. Вонь была ужасной. После того как открылась дверца, в салоне зажегся свет. Внутри никого не было. Если, конечно, не считать трупа на полу.

Чья очередь?

Когда мы открыли задние двери, нас ожидал еще один сюрприз — на этот раз перед нами лежал труп знакомого нам человека. Под нож убийц угодил Хакан Ямалы — адвокат Адема Йездана, до которого тот не мог дозвониться вот уже два дня. Справившись с удивлением, мы вызвали ребят из отдела досмотра места преступлений, а сами, с трудом протиснувшись в фургон, приступили к осмотру тела.

Как и у остальных жертв, у адвоката было перерезано горло. Но он лежал не на спине, а на левом боку. Его связанные руки, сложенные в форме наконечника стрелы, не были закинуты за голову, а покоились на груди. Не успели мы найти ответы на предыдущие вопросы, как убийцы уже приготовили нам новые загадки… Хочешь не хочешь, я начал рассуждать. Куда указывали руки? Первой пришла на ум Новая мечеть — излюбленная достопримечательность голубей на площади Эминёню. Мне всегда больше нравилось второе ее название — мечеть Валиде-султан. Эта мечеть была самым выдающимся сооружением из всех, находившихся в том направлении.

— То есть Адем Йездан отпадает? — спросил Али, все еще зажимая нос от смердящего запаха правой рукой. — Неужели он выйдет сухим из воды только из-за того, что убили приближенного к нему человека? Как думаете, инспектор?

После ароматов розового сада и обвевавшего его легкого ветерка, дышать спертым воздухом внутри фургона было невыносимо.

— Выйдет, не выйдет — говорить об этом пока рано.

— То есть как? Думаете, этот мерзавец покончил со своим адвокатом?

Все может быть. Если за этими убийствами действительно стоит Адем Йездан и у него рука не дрогнула убить пятерых, что помешало бы ему избавиться и от адвоката? Хакан Ямалы не был его родственником. Всего лишь адвокат, очередной сотрудник, с которым работал Йездан. К тому же только сегодня утром он упомянул, что уже скоро его племянник готов стать юристом в их компании. И все же должен был быть существенный мотив, чтобы расправиться со своим адвокатом. Что-то из ряда тех веских причин, которые мы установили, расследуя предыдущие пять преступлений. Неужели и адвокат как-то замешан в деле с обрушившейся стеной? Да и как ему не быть замешанным — этот парень с модной прической должен был стать одним из главных действующих лиц в судебном процессе. Во время нашего первого визита к Адему Йездану Хакана нигде не было видно. Или бизнесмен совершил убийство сразу же после возвращения из Москвы… Нет, слишком рано делать такие выводы. Все могло происходить с точностью до наоборот: кто-то методично уничтожал подельников Йездана. Если это так, то следующей мишенью мог стать сам Йездан.

— Вполне возможно, что он убил своего человека, — сказал я. — Но в то же время он может оказаться совершенно невиновным. Как бы то ни было, нам нужно срочно связаться с ним. У тебя есть его домашний адрес?..

— У меня есть его номер телефона… Помните, я разговаривал с ним сегодня утром. Сейчас позвоню и узнаю адрес…

Я вылез из фургона. Осмотр тела оказался невозможным не только из-за ужасной вони, но и потому, что нам вдвоем в фургоне было тесно. Снаружи меня встретили теплый весенний вечер и влажный ветерок, дувший со стороны моря. Воздух здесь не был наполнен ароматом роз, но это не помешало мне сделать несколько глубоких вдохов, после чего я осторожно посмотрел вверх. Луна казалась еще ярче. Она как будто говорила: «Видишь, ведь я предупреждала, что сегодня вы найдете еще одно тело». Я сразу же опустил голову. Так же, как и луна, пристально наблюдавшая за нами: казалось, она не желала упустить ни малейшей детали, — я посмотрел через дверь на своего ершистого напарника, который пытался работать, несмотря на смрад.

— Али, нет ли у трупа в руке монеты?

Он присел на корточки, но почти сразу отпрянул.

— Чем ближе, тем вонь невыносимее… Сегодня к тому же жарко, а двери и окна в фургоне были закрыты — тут парилка настоящая, естественно, труп и воняет ужасно…

— Должно быть, фургон стоит здесь с обеда, а может, и с самого утра… Мы наблюдали за главной дорогой и, конечно, совсем позабыли об этой улице. По правде говоря, и Синан нам в голову не пришел…

Кажется, Али вспомнил что-то важное. Он повернулся ко мне и спросил:

— А ведь Лейла Баркын вообще не упоминала про Синана?

— Как-то раз она упомянула его, но не сказала, что убийцы могут оставить труп рядом с его тюрбе… Да и откуда ей знать?

— Но, инспектор, — Али не хотел заканчивать разговор: скорее всего, тянул время, чтобы не приближаться к трупу снова. — Ни одно из ее предположений не сработало.

— Ты прав, конечно, но в тюрьме сейчас лидеры Ассоциации защиты Стамбула. И если за убийствами стоят они, то кто тогда убил адвоката?

Он почесал затылок.

— А если у них есть сообщники? И как говорил Адем Йездан, ассоциация — всего лишь прикрытие для некой подпольной организации? Разве мы не можем предположить такое?

Теперь эта идея не казалась мне убедительной.

— Едва ли, Али. Ты сам видел членов ассоциации — они не похожи на злоумышленников-нелегалов. Все, чем они занимаются, никак не связано ни с какими разрушениями. Наоборот, они ведут борьбу против тех, кто уничтожает город.

— Но если они все-таки нас обманывают, инспектор?

— У нас нет никаких доказательств, Али…

Он понял, что его доводы до меня не доходят, и перевел разговор на другую тему:

— Откуда вы узнали столько всего о зодчем Синане?

— Мне рассказал о нем мой друг, он архитектор. Йекта… Не думаю, что вы с ним когда-нибудь пересекались.

— Не тот ли это, кого я недавно видел перед вашим домом? Такой грузный и сердитый?..

Демира Али описал отлично.

— Сурово выгляди!, правда? Нет, это был Демир. Он ветеринар. А Йекта — архитектор. Это он рассказал мне про Синана. — Я на секунду задумался. — Странно, но когда я спросил Йекту, что бы он сделал на месте убийц, он сказал, что оставил бы тело на могиле Синана. Как-то так.

Али этот факт не показался настолько странным, как мне.

— Эх, если б только мы с самого начала спросили у него! Было бы в сто раз полезнее, чем опираться на предположения женщины-историка…

Да, это было бы гораздо полезнее, но я вовсе не планировал втягивать своего друга в дело об убийстве.

— Ладно, Али. Посмотри, есть ли что-то в руке у жертвы? Если не можешь, давай поменяемся, ты выходи, а я осмотрю труп.

Мой напарник тут же внутренне собрался — речь шла о его профессиональной чести, и он не мог поступить по-другому.

— Да что вы, инспектор, я сам сейчас посмотрю, — сказал он. — Просто ждал, когда вы договорите.

Парень старался не обращать внимания на запах, но это было невозможно. Все его лицо перекосилось. Он осматривал связанные руки трупа.

— Здесь слишком темно. Не могу никак разглядеть. — Он повернул руки трупа к свету. — Подождите-ка, здесь что-то есть… — вытащив из кармана ручку, он слегка развел ею закостеневшие пальцы, и на пол фургона выпала монета. Али поднял ее, посмотрел. — Похоже на золото. И есть какие-то надписи на арабском. — Он протянул монету мне.

— Как по-вашему, для кого она отчеканена?

Я легко ответил на вопрос:

— Конечно же, для Сулеймана Кануни… Не думаю, чтобы стали чеканить монеты ради придворного архитектора…

Я держал монету за края, но Али предупредил:

— Осторожно, инспектор. Если мы сотрем отпечатки, Зейнеп нас убьет.

— Кстати, а где она сама? Нам нужно с ней связаться.

Я надел очки и, как будто что-то понимаю в этом, стал разглядывать мелкие арабские символы.

— Зейнеп? Я говорил с ней минут за десять до вашего приезда. Она со спецами осматривала фургон ассоциации, там же следы крови обнаружили. Сказала, что потом поедет к Недждету Денизэлю.

Странно, что она там забыла среди ночи?

— Зачем? Зачем ей туда ехать? — спросил я, отрывая взгляд от монеты.

— Она что-то говорила о гравюрах. Но подробностями не поделилась. Кажется, она не уверена и не хочет, чтобы я смеялся над ней, если ее версия окажется провальной. Но если Зейнеп права, мы и так все узнаем.

Достали уже их постоянные разборки!

— Позвони ей прямо сейчас, — строго сказал я. — Пусть бросает все и срочно едет сюда. А ты давай вылезай. Дальше пусть разбираются эксперты.

— Уф, ну наконец-то, — сказал Али, выпрыгивая из фургона и полной грудью вдыхая свежий воздух.

Однако его эйфория длилась недолго. Он вытащил телефон и позвонил Зейнеп, но ему никто не ответил. Потом набрал ее номер еще и еще раз. Почему же она молчит? Неужели с ней что-то случилось? Но что могло случиться? В доме у Недждета не могло произойти ничего опасного. Если только… Я посмотрел на Али. Он помрачнел.

— Наверное, оставила телефон в сумке в другой комнате, — сказал я, успокаивая не то себя, не то его. — Увидишь, она сама нам перезвонит. Если нет — еще попробуем. Свяжись-ка пока с Адемом Йезданом.

Али начал искать номер. Набрал, и вдруг в ночной тишине громко и отчетливо раздалось: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети… Оставьте сообщение после сигнала».

Возможно, Йездан спал и выключил телефон, чтобы его не беспокоили. А вдруг его похитили? Да нет, рано пока волноваться. Али ждал, а я даже и не знал, что ему сказать. Если оставить все как есть до утра, то может быть слишком поздно. Как утром в пятницу, когда убийцы подкинули нам сразу две жертвы.

Телефонный звонок отвлек меня от раздумий. Звонила Зейнеп.

— Отключайся, — сказал я Али. — Это Зейнеп. С Йезданом свяжемся позже.

Али вздохнул с облегчением, но голос у Зейнеп был напряженный.

— Алло, инспектор? Что-то случилось? Али звонил, но я была за рулем и не смогла ответить. — Зейнеп, как обычно, соблюдала все правила. — Я перезвонила позже, но у него телефон был занят.

— Он Адему Йездану звонил… Мы обнаружили труп, это адвокат Йездана.

— Еще один труп?

— Да… Где ты сейчас?

— На набережной, еду в Саматью. К Недждету Денизэлю…

— Что ты там забыла? — мой голос прозвучал резче, чем хотелось бы.

— Это из-за гравюр… Вы помните, что на них было изображено?

— Нет, а что там?

— Если мне не изменяет память, то там изображены как раз те места, где мы обнаружили жертв…

Я попытался припомнить гравюры и, кажется, вспомнил одну — церемония приветствия в Сарайбурну, прямо перед султанским дворцом. На другой, кажется, колонна Константина… Кто знает, что там было на других гравюрах, но еще на одной точно был собор Святой Софии, во дворе которой бродили какие-то люди, и… мечеть Сулеймание, которая, как человек, обратившийся с мольбой к небу, простирала ввысь свои минареты. Если Зейнеп права, то узнать местонахождение следующей жертвы дело двух минут.

— Ты уверена? — спросил я, еле скрывая нахлынувшее волнение…

— Не на все сто, инспектор… Поэтому и хочу еще раз взглянуть на гравюры… Убийцы ведь именно из этого дома забрали монеты, которые потом вложили в руки жертвам. Вполне вероятно, что они оставляют жертв в местах, изображенных на гравюрах.

Звучало логично, но в ходе расследования нам пришлось отбросить так много вполне логичных гипотез, что и эта версия вполне могла привести нас к разочарованию. Чтобы такого не произошло, надо было сделать то, что и решила сделать Зейнеп: доехать до дома Недждета Денизэля и проверить гравюры.

— Хорошо, Зейнеп. Как только что-то обнаружишь, сразу звони.

— Слушаюсь, инспектор. — Я уже собирался дать отбой, как вдруг она сказала: — Ой, пока не забыла… У меня есть домашний номер Адема Йездана, если он вам вдруг понадобится. Я тут, когда информацию по нему собирала, нашла… Вдруг вы не сможете дозвониться на мобильный…

Собственно, мы и не смогли, поэтому, получив эсэмэску от Зейнеп, я сразу набрал домашний номер Йездана.

После четвертого гудка трубку взяли. Сонный голос на другом конце показался мне знакомым.

— Алло… Слушаю, кто вам нужен?

— Здравствуйте. Это старший инспектор Акман… Я бы хотел поговорить с Адемом Йезданом.

— Невзат-бей, здравствуйте… — сказал мой невидимый собеседник уже гораздо бодрее. — Это Салих… Мы встречались сегодня утром в компании «Дерсаадет»… — Я вспомнил племянника Йездана, которому тот безгранично доверял.

— Здравствуй, Салих… Прости, что беспокою среди ночи, но мне нужно поговорить с твоим дядей…

— Что-то случилось?

— Мы нашли тело Хакана Ямалы… Его убили…

— Что? Убили?.. — Он ненадолго замолчал. — Но кто? Кто мог это сделать?

— Пока не знаю, и нам срочно нужно найти твоего дядю.

— Но он еще не вернулся, — беспокойно пробормотал Салих.

— Не вернулся? Где же он может быть?

— Я, честно, не знаю. Он ушел вскоре после вас… Сказал, что собирается с кем-то встретиться и поужинать…

— С кем же это?

Голос Салиха дрогнул, он запаниковал.

— Что… Что происходит? Мой дядя в опасности?

— Точно не знаю… Подозреваю, что ему грозит опасность. С кем он собирался поужинать?

— Не знаю, — беспомощно повторил молодой человек. — Но у него в ежедневнике должно быть написано.

— А где его ежедневник? У тебя есть доступ к нему?

— Нет, он в офисе… На столе у дяди, в кабинете, где вы сидели утром…

— Сейчас в офисе кто-нибудь есть?

— Охранники… — Кажется, парень немного собрался. — Может, позвонить им и сказать, чтобы посмотрели?

Не исключено, что в этот самый момент Адем Йездан с удовольствием потягивает кофе с коньяком в одном из лучших ресторанов города. С другой стороны, возможно, он уже в лапах убийц и находится на волосок от гибели… Рисковать нельзя.

— Позвони, но скажи, чтобы ничего там не трогали. Просто предупреди, что я сейчас приеду. Хочу сам взглянуть…

Будущий адвокат был в полнейшей растерянности.

— Послушай, Салих. Возможно, ты не слышал, но недавно от рук серийного убийцы или убийц погибли шесть человек. Орудуют, судя по всему, профессионалы, и они беспощадны. Все убитые так или иначе связаны с твоим дядей. Возможно, твоего дядю похитили. Понимаешь? И если он сейчас у них…

— Хорошо, инспектор, — сказал он, наконец-то осознав всю серьезность ситуации. — Да, я прямо сейчас позвоню в компанию…

Я завершил разговор, и сгоравший от любопытства Али спросил:

— Если Адем Йездан не убийца, неужели он следующая жертва? Но кто тогда убийца?

Я не знал, что ответить. Возможно, за преступлениями стояла какая-то тайная организация, которую Намык Караман искусно скрывал от нас. Или орудовала некая подпольная группировка, которую мы совершенно не учли.

— Пошли, Али, — сказал я. — Может, удастся найти что-нибудь в офисе Адема Йездана.

Когда мы шли по спуску Фетва Йокушу, мне на глаза опять попался серебристый диск луны, следившей за каждым нашим шагом. Теперь луна выглядела не таинственно, а грустно: как будто римский оракул, заранее знавший, что произойдет. Это было отчаяние оракула, запоздавшего со своими пророчествами…

Ежедневник

Здание, которое занимала компания «Дерсаадет», освещалось рядами красных ламп и походило на дворец. Когда луна, неотступно следовавшая за нами, закатилась за крышу, можно было с легкостью представить, будто каким-то чудом мы попали в древнеримскую эпоху. Однако двое охранников, ни одеждой, ни головными уборами совершенно не похожие на римлян, вернули нас в реальность. Салих предупредил парней, и они ждали нас внизу мраморной лестницы.

— Добрый вечер… — сказал я и показал свое удостоверение. — Старший инспектор Акман, а это инспектор Гюрмен…

— Добрый вечер, инспектор… — произнес охранник, чей длинный нос выглядывал из-под козырька бейсболки. Говор моментально выдал в нем выходца из черноморского региона Турции. — Меня зовут Дурсун, — продолжил он, а потом, указывая на напарника, жующего жвачку, добавил: — А это Тарык… Мы здесь работаем ночными охранниками… Чем можем вам помочь?

На самом деле он хотел спросить, что происходит. Оба смотрели с любопытством. Я сделал вид, что не понял намека, и сразу перешел к делу:

— В котором часу началась ваша смена? Когда вы пришли на работу?

— В шесть…

— Говори за себя… — без всякого стеснения оскорбил напарника Тарык. — Я пришел в пять. Меня попросил Рюштю из дневной смены… Он поссорился с тестем и собирался поехать в Бейкоз помириться… — Если бы я его не перебил, словоохотливый Тарык рассказал бы нам всю суть отношений Рюштю с его тестем.

— Вы видели Адема-бея? — спросил я. — Сегодня вечером?..

— Нет, — ответили оба, и лица стали подозрительно напряженными. — Мы его не видели, — оба, как по команде, замотали головой.

— Когда я пришел, здесь были только Джемаль и Рюштю…

Должно быть, парни поняли, что случилось что-то серьезное.

Тарык даже выплюнул свою жвачку.

— Что-то стряслось? Что-то с Адемом-беем?

— Нет, — ответил Али и показал на здание. — Но нам нужно осмотреть его кабинет.

Им не понравилась наша неразговорчивость, но они ничего не могли поделать.

— Какой именно? — вяло спросил Тарык. — Приемную внизу или кабинет наверху?

Возможно, жизнь их шефа висит на волоске, а они тут резину тянут.

— Оба, — сказал я, поднимаясь по лестнице. — Инспектор Гюрмен проверит приемную внизу, я займусь кабинетом наверху.

Моя самоуверенность подействовала. Дурсун помчался вперед, чтобы открыть перед нами входную дверь.

— Проходите, пожалуйста.

После нашего визита здесь ничего не изменилось. Али указал на лестницу, по обе стороны от которой стояли колонны с византийскими орлами.

— Мне сюда? — Али не сводил взгляда со статуй римских императоров, которые в тускло-красном свете ламп выглядели загадочно.

— Да, спускайся вниз, — ответил я. — Пройдешь через вторую дверь справа… Помнишь, Адем-бей провел нас туда? — Я повернулся и уточнил у Тарыка: — Приемная ведь там? Я ничего не путаю?

Вместо него ответил Дурсун:

— Да-да, все верно…

Али направился в сторону лестницы, Тарык хотел пойти с ним. Но я предпочел вмешаться:

— Тарык, ты пойдешь со мной, а ты, Дурсун, помоги инспектору Гюрмену. — Разницы, в общем-то, никакой, но Дурсун казался более спокойным, а то еще неизвестно, в какую сторону понесет нашего вспыльчивого Али.

— Как скажете, инспектор.

Мы с Тарыком пошли к лифту. На втором этаже все было так же, как утром. Прошли мимо колонн с османским гербом и оказались у деревянной двери.

Я потянулся к ручке двери, но Тарык холодно предупредил:

— Она заперта, инспектор. В кабинет Адема-бея так просто не войти. — Он вытащил из кармана связку ключей. — Доступ к ключам у нас имеют лишь несколько человек. Если отсюда что-то пропадает, вся ответственность ляжет на них. В прошлом месяце у нас тут как раз одного уволили…

Я невольно улыбнулся.

— Если мы не найдем то, что нам нужно, боюсь, пропадет сам Адем-бей.

Парень нервно заморгал.

— Ну же, Тарык, давай быстрее! — поторопил я. — Мы теряем драгоценное время.

Он дважды повернул ключ в замке — раздался приятный звук, и дверь открылась. В свете луны, сочившемся через окно, невозможно было что-либо разглядеть.

— Свет… Где включается свет?

Тарык щелкнул выключателем за шторой. Засияла огромная люстра, и перед нами предстал роскошный кабинет, в котором преобладали красный и желтый цвета.

Я быстро направился к столу времен не-помню-какого-там-Людовика. Тарык удивленно наблюдал за мной. Осмотрев стол, я не увидел ничего, что хотя бы отдаленно было похоже на ежедневник. Выдвинул верхний ящик: чернильница с набором ручек, чистый блокнот, четки с серебряной кисточкой, в задней части ящика — нераспечатанная коробка сигар, позолоченная зажигалка…

— Что вы ищете, инспектор? — Должно быть, я посмотрел неласково, поэтому парень боязливо пояснил: — Я мог бы помочь, если бы знал, что именно вы ищете.

— Ежедневник… Я ищу ежедневник Адема-бея… Тот, в который он заносит все свои встречи…

Пребывая в полнейшей уверенности, что он ничем мне не поможет, я, не договорив, потянулся к нижнему ящику.

— Он вон там, — вдруг отреагировал Тарык, указывая на ежедневник в черной обложке, который лежал по соседству с журналом «Турецких авиалиний» на маленьком столике слева от кресла, где утром сидел хозяин роскошного кабинета. Мое мнение о Тарыке моментально изменилось в лучшую сторону.

Взяв ежедневник, я начал листать страницы: последние четыре дня Адем Йездан ничего не записывал, все страницы были пустые. Так, суббота… Тут что-то было написано неразборчивым почерком. Но сколько бы я ни напрягался, не мог прочитать ничего.

Я протянул ежедневник Тарыку.

— Взгляни, у тебя получится прочесть?

Он взял ежедневник и посмотрел на строчку, которую я показал.

— По… попугай… Тут написано «попугай», инспектор… Да, а рядом, наверное, «ветеринар». Двенадцать… Должно быть, время встречи…

Я тут же вспомнил. Адем говорил что-то про попугаев… кажется, его ветеринар нашел для него новую пару, и он собирался поехать за ними. Значит, последним, кто его мог видеть, был ветеринар. Но где эта лечебница?

Вдруг Тарык, как будто прочитав мои мысли, сказал:

— Балат. Здесь написано Балат. Скорее всего, он должен встретиться в двенадцать часов с ветеринаром в Балате…

С того момента, как охранник упомянул Балат, я его уже не слышал. Ветеринар в Балате! Неужели наш Демир? Да нет, этого просто не может быть!

Я заметил, что Тарык с удивлением смотрит на меня: должно быть, мое лицо побелело.

— Что с вами, инспектор?

— Ничего! — сказал я, забирая ежедневник у него из рук. Может, этот болван что-то не так прочитал? Я надел очки: мне нужно было убедиться самому… Сначала я разглядел две буквы «а», потом «т»… К сожалению, Тарык оказался прав, последнее слово — Балат, в этом не было никаких сомнений. То есть когда Адем при мне упоминал ветеринара, он имел в виду Демира? Но если бы так и было, разве Демир не рассказал бы мне об этом? Постойте-ка, с какой стати? Откуда ему знать, что в расследовании, которое я веду, замешан Адем Йездан? Нет-нет, не думаю, что здесь есть какая-то связь. Должно быть, просто совпадение. В конце концов, Демир не единственный ветеринар во всем Балатё!

Я попытался немного успокоиться, поднялся с кресла, опять подошел к письменному столу и выдвинул нижний ящик… Там лежали бумаги с логотипом «Дерсаадет», конверты, печати компании, и под всем этим барахлом я нашел тонкий бордовый холдер с визитными карточками… Положив холдер на стол, я начал нервно перелистывать страницы. Визитки были выложены в алфавитном порядке, так что, обнаружив это, я сразу перешел к странице с буквой «д». Уф! Карточки Демира там не было. Однако чувство облегчения длилось недолго. У меня екнуло сердце, когда я сообразил, что искать-то надо не по имени, а по фамилии. У Демира была фамилия Джинхан. На соответствующей странице помещалось двенадцать карточек, по шесть с каждой стороны. Мне нужно было проверить все, но очень быстро необходимость в этом отпала. Вот она, пятая слева — визитка моего друга. Темно-красные буквы на бежевом фоне: Демир Джинхан… Ветеринар…

Я отодвинул холдер. Мой мозг начал лихорадочно работать. Теперь я думал не о Демире, а о том, что сказал Йекта: «Будь я на месте убийц, напрямую бы выбрал Синана». О том, что мы обнаружили белый фургон с трупом рядом с тюрбе архитектора… Возможно ли это? Способны ли эти двое пойти на такое безумство? Но зачем им это? И не мог ли я сам каким-то образом повлиять на них? Не мог ли я вдохновить их тогда, в лодке, когда сказал, что нужно поубивать всех разрушителей города?

Нет, ерунда какая-то… Йекта никогда бы не пошел на это. Убивать тех, кто уничтожает Стамбул… Если даже левак Намык на это не решился, как на это может пойти поэт Йекта? А Демир? Демир тоже не стал бы, нет… Но именно он был последним человеком, с которым, возможно, виделся Адем Йездан. Ну и что с того? Отчего бы Демиру не быть ветеринаром, наблюдающим попугаев Йездана? Это совершенно не означает, что Демир способен убить своего клиента. И как насчет других шести жертв? Какое отношение могут иметь к ним Йекта с Демиром?

— Вы что-то сказали, инспектор? — спросил Тарык, рассеивая окутавший меня туман мрачных мыслей. Он смотрел на меня с подозрением. Мне нужно было поскорее от него избавиться.

— Ты не мог бы позвать сюда моего напарника? Мне нужно кое-что обсудить с ним.

Тарык замер. Было ясно: он не хочет оставлять меня в комнате одного.

— Может, вы ему на мобильный позвоните?

Мои нервы были на пределе.

— Что ты имеешь в виду, Тарык? — взорвался я. — Может, не доверяешь мне?

Он тут же сделал шаг назад.

— Вовсе нет, инспектор… Конечно, я вам доверяю. Просто…

— Давай, Тарык… Сходи позови Али…

Он выскочил из комнаты. Однако, оставшись один, я не почувствовал себя лучше. Снова взглянул на визитку Демира. На секунду-другую мои подозрения показались мне бредом старого полицейского-параноика… Ну как мои друзья могут быть замешаны в череде убийств? Это всего лишь совпадение. Демир был известным ветеринаром, наверняка Адем Йездан сам его отыскал. В холдере было много других визиток: рестораторы, портные, строительные подрядчики, журналисты, депутаты, дантисты, окулисты… Был даже кардиолог. И Демир был просто одним из специалистов, чьими услугами пользовался богатый бизнесмен Адем Йездан. С чего это Демиру быть замешанным в убийствах?

Но какой-то чертик внутри меня продолжал нашептывать ужасную правду… Последний, с кем встречался Адем Йездан, был Демир… И с тех пор Йездана никто не видел.

Я вдруг вспомнил выражение лица Демира, когда он вошел в «Татавлу». У него был вид человека, который успешно провел тяжелую операцию. Но могло ли это быть выражением удовлетворения на лице убийцы, который только что похитил и убил свою последнюю жертву и при этом не был пойман? Я попытался отбросить эти мысли, но потом вспомнил настроение Йекты в тот вечер. Он повторил вслед за Мюзейен Сенар: «Нам не вернуть ни один добрый вечер…» Да, была годовщина смерти Хандан и Умута… Поэтому он был таким грустным и подавленным… Прошло три года с момента трагедии… Три года? Меня будто молнией ударило. Три года… Ровно столько же, сколько с момента обрушения стены цистерны на строительной площадке Адема Йездана. Так сказала Лейла Баркын…

В ушах у меня зазвенело, сердце бешено заколотилось в груди. Хандан и Умут погибли при обрушении стены! Когда я попытался утешить Йекту, он сказал, что случившееся было «немыслимым несчастным случаем, который невозможно даже вообразить…»

Мне стало тяжело дышать. Я поднялся из-за стола, у меня закружилась голова. С трудом проковыляв через комнату, подошел к окну — оно скрывалось за красными атласными шторами с желтой оторочкой. Когда я распахнул створки, холодный ветер хлестнул меня по лицу. Головокружение прошло, но напряжение и боль в груди остались. Я взглянул на луну, которая продолжала наблюдать за мной издалека, она была огромной. Ее свет резал мне глаза. Нет, мои друзья не могли совершить такое.

Я достал телефон и позвонил Лейле Баркын. Поскольку иск подали члены ассоциации, у нее должны быть какие-то документы. Если понадобится, я доеду и заберу ее, потом мы вместе отправимся в офис ассоциации и посмотрим на материалы этого дела.

Пока Лейла не ответила, я думал о том, что скажу Али, который вот-вот придет сюда. И вдруг я сделал нечто совершенно неожиданное: достал из холдера визитную карточку Демира и положил к себе в карман. Инспектор Невзат Акман уничтожает улики? Понятия не имею, зачем я это сделал. Сейчас у меня было только одно желание: чтобы мой друг не оказался убийцей. Я хотел, чтобы все улики, доказательства — все, что указывало на моих друзей, исчезло само по себе.

Лейла ответила сонным голосом:

— Алло! Невзат-бей? Все в порядке? Что-то случилось?

— Ничего, ничего, — сказал я, изо всех сил стараясь скрыть нараставшее беспокойство. — Все в порядке. Простите, что побеспокоил вас в такой час. У нас, кажется, кое-какие сдвиги наметились, и они доказывают непричастность Намыка.

— Правда? — воскликнула она, и сонливость в ее голосе сразу исчезла. — Что это за сдвиги?

— Скорее всего, мы нашли убийц.

Она спросила первое, что пришло ей на ум:

— Это люди Адема Йездана?

— Пока не могу сказать, но мне нужны материалы дела.

— Какого дела? — не поняла она.

— Иск, который Ассоциация защиты Стамбула возбудила против компании «Дерсаадет»… Нам нужно знать имена жертв трагедии… Мы можем обратиться в суд, но я не хочу терять время. Уверен, что эти документы находятся в офисе ассоциации. Понимаю, что это неудобно для вас, но не могли бы мы вместе проехать туда?..

— Это и не нужно, — с радостью в голосе произнесла Лейла. — У меня дома должны быть копии… Даже если я не найду их у себя, то поищу в компьютере Намыка…

Лучшая новость за всю ночь.

— Прекрасно. Не могли бы вы просмотреть и назвать имена погибших при обрушении стены?

— Да, но сначала мне нужно найти папку с файлами. Можно я перезвоню вам?

— Конечно. Но, пожалуйста, каждая секунда на счету. Сделайте это как можно быстрее…

Мое волнение передалось и ей.

— Не беспокойтесь. Я позвоню, как только найду… — сказала она и отключилась.

Как раз в этот момент в кабинет вошел Али.

— С кем вы разговаривали, инспектор? — спросил он. Позади него возвышались два охранника.

— С Лейлой Баркын… — ответил я и обратился к парням: — Ребята, оставьте нас на пару минут, нам нужно переговорить.

Али повернулся и бесцеремонно захлопнул перед ними дверь. Теперь он стоял передо мной с горящими от любопытства глазами, ему отчаянно хотелось услышать, что сказала Лейла.

— Эта женщина до одури любит Намыка, — придумывал я на ходу. — Звонит по меньшей мере трижды в день, чтобы спросить о нем… Только что позвонила снова, и я пытался ее успокоить… Думаю, звонки будут поступать до тех пор, пока Намыка не отпустят. Бог с ним, ты что-нибудь нашел внизу?

— Ничего, — он покачал головой. — Никаких документов, даже никаких записок нет. А как у вас тут дела? Нашли что-нибудь?

Глядя в глаза безраздельно доверявшего мне напарника, я соврал:

— И у меня ничего. В ежедневнике есть пара записей, но они не представляют для нас никакого интереса. Я позвал тебя из-за Зейнеп… Переживаю. Мы ведь отправили ее одну в дом Недждета. А вдруг с ней что-то случится?

Лицо Али помрачнело. Я нажал на его слабое место. Он не догадывался, что старший инспектор обвел его вокруг пальца.

— Я тоже думал об этом, — ответил он, тщетно пытаясь скрыть напряжение. — Но если бы я поехал к Зейнеп, мне бы пришлось оставить вас одного…

— Бот что, Али, давай-ка садись в такси и поезжай. А я, как только разберусь здесь, вернусь на место преступления. И вы тоже приезжайте, как закончите.

Али, исполненный добрых намерений, быстро ответил:

— Слушаюсь, инспектор… Позвоню вам, как только доберусь до Зейнеп…

Камера смерти

Лейла Баркын позвонила, когда я приближался к болгарской церкви Святого Стефана на берегу залива Золотой Рог. Церковь напоминала средневековый замок.

На дороге, тянувшейся вдоль набережной, не было ни одной машины, кроме моей. Я мчал в Балат, в дом моего друга, и все еще питал надежду на то, что это вопиющее недоразумение и что я обязательно отыщу какое-то разумное объяснение. У меня не было желания разбираться в деталях судебного процесса или следовать догадкам, вместо этого самым логичным мне казалось поговорить с Демиром и Йектой. Единственное, что меня тревожило, — они могли отправиться на рыбалку… Хотя по правде сказать, для выхода в море было еще слишком рано: солнце не взошло, но если они уже выехали, то их «Агора» давно в открытом море. Домашний телефон Демира не отвечал, молчал и мобильный Йекты. Насколько это было возможно, я сохранял оптимизм. Йекта мог не взять мобильный с собой, да и вообще они могли готовить удочки и наживку в саду Демира, как это обычно и бывало. Несмотря на эти мысли, я начал скользить взглядом по поверхности воды, как только поехал вдоль моря, — пытался разглядеть лодку на водной глади залива, освещаемого лунным светом. Но там не было ни нашей «Агоры», ни какого-либо другого рыбацкого суденышка.

Как раз в этот момент и позвонила Лейла.

— Алло, Невзат-бей… Простите, пожалуйста, что я так долго…

— Ничего страшного, — ответил я весь в нетерпении — мне хотелось услышать имена жертв. — Вам удалось найти документы?

— Бумажных копий дома не оказалось, но в компьютере — да. Причем в совсем неожиданном месте…

Я понимал: если перебью ее, это будет выглядеть грубо, но в противном случае она еще полчаса будет рассказывать мне о чем-то незначительном.

— Имена жертв… вам удалось что-нибудь узнать?

— Удалось, удалось… В документах значится следующее: в результате обрушения стены погибли трое строителей. Бригадир Тайяр Билек и рабочие: Шемси Юрттан и Джемаль Акышик…

Я все-таки перебил ее:

— Разве было только три жертвы? Говорили, что их пять.

— Да, погибли пятеро…

Мое сердце снова забилось от волнения…

— Двое пострадавших, как оказалось, рабочими не были. Погибла женщина с сыном — они случайно проходили мимо…

Женщина с сыном… Вот оно, предположение, которое я никогда не осмелился бы сделать… Правда, услышать которую не было сил… Окончательная, безжалостная победа разума над сердцем…

— Женщину звали Хандан, — назвала Лейла имя девушки, в которую я когда-то был влюблен.

— Хандан Санджаклы. А сына ее звали… Да, вот здесь написано… Умут. Умут Санджаклы. Бедняге было только девять…

Да, парень был всего лишь на пару лет младше нашей Айсун…

— Стена обрушилась с двух сторон… Женщина с ребенком погибли под завалами…

Три года назад, как сказал Йекта. В памяти всплыли слова: «Несчастный случай… Ужасный несчастный случай, который невозможно даже вообразить, Невзат. Стена цистерны рухнула прямо на них…»

Несмотря на то что с момента трагедии прошло столько времени, я помню боль утраты в его глазах и кошмарный тон его голоса. Почему мы, его друзья, не стали тогда добиваться правды? Потому что Йекта сказал, что произошел несчастный случай. Ужасный, немыслимый несчастный случай… Разве такое станешь расследовать? Не исключено, что я был перегружен работой, по горло занят очередным убийством в Стамбуле. Хотя нет, в то время меня вообще не было в Стамбуле. Я был в Измире, искал серийного убийцу, который прикончил двух пожилых женщин в Бешикташе. Я даже похороны пропустил, вернулся гораздо позже. Возможно, если бы я тогда был в городе… Да и Йекта ничего толком не рассказал. Возможно, он посчитал гибель жены и сына злым роком.

Но что же такое случилось, что он начал убивать… Убивать? Нет, постой, одернул я себя, пока что ничего не доказано… Это все может оказаться совпадением… Демир мог не знать, что человек, за попугаями которого он наблюдал, был владельцем строительной площадки, где произошло несчастье…

— Рабочие, оказывается, были наняты компанией Адема Йездана, — голос Лейлы прервал мои размышления. Она и представить не могла, что меня интересуют погибшие женщина и ребенок. — Что, теперь Адем Йездан угрожает семьям рабочих?

Никто не говорил ничего подобного, но она была настолько уверена в том, что убийца — Адем Йездан, что моментально приписала ему еще и угрозы семьям. Если бы и правда все было так, как она думала! Лучше бы и мы думали, что убийцей был Адем. Но, к сожалению, все, что мы обнаружили, никак не указывало на главу компании «Дерсаадет»…

— Еще рано говорить о чем-то окончательно, Лейла-ханым… Наше расследование продолжается… Большое вам спасибо за помощь, она была очень важна… Если что-то произойдет, я обязательно поставлю вас в известность… Доброй ночи…

Должно быть, она обиделась на мою бестактность и резко ответила:

— Доброй ночи.

Но мне было все равно. Все в этом кровавом расследовании, которым мы занимались, указывало на двух моих ближайших друзей, друзей детства. Чувства и мысли были в смятении. Дело было даже не в нашей дружбе. Просто я не верил, что они способны покуситься на чью-то жизнь. Йекта и мухи не обидит… Он же поэт! А Демир хотя и участвовал в войне в Боснии, но был там с миссией ООН, ухаживал за ранеными… Нет, они не способны на такое. Даже если Хандан с Умутом погибли при обрушении этой злосчастной стены, а Демир и вправду был человеком, с которым встречался Адем Йездан перед исчезновением, невозможно принять тот факт, что мои друзья были как-то замешаны в этих убийствах. И мы не могли считать их убийцами с теми доказательствами, которые у нас имелись. Чтобы включить их в список подозреваемых, требовалось гораздо большее.

В поисках доказательств я припарковал машину в кармане рядом со светофором и вышел, оставив фары включенными. Быстрыми шагами направился к набережной — посмотреть, стоит ли «Агора» на якоре, как обычно. Обошел четыре акации, закрывавшие обзор, и вдруг передо мной, словно поток серебряной реки, предстал Золотой Рог…

В том месте, где вода встречается с сушей, «Агора» Демира тихо покачивалась в конце ряда из трех лодок. Света не было, и вокруг не было ни души… Я решил осмотреть судно. Нет, в лодке никого не оказалось. Сначала я обрадовался тому, что мои друзья еще не отправились на рыбалку. Это означало, что я смогу поговорить с ними, но потом я понял: может быть и другая причина, по которой их лодка стояла на якоре. Неужели они лгали мне? Может, они и не собирались на рыбалку? И ушли из «Татавлы» пораньше только для того, чтобы прикончить Адема Йездана, опрометчиво попавшего в их ловушку? Если, конечно, они не убили его еще до встречи в «Татавле». Мне снова вспомнилось выражение лица Демира: это был взгляд человека, только что закончившего сложную операцию… либо непойманного убийцы, добравшегося до очередной жертвы…

Неужели они и вправду убили Йездана? В голове снова пронеслись слова: «Нам не вернуть ни один добрый вечер…» — то, как их произнес Йекта. Нет, нет! Я попытался забыть все это… И звуки, и картинки… Бегом вернулся к машине… Сел в нее…

Дом Демира, «балатский дворец», был погружен в тишину. Я припарковал машину и вышел. Снова и снова звонил в дверь, но ответа не было. Ни света, ни шороха. Должно быть, он спит, цеплялся я за мысль, продолжая звонить…

Демира не было дома. Как и в ту ночь, когда мы с Евгенией привезли Бахтияра.

Потом я сообразил, что они оба могут быть у Йекты. Сел в машину и проехал до следующего квартала. Трехэтажный дом Йекты находился рядом с разбитой лачугой дяди Марио, много лет назад переехавшего в Израиль. Выскочив из машины, я оставил дверь открытой и помчался к железным воротам. Оглядел здание, прежде чем позвонить: тихое, темное и пустынное, совсем как дом Демира. Заглянул за ограду, думая, что они могут быть в саду. Но в заброшенном саду, где ветви давно уже превратились в сучья, а увядшие цветы создавали траурную атмосферу, не было ни души. Теряя надежду, я давил и давил на звонок, но из дома не доносилось ни звука… Ерунда какая-то! Может, звонок не работает? Я достал мобильный и позвонил Йекте, но его телефон был недоступен.

Не зная, что делать, я в отчаянии огляделся и вдруг заметил что-то перед гаражом, примыкающим к дому… Это меня настолько заинтересовало, что я с трудом протиснулся между прутьями ограды и подошел поближе. Так и есть, я не ошибся: это была тележка… Вспомнились слова Джелло, бездомного, которого мы встретили, когда нашли тело Мукаддера Кынаджи возле колонны Константина в районе Чемберлиташ: «Сборщики мусора, которые вечно копаются в мусорных баках. У них еще такие двухколесные тележки… Они ставят на них огромные сумки, набивают их бумагой, бутылками, банками-жестянками разными… Так вот, один мужик толкал такую тележку, а наверху стояла огромная сумка. Тогда я и увидел руку, она торчала из сумки».

Неужели это та самая тележка, на которой перевозили тела? Как и все остальные вопросы, вертевшиеся у меня в голове, этот остался без ответа. Возможно, ответ был слишком очевиден, но я отвергал его. Даже луна, отражавшаяся в окнах и с грустью наблюдавшая за мной, вторила мне: «Ты просто не хочешь в это верить, не хочешь, не хочешь…» Я прогнал эту мысль.

Тележка выглядела безобидно. Но свет луны был тусклым и невозможно было разглядеть, есть ли на ней пятна крови. Так что я оставил ее и обошел дом, намереваясь попасть внутрь через заднюю дверь. Дом Йекты я знал как свои пять пальцев. Но попасть внутрь мне не удалось: деревянная дверь скрывалась за железной решеткой, которую, по всей видимости, установили в качестве профилактики от воров, к тому же решетка была заперта на замок. Я направился к черешне: прямо под ней был сарайчик, в котором хранились дрова. Дверь со скрипом отворилась. Я нажал на кнопку выключателя. Задрожав, вспыхнул свет. Заржавевший топор лежал на нижней полке старого деревянного шкафа, который покойный Рауф-амджа сколотил собственными руками. Схватив топор, я поспешил к задней двери, которая вела на кухню, и со всей силы ударил по замку.

Замок начал отходить только с седьмого удара; стукнув еще пару раз, я наконец сломал его. Но и деревянная дверь была заперта. Не раздумывая, рукояткой топора я разбил стекло в окошке. Протянув руку, открыл дверь изнутри. Зажег свет…

Меня охватило странное чувство. Последний раз я приходил сюда, чтобы выразить соболезнования в связи с гибелью Хандан и Умута, мы сидели на кухне… Теперь в кухне царила мрачная атмосфера… Все было пропитано тем же отчаянием, которое поселилось и в моем доме после утраты жены и дочери. Казалось, даже мебель скорбела: кухонные шкафчики, деревянный стол посередине, выцветший холодильник, тарелки с росписью, которыми бог знает сколько времени не пользовались. Я глубоко вздохнул и вышел в коридор.

Дверь слева вела в гостиную. Включив свет, я увидел знакомый ковер медового цвета, стулья цвета корицы и книжный шкаф во всю стену… Ничего необычного. Порылся в нижних ящиках книжного шкафа и наткнулся на несколько альбомов с фотографиями: свадьба, малыш Умут, его первый день в школе, прогулка на велосипеде… Больше я не мог смотреть на это и поспешно закрыл альбом… Подошел к другому шкафу: в нем стояла парадная посуда, нетронутые бутылки с алкоголем… нераспечатанные пачки салфеток, которые наверняка покупала еще Хандан… Нет, ничего подозрительного…

Я вышел из гостиной и направился в спальню.

Этажерка, шкаф, тумбочка… И тут ничего.

Потом я направился в комнату Умута. Дверь была заперта, и я не стал пытаться открыть ее. После смерти дочери я тоже долго не мог зайти в ее комнату…

Просторная прихожая в доме Йекты была очень похожа на прихожую в моем доме, ее незачем было осматривать.

Я собирался заглянуть в небольшой кабинет, где Йекта писал свои стихи. Но вдруг заметил, что дверь, ведущая из дома в гараж, приоткрыта. Наверное, Йекта уехал куда-то на своем джипе, подумал я.

Приблизившись к двери гаража, я почувствовал ужасный запах… Резкий, кислый, тошнотворный… Это был хорошо знакомый мне запах прерванной жизни, запах разлагающейся плоти. Я застыл как вкопанный. Больше не было смысла обманывать себя. Запах запекшейся крови… Отвратительный запах, который я вдыхал на каждом месте преступления.

На мгновение мне захотелось развернуться и уйти, оставив все как есть. Но я не смог… Я знал, что меня ждет за этой дверью, и выбора у меня не было.

Я перешагнул порог и щелкнул выключателем… Помещение мгновенно залилось ярким холодным светом, похожим на освещение в морге. Джипа Йекты не было. Увидев огромный металлический стол посередине, я понял, что джип здесь и не поместился бы. Уже целую неделю гараж использовался как камера смерти. Скотобойня, где перерезали горло жертвам.

Как они могли так поступить? Как они осмелились на такое? Может, действительно все случилось по моей вине, из-за того моего замечания о том, что разрушителей города надо убивать?.. Да нет же, при чем тут я. Если бы причина была во мне, они бы со мной так не поступили. Они меня предали. Я был в ярости, потому что они снова изгнали меня из своей жизни, обманули меня…

Чья это была идея? Чья же еще, как не Демира… Именно Демир стоял за всем этим, не сомневался я. Он презирал людей и заморочил голову Йекте… Демир каким-то образом узнал, что несчастный случай, из-за которого погибла Хандан, фактически был подстроен. После этого он начал собирать информацию про Адема Йездана. Узнав про его страсть к попугаям, он сблизился с ним и стал вхож в его дом и офис. Или же Адем сам нашел Демира, чтобы тот спас его умирающих птиц. Как бы там ни было, Демир, зная о причастности Адема Йездана к смерти Хандан, поспешил рассказать об этом Йекте. Так созрел план изощренной мести. Не знаю, возможно, события развивались иначе, но какое это теперь имело значение?..

Единственное, чего я не мог понять — почему Йекта упомянул место, где они собирались оставить шестое тело? Он совершенно четко указал на зодчего Синана. Но зачем? Может, хотел, чтобы его поймали? Пытался намекнуть мне, мол, Невзат, останови нас! Нет, думаю, это был настоящий вызов с их стороны. Йекта как бы говорил мне, что даже если мы напрямую скажем, где будет оставлено тело Хакана Ямалы, ты не поймаешь нас. По правде говоря, такое поведение было скорее свойственно не Йекте, а Демиру. Потому что именно Демир всегда соперничал со мной… Но зачем тогда Йекта сказал?.. Зачем дал подсказку? Можно гадать сколько угодно, но правда вышла наружу: убийцами, за которыми мы охотились столько дней, оказались друзья моего детства… Они убивали людей прямо у меня перед носом.

Мой взгляд упал на плотную строительную пленку. Изначально прозрачная, теперь она вся была в пятнах крови, а обе стены были в темных подтеках — видимо, от крови, которая брызгала, когда жертвам перерезали горло.

Рядом с большим металлическим столом я увидел еще один столик, самый обыкновенный, журнальный, а на нем — ряды ножей разного размера… Все они были чистые. На нижней полке столика стояли аптечные склянки. Я наклонился и прочитал надпись на этикетке: «Пропофол». Вспомнились слова Зейнеп о том, что на трупах нет никаких признаков истязаний, но она все равно попросила судмедэкспертов сделать анализ на пропофол.

Выходит, мои друзья сначала накачивали жертв наркотиком, а затем убивали. О приближении смерти жертвы не подозревали… Интересно, а что использовали при похищении? Порывшись на нижней полке еще немного, я нашел ответ на свой вопрос: два початых мотка ваты и коричневая бутылка из-под хлороформа. Нетрудно было представить, как огромный Демир с ватой, пропитанной хлороформом, набрасывается на мужчин. А монеты? Я поискал, но не нашел ни монет, ни коробку, в которой они могли бы лежать. И все же я знал, что они где-то здесь, возможно, в кабинете Йекты. Если наш поэт перешел от пронзительных стихов к изощренным убийствам, материал для его творений нужно искать у него в кабинете.

Пристанище воспоминаний

Кабинет Йекты был обставлен скромно: две стены занимали книжные шкафы. Напротив окна на маленьком столике ютилась старая печатная машинка, рядом стоял стул. На полу лежал потертый ковер. На стене сбоку висело узкое зеркало в полный рост. Рядом — фотография Хандан в юности. Но сейчас, как только я включил свет, мое внимание привлекла карта на стене. Карта Стамбула, точнее, его исторического центра. Такая же, как у Зейнеп в лаборатории. Как и на нашей карте, здесь были отмечены те же места: Сарайбурну, площадь Чемберлиташ, Золотые ворота, собор Святой Софии, мечеть Фатих, дворец Топкапы, мечеть Сулеймание — семь жемчужин нашего города. Жертв было шесть, но тело Фазлы Гюмюша нашли в мечети Фатих, а голову — во дворце Топкапы. Получается, убийцы использовали все семь мест. И где же они оставят тело Адема Йездана?

Я снова посмотрел на карту — нет, больше никаких отметок не было. Может, они еще не похитили его? В этот момент я заметил трость с ручкой из слоновой кости, висевшую на крючке за дверью. Властный символ преуспевающего бизнесмена. Своего рода скипетр, который Адем Йездан почти не выпускал из рук. Нет, с ним покончено, мои друзья уже перерезали ему глотку и, скорее всего, прямо сейчас везут куда-то его труп. Но куда?

Я встал напротив карты и попытался сосредоточиться. Нужно найти исторический памятник, возведенный после правления Сулеймана Кануни. Я вспомнил, что руки Хакана Ямалы, шестой жертвы, указывали в сторону района Эминёню — из тамошних примечательных мест на ум сразу пришла мечеть Валиде-султан. Но Эминёню не был отмечен на карте.

Мне надо было успокоиться и собраться с мыслями. Сев на стул, я вдруг заметил рядом с печатной машинкой стопку листов. На верхнем — короткое заглавие: «Византий — легендарный город царя Визаса».

Я взял следующую страницу и прочитал:

«Бог смотрел на Царя. То была церемония приношения даров: день благодарственной молитвы, момент расплаты, час благоговения. Словно священный подарок, Бог преподнес им этот прекрасный кусок земли, выступающий в море орлиной главой…»

Что это вообще такое? Я пролистал еще несколько страниц, и на глаза мне попался другой заголовок: «Константинополь — столица Константина».

«Это была церемония победы, время вознесения хвалы смелости победителей. Он пришел сюда из темных северных лесов. Пережив гнетущие дни и мучительные ночи…»

Я не стал читать о Константине дальше — вместо этого бегло просмотрел листы и нашел следующее заглавие: «Каменные доспехи Феодосия II — Стены Константинополя».

«Бог смотрел на императора. То был момент гордости, час изобилия и похвалы. На императоре были великолепные одежды, голову украшала золотая корона с рубинами. Бог был бос, его голову венчал терновый венец…»

Я уже догадывался, кому будет посвящен четвертый текст. А вот и он: «Город, рожденный из пепла, — Константинополь Юстиниана».

«Император смотрел на Святую Софию. На самый величественный храм в мире. На святилище, которое — подобно священному облаку в небесах — оберегало Константинополь от всевозможных напастей. Оно источало свет Божий и своим великолепием затмевало все — даже город, над которым возвышалось…»

Конечно, далее шел султан Мехмед II Завоеватель.

«Константинийе: сад роз султана Мехмеда Фатиха».

«Султан распахнул руки навстречу Богу. Справа — Гавриил, слева — Михаил, в центре — младенец Иисус на руках у матери. Свет лился с небес и нашептывал ему на ухо одну из самых древних историй в мире…»

А вот, наконец, зодчий Синан и султан Сулейман: «Великая столица Сулеймана — город зодчего Синана».

«Синан смотрел на обитель Всевышнего. На главный купол, который, казалось, парил в небе. На небольшие купола, которые выстроились вокруг главного купола подобно планетам вокруг Солнца. На четыре минарета, тянувшиеся в бесконечную синеву…»

Но зачем Йекта это писал? В перерывах между убийствами сочинял оды Стамбулу? Сгорая от любопытства, я взглянул на следующую страницу. Мне не терпелось узнать, какого правителя они выбрали для седьмой жертвы. Но в заголовке не было никакого имени. Только две строчки: «Стамбул — город разбитых надежд».

«Мы смотрели на город: Невзат, Демир и я. Наша лодка терялась в тумане, нависшем над морем и пеленой окутавшем Стамбул. Сквозь пелену виднелись лишь минареты мечети Султанахмет, купол собора Святой Софии да башни дворищ. Топкапы. Казалось, будто город никогда не знавал ни разрушений, ни грязи, ни людского бесчестья. Все, что могло нарушить безупречную картину, природа укрыла белоснежным туманом. Это было словно мимолетное видение в предрассветный час. Словно чудесное облако, сказочный образ. Город, построенный только вчера. В самом начале. Юный, прекрасный, полный надежд город…»

Йекта писал о нас. Он рассказывал о нашем городе сквозь призму наших чувств, смотрел на него нашими глазами.

Я собирался прочитать до конца, как вдруг под стопкой листов заметил деревянный ящичек.

Он был достаточно большой — в него как раз поместились бы листы стандартного размера. На крышке виднелась красная надпись «Хаджы Бекир», чуть ниже — круглый логотип знаменитой кондитерской. Внутри я обнаружил монеты, украденные из дома Недждета Денизэля. Здесь были монеты времен Римской империи, Византии, Османов; монеты, отчеканенные в первые годы Турецкой Республики. Выполнены они были из самых разных материалов: золотые, серебряные, медные и железные. Что ж, вот и монеты нашлись. Осталось лишь понять, где мои друзья оставят тело Адема Йездана.

Я поднялся со стула и подошел к книжным полкам, сам не зная, что надеюсь найти. Вдруг внимание мое привлекла книга, лежавшая на третьей полке. Она показалась мне знакомой, и я взял ее. Эту книгу мы видели в доме у Лейлы Баркын: альбом, посвященный монетам. Я принялся бегло просматривать глянцевые страницы и почти сразу нашел монету, которую обнаружили в руке Недждета. На лицевой стороне — Геката, богиня Луны, а на оборотной — полумесяц со звездой и надпись «Византий». Важнее всего было то, что рядом с монетой стояла отметка красной ручкой.

Если они отметили и остальные монеты, тогда я смогу узнать, какая из них предназначалась Адему Йездану.

Я взволнованно пролистывал страницу за страницей. Вот монета времен Константина — она тоже помечена. Феодосий II, Юстиниан, Мехмед II Завоеватель, Сулейман… Не удержавшись, я остановился — хотел прочитать, что означают непонятные слова на монете времен Сулеймана. «Аверс: «Помощью Аллаха одаренный на море и на суше, величием полнящийся». Реверс. «Султан Сулейман, сын султана Селима. Да восславится победа его. Отчеканено в Константинийе»».

Я продолжил листать книгу и наконец нашел то, что искал: монета номиналом в один куруш, выпущенная уже в республиканский период. Напротив — красная отметка. На лицевой стороне — звезда внутри полумесяца; над звездой — надпись «Турецкая»; внизу, вдоль полумесяца, — «Республика». На оборотной стороне — венок из листьев, обрамляющий единицу, и чуть ниже — слово «Куруш». В самом низу — дата выпуска: 1935.

Итак, мы дошли до современной Турции. Значит, Адем Йездан — последняя жертва. Что ж, это имело смысл — оставить под конец того, кто больше всех был виноват в смерти Хандан и Умута. Вот только я все еще не знал, что за место они выбрали для него. Снова посмотрел на монету. Искомый ответ наверняка где-то здесь. Раз монета чеканилась в республиканский период, значит, у памятника именно этого времени мои друзья и собирались оставить последнюю жертву.

Я снова погрузился в раздумья. Руки Хакана Ямалы, шестого убитого, указывали в сторону Эминёню. Однако, насколько мне известно, там нет никакого особо важного исторического объекта, построенного после 1923 года. Или, может, я просто о нем не знаю? Но ведь и на карте этот район не отмечен. Может ли такой памятник оказаться там, где ранее убийцы оставили других жертв? В этом случае они не стали бы отмечать его еще раз. Я подошел к карте. Сарайбурну, площадь Чемберлиташ, Золотые ворота, собор Святой Софии, мечеть Фатих, дворец Топкапы, мечеть Сулеймание — вот они, семь исторических точек. Но в какой из них имелось достопримечательное здание — или, может, монумент, — возведенное уже после провозглашения республики? Нет, мне одному эта задачка не по зубам. Я решил позвонить Лейле Баркын.

Памятуя о том, как беспардонно я прервал наш разговор полчаса назад, можно было предположить, что она обиделась на меня. Но когда она ответила, в голосе ее слышалось лишь любопытство:

— Алло, Невзат-бей?

Я почувствовал неловкость.

— Прошу прощения за беспокойство, Лейла-ханым. Мне снова требуется ваша помощь по одному важному вопросу… — произнес я смущенно.

— Конечно-конечно, рассказывайте, что случилось.

— Исторические объекты, у которых оставили предыдущие жертвы…

— Да-да, продолжайте.

Волнение в ее голосе нарастало.

— Как вы знаете, это Сарайбурну, площадь Чемберлиташ, Золотые ворота, собор Святой Софии, мечеть Фатих, дворец Топкапы и мечеть Сулеймание. Скажите, в каком из этих мест — или, может, неподалеку от них — есть мечеть или исторически значимое здание, памятник… что-то, построенное в республиканский период?

В другое время Лейла засыпала бы меня градом вопросов, но, должно быть, она почувствовала, что в этот раз дело чрезвычайно важное, и мгновенно включилась:

— Мы говорим о семи разных районах, причем достаточно крупных районах. Нужно немного подумать.

Я решил сузить круг возможных вариантов:

— Спрошу по-другому: есть ли подобное место в Эминёню? Например, мечеть Валиде-султан?

— Что вы! Мечеть Валиде-султан построена в османский период. Ее возведение началось в тысяча пятьсот девяносто седьмом году и было одним из самых долгих. Насколько я помню, работы завершились только в тысяча шестьсот шестьдесят четвертом году.

— А вокзал Сиркеджи? Когда он был построен?

— Тоже в османскую эпоху, в тысяча восемьсот девяностом году, прусским архитектором Яхмундом.

— А главное почтовое отделение?

— И оно тоже построено при Османах, по-моему, в тысяча девятьсот девятом году, по проекту Ведата Тека. В районе Сиркеджи есть еще одно здание его авторства — Лиман-хан, некогда один из центров торговой жизни города. Но и оно появилось до провозглашения республики. Эх, а самое скверное — больше никакие варианты мне в голову не приходят. Вот если бы речь шла о районе Сарайбурну, а не Эминёню, я бы подумала про памятник Ататюрку. Я ведь уже упоминала, что это был первый монумент, воздвигнутый в его честь. Статую изготовил австрийский скульптор Генрих Криппель. Если не ошибаюсь, установлена она была в тысяча девятьсот двадцать шестом году…

Лейла продолжала рассказывать, а перед моим мысленным взором предстал тот самый памятник Ататюрку, возле которого обнаружили тело ее бывшего мужа, Недждета Денизэля. Одетый в штатское, Ататюрк стоит, положив руку на пояс, и задумчиво смотрит на синее море… Внезапно картинка сложилась: они закончат там, где начали. Да, мои друзья собирались оставить свою последнюю жертву там же, где и первую.

— Большое спасибо, Лейла-ханым, — прервал я ее на полуслове. — Вы мне очень помогли.

— Что? Но разве я что-то сказала?

— Вы натолкнули меня на мысль. И сейчас мне нужно поговорить еще с одним свидетелем. Всего доброго, — я снова резко закончил наш разговор.

Повесив трубку, я направился к двери. Да, все тайное наконец стало явным, тьма неизвестности рассеялась. Теперь я знал, что делать. Надо как можно скорее сообщить обо всем дежурным командам и отправить людей в Сарайбурну. На этот раз убийцам никуда от нас не деться.

Убийцы? С фотографии, висевшей у зеркала, на меня смотрела Хандан. В ее усталых глазах застыло глубокое недоумение.

— Убийцы? Что же ты делаешь, Невзат? Они ведь твои друзья.

Я не знал, что ей ответить, мне оставалось лишь отвести взгляд. Быстро щелкнув выключателем, я выскочил из комнаты.

Но в прихожей мне преградила путь фотография маленького Умута: он с улыбкой глядел на меня со стены.

— Что ты делаешь, дядя Невзат? Ты ведь не отправишь папу в тюрьму, правда?

Отвернувшись, я бросился в коридор, ведущий на кухню. Хотел спрятаться от фотографий, но вместо этого угодил в гудящий омут. Со всех сторон доносились знакомые голоса.

— Что ты делаешь, Невзат? — спрашивал Рауф-амджа, отец Йекты. — Хочешь упечь друга детства за решетку?

— Что ты делаешь, Невзат? — спрашивала Айние-тейзе, как всегда, с любовью и нежностью. — Неужели отправишь моего единственного сыночка на смерть?

— Что ты делаешь, Невзат? — шептали наполнявшие дом воспоминания. — Хочешь сгноить Йекту в тюрьме?

— А что мне остается делать? — крикнул я. — Что еще мне остается? На их руках кровь семи человек! Они прикончили семерых и даже глазом не моргнули… У них не было права убивать людей. Даже если эти люди сами были повинны в чьей-то смерти. У них все равно не было такого права! Почему они не пришли ко мне, почему не попросили о помощи, почему даже словом ни о чем не обмолвились?.. Что мне теперь делать? Что?

Я очнулся от эха собственного голоса. Рядом не было ни Хандан, ни Умута, ни Рауфа-амджи, ни Айние-тейзе. Был лишь опытный инспектор полиции Невзат, разгадавший наконец эту, как оказалось, не такую уж сложную загадку. Столько дней он гонялся за хладнокровными убийцами, в то время как убийцами этими были его самые близкие друзья, прямо у него под носом перерезавшие глотку семерым. Теперь на одной чаше весов — друзья-убийцы, а на другой — профессиональный долг.

Сердце защемило. Я задыхался, как будто стены сдавливали меня. Выбежал через кухню в сад. Прислонившись к стволу вишни, прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Понемногу я приходил в себя. С неба на меня снова смотрела полная луна. О этот печальный свет! И опять тревожный голос: «Что ты будешь делать, Невзат?»

Нет, даже здесь меня мучила безжалостная совесть. Не только дом, но и сад был наполнен воспоминаниями. Дверь сарая, маленький фонтанчик, увядшие хризантемы, кусты погибших роз, пустые грядки, где когда-то росли помидоры и зеленый перец, вишневое дерево… Все это вдруг заговорило, нашептывая один и тот же вопрос: «Что ты будешь делать, Невзат?»

На этот раз у меня не хватило сил прокричать, что мои друзья убили семерых и я не могу их защищать. Я не мог признаться, что и правда собираюсь отправить их за решетку, потому что они заслужили это, потому что они — убийцы. И лишь пробормотал все тот же вопрос: «Что же ты будешь делать, Невзат?»

А если мне притвориться, что я никогда здесь не был, не видел места преступления и знать не знаю, что мои друзья — убийцы? Почему бы и нет, ведь никто не в курсе, что я приезжал сюда. Визитная карточка Демира у меня. Можно вернуться в офис «Дерсаадет», вырвать страницу из записной книжки — и дело с концом. К тому же вряд ли мир стал хуже без этих семерых. Из-за них погибло пятеро невинных людей, в том числе Хандан с Умутом. Да, они не убивали собственными руками, но именно их решения привели к трагедии. А потом они еще попытались скрыть это чудовищное преступление. Более того, на их руках не только кровь пяти жертв, но и раны города. Останься они в живых — причинили бы людям еще большее зло.

Я уже почти решился, но вдруг зазвонил телефон. Это была Зейнеп. Надо же, а я совершенно забыл о ней.

— Алло, инспектор?

Я попытался взять себя в руки.

— Да, Зейнеп. Слушаю тебя.

Повисла недолгая пауза.

— Вы в порядке? Вас плохо слышно.

Похоже, голос все же выдавал меня.

— Я в порядке, в порядке… Где вы сейчас?

— Едем к мечети Сулеймание. Али набирал вас несколько раз, но так и не дозвонился.

— Да, у меня были дела. Как ваши успехи? Выяснили что-нибудь?

— Увы, — ответила она с ноткой отчаяния в голосе. — Хотя, в общем-то, мы были правы. На семи гравюрах в доме Недждета Денизэля изображены семь исторических мест, где были оставлены тела предыдущих жертв.

Зейнеп говорила без утаек — настолько была уверена в честности своего начальника, настолько ему доверяла. А этот самый начальник в эту самую секунду строил коварные планы, как бы обмануть своих товарищей.

— Мыс Сарайбурну, площадь Чемберлиташ, Золотые ворота, собор Святой Софии, мечеть Фатих, дворец Топкапы и мечеть Сулеймание. Все эти места уже помечены убийцами. Где же они оставят седьмую жертву? Может ли случиться так, что они вовсе не похищали Адема Йездана? Может, на Хакане Ямалы все закончится?

Наступил критический момент: я больше не мог обманывать Зейнеп, использовать ее доверие в собственных целях, слышать все эти слова.

— Сарайбурну, — выпалил я, даже не дав себе времени на подготовку, наверное, потому, что знал: еще секунда раздумий — и я никогда уже этого не скажу. Или потому, что не хотел, чтобы Невзат-человек, готовый в любой момент взять надо мной верх, помешал решению Невзата-инспектора. Возможно, я боялся снова поддаться воспоминаниям, окружавшим меня со всех сторон.

— Сарайбурну, — повторил я, уже полный решимости. — Они закончат там, где начали. Тело Адема Йездана оставят там же, где и первую жертву. У памятника Ататюрку.

Убийцы или жертвы?

Я подъезжал к причалу в Сиркеджи. До памятника Ататюрку оставалась всего пара сотен метров, когда вдруг три выстрела разорвали ночную тишину. В небо с криками взмыли чайки. Вместе с безмолвием ночи рассеялась и моя решимость. Чувство справедливости, в котором я искал спасение, когда выдавал своих друзей, исчезло при звуке выстрелов.

Проклятье! Что я наделал?

Перед глазами встали образы Йекты и Демира, лежащих в луже крови у памятника Ататюрку, на том самом месте, где когда-то обнаружили тело Недждета Денизэля. Али застрелил их обоих. Без лишних вопросов и разговоров. Впрочем, чего я ожидал? Сам же отправил друзей детства на смерть! А мой напарник просто выполнял свой долг. Вот ведь как получается: Адем Йездан лишил моих друзей счастья, а я — жизни.

— Что я наделал? — закричал я. — Что я наделал?

Вопль мой вырвался из машины и отозвался эхом на пустынной дороге:

— Что ты наделал, Невзат?

Этот крик сливался с ветром под крыльями чаек, паривших словно призраки в темном небе:

— Что ты наделал?

Крик мой разбивался о борта паромов, выстроившихся вдоль берега точно горная цепь, и вторил:

— Что ты наделал?

В панике я вжал педаль газа в пол. Словно почуяв весь ужас ситуации, мой видавший виды старичок «рено» рванул вперед.

Не успел я проехать и десяти метров, как увидел несущийся мне навстречу внедорожник Йекты. Сначала я испытал большое облегчение: значит, с друзьями ничего не случилось. Я убрал ногу с педали газа и всмотрелся в лобовое стекло ехавшей прямо на меня машины. За рулем, всем телом подавшись вперед, сидел Йекта — весь в черном. Точно ветер, он промчался мимо меня. Видимо, даже не заметил. Интересно, куда он так спешил? Я не мог поехать за ним — нас разделяло ограждение. А впрочем, мне все равно было за ним не угнаться. Вдруг меня пронзила мысль: как там Али с Зейнеп? Может, неспроста Йекта так мчался… Хоть бы с ними ничего не случилось! Я снова прибавил газу.

Подъехав к памятнику, я увидел Зейнеп. Она стояла спиной к дороге, рядом с памятником, и смотрела в ту же сторону, что и каменный Ататюрк. Кажется, у нее было что-то в руках, наверное, пистолет. Я бросил машину на мостике, который вел к входу в парк Гюльхане, и ринулся через дорогу — под встревоженными взглядами двух караульных у расположенного неподалеку военного гарнизона.

Я был прав: вцепившись обеими руками в свою «беретту», Зейнеп держала кого-то на мушке. Я тоже достал пистолет. Возле памятника я разглядел Али. Что за ерунда? Зачем Зейнеп целится в Али? Но тут из-за его спины показалась голова Демира — в кепке, с наполовину сползшей накладной бородой. Так значит, Зейнеп целилась не в Али, а в Демира! Похоже, он взял Али в заложники. Сначала я не поверил своим глазам, но нет, он действительно держал моего напарника, приставив ствол к его виску. Невероятно!

Демир, в отличие от Зейнеп, Смотрел в мою сторону, поэтому он заметил меня первым.

— Ну, здравствуй, Невзат, — его губы расплылись в ледяной улыбке, а в глазах сквозила лютая ненависть. — Значит, ты все-таки нашел нас. Вот только ты опоздал.

Мой друг, с которым я несколько минут назад, проклиная себя, мысленно попрощался, говорил с таким презрением, как будто перед ним стоял кровный враг. Я никогда не видел его таким. Да, он всегда вел себя отстраненно и сдержанно, и в юности нам не раз приходилось соперничать, но ни разу он не смотрел на меня с такой злобой.

В тот момент я действительно поверил, что убийцами были мои друзья. Да, Демир и правда был способен на такое чудовищное злодеяние. Он вполне мог выследить своих жертв — одну за другой — и безжалостно убить, действуя с безукоризненной точностью и планируя все до мельчайших деталей, до доли секунды. Что его толкнуло на это? Неужели чувства к Хандан? Его первая любовь, девочка с худенькими ножками, которую он так и не смог забыть. Даже после того, как она вышла замуж за его лучшего друга. Пока Хандан была жива, он был связан по рукам и ногам. Как бы он ни злился, но навредить Йекте он не мог. Однако со смертью Хандан у него появилась веская причина выплеснуть свой гнев. Появились истинные враги, которых нужно было уничтожить. А Йекта? Как он позволил втянуть себя во все это? Догадаться несложно — он хотел отомстить за жену и сына. Я и правда опоздал…

— Успокойся, Демир, — я говорил по-доброму, теша себя надеждой, что он все-таки помнит о нашей старой дружбе. — Опусти пистолет. Давай поговорим и мирно все уладим.

Демир решительно замотал головой:

— Хватит нести вздор, Невзат. Ничего мы уже не уладим.

Нет, с ним не договориться. Али попытался было вырваться из его хватки, но тот с силой ткнул дулом ему в висок:

— Не дергайся, а не то мозги вышибу!

В его голосе слышалась такая решимость, что даже я поверил его угрозе. Прежний Демир исчез, на его месте появился настоящий монстр.

— Простите, инспектор, — виновато пробормотал Али. Вместо того чтобы беспокоиться за собственную жизнь, этот глупец надумал извиняться за то, что угодил в лапы к преступнику. — Я всего на секунду замешкался, когда увидел, кто это. Не поверил, что ваш друг может быть убийцей.

Демир яростно встряхнул Али.

— Мы не убийцы! — его голос эхом прокатился по маленькой площади. — Как вы не понимаете? Это мы — жертвы! А вот кто убийца…

Он указал пистолетом на подножие памятника — там лежало тело Адема Йездана. С перерезанным горлом. На нем была та же одежда, в которой я видел его утром.

— Адем Йездан и его люди — вот кто убийцы, — повторил он. — А мы лишь жертвы. Ты ведь знаешь это лучше всех, Невзат.

— Знаю, Демир, — согласился я, надеясь его немного успокоить. — Они убили Хандан и Умута.

— И трех ни в чем не повинных рабочих. — Его глаза бешено сверкали. — И все это — ради денег и власти. Они разрушили город, Невзат, наш город! Они украли наше детство, уничтожили наши воспоминания!

Зейнеп была в полном замешательстве: она не понимала, что происходит. Не выдержав, она наконец спросила:

— Вы его знаете, инспектор?

— Как же не знать?! — я намеренно говорил погромче, чтобы Демир меня слышал. — Это мой друг детства. Что здесь случилось? — спросил я с наигранным недоумением.

Демир не пропустил ни единого сказанного мной слова:

— Я расскажу тебе, что случилось. Мы приехали сюда, чтобы оставить труп этого ублюдка. Это была идея Йекты — якобы в Древнем Риме колесницы, обогнув ипподром семь раз, возвращались к месту старта. Вот он и предложил оставить последнее тело там же, где и первое. Замкнуть круг то есть. Как видишь, так мы и поступили. Но ты ведь знаешь Йекту, он не создан для подобных дел. В общем, он забыл монету в машине. — Его губы изогнулись в дьявольской улыбке. — Ты наверняка в курсе, что мы оставляли монеты в руках ублюдков? — Он умолк на секунду. — Не подумай только, что это была подсказка для тебя. Нет, мы хотели напомнить журналистам, которые станут писать об этих убийствах, о славном прошлом Стамбула. Пусть все эти своры неблагодарных шакалов, живущих здесь, узнают историю своего города — хотя бы из этих статей. Так вот, Йекта пошел назад к машине за монетой, и тут откуда ни возьмись объявился вот этот бравый парнишка. — Он с силой тряхнул Али. — И с ним вместе — вон та красавица, что сейчас смотрит на меня с такой ненавистью. Меня-то они не заметили, потому что я был за статуей. Этот твой напарничек приказал Йекте стоять на месте и не двигаться. А Йекта стоять, конечно, не собирался — он попытался было вытащить пистолет Рауфа-амджи. Но бедняга так и не смог нормально двигаться из-за своего чаршафа, а теперь, должно быть, еще и пистолет запутался во всем этом ворохе ткани. Твой боец воспользовался моментом и тут же нажал на курок. Трижды. С первого же выстрела он ранил Йекту, и следующие две пули попали бы в цель, если бы я не набросился на него. Он промахнулся.

— Поверьте, инспектор, — снова подал голос Али, пытаясь вывернуться из стальной хватки Демира, — я среагировал быстро. Будь это кто угодно другой, я бы тут же его подстрелил. Но, увидев перед собой вашего друга, замешкался.

— Да, верно говорит, увидел меня и замешкался. — Демир глянул на своего заложника и пробормотал ему на ухо: — Если бы мы не встретились с тобой сегодня утром, все было бы гораздо проще.

Нет, это не было просто жестокой игрой — он говорил искренне.

— Что сделано, то сделано. Довольно уже пролито крови, — сказал я, опуская пистолет. — Послушай, Йекта ранен. Брось оружие, давай найдем его и отвезем в больницу.

Громкий фальшивый смешок сорвался с губ Демира, как будто я сказал что-то очень забавное. Его накладная борода совсем отклеилась, и легким ветром ее унесло в сторону моря.

— Ладно тебе, Невзат, — произнес он веселым тоном. — Говоришь как какой-то дрянной коп из дрянного голливудского фильма. Неужели ты еще не понял? Все кончено.

Я и правда не понимал. В каком смысле «все кончено»? Он задумал застрелить нас троих и сбежать? Или же он хотел сказать, что ему не спастись? Я притворился, что понял именно так:

— Отчего же? У вас был веский повод: из-за них погибли те, кого вы любили. Это вывело вас из душевного равновесия. Нужно лишь найти хорошего адвоката, который докажет, что вы совершали убийства в состоянии аффекта, и тогда…

— Не надо, не утруждайся, — прервал меня Демир. — В лучшем случае нам дадут двадцать пять лет. Я столько не высижу. Да что там, я в тюрьме и дня не протяну.

От напускного веселья не осталось и следа. Теперь его голос был исполнен боли и отчаяния:

— Пойми же, Невзат, все кончено!

Не дав сказать мне ни слова — видимо, из страха, что еще немного, и его решимость пропадет, — он с силой оттолкнул Али и, пока тот пытался восстановить равновесие, взял его на прицел. Я не знал, собирался ли он действительно стрелять, но и рисковать не мог. Ведь Али ранил Йекту, а Демир, что стоял передо мной, был уже вовсе не тем парнишкой из Балата, которого я знал. Это был хладнокровный преступник, убивший семерых человек, уж какое там состояние аффекта.

Я поднял пистолет. На мгновение наши взгляды пересеклись.

— Не делай этого, Демир! Пожалуйста, не надо. Мы все уладим.

С горькой улыбкой он прошептал:

— Уладим, говоришь? — Он не верил мне. — Ничего уже мы не уладим, Невзат.

Внезапно изменившись в лице, он повернулся к Али. Сомнений не осталось: он собирался нажать на курок. Но я опередил его. Воздух сотрясли два выстрела. Тело Демира дважды дернулось в лунном свете, заливавшем маленькую площадь. Он рухнул на колени, а затем упал навзничь рядом с трупом Адема Йездана. Я тут же бросился к своему другу.

— Осторожнее, оружие все еще у него, — предупредила Зейнеп.

Пистолет и правда был у него в руке, но он не мог сжать рукоять.

Оправившись от шока, Али вынул оружие из слабых пальцев. Для меня же все это было уже неважно.

— Зачем ты это сделал, Демир? Зачем? — спросил я, опустившись на колени возле него.

Он улыбнулся. Это была улыбка друга, улыбка, знакомая мне с детства — сдержанная, но искренняя. Так значит, все это было игрой, с самого начала. Он хотел, чтобы его убили.

Демир протянул мне руку. Я схватил ее. Его ладонь была влажной от пота и быстро остывала. Он смотрел на меня. Глаза его тускло мерцали в лунном свете.

— У нас не было выбора, — с трудом прошептал он. — Прости, Невзат. У нас не было выбора…

Затем его взгляд устремился к луне, как будто он увидел там что-то любопытное. Я ждал, что он скажет: «Я в жизни не видел такого полнолуния», но он не сказал. Его взгляд замер.

— Пистолет не был заряжен.

Слова Али меня не удивили. Демир был прав. Они — жертвы, а не убийцы. Прежде чем мои друзья уничтожили семерых человек, те семеро уничтожили их.

Тени прошлого

Йекта ждал меня там, где я и предполагал, — у могил Хандан и Умута. Тут же рядом покоились Рауф-амджа и Айние-тейзе. По обе стороны от могил росли два высоких, мощных кипариса, сквозь кроны которых пробивался лунный свет, падая на бледное лицо моего друга. Йекта сидел, прислонившись к надгробию Хандан. Прямо под сердцем у него разрасталось темное пятно. Увидев в сумраке кладбища мой силуэт, он взялся за оружие. Вряд ли он стал бы стрелять, но я все равно крикнул:

— Йекта, это я, Невзат!

Он узнал меня и улыбнулся:

— Привет, Невзат. — Он пошевелился, и лицо его исказила боль. — Подходи, не бойся. Я ждал тебя.

Вина за смерть Демира как будто прибивала меня к земле. Я подошел, с трудом переставляя ноги.

— Ты ранен.

Но он меня как будто не слышал. Вглядывался в узкую тропу, петлявшую между старыми надгробиями, по которой я пришел.

— Ты один, без напарников?

Я махнул рукой куда-то в темноту:

— Они внизу, у входа. Там еще «скорая» ждет, она отвезет тебя в больницу. Только один мой звонок…

Он прикрыл глаза в знак согласия.

— Хорошо, я поеду в больницу. Но сначала мы поговорим. — Он обвел взглядом четыре могилы своих родных. — К тому же здесь я чувствую себя лучше…

— Ты истекаешь кровью. Когда ты поправишься, мы снова сюда придем.

Его нежное лицо тронула насмешливая улыбка:

— Заберешь меня из тюрьмы погулять?

— Что-нибудь придумаем, — ответил я с притворным озорством. — Если ты поедешь со мной в больницу, даю слово, мы вернемся сюда.

Он сделал вид, что поверил.

— Уж ты-то что-нибудь придумаешь, знаю. Хорошо, обещаю, мы поедем в больницу. Но сначала мне нужно тебе кое-что сказать.

Вообще-то и у меня было что ему сказать.

— Почему вы ничего не рассказали мне? — спросил я, не скрывая упрека. — Почему не попросили помочь?

Он смотрел на меня пустым взглядом, как будто не знал, что ответить.

— Это Демир так решил? — не отступал я.

— Демир? — спросил он удивленно. — Нет, ты зря про него так думаешь. Это было наше общее решение. У тебя есть жизнь. У тебя есть женщина, ради которой ты живешь. Мы не хотели втягивать тебя во все это.

Я не сдержал усмешки:

— Ну и как, получилось?

Он опустил голову:

— Прости. Мы бы не стали тебя впутывать, ни за что, будь это возможным. Не стоило тебя тревожить.

— А надо было, — возразил я с жаром. — Надо было рассказать мне все с самого начала. Спросить моего совета. Кто знает, может, я смог бы отговорить вас с Демиром от его безумной затеи.

— Что? — воскликнул он громко, отчасти, наверное, из-за нового приступа боли. Прокашлявшись, он спросил: — Ты что же, правда думаешь, все это затеял Демир?

Я смотрел на Йекту, пытаясь понять, не было ли это попыткой выгородить друга? Нет, он говорил совершенно искренне.

— Ты ошибаешься, Невзат. Идея была моей. Это я первым засомневался, была ли смерть Хандан и Умута результатом просто несчастного случая. Все благодаря Ассоциации защиты Стамбула, конечно. Я узнал об иске, который они подали. Сначала я не хотел в это верить. Но чем больше я копался в этом деле, тем сильнее становились мои подозрения. И все же я не был уверен до конца. Тогда я пошел к Демиру и рассказал ему все, что знал.

— Рассказал Демиру, — пробормотал я. — Но не мне. А ведь это я служу закону.

В его светлых глазах мелькнула нерешительность.

— Я не знаю, почему я не рассказал тебе, Невзат. Может быть, потому, что ты сам потерял жену и ребенка. Может, не хотел взваливать на твои плечи еще и свой груз. Или, может, думал, что Демир поймет меня лучше.

Заметив, как я помрачнел, он поспешил объяснить:

— Ты же знаешь, Демир так и не разлюбил Хандан. Наверное, поделившись с ним всем тем, что я разузнал о ее смерти, я как бы извинился перед ним. За то, что женился на Хандан после того, как вы уехали. — На миг он отвел взгляд. — Да, я должен был извиниться и перед тобой, но…

— Но в моей жизни появились другие женщины, — закончил я за него. — И я все-таки женился.

Он заерзал, пытаясь усесться поудобнее, чтобы стало легче дышать.

— Да, ты женился. И хорошо, что женился. А вот Демир не смог забыть прошлое, как и я. Больше незачем скрывать то, что мы все трое и так знаем. Демир всегда любил Хандан. И потеряв ее, может быть, полюбил еще сильнее. Поэтому он помирился со мной.

Йекта говорил ровно то же, что и Евгения.

— Поэтому мы вновь стали друзьями. В этом не было ничего плохого. Ведь Хандан всегда была частью нашей жизни. И в детстве, и в юности… Она всегда была с нами.

У него начался приступ сильного кашля. Лицо стало таким же серым, как и надгробие, на которое он опирался. Темное пятно на груди разрасталось все больше и больше.

— Йекта, ты ранен. Поговорить обо всем мы сможем и позже…

Он резко оборвал меня:

— Нет… Нет, я в порядке. Мы поговорим сейчас. Это всего лишь кашель. Так вот, Демир очень мне помог. Слышишь? Помог, а не втянул в свои планы. Вся затея изначально была моей. Это я разузнал про страсть Адема Йездана к попугаям и попросил Демира завести с ним знакомство. И Демир сыграл свою роль безупречно. Как мы с ним и договаривались, он познакомился с Адемом на аукционе, где продавали попугаев. Тот даже ничего не заподозрил. А когда Демир спас его птиц от смерти, Йездан и вовсе проникся к нему большим доверием. Он даже оказал нам неожиданную услугу: познакомил Демира с Недждетом Денизэлем, которому подарил одного из своих попугаев. Так мы и узнали, что несчастный случай был вовсе не несчастным случаем, а самым настоящим саботажем, устроенным по приказу Адема. Недждет однажды проболтался, когда был сильно пьян. Его мучила совесть, но он боялся рассказать об этом, поэтому в суде ему пришлось подтвердить ту ложь, которую он написал в результатах экспертизы.

Я задал вопрос, который давно не выходил у меня из головы:

— Убитые, то есть эти семеро, они все были замешаны в том деле?

— Все до единого. Каждый так или иначе был причастен. Фазлы Гюмюш и Мукаддер Кынаджи, закрыв глаза на нарушения, дали добро на строительство на месте исторической цистерны. Теоман Аккан стал главным архитектором проекта. А журналистишке Шадану Дурудже и дела никакого не было до того, что пять человек лишились жизни, — он только и знал, что писал в своей колонке хвалебные оды проекту. Мол, туризм — путь к процветанию страны. А адвокат, Хакан Ямалы, он же молился на деньги, поклонялся им. Не побрезговал подкупом судей и прокуроров. Лишь бы выиграть дело! Ну а самый ужасный из них — ублюдок по имени Адем Йездан.

Лжец, лицемер, весь такой образованный и культурный с виду, а сам ради выгоды готов был на что угодно.

Все люди, о которых говорил Йекта, были мертвы. Более того, он убил их собственными руками, но ненависть все еще снедала его.

— И что, оно того стоило? — спросил я с осуждением. — Стоило ли пачкать руки кровью этих мерзавцев?

В его тускнеющих глазах мелькнуло разочарование.

— Ты не понимаешь, Невзат. Это не месть. Мы убили их не ради мести.

— Тогда зачем? Только не говори, что вы убивали, потому что я так сказал. Помнишь, я якобы ляпнул в лодке, что нужно всех тех, кто изуродовал город, поубивать одного за другим?

Он рассмеялся.

— Нет, конечно, мы знали, что ты сказал это в сердцах…

Его смех снова перешел в кашель. Плохой знак — если не отправить его сейчас же в больницу, ему станет еще хуже.

— Йекта, давай об этом потом…

— Пожалуйста, Невзат, — снова оборвал он меня. — Ты обязательно отвезешь меня в больницу. Но прошу, дай мне договорить. Нет, мы убили тех людей не ради мести.

Силы покидали его.

— Мы убили их, чтобы наша жизнь обрела смысл. Чтобы у нас было ради чего жить.

Увидев мой изумленный взгляд, он меня чуть ли не отчитал:

— А что тебя так удивляет? Кому как не тебе это понять? Ты ведь тоже когда-то испытал это чувство. Тебе тоже разрушили жизнь. Уверен, было время, когда ты просыпался утром и не знал, для чего тебе этот новый день, зачем тебе одеваться, есть, выходить на улицу. Тебе было безразлично даже то, дышишь ли ты.

Он прав, после гибели Гюзиде и Айсун моя жизнь превратилась в ад. Я спрашивал себя, зачем я живу. Я не хотел вставать с постели, не хотел выходить на улицу. Мне даже шевелиться не хотелось. Но и оставаться дома было равносильно пытке. Со всех сторон меня окружали вещи жены и дочери. Отовсюду давили воспоминания. Но даже когда я заставлял себя выйти на улицу, лучше не становилось. Я смотрел по сторонам отрешенным взглядом, а ноги сами собой несли меня куда-то. Работа, разговоры с друзьями, море, даже ракы — ничто не приносило удовлетворения. Куда бы я ни пошел, меня постоянно терзал один и тот же вопрос: они умерли, так зачем я все еще живу?

— Да, все утратило смысл, Невзат. Если бы я только мог, как ты, снова найти причины для того, чтобы жить, если бы я только мог сделать это, то, поверь мне, я бы первым делом пришел к тебе.

Положил бы перед тобой дело и сказал, что мы должны разобраться с этим вместе. Мне бы хватило и того, что убийцы получат заслуженное наказание. Но когда я узнал, что Хандан и Умут стали жертвами не несчастного случая, а умышленного преступления, меня охватил не гнев, а глубокая безысходность. Прямо на моих глазах у меня отняли жену и сына. Все вдруг потускнело и померкло. Даже если бы мы отправили всех их в тюрьму, я бы не смог вернуться к прежней жизни. Я потерял желание жить навсегда. Я знал это, чувствовал нутром. И ничего не мог с этим поделать. Отчаяние накрывало меня с головой.

Где-то рядом раздался крик ночной птицы. Сова? Или какая-то другая хищная птаха? Я вспомнил Демира и его ястреба Хюзюн.

— Демиру было ничуть не легче. — Должно быть, этот крик тоже напомнил Йекте о друге. — Возможно, он потерял смысл жизни даже намного раньше меня. Его единственным утешением стала помощь животным. И когда я сказал ему, что собираюсь убить этих подонков, он тут же вызвался помочь мне. Но я отказался.

Видимо, в моем взгляде опять читалось недоверие.

— Честное слово, Невзат, так оно и было. Я не хотел его впутывать. Но Демир не отступал, умолял меня сделать это вместе. Он тоже не хотел больше так жить.

Йекту снова пробрал кашель, еще более сильный и долгий. Я опять хотел предложить ему поехать в больницу, но он, подняв руку, остановил меня:

— Мы поедем, обещаю, ты непременно отвезешь меня в больницу…

Слова давались ему с большим трудом. Откашлявшись, он продолжил рассказ:

— Конечно, с Демиром все стало проще. Действуй я в одиночку, скорее всего, попался бы на первом же убийстве. У Демира был явный талант в таких делах. Во время войны в Боснии он участвовал в стольких сражениях, столько смертей видел. — Он засмеялся, как будто сказал что-то забавное. — А я что? Профан, да и только. Представляешь, я ведь грохнулся в обморок, когда мы убивали Денизэля.

Он без сознания был, но при виде крови, хлынувшей из перерезанной глотки, мне вдруг стало плохо, и я рухнул на пол.

Я не узнавал Йекту, он изменился. Мой утонченный друг-поэт исчез, и теперь передо мной был убийца, без тени сожаления рассказывающий о том, как он расправлялся со своими жертвами. Но при этом он был таким жалким, таким беспомощным, что я даже злиться на него не мог.

— Как я уже говорил, если бы не Демир, ничего бы у нас не вышло. Это он все спланировал. Мы превратили мой гараж в подобие операционной. Наверное, ты там уже побывал. Украли белый фургон, продумали все так, чтобы дело заняло ровно семь дней…

— Подожди, подожди, — прервал я его. По нашим подсчетам, все убийства произошли в течение шести дней. — Разве вы первое тело не во вторник вечером оставили?

— Нет, в понедельник, ближе к полуночи. Мы хотели связать все с числом семь. Это, конечно, была моя идея. Чтобы наш план сработал безупречно, мы долгие месяцы следили за жертвами: когда они выходят из дома, когда приходят на работу. Убив одного, мы тут же похищали следующего. Проще всего было с Недждетом и Адемом. Они сами попали к нам в лапы.

Не выдержав, я крикнул:

— Неужели тебя не мучает совесть? Они виновны в гибели пяти человек. А вы-то сами зарезали семерых!

Мои слова его ничуть не задели.

— Ты ошибаешься, Невзат, — спокойно возразил он. — Они тоже убили семерых. Они погубили не только Хандан, Умута и тех трех несчастных рабочих, но и меня с Демиром. Так что их самих убили не живые люди, а лишь тени двух некогда живших людей, ими же и убитых. — Горькая усмешка искривила его кровоточащие губы: — Совесть, говоришь? Да, Невзат, мучит, еще как мучит! Но, поверь, даже угрызения совести лучше, чем бессмысленная жизнь. — Он медленно поднял старый пистолет своего отца и направил на себя. — Впрочем, конец близок…

— Что ты делаешь?

— А что еще мне остается? Ты же не думаешь, что я смогу жить после всего этого?

Конечно, нет. Еще когда я сидел рядом с остывающим телом Демира, когда только догадался, где мне искать Йекту, уже тогда я знал, что не смогу убедить его жить дальше. Но я не желал сдаваться.

— Отчего же? Жизнь, хоть и в тюрьме, — это все же жизнь. Может быть, ты даже попадешь вместе с Демиром…

Его тело сотрясли безмолвные рыдания, а из глаз медленно покатились слезы.

— Пожалуйста, не ври мне, Невзат. Демир уже мертв. — Он даже не пытался стереть слезы. — И у меня тоже нет иного выхода. Я умер еще тогда, вместе с Хандан и Умутом. А все это — лишь попытка придать хоть какой-то смысл нашим искалеченным жизням.

— Смертью? — резко спросил я.

— Да, смертью — нашей собственной и смертью тех подонков. Ничего другого нам не оставалось… Как ты не понимаешь, Невзат? Мы были в отчаянии. И это все — в назидание людям. Это все — наш прощальный подарок Стамбулу. Нам претила сама мысль о том, чтобы и дальше жить такой пустой жизнью, незаметной и бессмысленной. Как видишь, другого выхода у нас не было. Да, мы подарили свою жизнь Стамбулу — на память.

Он приставил пистолет к подбородку.

— Стой! — закричал я. — Ты же обещал, что мы поедем в больницу.

Он посмотрел на меня с неизбывной тоской:

— Конечно, поедем. Демир ведь уже там?

Его палец лег на курок, и я сделал последнюю попытку:

— Йекта, нет!

— Прости, Невзат. Прости…

Тишину кладбища взорвал оглушительный выстрел. Содрогнулись могильные плиты, слегка покачнулись кипарисы, захлопали крыльями ночные птицы, где-то раздался собачий лай. Прислонившись к надгробию Хандан, Йекта замер навеки.

Наш Стамбул — город разбитых надежд

Мы смотрели на город: Невзат, Демир и я. Наша лодка терялась в тумане, нависшем над морем и пеленой окутавшем Стамбул. Сквозь пелену виднелись лишь минареты мечети Султанахмет, купол собора Святой Софии да башни дворца Топкапы. Казалось, будто город никогда не знавал ни разрушений, ни грязи, ни людского бесчестья. Все, что могло нарушить безупречную картину, природа укрыла белоснежным туманом. Это было словно мимолетное видение в предрассветный час. Словно чудесное облако, сказочный образ. Город, построенный только вчера. В самом начале. Юный, прекрасный, полный надежд город…

Мы смотрели на город. Мы смотрели на наше детство. Вон они, беззаботные мальцы, носятся с криками по улицам Балата, плавают наперегонки в Золотом Роге, дерутся с ребятами из соседних кварталов, воруют сливы из сада священника, ищут сокровища в подвалах тюрьмы Анемас. Вон оно, привидение, бродящее по Малому Влахернскому дворцу; изображение Христа в соборе Святого Георгия; праздничный намаз в мечети Сулеймание; воды священного источника; праздник Богоявления с вылавливанием креста из моря. Кладбище в Эйюпе. Аппетитные запахи, витающие в узких улочках. Соседи, живущие одной дружной семьей…

Мы смотрели на город. Мы смотрели на Хандан. На ту девочку в черной школьной форме, с тонкими, как у олененка, ногами, вечно поднимающую руку быстрее нас, горящую желанием ответить выученный урок. Бесконечные домашние задания. Звонкие затрещины от учителя. Наши воспоминания, повисшие в тумане… Четыре школьника, идущие по улочкам Балата. Дружба, еще не подорванная любовью. Мужество Демира, совесть Невзата, мои стихи. И красота Хандан. Мы смотрели на Хандан, в ее затуманенные, точно Стамбул в ранний утренний час, глаза…

Мы смотрели на город. На увлекавшегося поэзией отца Невзата и на его мать, влюбленную в историю. Мы смотрели на Гюзиде, жену Невзата, и на его дочь Айсун, чьи жизни так рано оборвались… Мы смотрели на отца Демира, который безумно любил жену, страдавшую болезнью Альцгеймера. Мы смотрели на ястреба Демира Хюзюн… Смотрели на моего отца, который после пары рюмок пел замечательные песни, и на мою мать, чье сердце всегда было полно любви и нежности… И снова, раз за разом, наш взгляд возвращался к Хандан. Мы смотрели на девушку, в которую был влюблен каждый из нас. На мою жену. На ее так и не сбывшиеся мечты. На моего сына Умута. Их жизни были так рано оборваны…

Мы смотрели на город: Невзат, Демир и я. На красоты, сотворенные природой. И на уродство, созданное руками современного человека. Мы смотрели на небоскребы, которые высились перед нами как бетонные кинжалы, безжалостно вонзенные в сердце города. Мы смотрели на мосты, точно кандалами сковавшие море. Мы смотрели на еще не тронутые земли, которых с каждым часом, с каждой минутой, с каждой секундой становилось все меньше. Мы смотрели на то, как уничтожают леса, дерево за деревом, кустик за кустиком, цветок за цветком. Мы смотрели на людей, разучившихся жертвовать собой, радоваться, любить, надеяться, поступать по чести. Жалкие, они потеряли самих себя и принимают успех за счастье…

Мы смотрели на город: Невзат, Демир и я. Мы смотрели на лица тех, кого с нами нет. Читали в их глазах отражение нашего собственного горя. Видели наше отчаяние, взращенные нами же бессилие и трусость, уже успевшие глубоко пустить свои корни… Мы смотрели на жизнь, которую у нас отняли. На наши солнечные дни, полные надежд рассветы и веселые вечера давно ушедшей весны… Мы смотрели на наши потускневшие воспоминания, развеянные грезы и разбитые мечты. На город, что, словно усталый корабль, уплывает от нас, унося прочь осколки воспоминаний, грез и мечтаний. Он ускользал в никуда, и вместе с ним ускользали мы сами.

Мы смотрели на Стамбул. На легендарную страну царя Визаса, на столицу империи Константина, на Феодосиевы стены, напоминавшие каменное ожерелье, на неповторимый собор Святой Софии эпохи Юстиниана, на дворец Топкапы, откуда Мехмед Завоеватель управлял половиной мира, на величественную мечеть Сулеймание, возведенную в честь Сулеймана Великолепного. Мы смотрели на правителей, великих полководцев, знатных людей, рабов, слуг. Мы смотрели на женщин — на Пульхерию, Феодору, Хюррем-султан. Мы смотрели на героизм и трусость, созидание и разрушение, мудрость и глупость, сострадание и жестокость. История всего человечества хранилась в этом городе.

Мы смотрели на Стамбул. На античные форумы, колонны, скульптуры, статуи богов, храмы, церкви, мечети, дворцы, особняки, цистерны, фонтаны, бюветы, усыпальницы, медресе, лодочные сараи, пристани, станции, университеты, особняки, заброшенные деревянные дома, прогнившие кирпичные здания. На узкие тропинки, спускающиеся к берегу, на широкие бульвары и на детские парки в кольце домов. На архитекторов, что построили этот город, вложив в него свой ум, труд и мастерство. И на величайшего из мастеров — зодчего Синана.

Мы смотрели на Стамбул. На наш Стамбул, город разбитых надежд. На столицу утраченных воспоминаний и отнятого счастья. На пристанище горя. На зверски изувеченную красоту. На изящество, пораженное коварством. На изобилие, оскверненное жадностью. На наш город, за который нам остается лишь отдать свою жизнь; на нашу улицу, наш сад, наш дом, нашу могилу…

Мы смотрели на город: Невзат, Демир и я. Туман окутывал нас и Стамбул…

Об авторе

Ахмет Умит родился на юге Турции в городе Газиантен в 1960 году. В 1983 году окончил факультет государственного управления Университета Мармара. В 1985–1986 годах обучался в Институте общественных наук в Москве. Его первая публикация — книга стихов «Уличная заначка» (Sokagm Zulasi) состоялась в 1989 году. В 1992 году первая книга рассказов «Босая ночь» (Qiplak Ayakhydi Gece) удостоилась премии «Ferit Oguz Bayir Thought and Art Prize». Дебютный роман «Туман и ночь» (Sisve Gece), который увидел свет в 1996 году, был с восторгом принят поклонниками детективного жанра. Продолжая выпускать сборники рассказов и романы, создавать сценарии для телевизионных сериалов и полнометражных фильмов, литературные сказки и комиксы, Ахмет Умит к нынешнему дню стал одним из самых читаемых в Турции авторов остросюжетных произведений, которые уже более двадцати лет переводятся на другие языки и пользуются неослабевающим интересом в других странах. Талантливый и изобретательный романист, Ахмет Умит обогащает парадигму жанровой литературы новыми художественными приемами, которые усиливают детективные коллизии, придают им максимальную напряженность. «Стамбульский ребус» (Istanbul Hatirasi, 2010), чуть ли не самый популярный роман Умита, впервые выходит на русском языке.

…Горькая правда заключалась в том, что если кто и избрал в товарищи смерть, то это были мы, полицейские. Течение нашей жизни определялось убийствами, непрерывной погоней за спятившими, отчаявшимися людьми, которые, утратив душу во тьме жестокости, ищут спасение в преступлениях. Мы шли по оставленному ими кровавому следу, пытаясь разгадать, как и почему они совершили убийство. В награду мы получали не справедливость, а разочарование, и в конце нас ждало не спокойствие, а боль. Поймав одного, мы знали, что кто-то другой уже готовится отнять чью-то жизнь.

Примечания

1

Мейхане — традиционное турецкое питейное заведение, где подают анисовую водку ракы, закуски мезе, рыбу и другие блюда. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Архитектор Синан (1489–1588) — один из самых известных османских архитекторов; в Турции известен как Мимар Синан. Руководил возведением более трехсот сооружений, самые главные из которых — мечеть Сулеймание в Стамбуле и Селимие в Эдирне.

3

Безумный Думрул (Дели Думрул) — герои тюркского эпоса «Книга моего деда Коркута». Построим мост над высохшей рекой, он взимал дань за проезд но нему в размере тридцати серебряных монет, а всех, кто отказывался платить, приказывал бить палкой и брал с них пятьдесят серебряных монет.

4

Акие — мелкая серебряная монета XIV–XIX веков, бывшая в ходу на территории Османской империи и сопредельных государств.

5

Молла — исламский священнослужитель, знаток Корана и религиозных обрядов у мусульман.

6

Мюзейен (1918–2015) — турецкая певица, известная как исполнительница традиционной музыки; «дива Республики».

7

Аль-Фатиха — первая сура Корана; самая распространенная мусульманская молитва.

8

Гяур — «неверный», пренебрежительное название человека, не исповедующего ислам.

9

Переворот 12 сентября — государственный переворот, произошедший 12 сентября 1980 года и в результате которого власть в стране перешла к военным. После переворота в заключении оказались 450 тысяч человек, из которых 230 тысяч были осуждены, 50 — казнены. К нормальной жизни страна вернулась с принятием новой Конституции, текст которой был одобрен на референдуме, состоявшемся в ноябре 1982 года.

10

Шейх — в исламе почетное звание наиболее образованных и уважаемых богословов, обычно так именуется лидер религиозной общины.

11

Фетва — в исламе решение по какому-либо вопросу, выносимое духовным лидером и гк нона иное на принципах ислама и прецедентах мусульманской юридической практики.

12

Султан Селин Грозный (1470–1520) — девятый султан Османской империи. Считается, что он подготовил основные плацдармы для последующих завоеваний своего сына Сулеймана Великолепного.

13

Джемэви — молельные дома алевитов и приверженцев ордена Бекташи.

14

Мевляна Джелаладдин Руми (1207–1273) — известный средневековый персидский поэт-суфий, исламский богослов, один из крупнейших философов исламского мира.

15

Лазы — народность, проживающая на северо-востоке Турции. Среди турок имеют репутацию недалеких и не очень добросовестных исполнителей.

16

Аят — самая мелкая структурная единица Корана, «стих».

17

Хадис — предание о словах и действиях пророка Мухаммеда, затрагивающее религиозно-правовые стороны жизни мусульманской общины.

18

Ибн Арабы (1165–1240) — исламский богослов, крупнейший теоретик суфизма.

19

Аль-Газали (1058–1111) — исламский богослов, философ и мистик, входит в число основателей суфизм

20

В названии книги содержится отсылка к известному стихотворению Ор-хана Вели, начинающемуся со слов: «Закрыв глаза, я слушаю Стамбул…»

21

Здесь и далее Коран цитируется в переводе И. Ю. Крачковского.

22

Неджип Фазыл Кысакюрек (1904–1983) — турецкий поэт, писатель и драматург, представитель символизма в турецкой литературе.

23

Аль-Кушайри — известный исламский богослов, один из классиков суфизма.

24

Сахль ат-Тустари — персидский богослов, известен как автор толкования Корана.

25

Пиде — турецкое блюдо, состоящее из хлебной лепешки в форме лодочки, на которую выкладывается начинка из мяса и овощей или из сыра.

26

Ибрагим-паша (1493 1536) — великим визирь Османской империи во время правления Сулеймана Великолепного, был казнен по приказу султана.

27

Хюррем-султан (ок. 1505–1558) — наложница, а позже жена османского султана Сулеймана Великолепного, мать султана Селима II; известна в Европе как Роксолана.

28

Максенций (ок. 278–312) — римский император (306–312), противостоял императору Константину.

29

Тарикат — в исламе суфийский орден или школа, практикующая особое мистическое учение и духовные практики для сокровенного постижения божественной истины. Существует множество тарикатов, каждый из которых обладает жесткой иерархией и цепочкой наставников.

30

Хаккари — название иля (административной области) на юго-востоке Турции.

31

Зеки Мюрен (1931–1996) — известный турецкий певец, композитор, поэт-песенник, актер, исполнитель турецкой классической музыки.

32

Кыналыада — один из Принцевых островов в Мраморном море, расположенных недалеко от Стамбула.

33

Хюзюн — в переводе с турецкого «печаль».

34

Мюнир Нуреттин (ок. 1901–1981) — турецкий певец и композитор, исполнитель турецкой классической музыки.

35

Макам Нихавенд — ладовый звукоряд, названный по городу на юге провинции Хамадан в Иране: образуется путем соединения тетрахорда Кюрди или Хиджаз в ступени Нева с пентахордом Буселйик в ступени Раст. Тон — нисходяще-восходящий.

36

Пехливан — в тюркских языках обозначение борцов, богатырей, синоним слова «герой».

37

Кангал — турецкое название анатолийской овчарки, древнейшей породы, выведенной на Анатолийском плато. Собак традиционно используют для охраны скота и охоты.

38

Здесь (и далее но тексту) имеется в виду династия османских султанов и халифов, остававшаяся у власти на протяжении шести с лишним веков, с 1299 по 1924 год.

39

Башибузук (с тур. — «с неисправной головой», «безбашенный») — обозначение нерегулярных военных отрядов и Османской империи; используется как синоним к слову «сорвиголова».

40

Кашикчи — в переводе с турецкого «ложечник».

41

Зикр в исламе духовная практика, состоящая в многократном произнесении молитвенной формулы, содержащей прославление Всевышнего.

42

Асхабы — сподвижники пророка Мухаммеда.

43

От турецкого Ayyildiz — «полумесяц и звезда».

44

Исмет Инёню — турецкий военачальник и государственный деятель, второй президент Турции (1938–1950), преемник Агатюрка.

45

В июле 2020 года по решению турецких властей, якобы опирающихся на предварительный опрос граждан. Святой Софии снова был присвоен статус действующей мечети.

46

Согукчешме — в переводе с турецкою «холодный фонтан».

47

Милион, Милий (мильный камень, верстовой столб) — античное сооружение на площади Лвгустеон, находившееся перед комплексом Большого императорского дворца.

48

Симит — распространенный в Турции круглый бублик с кунжутом.

49

Михраб — молитвенная ниша в стене мечети, направление в сторону Мекки.

50

Минбар — кафедра в мечети, с которой имам читает пятничную проповедь

51

Эбру — техника рисования на поверхности воды с последующим переносом изображения на бумагу или другую твердую основу.

52

Кибла — в исламе обозначает точно установленное из любой точки земного шара направление в сторону священной Каабы в Мекке.

53

Хиджра — переселение мусульманской общины под руководством пророка Мухаммеда из Мекки в Медину, которое произошло в 622 году. Этот год принимается за начало летоисчисления исламского лунного календаря.

54

Она же мечеть Беязыт на одноименной площади.

55

Дворец Долмабахче — резиденция султанов, построенная во второй половине XIX века; в настоящее время является музеем.

56

Хан — рынок.

57

Хадж и Бекташ — суфий, глава суфийского братства Бекташи. Согласно легенде, считается основателем янычарского корпуса, хотя это не соответствует исторической правде. Был покровителем янычар.

Content

Ахмет Умит
Стамбульский ребус

Легендарный город царя Визаса

Звезда и полумесяц

Византий

Саматья

Царь Визас

Предложение

Царь и полубог

Ассоциация защиты Стамбула

Ариф-уста

Всепожирающий огонь

Сентиментальный дурак

Стихи ветеринара

Константинополь — столица Константина

Колонна

Вино раздора

Безликий палач

Город с тысячью имен

Нелегкий разговор

Чаршамба

На все воля Всевышнего

Портрет убийцы

Обелиск Феодосия

Кровопийца

Хирургические разрезы

Без тебя

Хандан

Каменные доспехи Феодосия II. Стены Константинополя

Золотые ворота

Религиозный мотив

Эгриканы

Усердствуйте на пути Его,— может быть, вы будете счастливы!

Жертва и убийца

Кровавые реки

Душевные раны

Темное прошлое

Надежды и разочарования

Старый знакомый

От защиты к нападению

Цистерна Базилика

Сомнения и догадки

Колонна Маркиана

Город, рожденный из пепла. Константинополь Юстиниана

Теоман Аккан

Собор Святой Софии

Демир

Юстиниан

Адем Йездан

История пишется кровью

Дворец Османов

Посылка

Убить двух зайцев одним выстрелом

Константинийе: сад роз султана Мехмеда Фатиха

Тень султана

Карта

Под покровом ночи

Цели и средства

Тревога

Символ величия империи

Надежда семьи

Прогнивший мир

Великий зодчий

Великая столица Сулеймана. Город зодчего Синана

В загробном мире

Чья очередь?

Ежедневник

Камера смерти

Пристанище воспоминаний

Убийцы или жертвы?

Тени прошлого

Наш Стамбул — город разбитых надежд

Об авторе

Примечания