Юрий Зеленин

Казанова в России

© Юрий Зеленин, 2022

Джакомо Джироламо Казанова

2 апреля 1725 г. в Венеции в районе Сан-Марко, прославленном районе Венеции родился самый знаменитый любовник в европейской истории – Джакомо ДжироламоКазанова. Мать Джакомо Казановы звали Мария-Джованна Фарусси, актриса театра Сан-Самуэле, принадлежавшего богатому семейству Гримани. Она родилась в Венеции в 1707 году. Поступив на работу в театр, она взяла себе псевдоним Дзанетта Фарусси. Ее мужа звали Гаэтано Казанова. Он родился в Парме в 1697 году и, приехав в Венецию в 1723 году, тоже поступил в театр Сан-Самуэле на должность танцора. Пьесы для театра писал живший по соседству знаменитый автор «Трактирщицы» и «Слуга двух господ» Карло Гольдони, родившийся в Венеции 25 ноября 1707 года.

В своих «Мемуарах» он достаточно лестно отзывается о Дзанетте Фарусси: «В этой труппе было две актрисы для интермедий. Одна была вдовой, очень красивой и талантливой, ее звали Дзанетта Казанова, она играла молодых любовниц в комедиях; вторая не была комедианткой, но обладала прекрасным голосом. Ее звали мадам Аньес Амюра.

Дом в Венеции, где родился Джакомо Казанова

Эти две женщины не знали ни одной ноты, но все они имели вкус, четкий слух, отличную выучку, и публика была довольна». Уже через два года после рождения Джакомо мать бросила его и уехала на гастроли в Лондон. Там она стала любовницей принца Уэльского и родила еще одного ребенка.

Детство и юность

Некоторые биографы предполагают, что один из братьев Казановы – Франческо – является незаконнорожденым сыном короля Англии Георга II из династии Ганноверов, правившего в 1727–1760 годах. (Он стал впоследствии заменитым художником-баталистом. Это ему Екатерина Великая заказывала картины, посвященные русским победам над турками, одна из которых хранится в Эрмитаже. Первые годы своей жизни Джакомо Казанова – сирота при живых родителях – жил у своей бабушки Марции Фарусси. Рос он слабеньким и болезненным и вспоминать об этом очень не любил. Отец Гаэтано Казанова умер, когда Джакомо было восемь лет. Получается, что фактически бабушка заменила Джакомо и мать, и отца, и всех прочих родственников.

А в 1734 году, когда Казанове исполнилось девять, стараниями и на средства семьи Гримальди (чьим сыном, на самом деле был Джакомо, как считают многие биографы), его отправили в Падую на обучение в пансионат аббата Гоцци. Он быстро стал первым и любимым учеником в пансионате. Но учился он и другому. Первые отношения у Казановы случилась в возрасте одиннадцати лет в доме аббата. Сестра господина Гоцци, Беттина, тринадцати лет, насмешница и заядлая читательница романов, сразу же понравилась юному Джакомо. С ней то и начал изучать Джакомо женские прелести, да и любознательная девушка впервые оценила мужское достоинство Казановы. Эта близость и пробудила тягу венецианца к страсти и любви.

В дальнейшем, его первая любовь удачно выйдет замуж, однако это не помешает ему сохранить к Беттине нежные чувства. Для многих имя Казановы стало нарицательным, синонимом слова «любовник». Однако мало кому известно о том, что его реальная личность не сводится только к эротическим подвигам, он пробовал себя в роли адвоката, аббата, музыканта, дипломата, референта, шпиона, писателя и даже библиотекаря. Джакомо Казанова был очень умен и получил хорошее образование. Уже в 12 лет он поступил в Падуанский университет, где вёл разгульную жизнь студента. А в 16 лет в его жизни появляется первая женщина, при этом две сразу. Это были сёстры, Нанетта и Мария Саворьян, четырнадцати и шестнадцати лет, с которыми Казанова волею судьбы провел ночь, и не одну. а в 17 лет получил ученую степень юриста, затем продолжил обучение в духовной семинарии. По возвращении в Венецию он начал карьеру церковного юриста, но роли адвоката и священника не пришлись ему по душе. С должности аббата его выгнали за пьянство. Но отец Тозелло представил юношу господину Альвизо-Гаспаро Мальпиеро.

Господину Мальпиеро было шестьдесят два года. Он был сенатором, удалившимся от государственных забот, и счастливо жил в своем прекрасном палаццо. Знакомство с таким человеком можно было считать большой удачей. Казанова стал бывать на его вечерних собраниях, и там господин Малипьеро объяснил юноше, что в этом обществе многоопытных дам и мудрых стариков он может почерпнуть гораздо больше, чем из всех философских книг вместе взятых.

Следуя указаниям господина Малипьеро, Казанова неукоснительно соблюдал эти правила, и очень скоро ему удалось не только заслужить уважение бывшего сенатора, но и стать любимчиком всех дам, посещавших его вечера. Таким образом, неудавшийся аббат переключил свое внимание на светские радости. Вскоре ему удалось так очаровать господина Малипьеро, что тот дошел до того, что сделал Казанову своим официальным фаворитом.

Во дворце господина Малипьеро часто проходили великолепные балы, а это было именно то, что было нужно молодому авантюристу. У господина Малипьеро были две любимицы. Первую звали Августа, она была пятнадцатилетней дочерью гондольера Гардела. Безумно красивая, она позволяла старику учить себя танцам. Вторую звали Тереза. Это была прелестная семнадцатилетняя девушка, дочь директора театра, любовника Дзанетты Казановы. Ее мать, старая актриса, ежедневно утром вела ее к мессе, а после полудня – к господину Малипьеро. Однажды при матери и Казанове бывший сенатор попросил Терезу о поцелуе. Но она отказала ему, так как утром приняла причастие и Господь, наверное, еще не покинул ее тела…Практически каждый день Казанова был свидетелем подобных эротических сцен.

Однако вскоре случилось то, что и должно было случиться: молодой Казанова попал в немилость к своему покровителю. Он излишне сблизился с одной из фавориток старого сенатора и был застигнут врасплох. До этого Казанова никогда и не пытался ухаживать за Терезой, но тут в обоих неожиданно проснулся непреодолимый естественный интерес к различным частям тела обоих полов, и их застали как раз в процессе между тихим разглядыванием и ощупывающим исследованием, когда резкий удар палкой в спину Джакомо прервал эти пикантные поиски истины. Накричавшись вдоволь, господин Малипьеро закрыл для Казановы свою дверь, а для Терезы – свои поцелуи.

Светскую карьеру Казановы в Венеции на этом можно было считать законченной.

* * *

После этого Казанова оказался в семинарии доминиканского монастыря Сан-Киприано, которая находилась на острове Мурано. Остров Мурано – это была ссылка. Где теперь молодому и горячему Казанове было искать настоящей любви? Но, как ни странно, он нашел ее и в монастырской семинарии. Она не замедлила появиться в лице молоденького семинариста, с которым Казанова повадился вместе читать Горация и Петрарку. Видимо, днем для чтения времени не хватало, и усердные семинаристы продолжали изучать поэзию ночью, лежа в одной постели. Естественно, их вскоре «застукали». Утром «любители поэзии» предстали перед ректором семинарии и получили по семь ударов розгами.

Его заперли в келье, а на четвертый день священник Тозелло привез его обратно в Венецию, где и бросил, объявив, что господин Гримани приказал вышвырнуть развратника, если он появится. Теперь у Казановы не было ничего, кроме аббатского облачения, чрезмерных амбиций и собственного тела.

Казанове пришлось стремительно бежать из Венеции в Падую. Где он встретил, возможно, самую большую любовь своей жизни ее звали Генриеттой. Она была профессиональной куртизанкой, которая и сумела сделать из Казановы великолепного любовника. Она дала ему понять, что, только сумев удовлетворить женщину, он может позволить удовлетвориться сам. Обучив его всем возможным приемам, способным возбудить женщину и довести ее до оргазма. По его словам, «те, кто верит, что женщина не может сделать мужчину счастливым все двадцать четыре часа в сутки, никогда не знали Генриетту.

Радость, наполнявшая мою душу, была значительно бо́льшей днём, когда я разговаривал с ней, нежели ночью, когда она была в моих объятьях. Будучи очень начитанной и обладая врождённым вкусом, Генриетта правильно судила обо всём». Среди всех его женщин она была одна, которую он не мог забыть до конца дней. Генриетта многому его научила в жизни. Он считал ее своей самой большой любовью.

Его секрет и в том, что Джакомо Казанова всю жизнь пользовался сексуальными игрушками, так у него был прообраз современного фаллоимитатора, изготовленного из дерева и обтянутого кожей. Добропорядочные дамы, втайне мечтавшие о двойном проникновении, были в восторге от близости с опытным ловеласом. Слухи о его таланте любовника довольно быстро распространялись, и молодые и не очень юные женщины изо всех сил пытались заполучить Казанову.

Джакомо соблазняет девушку.

Хороший знаток женской психологии и мастер флирта, он ценил возможность вскружить женщине голову, игра соблазнения доставляла не меньшее удовольствие, чем близость. Его успех объясняется и тем, что каждой женщине он дарил пусть маленький, но кусочек любви, а не только секс, и его мемуары пронизаны легкой грустью расставаний, и нежностью к каждой из них. Но помимо любовных приключений в мемуарах много описаний жизненных ситуаций и тех людей, с кем ему доводилось быть знакомым, среди которых как простые смертные, так и правящие в то время монархи. Да и он никому не отказывал, пользуясь не только их постелью, но и щедростью – он никогда не брезговал любыми подарками из щедрой женской ручки – будь то золотые монеты или украшения с брильянтами. Правда одно из любовных похождений заканчивается печально – его изгоняют из Венеции.

Секс в эпоху Просвещения

Интересно время, в котором разворачиваются приключения нашего героя. Эпоха Просвещения по сути была первой сексуальной революцией.

Как писал сам Казанова: «Современные венецианцы не желают ни из чего делать секрета». Нашалившись вдоволь, они вступят в эпоху романтизма с ее идеалом чистой и единственной любви.

Пока же озорницы сами завлекают Джакомо в игры: «Наконец, не в силах сопротивляться, бросаюсь я на них и, как бы стараясь разделить их, кладу под себя М. М., но она выскальзывает, и я падаю на К. К., каковая принимает меня с распростертыми объятиями и меньше чем в минуту заставляет испустить дух без всяких предосторожностей и сама отдает богу душу вместе со мною». Нравы эпохи Просвещения были раскованными. Секс – одна из забав высшего общества.

Кстати, в воспоминаниях Казанова не раз упоминает, с какой ответственностью подходит к беременности своих дам, и, если защиты нет, старается воздержаться от эякуляции.

Жизнь Джакомо, яркая и рассказанная им самим в знаменитых мемуарах, будоражит наше воображение и почти три века спустя. Историки-казанововеды подтвердили, что в них практически все правда. Наверное, потому, что он был чрезвычайно живым и искренним. Не самовлюбленный Дон Жуан или запутавшийся в собственных интригах граф-алхимик Сен-Жермен. Но умеющий радоваться и быть благодарным самой жизни за те приключения, что ему дарит. Он говорил: – «Жаль, что в городе не осталось шлюх, но замужние женщины взялись их заменить. Профессиональная шлюха – вещь, которой каждый может располагать, тогда как замужняя женщина отдастся не каждому». И пусть это станет для нас главной заповедью Джакомо Джироламо Казановы. Идеальная связь, по мнению Джакомо, состояла из четырех этапов: сначала он находил женщину, недовольную любовником, затем избавлял ее от затруднения. Следом он соблазнял даму, заводя мимолетный роман. В финале отношений любовник, теряя интерес к женщине, сводил ее с богатым мужчиной или устраивал замуж. Сам же Джакомо ни разу не был женат официально.

Похожения в Европе

В Париже его покровительницей была маркиза Жанна д’Юрфе. Их долгие отношения закончились скандалом, когда Казанова по ее желанию пытался превратить ее в юношу. Конечно, обман открылся, истинная цель алхимика стала понятна, и Казанове пришлось бежать, дабы не угодить на гильотину. Но в Париже был у него и другой опыт. Он стал поставщиком молоденьких красавиц для любовных утех Людовика XV.

Конечно, ему пришлось отказаться от любовных утех с избранницами, зато вознаграждение было достойным. В 1760 году во время пребывания в Кельне завел бурный роман с женой мэра. А вот в 1763 году в Лондоне Казанова попал в ситуацию, которую никогда бы не смог себе представить. Он влюбился в молоденькую Мари Анну и всеми способами пытался добиться ее благосклонности. Но девушка и ее мать выжали из Казановы все до копейки, даже выиграли суд, по которому он вынужден был подписать брачный контракт и содержать девушку. Но Казанова так и не получил то, что полагается мужу. В итоге после долгой судебной тяжбы, контракт был разорван, а Казанова без копейки смог покинуть Лондон. Утешением ему могло быть только то, что после суда имя «Мадмуазель Шарпийон» в городе стало нарицательным. Каковы любимые блюда Казановы?

Сыры, известные афродизиаки, которые он обожал в то время, когда из-за сильного запаха их обычно исключали из меню элегантных обедов.

Он даже написал словарь сыров, сорта которых столь же многочисленны в Италии, как и во Франции, и твердые, и мягкие. У него была явная слабость к трюфелям, возможно, потому, что этим грибам также приписывают мощные возбуждающие свойства. Больше всего он любил устрицы. Он был способен проглотить сотню за один обед. Возможно, для него не было более вкусного блюда, потому что они даже формой своей напоминают женский половой орган, а потому снова находятся на стыке гастрономического и эротического.

Устрица – деликатес для гурманов.

«Приготовив пунш, мы забавлялись тем, что ели устрицы, обмениваясь ими тогда, когда они уже были у нас во рту. Она протягивала мне на языке свою, а я одновременно вкладывал ей в рот мою; нет более похотливой, более сладострастной игры для любовников, она даже смешна, однако не становится от этого хуже, ибо смех создан только для счастливых. Каков соус у устрицы, которую я всасываю изо рта обожаемого мною предмета! Это ее слюна.

Невозможно, чтобы сила любви не возрастала, когда я прокусываю ее, когда проглатываю». Не говоря уже о возбуждающем наслаждении от моллюска, который очень кстати затерялся за корсажем любимой: когда симпатичная устрица, которую Казанова подал своей любовнице, поднеся раковину к ее устам, случайно свалилась ей на грудь, та хотела подхватить ее сама, но он потребовал права выудить ее из ложбинки.

Ежедневный завтрак Казановы.

Секрет своего любовного здоровья Казанова видел в хорошем питании (даже в домах терпимости того времени, сначала клиентам подавали ужин, а уж потом девушек). Любимым его блюдом были устрицы. Казанова обязательно съедал в день по пять дюжин – 60 устриц! Сырые устрицы были для Джакомо топливом. Мало того, они напоминают женские гениталии и являются мощным афродизиаком, благодаря высокому содержанию цинка, железа и дофамина.

Но, как бы там ни было, Казанова всегда говорил, что любимым его блюдом являются не устрицы, а женщины. Все таки кулинар в нем жил, не зря же он написал историю сыров. Казанова всегда был настоящим гурманом, поскольку наслаждение хорошей едой обеспечивало связь между первичными позывами сексуального голода, преобразованными в тонкую эротическую игру, и голодом физическим, облагороженным гастрономическими изысками цивилизации XVIII века. После наслаждения любви самым главным удовольствием для Казановы всегда было устраивать сказочные приемы. Его радость была тогда прямо пропорциональна удовольствию гостей.

Так, в феврале 1760 года он устроил в Брюле роскошный и богатый банкет. «В большом зале стоял стол, накрытый на двадцать четыре персоны; приборы золоченого серебра, фарфоровые тарелки, а на буфете – огромное количество серебряной посуды и большие блюда золоченого серебра. На двух других столах, в другом конце залы, я увидел бутылки, наполненные самыми прославленными винами всей Европы, и сласти всех видов. Дворецкий мне сказал, что будет всего двадцать четыре перемены блюд; однако я получу двадцать четыре блюда английских устриц и один десерт, которые покроют весь стол. … Английские устрицы закончились лишь на двадцатой бутылке шампанского. Завтрак начался, когда общество было уже навеселе. Этот завтрак, который как раз и состоял из одних закусок, оказался великолепным обедом. Не выпили ни капли воды, ибо рейнское и токайское этого не терпят. Прежде чем подали десерт, на стол поставили огромное блюдо трюфелей. Его опустошили, по моему совету запивая их вишневым ликером».

В плане эротического и гастрономического удовольствия цивилизованного человека от первобытного отличает лишь способность это удовольствие растягивать. Распутник должен «пострадать» от голода, чтобы лучше насладиться жарким. С риском быть обманутым в любви.

В 1765 году Казанова отметился во Львове, где жил с графиней Казаковской. Итальянец был очень азартным, еще во время учебы в университете он начал играть на деньги и быстро оказался в долгах. При этом он отдавал себе отчет в своем пристрастии: «Алчность заставляла меня играть. Мне нравилось тратить деньги, и моё сердце обливалось кровью, когда эти деньги не были выиграны в карты». Вся жизнь Казановы состояла из взлетов и падений. С карьерой у него не задалось, но – вот везение! – повезло с новым покровителем. Им стал сенатор Джованни ди Маттео Брагадин, который не просто стал патроном Джакомо, но усыновил его. Дело в том, что Казанова по чистой случайности спас сенатору жизнь, оказавшись с ним в одной гондоле, когда у того случился приступ. Сенатор решил взять под крыло столь талантливого юношу и поделиться с ним оккультными знаниями, которыми владел сам, – Брагадин был каббалистом. По дороге в Рим, Казанова ехал в одном дилижансе с адвокатом, его женой Лукрецией и её сестрой Анжеликой, едущей к жениху. По приезду, дон Франческо, жених Анжелики, пригласил всю семью и Казанову в свой дом в Тиволи. Лукреция ухитрилась устроить все так, что вместе с сестрой они провели ночь в комнате рядом со спальней Казановы. Адвокат спал отдельно. Дон Франческо, взяв свечу, проводил Казанову в его спальню и торжественно пожелал ему доброй ночи. Это было похоже на комедию. Анжелика якобы не знала, что Казанова был их соседом, а его первым порывом было поглядеть на женщин через замочную скважину. Лукреция велела сестре подойти к окну, и обнаженная девушка прошла через всю комнату так, что Казанова смог в полной мере насладиться ее прекрасной фигурой.

Потом Лукреция погасила свет, и Казанова тут же разделся. После этого он осторожно приоткрыл дверь и бросился «в бой». Она прошептала, обращаясь к сестре:

– Это мой ангел… Спи, Анжелика…Казанова встал на колени, а Лукреция лежала на кровати. В темноте его руки оказались у нее под простыней, лаская ее грудь. Лукреция слабо застонала и уже через мгновение сама потянулась к нему, заставив его лечь рядом. Их поцелуи становились все более и более страстными, тела переплелись, запутавшись в простыне. Они долго лежали рядом, покрывая друг друга поцелуями и забыв обо всем на свете. Казанова чувствовал, что хочет впитать ее в себя, поглотить, пока она не станет его частью, чтобы быть с ним всегда. – Джакомо… – прошептала она, и он прижал ее к себе и принялся целовать с еще большей жадностью. Лукреция прильнула к нему, задыхаясь от желания…

Через час любовная пара уснула, чтобы с рассветом «ринуться в новую битву», после которой Казанова вспомнил о невольной свидетельнице их «подвигов» и спросил Лукрецию, может ли он взглянуть на нее. А, кстати, не могла ли Анжелика увидеть то, что ей, наверное, не следовало видеть? Но Лукреция была уверена в сестре. Когда та открыла глаза, она сказала: – Посмотри, какое счастье ожидает тебя, когда ты впервые полюбишь. Семнадцатилетняя девушка, достаточно натерпевшаяся ночью (она измучилась делать вид, что спит и ничего не слышит), обняла сестру и среди множества поцелуев заверила ее, что не сердится. Лукреция сказала Казанове: – Обними ее, милый друг…

В тот же миг он обнял Анжелику, давно готовую принести богине любви Венере свою первую жертву. Лукреция продолжала целовать любовника. Одновременно она целовала и сестру, которая тем временем трижды успела обессилеть в умелых руках Казановы. Сам Казанова потом утверждал, что Анжелика была столь же счастлива, как и ее старшая сестра. В очередной раз, глубоко вздохнув, она привалилась к нему поближе. Потом они все трое долго молчали, просто лежа в объятиях друг друга, благодарные судьбе за каждое мгновение, которое они провели вместе.

В Риме, по протекции кардинала Аквавивы, Казанова поехал в Монте-Кавальо, летнюю резиденцию папы. Там его проводили в комнату, где в одиночестве сидел Бенедикт XIV – в миру Просперо-Лоренцо Ламбертини, уроженец Болоньи и большой друг литературы. – Кто ты? – спросил Римский папа. Казанова представился. – Я слышал о тебе от кардинала Аквавивы. Как ты попал в дом такого высокопоставленного человека? И Казанова принялся рассказывать свою историю, посреди этого рассказа у папы от смеха выступили слезы, а Казанова все рассказывал и рассказывал, одну историю за другой, да так живо, что понтифик попросил его прийти еще раз. Во второй раз Казанова увидел папу на вилле Медичи. Бенедикт XIV подозвал его и вновь с удовольствием послушал его остроумные рассказы, за что любезно освободил (правда, лишь устно) от запрета есть мясо, яйца и молочные продукты во все постные дни.

На пути из Рима в Анконе Казанова остановился в лучшей гостинице. За ужином он увидел за соседним столом пожилую женщину, двух девушек и картинно-красивого мальчика Беллино, который, как оказалось, был певцом-кастратом, оперной примадонной примерно семнадцати лет. Дело в том, что в Анконе женщинам по закону запрещено было играть в театре и на их роли брали кастратов.

Джакомо никак не удавалось вызвать у Беллино хоть какой-то отклик. Зато ему быстро удалось добиться благосклонности обеих девушек, которых звали Марина и Чечилия. Но вот Беллино, когда Казанова как бы случайно дотронулся до его кружевного жабо, резко вскочил и убежал. Когда перед сном Казанова запирал свою дверь, пришла Чечилия, уже наполовину раздетая, и спросила, не хочет ли он взять ее с собой. Возможно, и хочет, но он сначала должен получить ответ на волнующий его вопрос. Чечилия убежала, но скоро вернулась. – Беллино уже в постели, но завтра он выполнит ваше желание, благородный господин, однако при условии, что вы проведете ночь со мной. Не успел Казанова дать ответ, как Чечилия заперла дверь и бросилась в его объятия. Утром он дал ей три дублона На следующий день Казанова ужинал вместе со странным семейством из Болоньи, и Чечилия с Беллино пели замечательные неаполитанские песни. Ближе к полуночи Казанова попросил Беллино объясниться, но тот снова вырвался. Зато пришла Марина, и утром Казанове пришлось и ей дать три дублона за услуги. На следующий день Казанова решил действовать уже без всяких церемоний:

– Признайся, что ты – женщина, – сказал он. Дошло до того, что он предложил сто цехинов за ночь вдвоем: если он юноша, они на том и остановятся, если он девушка, они пойдут дальше, будь на то ее воля. Беллино отказался. Но неисправимый Казанова не удержался и сунул руку туда, куда не следовало, обнаружив выступ, который мог принадлежать только мужчине. Однако это не привело Казанову в отчаяние: поначалу «удивленный, рассерженный, удрученный, возмущенный», он вскоре возобновил свои авансы, говоря себе, что, возможно, это лишь чудовищных размеров клитор. В итоге настойчивость победила. Девушку звали Тереза. Она рассказала ему свою печальную историю: вся ее музыкальная карьера зиждилась на этом притворстве; если ее разоблачат, она потеряет работу. Чтобы сойти за мужчину, когда церковные власти проверяют ее половую принадлежность, у нее есть особое устройство: «Это небольшая вытянутая, мягкая трубочка толщиной в большой палец, белая, нежная на ощупь. Она была вставлена в очень нежную, прозрачную кожу, овальной формы, пяти-шести дюймов в длину и двух в ширину. Прикрепив эту кожу гуммитрагантом в том месте, где бывает член, она закрывала ею женский орган». И Казанова до крайности распален этой «штучкой», которой никак не наиграется: «Она налила воды в стаканчик, раскрыла свой сундучок, достала оттуда свое приспособление, клей, основу и прикрепила свою маску. Я увидел невероятное.

Очаровательная девушка, бывшая таковой повсюду, с этим необычайным приспособлением показалась мне еще более интересной». Со своим кастратским пенисом, не мешавшим ей наслаждаться как женщине, гермафродит Тереза, принадлежавшая к обоим полам, сочетавшая в себе мужественность и женственность, неудержимо влекла к себе Казанову. «К притираниям, кремам, пудрам, мушкам, перьям и парикам, которых требовала элегантность того времени, Тереза добавила дополнительный атрибут кокетства – маску юноши между ног». Редко за всю свою долгую жизнь обольстителя Казанова был так влюблен в девушку, он даже серьезно подумывал о браке. По счастью, непредвиденные обстоятельства помешали осуществиться его матримониальным планам, причем он даже оказался не виноват в непоправимом и тягостном разрыве. Он потерял паспорт; был посажен в тюрьму в Пезаро и сбежал, не желая того: лошадь, на которой он ехал, понесла. Помехи сыпятся одна за другой. Сначала Тереза ждала его в Римини, куда он тайно приехал к ней перед отъездом в Болонью. В конце концов Тереза отправилась в Неаполь: герцог де Кастропиньяно нанял ее певицей в театр Святого Карла. Она верно ждала его, но время шло, наступило забвение. На горизонте нашего распутника забрезжили новые романы…

Свобода или Свинцовая тюрьма

26 июля 1755 года (в возрасте тридцати лет) Казанову арестовали: «Трибунал, узнав о серьезных преступлениях, совершённых Дж. Казановой публично против святой веры, постановил арестовать его и поместить в Пьомби („Свинцовую тюрьму“)». Казанову приговорили к пяти годам тюремного заключения. Это должно было рано или поздно произойти: полицейское досье на Казанову росло с каждым днем. И дело не только в его развратных поступках и любовных похождениях. То и дело Казанова ввязывался в тайные общества и вступал в сомнительные связи: побывал он и в массонской ложе, и присоединился к Ордену Розы и Креста, не оставался он и вдали от каббалы, которой его обучил приемный отец (он тем не менее был инквизитором).

«Свинцовая тюрьма» Пьомби.

Казанову поместили в жуткие условия и одиночную камеру, но приемный отец не оставил своего сына и позаботился, чтобы преступника перевели в более комфортную камеру, выдали ему теплых одеял и денег, чтобы он мог заказывать себе книги. Он мог бы просидеть там пять лет. Но не стал. Вместо этого через год он… бежал. Из тюрьмы, из которой еще никто никогда не убегал. Помог ему священник отец Бальби, бежавший вместе с ним… Франсуа де Берни, венецианский товарищ по оргиям, 28 июня 1757 года был назначен министром иностранных дел Франции. Чуть позже двум таким мощным католическим державам, как Франция и Австрия, уже нетрудно было получить для де Берни в Ватикане кардинальское назначение. Помимо этого, де Берни был назначен еще и командором ордена Святого Духа, а также получил титул графа, который ему лично пожаловал король с целью решить все материальные проблемы новоявленного кардинала. С этой же целью король назначил бывшему аббату пенсион из собственной казны, прибавив к этому еще несколько аббатств со всем их имуществом и доходами.

Франсуа Иоаким Пьер де Берни.

Он же способствовал организации Казановой лотереи в Париже. В сентябре 1758 года Казанова по распоряжению графа де Берни поехал в Голландию. Он вез с собой рекомендательное письмо к графу Луи-Огюсту д’Аффри, французскому послу в Гааге, и его задачей было заключение ряда финансовых сделок в пользу французского правительства. В частности, он должен был обменять королевские векселя в двадцать миллионов франков на бумаги какой-либо иной державы, чтобы их потом можно было выгодно реализовать. На самом деле, он выполнял шпионскую миссию французского правительства. В Голландии Казанова пробыл до декабря, а потом господин де Булонь призвал его вернуться обратно в Париж. Не исключено, что и его путешествие в Россию было заданием.

Казанова в России

Казанова осенью 1764 года, основательно нагрузившись рекомендательными письмами, отправился в Россию. Он ехал в Россию из Англии через Пруссию, где представлялся королю Фридриху II, который обошелся с ним несколько небрежно. Авантюрист, поистратившийся в Лондоне, не смог поправить в Берлине своих расстроенных дел, почему продолжал путешествие весьма скромно и налегке; при въезде же в варварскую Московию, “страну гостеприимства и подобострастия”, путешественник вдруг оперяется и принимает вид большого барина…“Прусский фельдмаршал Левальд, кёнигсбергский губернатор, к которому я имел рекомендательное письмо, при прощальном моем посещении дал мне такое же письмо в Ригу на имя г. Воейкова. До сих пор я ехал в публичном экипаже; но перед въездом в русскую империю, почувствовал, что мне следует появиться там в виде знатного господина, и потому нанял себе четвероместную карету, шестернею. На границе какой-то незнакомец останавливает мой экипаж, приглашая меня оплатить пошлинами ввозимые мною товары. Я ему отвечаю словами греческого мудреца “все мое со мною”. Но он все-таки настаивает на требовании вскрыть мои чемоданы. Я приказываю кучеру погонять вперед; незнакомец не пускает, и мой кучер, полагая, что мы имеем дело с таможенным досмотрщиком, не смеет трогаться далее. Тогда я выскакиваю из кареты с пистолетом в одной руке и с тростью в другой. Незнакомец угадывает мои намерения и пускается бежать со всех ног. Эта страна, в представлении просвещенных европейцев находилась за пределами цивилизованного мира, но все были уверены, что несмотря на ужасный климат и дикие нравы там можно сделать стремительную карьеру, потому что там все пьют водку, а людей образованных и предприимчивых просто нет.

Джакомо Джироламо Казанова.

Он ехал в эту далекую и холодную страну, чтобы поправить свои дела, ведь предыдущий год был одним из самых скверных в его жизни. Мой въезд в Митаву произвел впечатление. Содержатели гостиниц почтительно мне кланялись, как бы приглашая остановиться у них. Кучер привез меня прямо в великолепный отель, насупротив герцогского дворца. После расплаты с кучером, у меня осталось на лицо всего три червонца! На другой день утром я представился камергеру Кейзерлингу с письмом барона Трейделя. Г-жа Кейзерлинг оставила меня завтракать. Нам подавала шоколад молодая полька, прехорошенькая собой.

Я имел время налюбоваться этой мадонной, которая, с потупленными глазами, с подносом в руке, неподвижно стояла подле меня. Вдруг мне приходит в голову мысль, порядочно шальная в моем положении. Я вынимаю из жилета последние свои три червонца и, отдавая назад выпитую чашку красавице, ловко опускаю их на ее поднос. После завтрака г. Кейзерлинг уехал и, возвратяся, сказал, что видел герцогиню курляндскую, которая приглашает меня на бал нынешнего вечера. Это приглашение смутило меня; я вежливо отклонил его, извинившись неимением зимнего костюма. Я ломал себе голову, как бы приискать выход из этого затруднения; но тут явился ко мне еврейский торгаш, с предложением разменять на червонцы (дукаты) прусское золото, которое могло быть у меня. – “Ну, так у вас должны быть гинеи, потому что вы, говорят, приехали сюда из Англии?”

– И этой монеты я не имею: все мои деньги в дукатах.

– “А у вас их изрядное количество, не правда-ли?”

Мой торгаш произнес эти последние слова с улыбкой, которая сперва заставила меня подумать, что ему известно истинное содержание моего кошелька. Но жид тотчас же продолжал: – “Я знаю, что вы расходуете их таровато и что при такой манере несколько сотен, которые у вас могут быть, вам здесь не надолго хватит. Я имею надобность в четырехстах рублях на Петербург: не хотите-ли доставить мне переводный билет на эту сумму за двести дукатов?” Я немедленно согласился и дал ему переводное письмо на греческого банкира Димитрия Папанельполо. Доверчивая обязательность жидка подслужилась мне единственно вследствие подарка мною трех червонцев молодой горничной. Таким образом, нет ничего на свете легче и в тоже время труднее, как добывать деньги. Все зависит от приемов, с какими возьмешься за дело, да от прихоти счастия. Не будь с моей стороны хвастливо щедрой выходки, я остался бы без гроша в кармане.

Я уехал из Митавы через несколько дней спустя, снабженный рекомендательными письмами к принцу Карлу Бирону, пребывавшему в Риге. Герцог был столь обязателен, что дал мне один из своих дорожных экипажей доехать до этого города. Перед моим отъездом, он спросил у меня: какой подарок был бы мне приятнее– вещь, или ее стоимость наличными деньгами? Я выбрал последнее и получил 400 талеров. В Риге принц Карл принял меня с большою предупредительностью, предложив мне пользоваться его столом и кошельком. Принц Карл Эрнст Бирон, младший сын герцога Курляндского Эрнста Иоганна Бирона, знаменитого фаворита русской императрицы Анны Иоанновны, регента Российской империи в октябре-ноябре 1740 года. Это был сын того самого человека, который, как всесильный деспот, царил над русской землей единственно благодаря своему твердому характеру, сильной воле и смелости, доходившей до наглости. Бирона-младшего Петр III в апреле 1762 года произвел в генерал-майоры и назначил шефом одного из своих пехотных полков. Плюс он был членом-основателем петербургской масонской ложи «Счастливого согласия».

…Я выехал из Риги 15-го декабря на пути в Петербург, куда прибыл через 60 часов после выезда. расстояние между этими двумя городами почти такое же, как между Парижем и Лионом, считая французскую милю (льё) около 4-х верст. Я позволил стать сзади моей кареты бедному французу-лакею, который зато служил мне бесплатно во все время моей поездки. Спустя три месяца после того, я был ни мало удивлен, увидев его возле себя за столом у графа Чернышева в качестве гувернера при сыне его. Но не стану забегать вперед в своем рассказе. Мне предстоит сказать многое о Петербурге, прежде чем останавливать внимание на лакеях, которых я встречал там не только гувернерами князей, но и еще лучше.

Петербург поразил меня своим странным видом: мне казалось, что я вижу поселение дикарей, перенесенное в европейский город. Улицы длинны и широки, площади пространны, дома просторны: все это ново и неопрятно.

Известно, что этот город был импpовизирован царем Петром Великим. Его архитекторам удалось подражение постройкам на европейскую стать; но все-таки эта столица выглядит пустыней и соседкою северных льдов. В Санкт– Петербурге Казанова снял себе отличную квартиру из двух просторных комнат с кухней и комнатой для прислуги на Миллионной улице имея цель очаровать, ни много ни мало, саму русскую императрицу, чтобы стать ее фаворитом.

Мой хозяин был штутгардтский немец, сам недавно приехавший сюда. Он очень ловко объяснялся со всеми этими русскими и сразу давал им понимать себя, чему я удивился бы, если – б не знал заранее, что немецкий язык общераспространен в этой стране. Хозяин мой, видя во мне новоприезжего, растолковал мне, на своей табарщине, что при дворе дается бал-маскарад, – огромный бал на шесть тысяч особ, долженствующий продолжаться 60 часов. Я взял предложенный им билет и, завернувшись в домино, побежал в императорский дворец. Общество собралось уже все и танцы были в самом разгаре; в некоторых покоях помещались буфеты внушительной наружности, ломившиеся под тяжестью съедобных вещей, которых достало бы для насыщения самых дюжих аппетитов. Вся обстановка бала представляла зрелище причудливой роскоши в убранстве комнат и нарядных гостей; общий вид был великолепный. Любуясь им, я вдруг услышал случайно чьи-то слова: “посмотрите, вот императрица; она думает, что ее никто не узнает; но погодите, ее скоро все различат по ее неотступному спутнику, Орлову”. Я пошел вслед за домино, о котором говорили, и вскоре убедился, что то была действительно Екатерина: все маски говорили о ней одно и тоже, притворяясь неузнающими ее. Среди огромной толпы она ходила взад и вперед, теснимая со всех сторон, что, по– видимому, не причиняло ей неудовольствия; иногда она садилась сзади какой-нибудь группы, ведущей приятельскую болтовню. Этим она рисковала столкнуться с кое-какими маленькими неприятностями, – так как разговор мог касаться ее самой; но, с другой стороны, вознаграждалась возможностью услышать полезную для себя истину: счастие, редко выпадающее на долю царей. В некотором расстоянии от императрицы, я заметил маску колоссального роста, с геркулесовскими плечами. Когда эта атлетическая фигура проходила мимо, все говорили: “это Орлов”…

Граф Григорий Орлов, фаворит Императрицы.

Он также встретил на этом придворном маскараде свою старую парижскую знакомую, куртизанку m-me Baret, бывшую на содержании у польского посланника при русском дворе, Рожевского, который в это время оставлял Россию, отправляясь в Варшаву….После бала, проспав ровно целые сутки, я поехал к генералу Мелиссино (le general Iwanowitch Melissino). У меня было к нему рекомендательное письмо от прежней его фаворитки, де-Лольо (m-me de Loglio). Благодаря этой рекомендации, генерал принял меня как нельзя лучше и пригласил, раз навсегда, бывать на его ужинах. В его доме все было на французский лад: стол и напитки отличные, беседа оживленная, а игра и пуще того. Я познакомился с его старшим сыном, женатым на княжне Долгоруковой. С первого же вечера я засел за фараон; общество состояло все из людей порядочных, проигрывающих без сожаления и выигрывающих без похвальбы. Скромность привычных посетителей, равно как и почетное их положение в обществе, ограждали их от всяких придирок административной власти. Банк держал некто барон Лефорт, сын или племянник знаменитого адмирала Лефорта. Этот молодой человек был запятнан одним дурным делом, навлекшим на него опалу императрицы. Во время коронации Екатерины в Москве, он исходатайствовал привилегию на учреждение лотереи, для которой потребный фонд дало правительство. Вследствие ошибочных действий правления, заведывавшего делом, лотерея эта лопнула, и тогда вся беда обрушилась на бедного барона. Особые надежды Казанова возлагал на конфиденциальные письма масонов к своим российским собратьям. И не зря. Именно эти рекомендации помогли ему завязать дружеские отношения со многими высокопоставленными военными и вельможами. Вскоре его принимали приближенные императрицы: камергер Семен Кириллович Нарышкин, глава русских масонов Иван Перфильевич Елагин и другие. Умнейшая княгиня Екатерина Романовна Дашкова, долго жившая за границей и водившая дружбу с Адамом Смитом, Вольтером и Дидро, также пожелала познакомиться с Казановой и пригласила его в свое загородное имение. К тому времени ее уже удалили от двора, и она жила в трех верстах от Санкт-Петербурга (она помогла императрице взойти на престол, рассчитывая править вместе с ней, но Екатерина умерила ее честолюбие). Княгиня свела

Казанову с графом Никитой Ивановичем Паниным, государственным канцлером и воспитателем Павла Петровича (сына императрицы и будущего императора Павла I).

Граф Н.И. Панин, канцлер Российской Империи.

…Зимою иностранцы здесь беспрестанно отмораживают себе уши, носы и щеки. Одним утром, на пути в Петергоф, я встречаю русского, который, набрав в горсть снегу, вдруг кидается на меня и, крепко ухватившись, начинает тереть мне снегом левое ухо. В первую минуту я принял-было оборонительное положение; но, к счастью, в пору догадался о причине этого поступка: мое ухо начинало отмораживаться, а добрый человек это заметил, видя, что оно побелело. В Италии мы привыкли полагаться на хорошую погоду, в России же должно всегда рассчитывать на ненастную. Вот почему мне всегда смертельно хочется смеяться, когда я встречаю русских путешественников, говорящих с умилением о ясном небе их родины: странное небо, которого я, по крайней мере, никогда не знал иначе, как в виде сероватого тумана, извергающего густые хлопья снега!

Екатерина II

Благодаря содействию графа Панина Казанова получил, наконец, возможность увидеться с Екатериной Великой.

Произошло это при следующих обстоятельствах: граф известил Казанову, чтобы он приходил в Летний сад, где императрица любила совершать утренний моцион.

То есть была запланирована не аудиенция, а встреча в саду, и Казанова был немного разочарован, но он не мог отказаться.

В назначенный час Казанова прогуливался среди мраморных скульптур и фонтанов сада, волнуясь, словно ему предстояло первое свидание. Наконец появилась императрица, а впереди нее важно вышагивал Григорий Григорьевич Орлов, ее фаворит. Рядом с Екатериной шел граф Панин. Поравнявшись с Казановой, он остановился. Остановилась и императрица. Граф Панин что-то прошептал ей на ухо, и она, поприветствовав Казанову ободряющей улыбкой, спросила:

– Нравится ли вам здесь? Казанова рассыпался в похвалах мудрости Петра Первого, велевшего заложить столь прекрасный парк, и он потом еще с полчаса толковал обо всем, что мог припомнить достойного в России, к досаде мрачного фаворита Орлова и к тайному удовольствию графа Панина, который был уверен, что сплел отличную паутину и императрица в нее угодила.

Свои впечатления от русской императрицы Казанова потом описывал так: «Государыня, роста невысокого, но прекрасно сложенная, с царственной осанкой, обладала искусством пробуждать любовь всех, кто искал знакомства с нею. Красавицей она не была, но умела понравиться обходительностью, ласкою и умом, избегая казаться высокомерной». Лишь через полчаса Казанова осмелился заикнуться о своих грандиозных проектах в России. Учитывая проницательный ум Екатерины и ее склонность к новинкам, он хотел подарить ей две идеи: уничтожить разницу в календарях (Россия жила по юлианскому календарю) и ввести у русских денежную лотерею. Однако Екатерина даже не позволила ему толком начать и, тяжело вздохнув, сказала:

– Вы пишете на бумаге, которая все стерпит, я же, бедная императрица, имею дело с людьми. Практически это был ясный ответ «нет», и даже не начавшийся разговор был окончен. Лишь о лотерее императрица вскользь заметила:

– Меня хотели убедить, чтобы я допустила ее в моем государстве. И я согласилась бы, но только при условии, что наименьшая ставка будет в один рубль, дабы помешать играть беднякам. Казанова быстро прикинул: рубль в России – это очень большие деньги, а посему число участников лотереи резко сузилось бы и все предприятие стало бы гарантированно невыгодным для его устроителей. Это был не вариант. Но он и не думал сдаваться.

Воспользовавшись тем, что день выдался пасмурным, он сказал, что погода в России не совпадает с истинным календарем, по которому живет вся Европа. – Это верно, – согласилась императрица. – Ваш календарь, введенный папой Григорием XIII, отличается от нашего на одиннадцать дней. – А не было бы принятие григорианского календаря деянием, достойным Вашего Величества? На это Екатерина с ласковой улыбкой ответила, что России больше подходит традиционный юлианский календарь. – Но к концу века, – попробовал возразить Казанова, – разница вырастет до двенадцати дней! – Все уже предусмотрено, – ответила на это Екатерина, – последний год нынешнего столетия, который по григорианской реформе не будет високосным, таким же будет и в России. А посему никакого увеличения разницы, по сути, между нами не выйдет. – Но…

Императрица жестом повелела Казанове замолчать и, рассмеявшись, сказала: – Господин венецианец, я просто не имею права нанести подданным моим великую обиду, убавив на одиннадцать дней календарь и тем самым лишив дней рождения или именин почти три миллиона душ. А то скажут потом, что это я по своему неслыханному тиранству убавила всем жизнь на одиннадцать дней. Скажут, непременно скажут, шельмы, что я и в Бога не верую…При дальнейшем ходе разговора я имел случай произнести с похвалою имя короля прусского. Императрице угодно было, чтобы я сообщил ей подробности моего с ним свидания, что я и выполнил. В это время зашла речь о празднестве, предположенном императрицею, но отложенном за дурною погодой, то-есть, об упомянутом уже мною турнире или каруселе, на который должны были собраться отличнейшие воины государства. Екатерина спросила меня, в обычаи-ли подобные праздники в моем отечестве. – Конечно, и тем более, что климат Венеции благоприятен для увеселений такого рода. Хорошие, ясные дни там столько же обыкновенны, как здесь редки, не смотря на то, что путешественники находят здешний год моложe, нежели во всех прочих местах.

После этого Казанове оставалось лишь почтительно склонить голову, а императрица величественно удалилась. Удалился и граф Панин, даже не удостоив Казанову каким-нибудь ободрительным жестом. Это было полное поражение, и оно надолго осталось занозой в сердце нашего просвещенного европейца. Казанова явно намеревался пробиться в фавориты Екатерины, но он вдруг обнаружил одно ужасное обстоятельство: в Санкт-Петербурге привечали лишь тех иностранцев, которые приезжали в Россию по приглашению.

Казанова потом написал: «В России уважительно относятся только к тем, кого нарочно пригласили. Тех, кто прибыл по своей охоте, ни во что не ставят. Может, они и правы».

Но Казанова не сдавался и вел настоящую охоту за императрицей. В результате в прямых отношениях с ней Казанова находился не более четырех или пяти раз, но зато он употребил целый год на изучение ее ума и характера, всматриваясь в то, что она делала. Казанова ни разу не наблюдал за Екатериной в то время, когда она вела совещания по государственным делам, ни тогда, когда она работала одна или с кем-либо из своих секретарей, но он раз сто ее видел на публичных выездах, в театре, на придворных приемах, на прогулках и т. д. И он всегда замечал на ее прекрасном и благородном лице отпечаток спокойствия духа и внутренней уверенности. Конечно, это могло быть следствием воспитания, но чтобы русская императрица всегда была в состоянии держаться этого великого принципа, она должна была обладать чрезвычайно редким умом и энергией – энергией, какой Казанова не встречал еще ни у одного правителя.

В своих воспоминаниях Казанова дает нам сравнение между Фридрихом II, которого он незадолго до того видел в Берлине, и Екатериной. И он констатировал, что доступ к императрице Екатерине и доступ к королю Пруссии были диаметрально противоположны. Казалось, Фридрих находил удовольствие в том, чтобы неожиданными вопросами приводить в смущение иностранца, добившегося чести вступить с ним в разговор. Этим он отнимал у своего собеседника смелость или задевал его самолюбие, так что нередко и сам мог быть введен в заблуждение. Екатерина же, всегда поощрявшая собеседника всеми внешними знаками благосклонности, могла только выиграть от этого. И получается, что Екатерина была проницательнее Фридриха. Согласно Казанове, если бы потомки вздумали оценить по достоинству заслуги Екатерины и Фридриха, то им пришлось бы признать, что Фридриха очень часто баловало счастье, тогда как этого вовсе нельзя сказать о Екатерине, для которой счастье, по-видимому, никогда ничего не делало. Богиня удачи Фортуна не может иметь влияния на тех, кто принимает меры против ее непостоянства, и из истории не видно, чтобы Екатерина Великая когда-либо воздвигала ей алтари.

Она ничего не делала иначе, как по политическому расчету, в котором наибольшая часть вероятностей была благоприятна для нее. До ее восшествия на престол в 1762 году вся Европа считала великими такие дела, которыми Екатерина пренебрегала или осуществить которые она могла бы без труда. С другой стороны, она доказала, что предприятия, которые та же Европа считала невозможными, в действительности были очень возможны, потому что она бралась за них и осуществляла их с большим успехом.

И Казанове пришлось оставить мечты покорить своим умом императрицу, которая сама во всем проявляла выдающийся ум. Екатерина Великая скончалась 17 ноября 1796 года.

Казанова пережил ее на два года. Узнав о смерти русской императрицы, он признал – Екатерина Великая оказалась единственной женщиной в его жизни, которая вообще никак не отреагировала на его чары.

…Летом в Петербурге можно знать о наступлении вечера только по заревому пушечному выстрелу; без того нельзя знать об этом наверно, ибо в летнюю пору ночи не бывает. В полночь вы можете читать письмо без свечки. Явление удивительное, не правда ли? Я согласен; но оно надоедает ужасно. Шутка плоха, когда она слишком длинна. Кто может равнодушно вынести безконечный день из целых семи недель?…..

Скажу несколько слов о небольшой поездке, которую я сделал в окрестностях Петербурга. Это было по случаю большого смотра пехотных войск, на котором присутствовал весь двор. Квартиры заранее были заняты для главнейших офицеров и придворных дам; а потому мудрено было достать себе удобное помещение на пространстве трех миль в окружности. Самая бедная деревушка в любом краю западной Европы есть чудо великолепия в сравнении с русскими селениями, состоящими сплошь из лачуг и хлевов, где нечистота является наименьшим неудобством. Поэтому я решился избрать убежищем свою карету, откуда и не выходил. В моем просторном и покойном дормезе я даже принимал визиты.

Крещенский парад Императрицы Екатерины II 1727 год.

Заира

Как-то раз, прогуливаясь в Екатерингофе со своим новым другом Степаном Степановичем Зиновьевым, будущим послом России в Испании, он увидел крестьянку изумительной красоты.

Она испугалась прилично одетых незнакомцев и убежала в избу. Мужчины вошли за ней следом. В темной горнице находились отец, мать и дочь. Девушка была как раз во вкусе Казановы: «Грудь ее еще наливалась, ей было всего тринадцать лет, и не было приметно явственных следов созревания. Бела, как снег, а черные волосы еще пущий блеск придавали белизне». Казанова переговорил с Зиновьевым, а тот перевел отцу: барин-иностранец хочет взять его дочь в услужение, с исполнением супружеских обязанностей. Отец почесал в затылке и ответил: – Сто рублев. – Почему так дорого? – За девство.

Цена действительно была высока, но учитывая, что в дальнейшем никакого жалования наложнице не полагалось, нужно было только кормить и одевать, то сделка выходила фантастически выгодной. Вся эта сцена удивила, рассмешила и озадачила Казанову. Он был просвещенным европейцем, демократом и поклонником Вольтера, и вдруг он в самом прямом смысле этого слова покупал себе девушку, словно та бессловесное животное. Между тем, девушка нисколько не возражала против такого торга, наоборот, явно желала переменить свою участь. – Могу ли я с ней спать? Могу ли я отослать ее обратно, если она мне надоест? На все вопросы Казанова получил твердое «да». Только увезти ее с собой за границу он не имел права, а еще он обязан был отпускать ее в баню по субботам и в церковь по воскресеньям.

– А если она не захочет спать со мной?

– Такого быть не может. Вы барин – велите ее высечь.

И Казанова сдался: – Держите сто рублей.

После этого Казанова усадил рабыню в карету и увез ее в свое жилище на Миллионной. На правах настоящего рабовладельца он дал ей знойное имя Заира (так звали наложницу султана в одноименной трагедии Вольтера).

Потом он одел свою Заиру на французский манер («красиво, но без роскоши»). Девушка оказалась прилежной ученицей Великого Любовника, через три месяца она не только могла изъясняться по-итальянски, но и могла бы конкурировать с парижскими куртизанками в постели. Они если и не полюбили друг друга, то чувствовали взаимную привязанность. Один недостаток был у неё – Заира ревновала, когда друг-хозяин загуливал. В конце концов, Казанова стал ее поколачивать. Вначале, как истинный демократ, он старался воздействовать на Заиру только ласковым убеждением, но вскоре согласился, что правы его русские друзья, говорившие ему: «Слова тут силы не имеют, убеждает только плеть. Слуга, рабская душа, почешет в затылке после порки и решит: “Барин меня не гонит, раз бьет, значит, любит, я должен верно ему служить”».

В мае 1765 года, когда Казанова должен был ехать в Москву, он решил взять Заиру с собой. Она была ему так благодарна! Ну, как не любить такого барина: он всегда сажал ее с собою за стол, а иногда и с гостями; он возил ее повидаться с родителями и всегда оставлял ее отцу аж целый рубль! Между ними не было нежных признаний, только однажды Казанова заметил: – По крайней мере, я в тебе уверен. В ответ Заира с гордостью сказала: – Это потому, что я не шлюха какая-нибудь…

Да уж. Как говорится, блажен, кто верует. Впрочем, в известном смысле каждый человек есть именно то, что он сам о себе думает, и если он сам ценит себя невысоко, то и мир не предложит ему ни на грош больше. В своих «Мемуарах» Казанова пишет: «Русские в большинстве своем суевернее прочих христиан. Я приметил, что особливо почитают они Николу-угодника. Они молят Бога только через посредство сего святого, образ коего непременно находится в углу комнаты, где хозяин принимает гостей. Вошедший первый поклон кладет образу, второй хозяину; ежели там образа не случится, русский, оглядев комнату, замирает, не зная, что и сказать, и вовсе теряет голову». Короче говоря, дикий народ, дикие нравы…

Кремлёвская набережная старой Москвы.

Еще больше Казанова убедился в этом, когда однажды Заира уговорила его пойти с нею в русскую баню. Войдя в просторную мыльню, венецианец увидел, что мужики и бабы моются вместе, поливая друг друга водой из шаек. Удивительно, но в такой «жаркой атмосфере» он не испытал ни малейшего возбуждения. Однако его задело, что ни один мужчина не оценил прелестей его Заиры. А тем временем настала пора возвращаться в Санкт-Петербург, и Заира загрустила. Она бы и вовсе не уезжала из Москвы – так ей там все нравилось.

Вернувшись в Санкт-Петербург, Казанова был приглашен в гости к одному гамбуржцу по имени Бомбах, которого он знавал в Англии, куда тот бежал, наделав долгов. Теперь он переехал в Россию, где ему посчастливилось поступить на военную службу, завести себе дом и прислугу. Этот человек, как и Казанова, любил женщин, хороший стол и азартную игру. А теперь он усердно волочился за француженкой Ля Ривьер, приехавшей в Россию со своим любовником, а та охотно принимала его ухаживания. Эта парочка была в центре всеобщего внимания, так как все знали, что эта француженка зарабатывает тем, чем ее наградил Бог. А Бог наградил ее весьма щедро и она прекрасно отдавала себе в этом отчет, говоря со смехом, что все свои деньги хранит в карманах окружающих ее мужчин.

Пирушка вышла веселая. Господин Бомбах не сводил глаз с понравившейся ему искательницы приключений. Рядом с Казановой сидели братья Лунины, в ту пору простые поручики. Об этом нам рассказывает в своих «Мемуарах» сам Казанова, и по ряду признаков нетрудно предположить, что это были сыновья тайного советника Михаила Киприяновича Лунина. Одного из них звали Александром Михайловичем. Он был на двадцать лет моложе Казановы (позже он станет генерал-майором и губернатором Полоцка). Его брата звали Петром Михайловичем, и он был еще на четырнадцать лет младше (позже он станет генерал-лейтенантом). Кстати сказать, был у них еще один брат – Сергей Михайлович, сын которого – Михаил Лунин – станет потом известным декабристом и будет сослан в Сибирь. Белокурый красавчик Петр Лунин был любимцем одного знатного вельможи – статс-секретаря императрицы Григория Николаевича Теплова. Как утверждает Казанова, он был «умным малым», который «не только плевал на предрассудки, но и поставил себе за правило добиваться ласками любви и уважения всех порядочных людей, с коими встречался». Проще говоря, он не только ставил себя выше всяких предрассудков, но и не стеснялся гордиться тем, что своими ласками мог пленить любого мужчину.

Казанова надувает предохранительный колпачок.

Предположив в гамбуржце Бомбахе те же наклонности, что и в господине Теплове, он решил, что унизит Казанову, если не отнесется к нему соответствующим образом. В результате он сел за стол рядом с ним и принялся так усиленно кокетничать, что венецианец даже сначала совершенно чистосердечно принял его за девицу, переодетую в мужскую одежду. После обеда, расположившись у огня рядом с ним,

Казанова сообщил ему о своих подозрениях. В ответ Петр Лунин, дороживший своей принадлежностью к сильному полу, тотчас же выставил напоказ убедительное доказательство ошибки Казановы. А потом, желая проверить, сможет ли гость остаться равнодушным к его красоте, он приступил к решительным действиям. Грубо говоря, он придвинулся к Казанове и, убедившись, что привел его в восторг, занял позицию, необходимую, как он сказал, «для обоюдного блаженства». И «обоюдное блаженство» неминуемо бы свершилось, если бы француженка Ля Ривьер, оскорбленная тем, что какой-то юноша в ее присутствии покушается на ее законные права, не вцепилась в него, вынудив отложить этот сомнительный подвиг до другого времени. Дальнейшее сам Казанова описывает следующим образом: «Их стычка изрядно меня посмешила, но поскольку я не был тут безучастным свидетелем, то почел долгом вмешаться.

Я спросил у девки, по какому праву лезет она в наши дела, а Лунин принял это за изъявление моего к нему расположения. Он выставил напоказ свои прелести, обнажил красивую белую грудь и подзадорил девку сделать то же, от чего она отказалась, обозвав нас мужеложниками, на что в ответ мы именовали ее б…, и она нас покинула. Мы с юным россиянином явили друг другу доказательства самой нежной дружбы и поклялись хранить ее вечно». То, что они «явили друг другу», уединившись в соседней комнате, мы оставим на их совести. Скажем лишь, что вернулись они в общую залу нескоро. Ближе к ночи началась настоящая оргия: француженка Ля Ривьер неутомимо услаждала нескольких мужчин, включая Лунина-старшего и Бомбаха.

И только Петр Лунин с Казановой, пресыщенные, сидели у огня. «Мы напоминали двух добродетельных старцев, кои снисходительно взирают на безумства буйной молодости», – вспоминал потом Казанова.

Что это было? Конечно же, при всем своем сластолюбии Казанова никогда не был гомосексуалистом. Да, он презирал женскую сущность, но он любил только женскую натуру. Удивительно, но в России нормальные галантные похождения почему-то явно не занимали основного места в жизни Казановы. Его «обоюдное блаженство» с молодым Луниным, будущим дядей декабриста Михаила Лунина, выглядит двусмысленным. Очевидно, что известный бабник до этого не был поклонником подобных отношений, но, как говорится, никогда не стоит терять надежды: гомосексуальность может настигнуть мужчину в любой момент и в любом возрасте.

Казанова вернулся домой уже на рассвете и едва успел увернуться от брошенной в него бутылки – Заира была в бешенстве от ревности. Казанова потом вспоминал: «Я являюсь домой, вхожу в комнату и по чистой случайности увертываюсь от бутылки, которою Заира запустила мне в голову; она бы меня убила, попав в висок. Она задела мне лицо. Безумица в бешенстве бросается оземь, колотится головой об пол; я бегу к ней, насильно хватаю, спрашиваю, что с ней, и, решив, что она лишилась разума, думаю кликать людей. Она утихомиривается, но разражается потоком слез, называя меня предателем и душегубцем. Чтобы уличить меня в преступлении, она показывает мне каре из двадцати пяти карт и читает по ним, что гульба задержала меня на всю ночь.

Она показывает мне непотребную девицу, постель, поединки, все, вплоть до моих противоестественных забав. Я ничего такого не вижу, но она воображает, что видит все. Дав ей вволю наговориться, дабы утешить бешеную ревность, я швырнул в огонь ее треклятую ворожбу и, глядя в глаза, чтобы она почувствовала и гнев мой и жалость, растолковал ей, что она чуть меня не прикончила, и объявил, что завтра же мы навсегда расстанемся. Я говорю, что и впрямь провел ночь у

Бомбаха, где была девка, но открещиваюсь, как то и было, ото всех распутств, что она мне вменяла. После чего, нуждаясь в отдыхе, я раздеваюсь, ложусь и засыпаю, чтобы она там ни делала, легши рядом, чтобы заслужить прощение и уверить в своем раскаянии. Спустя пять или шесть часов я просыпаюсь, и видя, что она дремлет, одеваюсь, раздумывая, как избавиться от девицы, которая очень даже может прикончить меня в приступе гнева». Казанова тоже был невесел: он уже думал о том, что очень скоро ему придется расстаться с Заирой.

Он вообще считал, что верность в любви – это лишь промежуток между двумя изменами или обыкновенная лень. Но нужно было куда-то пристроить Заиру. Впрочем, это не было проблемой, так как к ней уже давно приглядывался земляк Казановы – знаменитый архитектор Антонио Ринальди, уже много лет работавший в России. Правда, ему уже было под шестьдесят, но он слыл добрейшим человеком. С жалостью в сердце Казанова объяснился с Заирой. Она долго плакала, а успокоившись – согласилась. Что касается Ринальди, то он был в восторге. Так Заира была продана во второй раз, а «просвещенный европеец» Казанова покинул Санкт-Петербург.

Подводя итоги пребывания Казановы в России, можно сказать, что он вел активную светскую жизнь, посещал парады и смотры, которые почитались в высшем свете наилучшим развлечением, а после этого всегда следовал грандиозный банкет. Да, он докучал императрице Екатерине своими проектами. Но все безрезультатно, ибо он совершенно не был знаком с российским менталитетом. Как уже говорилось, Казанова приехал в Россию незваным гостем, а русские этого не любят. Екатерина II в начале своего царствования пригласила в страну иностранных колонистов для заселения Поволжья и юга страны, предоставив им весьма щедрые льготы. Но этот «массовый призыв» себя не оправдал: только трудолюбивые немцы закрепились в Поволжье, зато огромное количество всякого сомнительного сброда осело в обеих столицах, превратившись, в лучшем случае, в парикмахеров и домашних учителей. В результате, ко времени приезда Казановы ставка была сделана на индивидуальные вызовы иностранцев, которых императрица приглашала лично. Речь шла преимущественно об ученых. Если бы Казанова знал об этом, он мог бы подготовить почву для своего приглашения, и тогда все сложилось бы совершенно иначе. Однако его подвело незнание и, в который уже раз, излишняя самонадеянность.

Императрица Екатерина II.

Во-вторых, все «теплые места» при Екатерине уже были заняты людьми, доказавшими ей свою личную преданность, и стать еще одним фаворитом было крайне сложно, так как личные качества в этой системе не имели решающего значения. В результате Казанове могло чудом перепасть лишь место какой-нибудь «шестерки», а это его никак не устраивало. Ставка на масонские связи также себя не оправдала, так как Екатерина весьма настороженно относилась к тайным ложам, считая их «опасной эпидемией».

Ввела в заблуждение Казанову и обманчивая ласковость императрицы. Внешне она была очень любезна со всеми, на деле же Екатерина была настоящий кремень, и склонить ее к чему-то, что ей не нравилось, не удавалось никому. Хорошо еще, что он не попытался соблазнить императрицу алхимией, Каббалой и прочими своими фокусами – Екатерина все это строго порицала. Короче говоря, если хочешь достичь успеха, мало верить в самого себя. Надо к этому основательно подготовиться и не идти против течения. Скорее – наоборот… И желательно по головам.

Казанова уехал из России 15 сентября 1765 года. Теперь он направился в Польшу, и 10 октября его уже видели гуляющим по улицам Варшавы. Там все пошло по заранее отработанному в Европе сценарию: сначала всех безумно интересовал его рассказ о побеге из тюрьмы Пьомби, и в гостях у князя Адама Чарторыйского он даже встретился с последним польским королем Станиславом-Августом Понятовским. Однако очень скоро одна и та же история, рассказанная, наверное, уже тысячу раз, стала надоедать, и Казанова стал подумывать об отъезде, как вдруг ему представился шанс пополнить свой репертуар еще одним «героическим повествованием». В то время в Варшаве с успехом танцевали две итальянки: Анна Бинетти и Тереза Касаччи. Их ожесточенное соперничество на сцене раскололо польское общество. Казанова был знаком с венецианкой Анной Бинетти и ничего не имел против нее, но в данном случае принял сторону Терезы Касаччи. Как говорится, ничего личного, просто она нравилась ему чуть больше. Уязвленная Бинетти решила публично унизить своего бывшего поклонника (во всяком случае, она его таковым считала) и подбила на это своего польского любовника графа Ксаверия Браницкого, служившего полковником в уланском полку и камергером при дворе. После спектакля граф

Браницкий пришел в гримерку Анны Бинетти, в тот момент Казанова как раз был у нее. Ну, был – это слишком громко сказано. Он просто остановился у гримерки Бинетти, дверь которой была открыта, и даже не успел обменяться с ней и парой слов. Увидев Браницкого, Казанова вежливо поклонился и собрался уже пойти в гримерку Терезы Касаччи, куда он, собственно, и направлялся, но тут граф нарочито громко сказал: – Сознайтесь, господин Казанова, что я явился некстати. Вы ухаживаете за этой дамой? – А что, разве она недостаточно обаятельна для этого? – не растерялся Казанова. – Она до такой степени обаятельна, что я объявляю вам, что влюблен в нее и не потерплю рядом соперника. – В таком случае, – миролюбиво сказал Казанова, – я скромно удаляюсь. Однако граф, окинув его презрительным взглядом, все так же громко объявил: – Я считаю трусом всякого, кто оставляет занятую позицию при первой же угрозе. Казанова еле сдержался. Собрав всю волю в кулак, он в ответ лишь пожал плечами и пошел по коридору. Не успел он сделать и четырех шагов, как вслед ему донеслось: – Жалкий венецианский трус!

Оставлять подобное без ответа было нельзя, и Казанова крикнул: – Граф Браницкий, я вам докажу, где и когда вам будет угодно, что венецианский трус и не думает бояться польского вельможи. Дело, конечно же, завершилось дуэлью, на которую Браницкий, как и положено, прибыл в сопровождении своих адъютантов. У Казановы никаких секундантов не было. – Вы были когда-нибудь военным, господин Казанова? – спросил граф. – Да, был, но зачем этот вопрос? – Просто так, чтобы поддержать разговор.

Браницкий был настолько уверен в себе, что все время смеялся, Казанова же предпочитал молчать, и это еще больше распаляло его противника, который принимал это молчание за страх. Когда прибыли на предназначенное для дуэли место, граф предложил Казанове выбрать пистолет. Казанова ткнул наугад в один из пистолетов, а Браницкий, взяв другой, насмешливо бросил: – Вижу, господин Казанова, что вы отлично разбираетесь в оружии. Ваш пистолет превосходен.

Резкий ответ Казановы несколько отрезвил его: – Я проверю это на вашем черепе.

Дуэлянты разошлись на двенадцать шагов. Казанова предложил поляку стрелять первым. Тот стал целиться, но делал он это так долго, что Казанова, не считая себя обязанным ждать еще дольше, выстрелил сам. В результате два выстрела прозвучали практически одновременно, но первым на долю секунды все же был венецианец. Браницкий покачнулся и упал. Казанова был ранен в руку. Дела его противника обстояли гораздо хуже. Пуля вошла в него с правой стороны возле седьмого ребра и вышла слева, так что он оказался прострелен насквозь.

Дуэль состоялась… и победителем оказался Казанова. Против всех ожиданий, Браницкого отвезли домой в очень тяжелом состоянии: давно известно, что в этом деле неловкий опаснее искусного. Казанова серьезно нарушил дуэльный кодекс. И офицеры, секундировавшие графу Браницкому, от справедливого возмущения чуть не разорвали Казанову на части. Спас его, как ни странно, их начальник, приказавший им оставить штатского в покое. Почему? Да потому, что Браницкий прекрасно понимал, что и сам нарушил дуэльный кодекс, ибо там главным принципом значилось следующее: дуэль может и должна происходить только между равными.

Дуэль с графом Браницким происходила 5 марта 1766 года, и после нее Казанова был фактически выслан из Польши. А потом для него началась целая полоса неудач: в ноябре 1767 года он был в двадцать четыре часа выслан из Парижа (так было угодно Его Величеству) и направился в Испанию. Как признавал сам Казанова, «Европа становилась тесной» для него. Он нигде никому не был нужен, потерял все свои источники получения денег и даже в собственных глазах выглядел человеком определенно пожилым. А ведь ему был всего сорок один год. Казалось бы, что за возраст? Но Казанова почему-то утверждает, что «в этом возрасте уже мало думают о счастье, а о женщинах и того меньше».

В сентябре 1785 года, в Вене, когда Казанове уже было шестьдесят, граф Йозеф-Карл-Иммануил фон Вальдштайн, конюший короля, предложил Джакомо пост библиотекаря в богемском замке графа, который тогда назывался Дукс.

Замок Дукс в Богемии, где дожил до смерти Казанова.

Зато с окладом в тысячу гульденов в год, коляской и обслуживанием. Впрочем, библиотека была достойна уважения. Она насчитывала сорок тысяч томов, да и сам замок Дукс был по-настоящему роскошен. Но шестидесятилетний Казанова, проживший десяток жизней, лихой авантюрист и романтик с придворными манерами, явно не подходил к этой своей новой должности.

Ну, а как же женщины? Неужели Казанова совсем забыл об их существовании? Нет, не забыл. Не мог забыть.

Одиночество и скука, конечно же, возродили в нем потребность в женщине, и все в замке заметили, что он дает волю рукам на улицах Дукса, при каждом удобном случае прижимаясь к юным созданиям, годившимся ему во внучки. Правда, без какого-либо успеха. Местные женщины лишь прикрывали рот рукой, чтобы сдержать смех, который вызывал у них этот старый подагрик, похожий в своем старомодном камзоле и с длинной нелепой шпагой на циркового клоуна и вечно шепчущий что-то на своем непонятном языке. У консьержа замка была дочь, которую звали Анна-Доротея Клеер. Она была совсем не красавица, но девушка вполне приятная и любезная. Ей только что исполнилось девятнадцать, когда Казанова приехал в Дукс. А через несколько месяцев после того, как он поселился в замке, Анна-Доротея вдруг оказалась беременна, но упорно отказывалась назвать имя отца будущего ребенка. Конечно же, все стали показывать пальцем на Казанову.

Скорее всего, это была клевета. Почти наверняка. Но вот в одном письме к графу Максу фон Ламбергу, своему другу, с которым они познакомились в Париже в 1757 году, Казанова почему-то пишет, что Анна-Доротея ежедневно приходила к нему в комнату. Более того, он рассказывает о своем предложении «совету чести», состоявшему из отца девушки, местного кюре и двух свидетелей: если Анна-Доротея сама назовет его отцом будущего ребенка, он примет на себя отцовство.

Но прошло совсем немного времени, и будущая мамаша, рыдая, назвала имя «коварного обольстителя» некоего Франца-Ксаверия Шетнера, местного художника, который во всем повинился и женился на ней в январе 1787 года. Не правда ли, напоминает какую-то дешевую постановку. Поведение Казановы, по меньшей мере, двусмысленно, и выглядит все так, будто он – неисправимый – избавился от ненужного отцовства и неизбежно вытекающего из этого брака за несколько десятков флоринов, просто купив глупенькой Анне-Доротее мужа.

4 июня 1798 года – Казанове к тому времени исполнилось семьдесят три – он не смог подняться с постели и позвал священника. Исповедь оказалась длинной. Чем дольше Казанова рылся в своей памяти, тем больше извлекал из нее признаний, и, слушая его, несчастный пастырь покрывался испариной… Он был похоронен на кладбище в Дуксе, рядом с церковью Святой Барбары.

Место упокоения Джакомо Джироламо Казановы.

Над его могилой был поставлен железный крест. Крест расшатался, упал, скрылся в сорняках, и безлунными ночами за него цепляются юбки идущих мимо девушек…

Литература

БЕРТОЛОТТИ Н.Н. Французская революция, 1789–1795. Москва, 1885.

БЮИЗИН Ален. Казанова (перевод с французского). Москва, 2007.

ГЕНРИ Шарль. Джиакомо Казанова и Екатерина II (По неизданным документам) // Исторический вестник. 1885. № 8. С. 298–308.

ГЕНРИ Шарль. Джиакомо Казанова и Екатерина II (По неизданным документам) // Исторический вестник. 1885. № 9. С. 510–540.

ИЛОВАЙСКИЙ Д.И. Руководство ко всеобщей истории. Москва, 1880.

КАЗАНОВА Джакомо. Приключения Казановы / Под ред. В. В. Чуйко. 1-е изд. Санкт-Петербург, 1887.

НЕЧАЕВ СЕРГЕЙ Джакомо Казанова. Величайший любовник или авантюрист-неудачник? 2007. ОЛМО.

Приложение:

ГЕНРИ Шарль. Джиакомо Казанова и Екатерина II (По неизданным документам) // Исторический вестник. 1885. № 8,9.

Content

Юрий Зеленин
Казанова в России

Джакомо Джироламо Казанова

Детство и юность

Секс в эпоху Просвещения

Похожения в Европе

Свобода или Свинцовая тюрьма

Казанова в России

Екатерина II

Заира

Литература