Мелисса де ла Круз

Секрет королевы

Melissa de la Cruz

THE QUEEN’S SECRET

Copyright © 2021 by Melissa de la Cruz.

This edition published by arrangement with G.P. Putnam’s Sons,

an imprint of Penguin Young Reader’s Group, a division of Penguin Random House

Cover design by Kristie Radwilowicz

В коллаже на обложке использованы фотографии:

© NataCyrick, ly Studio, Weerachai Khamfu / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

Перевод с английского Е. Татищевой

Художественное оформление Р. Фахрутдинова

© Е. Татищева, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Посвящаю Майку и Мэтти, всегда.

Предыстория

По четырем государствам Авантина – Реновии, Аргонии, Монтрису и Ставину – бродит демон. Это не кто иной, как король-тиран Фраз, чудовище из древних преданий, черное пятно на истории Авантина.

Смерть этого тирана много веков назад не избавила Авантин от него. И не важно, что его тело было обращено в пепел. Когда оно было сожжено, огонь Деи не смог очистить его дух – об этом позаботилась секта его сподвижников, монахов-афразианцев. Благодаря заклинаниям и колдовским чарам, которые они творили вокруг его погребального костра, король продолжил существовать.

За много столетий маг-перевертыш Фраз завладел множеством чужих тел, сменил множество лиц и уничтожил бессчетное количество жизней и душ. Если захваченное им тело умирает, но его не сжигают огнем Деи до восхода солнца, дух Фраза продолжает жить.

Вместе с королем Фразом в новом человеческом обличье афразианцы только увеличивали свои силу и дерзость, ибо они завладели Свитками Деи, в коих содержалась магическая премудрость Авантина. Прошли столетия, и храбрый король Реновии Эзбан выступил против афразианцев, распустил их монастыри и потребовал, чтобы они вернули свитки и поделились своими знаниями со всем его народом. Афразианцы ответили кровавым мятежом, центром которого стала их твердыня, аббатство Баэр. Король Эзбан возглавил атаку на афразианцев, но, увы, пал на поле боя.

Главный Ассасин Реновии Кордин Холт дал овдовевшей королеве Лилиане обет на крови, обязавшись вернуть королевству Свитки Деи. Тем самым он на всю жизнь связал себя самого и своих потомков клятвой служить королеве, защищать корону и вернуть священные свитки. Однако и ныне, целое поколение спустя, свитки остаются в руках афразианцев.

Когда король-тиран правил, он разрушил жизнь многих своих подданных и многих из них убил, а одного проклял, принудив его служить себе вечно, – то был помощник конюха, мальчик по имени Джендер, который говорил так редко, что многие считали его немым. Джендер был освобожден из рабства, но остался обречен на бессмертие, покуда не будет убит король Фраз.

У Кордина Холта был единственный сын, Кэледон, занявший после смерти своего отца место Главного Ассасина. У королевы Лилианы была единственная дочь, Сирень, которая жила под видом девушки по имени Тень из Медовой Поляны и жаждала стать ассасином Гильдии Очага. Вместе Кэл и Тень отправились в Монтрис, чтобы раскрыть заговор против Реновии, и с помощью Джендера они разоблачили герцога Гирта, в обличье которого скрывался маг-перевертыш и похититель душ король Фраз.

К несчастью, они не смогли предать дух короля Фраза огню, и посему демон продолжает жить, насылая на королевство беды. И только когда Фраз по-настоящему умрет, Джендер сможет избавиться от тяготеющего над ним проклятия и упокоиться с миром.

Еще более усугубив дело, Кэл и Тень полюбили друг друга, и, когда Кэл был приговорен к смерти за убийство герцога, Тень, спасая его жизнь, открыла, что она и есть принцесса Сирень. А вскоре вышла замуж за короля Монтриса, дабы объединить два королевства, отказавшись от их любви навсегда.

Но у королевы Сирени есть секрет.

* * *

Герцогство Ставин

Герцогский дворец

Ваше Величество!

Я приветствую короля Хансен и королеву Сирень и королевства Реновии и Монтриса во имя нашей великой богини Деи, которая некогда объединяла все государства Авантина, и молюсь о том, чтобы когда-нибудь мы снова познали ее благословенный мир.

Ваше бракосочетание, состоявшееся в прошлом месяце на ежегодный праздник урожая, сулило нам золотую осень и начало новой эры изобилия, гармонии и плодородия.

Но теперь осеннее изобилие позади. Мы получили вести о новых и ужасных событиях на южной границе Ставина. Похоже, орден афразианцев снова на подъеме. Люди видели, как монахи переходили границу между Монтрисом и Ставином. В последнее время имело место несколько приграничных стычек и налетов на территорию Ставина, включая чудовищные набеги на ставинские деревни и фермы. Мы считаем, что это дело рук афразианцев. Ставин не будет сидеть сложа руки, пока нашим подданным грозит опасность. Если речь идет о темной магии, это требует немедленных действий.

Я также получил тревожные сведения из Аргонии, согласно коим Реновия не только является убежищем для ордена афразианцев, но, возможно, еще и использует этих монахов в кампании по вторжению в Ставин с целью его аннексировать. Мне говорят, что именно поэтому ваши величества и ваши королевства и добились столь незначительных успехов в искоренении ордена афразианцев. Эти толки подпитываются присутствием на троне и Реновии, и Монтриса королевы из рода Деллафиоре. В моем Высоком Совете и у моих генералов имеются опасения, что вернувшаяся к власти династия Деллафиоре может иметь притязания на территории Ставина и Аргонии.

Поэтому я сейчас и призываю вас обоих принять соответствующие государственные меры. Если члены ордена афразианцев имеют скрытый оплот в болотах и лесах Реновии – значит, там у них есть база, с которой, возможно, и осуществляются эти налеты и нападения. Что и дальше может подпитывать печальные слухи о том, что Реновия и косвенным образом Монтрис не только терпят, но и поощряют их насилие и террор.

Сам я никоим образом не намекаю, что ваши величества не желают изживления этой язвы. Однако необходимо, чтобы вы приняли меры для этого.

Если же у вас нет желания или способности подавить орден афразианцев и вы не можете вернуть себе древние свитки и уберечь их от злодеев, то герцогство Ставин должно будет принять меры. Наши вооруженные силы будут вынуждены войти в Монтрис, дабы защитить наши собственные земли и наш народ. Мы не желаем, чтобы нас аннексировало другое королевство, и не позволим, чтобы на нас нападали подрывные силы, базирующиеся в другом королевстве, сколь нежеланным и скрытным ни было бы их присутствие там.

Такие действия не имеют прецедента в мирное время, но позвольте мне выразиться ясно: Ставин – суверенное государство, и я его правитель. С каждой неделей все большее и большее число моих подданных уверяются в том, что ваши величества не имеют желания принять меры, и подозрение падает на Реновию и Вас, Ваше Светлейшее Величество Королеву Сирень Деллафиоре.

Я ожидаю Вашего ответа с большим интересом и глубочайшим уважением.

Гораник,

Великий Герцог Ставина

Пролог

Далеко на севере королевства Монтрис зима обычно приходит рано. Мягкие осенние дни закончились, собранный урожай уложен на хранение в амбары и погреба, вяленое мясо подвешено на дубовых балках. Поля опустели, на них остались только стога сена, готовые для перевозки в конюшни и хлева. Здесь, на дальнем севере, жители привыкли к снегу.

Поэтому, когда еще до того, как с деревьев опадают последние листья, начинается метель, никто не обращает на это особого внимания. На протяжении трех дней воет ветер и валит снег. В деревне Стур снега скапливается так много, что ее жителям приходится выкапывать в нем туннели, чтобы можно было открывать двери, и все здешние семьи просыпаются в темноте, поскольку их дома занесло снегом. В конце концов метель заканчивается, они выбираются наружу и видят, что и крыши их завалены снегом, что он забил дымоходы и колодцы.

Старейшины Стура говорят, что их деревня еще никогда не видела такого снега, во всяком случае на памяти ныне живущих. Их тревожит предстоящая зима. Зато снег превратил грязные улицы деревни и вспаханные поля в белую, сверкающую зимнюю сказку. После того как ребятишки Стура заканчивают свои утренние домашние дела, они собираются на заснеженных склонах и, весело крича, прыгают в сугробы или скатываются по склонам на самодельных санках из связанных веток.

Пруд скован толстым белым льдом. По льду скользит собака, лая от удивления, и дети решают попробовать покататься по пруду – они слыхали о таком развлечении, но никогда не пробовали. Они сдирают с окрестных берез кору и кожаными ремешками привязывают ее к своим ботинкам. Самые смелые катятся по льду первыми и смеются, когда теряют равновесие и растягиваются на твердой скользкой поверхности. Вскоре деревенские ребятишки уже вовсю резвятся на замерзшем пруду.

Звучит раскат грома и будто раскалывает послеполуденную тишину. Темная туча движется по зимнему голубому небу, так что снег перестает блестеть на солнце. Ребятишки смотрят вверх, надеясь, что опять пойдет снег.

Но снег не идет. Не падает ни одной снежинки. Гром грохочет опять, так оглушительно, что сотрясаются дома. Небо раскалывает молния, и по льду пруда расползаются змеистые черные трещины. Настолько же черные волны скатываются с холмов на берега пруда и врываются на заснеженные улицы деревни.

Лед начинает расходиться, снег тает так же внезапно, как лег. Потоки ледяной воды сбегают с холмов, и главная улица Стура превращается в стылую реку, уносящую людей и животных. С громовым треском лед на пруду раскалывается, дети падают в воду, тщатся выбраться. Но потоки холодной воды всё бегут с окрестных холмов, и пруд превращается в сливное отверстие, затягивающее все – и всех – в свой ледяной водоворот.

Когда темная туча уходит, от снега не остается и следа. Вокруг только сырые поля, голые склоны холмов и грязное месиво на улицах. Деревенский пруд неподвижен, и белого льда на нем уже нет. Жители Стура, пережившие потоп, бросаются к пруду и сквозь слой нового льда, тонкий, как паутинка, видят под водой тела детей с лицами, искаженными от ужаса.

Когда из деревни в столицу королевства, Монт, готовится выехать гонец, ему напоминают, что при всей странности и чудовищности сегодняшних событий в них есть одна деталь столь необычная, что о ней непременно надо доложить.

Слой льда на поверхности пруда не был ни серым, ни грязно-белым, как обычно. Он имел цвет весенней сирени.

I

Король и королева

Глава 1

Кэл

Он не может отвести от нее глаз. Королевская процессия – едущие верхом король и королева, недавно сочетавшиеся браком, за которыми следуют их придворные, также на скакунах, марширующие гвардейцы и негромко играющий духовой оркестр, втиснутый в украшенный фургон, – опять совершает увеселительную прогулку по окрестностям столицы страны, города Монта.

Кэл разместил ассасинов по всей процессии, дабы во всеоружии встретить любую угрозу, от кого бы она ни исходила – от участников кортежа или от жителей, собравшихся вдоль дорог. Он отправил Джендера вперед, чтобы тот ехал с дозорными и королевским глашатаем. Кэл ехал и думал, что он никогда не привыкнет к местной манере произносить слова нараспев. Куда лучше нейтральный акцент реновианцев: в Реновии все – и люди, и рельеф – лишены претенциозности. В Монтрисе и его королевском дворе есть нечто показное, и это Кэлу не по душе. Даже в сегодняшней процессии все дышит бахвальством – тридцать придворных, шестьдесят гвардейцев.

Вершины далеких гор покрыты снегом, но здесь, в низине, все еще осень. После свадьбы, состоявшейся несколько месяцев назад, король Хансен и королева Сирень совершают такие поездки по меньшей мере два раза в неделю, дабы посетить города и деревни и возглавить празднества по случаю окончания сбора урожая.

Королева Сирень. Теперь все знают, кем на самом деле является его подруга Тень. Он привык к этому с трудом и не сразу, хотя и принял этот ее новый для него статус. Он смотрит вперед, на ее стройную изящную фигуру на коне, ее плащ закинут на одно плечо, поскольку сегодня тепло и ярко светит солнце. Хансен, ее муж, наклоняется к ней и что-то говорит. Сирень смеется. Она поднимает лицо к свету, но Кэл едет позади нее и не может видеть его выражения. Его пронзает острая, мучительная ревность. Красота короля банальна, безлика, и все же он красив и величествен на своем великолепном скакуне, когда милостиво машет толпе.

Королевства Монтрис и Реновия теперь объединены. И жителям предлагается полюбоваться счастливыми молодыми королем и королевой – такими красивыми, такими нарядными и с таким удовольствием знакомящимися со своими замызганными подданными в их грязных деревнях. Все это делается, чтобы опровергнуть слухи о том, что их брак был заключен лишь из политической целесообразности.

Пусть на людях Сирень и играет роль жены и королевы Хансена, ночью благодаря тайной комнате, примыкающей к ее опочивальне, и потайному ходу она по-прежнему остается Тенью и принадлежит ему, Кэлу. И совсем недавно, утром, они лежали в объятиях друг друга. Но теперь она едет рядом с королем, в то время как он должен ехать с краю, высматривая потенциальную опасность.

Тот факт, что Кэл делит с королевой постель, меж тем как король спит со своими сменяющими друг друга фаворитками, не касается никого, кроме их величеств. Хансен и Сирень ведут себя друг с другом подчеркнуто любезно, хотя и холодно. Если королю и не нравятся слишком уж дружеские отношения между его женой и королевским ассасином, то он этого не показывает.

– Да здравствует король! – кричат люди, стоя у живых изгородей, каменных оград и покосившихся деревянных заборов. А вот несколько человек приветствуют и королеву. Особенно ею восхищаются женщины и девушки. Сирень красива и полна жизни – как и их король, – и в ее жилах течет кровь древних и прославленных правителей Авантина. И не только – все знают, что она принесла своему мужу богатое приданое, весьма пополнившее королевскую казну.

Сегодня у дороги не так много зевак, отмечает про себя Кэл и, натянув поводья своего жеребца, поворачивает и отъезжает назад. На улице поздняя осень, и большая часть празднеств и обрядов, приуроченных к окончанию сбора урожая, уже позади. Кэл подозревает, что Сирени будет не хватать этих прогулок, хотя после них она всегда жалуется на то, что ей приходится ехать бок о бок с Хансеном и притворяться, будто она находит его интересным собеседником. На самом деле она считает его невыносимо скучным, а сам Хансен досадует на то, что ему приходится посещать деревни, вместо того чтобы скакать по лесам с псовой охотой. Каждый холодный день напоминает королю, что на дворе охотничий сезон, и он жаждет вернуться к своим развлечениям.

Впереди появляется деревня, одна из нескольких, которые лежат нынче на пути кортежа по дороге в город Сэнктон. Кэл скачет к голове колонны и, быстро повернувшись, смотрит на Сирень. Она улыбается, но это принужденная улыбка. Что ж, по крайней мере визит в деревню приободрит ее. Во время этих осенних поездок в каждой деревне и деревушке, в каждом городе Кэл видел сиреневые ленточки, привязанные к оконным защелкам и веткам деревьев. Жители Монтриса рады, что Сирень стала их королевой. В городах маленькие девочки подносят ей букеты из осенних листьев и цветов. Хансена всякий раз просят испить из рога, символизирующего рог изобилия, и он всякий раз повторяет одну и ту же шутку о том, что предпочел бы выпить эля, а не колодезной воды. Все смеются, он неуклюже целует Сирень в щеку, и процессия движется дальше.

Вряд ли сегодняшний день пройдет иначе, чем предыдущие, но на душе у Кэла неспокойно. Он подъезжает к Джендеру и кивает ему. Некоторые люди удивляются тому, что Главный Ассасин доверяет какому-то худосочному мальчишке и полагается на него, им невдомек, что Джендер не просто мальчик – подручный конюха, каким кажется на первый взгляд, и что он намного старше, чем любой житель королевства.

– На дороге нынче безлюдно, – тихим скрипучим голосом замечает Джендер.

– Не слишком ли безлюдно?

Джендер чуть заметно пожимает плечами. Но Кэл доверяет его инстинктам, как доверяет своим собственным. Что-то здесь не так. Быть может, до этой деревни уже дошли вести из Стура. Он просил короля отказаться от этой поездки, но Хансен стоял на своем. За спиной Кэла несколько человек выкрикивают приветствия королю, но, пожалуй, делают это не так рьяно, как обычно. Выстроившиеся вдоль дороги деревенские жители вытягивают шеи, чтобы посмотреть на Сирень, но не улыбаются и не приветствуют ее. Эта лежащая впереди деревня похожа на все прочие в этой части Монтриса – хотя столица королевства Монт богата и блистательна, в здешних деревнях полно мазанок с соломенными крышами, овец и коз в загонах, в каждой есть деревянные поилки, колодец с ветхим навесом, куры, копошащиеся в грязи, и один-два ослика, привязанных к столбу. Различаются эти деревни только тем, что где-то жители кажутся более грязными, где-то – менее, где-то древо жизни стоит посреди дороги, а где-то – на общественном лугу.

– Да здравствует король! – кричит глашатай из замка Монт, облаченный в бело-зеленую ливрею и с бородой такой же рыжей, как листья, слетающие с деревьев. – Да здравствует королева!

– Да здравствуют дети Стура, – раздается голос из толпы. Стало быть, им уже известно, что произошло в Стуре. Голос принадлежит молодому мужчине, но, когда Кэл пытается найти его в толпе, из этого ничего не выходит. У всех собравшихся здесь угрюмые лица – они кажутся недовольными, что и понятно.

Мгновение – и все жители деревни подхватывают крик:

– Да здравствуют дети Стура! Да благословит Дея детей Стура! Не забудем детей Стура!

Кэл оглядывается по сторонам. Нигде не видно сиреневых лент, ни одной.

– Молитесь за детей Стура! – пронзительно кричит какая-то старуха. – Будь проклята злая магия, убившая их!

Кэл рысью подъезжает к Сирени и Хансену, вглядывается в их лица. Оба они слышали крики жителей. Хансен явно чувствует себя не в своей тарелке, кажется, он готов повернуть своего коня и поскакать домой. Лицо Сирени остается спокойным, безмятежным – наверняка это результат обучения ее тетушек, этих опытных ассасинов. Ничем не показывай своих чувств – ни мимикой, ни жестами. Не позволяй врагам увидеть, что ты нервничаешь, удивлена или что ты не готова. Что тебе страшно.

– Да проклянет Дея ведьму, которая убила их! – кричит один из мужчин, и конь Хансена вскидывается, испуганный шумом. Кэлу это не нравится. Ведьма? Кого они имеют в виду? Он оглядывается по сторонам. Похоже, они все смотрят в одну и ту же сторону. На одного человека. На королеву.

Сиреневый лед.

– Фу-у! Фу-у! – слышатся вокруг сердитые голоса, и женские, и мужские.

Вот оно что. Надо это прекратить, прямо сейчас.

– Ваше величество, – говорит Кэл, подъехав к Хансену. – Полагаю, нам надо вернуться в столицу.

– В чем дело? – спрашивает Хансен, явно сбитый с толку. – Они пугают моего коня.

– Наших подданных расстроила ужасная новость, пришедшая из Стура, – звонким и ясным голосом говорит Сирень, несомненно зная, что толпа услышит ее слова. – Этого следовало ожидать. Нам стоило бы отменить поездку, как я предлагала. Это… неуместно в такое печальное время.

– Не понимаю, с какой стати они злятся на нас, – сетует Хансен, хмуро глядя на Сирень. – Проклятие, тьфу, пропасть. Нам ничего не известно, как и всем остальным, ведь гонец с вестями из Стура явился только сегодня утром. Так что я не увидел причин менять планы. Это же по-прежнему мое королевство.

– Разумеется, – соглашается Кэл, желая поскорее закончить этот разговор. Злобные крики «Фу-у» становятся все громче, толпа наглеет. Он вскидывает руку, призывая ассасинов подъехать, и они, галопом выехав вперед, окружают короля и королеву.

– Охраняйте короля и королеву, – бормочет Кэл. – Следуйте за мной.

– В чем дело? Что здесь происходит? – Это герцог Овинь, лицо его, и без того красное, покраснело еще гуще: – Что за сыр-бор? Если хотите знать мое мнение, этих подданных нужно хорошенько высечь. Я никогда не слышал такого непочтительного вздора.

– Мы возвращаемся в замок, ваша светлость, – говорит ему Кэл. – Прямо сейчас.

– Хорошо, но гвардейцам следовало бы арестовать кое-кого из этих мужланов и наказать в назидание другим.

– Не делайте этого, – Сирень говорит все так же спокойно и твердо, хотя Кэл уверен, что ей сейчас не по себе. Когда он смотрит в ее темные глаза, они не блестят. – Нам надо спешить.

По кивку Кэла Джендер едет в хвост кортежа, чтобы сообщить, что король и королева уезжают, возвращаются назад. Минута – и они уже едут обратно, поворачивают и направляются туда, откуда приехали, – в Монт. Город виден вдали, на вершине холма, и Кэл хочет, чтобы обратный путь был проделан как можно быстрее.

Эта сельская местность уже не то идиллическое место, каким было, здесь небезопасно.

– Да проклянет Дея ведьму, которая убила их!

Почему настроение жителей Монтриса, которые только на прошлой неделе так обожали свою королеву, так изменилось? Неужели они считают, что Сирень и есть та «ведьма», которой они боятся? Кэл обеспокоен, но сейчас ему надо доставить Сирень за городскую стену и в замок Монт, где ее подданные не будут ей угрожать.

Глава 2

Сирень

Прошло уже три дня после того, как мы в последний раз ездили по окрестностям, и сейчас никому не разрешено покидать королевский замок. Жители Монта называют его дворцом, но он, скорее, похож на крепость, и его заросший сорняками ров усеян железными шипами – защита от посягателей. С наступлением темноты на входе опускается тяжелая решетка и поднимается мост. Мы заперлись здесь – ради безопасности. Нынче небезопасно, и, боюсь, будет только хуже.

Если не считать чрезвычайного заседания Малого Совета, в последнее время я не видела Хансена. Он привык к тому, что подданные его любят, и вряд ли спокойно воспринял прием, оказанный нам три дня назад. Возможно, по его мнению, это моя вина. Собственно говоря, я уверена, что, по его мнению, это моя вина.

Погода переменилась, став холодной и по-настоящему зимней, и было решено, что мы прекратим наши поездки по Монтрису до тех пор, пока… пока что? Пока не придет весна? Нет. Пока не утихнут слухи и не уляжется злость.

День тянется медленно, затем наконец приходит ночь. Я ложусь на мою огромную кровать, задергиваю парчовые занавески, после чего мои фрейлины уходят, возясь со свечами, причем каждая старается стать последней, кто пожелает мне спокойной ночи.

– Спите спокойно, ваше величество, – говорят они, хотя их лица тревожны, и вряд ли кто-то из них спокойно спит в последние дни. Все только и говорят что об ужасных новостях из Стура и о людях, которые там погибли. О детях, которые там погибли. Мои фрейлины следят за своим языком и ничего мне прямо не говорят, однако члены Малого Совета менее осмотрительны. Как бы то ни было, я все поняла – как только увидела их лица, как только услышала недовольство в их тоне после того, как Хансен и я выехали в последний раз. Они ненавидят меня. Они обвиняют меня.

Сиреневый лед на пруду. Проклятие реновианской ведьмы. Проще винить того дьявола, которого ты знаешь – королеву-чужеземку, – чем неизвестного, тех демонов, что снова бродят среди нас. Великий герцог Ставина уверен, что афразианцы вернулись, и я не стану с ним спорить. Мы и правда действуем слишком медленно. Беда в том, что король не знает, даже с чего начать поиски злодеев. Афразианцы словно растворились в воздухе. Я пыталась уговорить Хансена отправить солдат в аббатство Баэр, но король не желает меня слушать. К тому же правительницей Реновии по факту остается моя мать.

Я лежу на своей огромной кровати, подложив под спину подушки, слушая тихие ночные звуки и ожидая.

Вероятно, Хансен в своих собственных покоях на другом конце главной башни замка сейчас развлекается как обычно – напивается, играет в азартные игры или блудит. С кем он проводит время – со своими фаворитками или собаками, я, по правде говоря, не знаю. Конечно, нельзя исключать, что он выслушивает в эту минуту доклады о поисках Свитков Деи и пьет чай, но я в этом сомневаюсь.

После нашей свадьбы он держится на расстоянии, и это для меня громадное облегчение.

Он не настаивает на моем присутствии на своих вечерних увеселениях и ни разу не пытался разделить со мной мою постель или пригласить меня в свою. Ведь для нас обоих этот брак – всего лишь политический союз. Но сейчас это политическая катастрофа, поскольку люди подозревают меня в тех чудовищных делах, которые творятся в последнее время.

Часовые на стенах перекрикиваются, где-то вдалеке кричит сова. Когда ночью нет ветра, мне кажется, я слышу ржание лошадей в конюшне, хотя, возможно, это только плод моего воображения. Поскорее бы замок затих и дневные дела подошли к концу.

Потому что тогда ко мне придет Кэл – проскользнет через потайную дверь в замковых подвалах и поднимется по узкой каменной лестнице в маленькую комнатку, которую мы с ним называем Секретом Королевы. Я жду, когда он постучит в ее дверь. Жду, жду, жду.

Прошло три дня после того злополучного визита в деревню, три дня с тех пор, как он приходил ко мне. Я не могу демонстрировать ему свое расположение на людях, но я видела тревогу в его глазах, когда толпа в деревне начала звереть. Я хочу сказать, что ему незачем так беспокоиться, но мною также владеет эгоистическое желание быть с ним.

Огонь в камине уже почти догорел, он больше не трещит. Свеча у моей кровати еще горит, но дает мало света, так что я не вижу дальние углы просторной комнаты. И я жду, ориентируясь на звуки.

Тук-тук-тук.

Я вскакиваю с кровати, торопливо хватаю ключ, который прячу в томике реновианских легенд, лежащем на прикроватном столике у меня под рукой. И бегу в самый темный угол опочивальни, не потрудившись взять свечу. Я знаю дорогу туда как свои пять пальцев, знаю каждый стул, каждую скамеечку для ног, которые надо обойти. Кэл, конечно же, тоже прошел по подвалам и поднялся по лестнице тайно, в темноте. Чтобы открыть дверь, мне надо отодвинуть гобелен и ощупью найти на дубовой панели скрытый замок.

Я со щелчком поворачиваю ключ в замке, и уже одно сознание того, что он здесь, рядом, пьянит меня. Я чувствую, что он стоит передо мной, высокий, широкоплечий, даже до того, как он успевает что-то произнести. Мне достаточно протянуть руку и коснуться его груди, такой твердой, такой широкой, и я начинаю сладко млеть.

– Сирень, – говорит он тихо и нежно и, войдя в комнату, обнимает меня прежде, чем закрыть дверь. Я не хочу его отпускать. Я утыкаюсь лицом в его шею, вдыхая его запах, который невозможно описать. В нем есть запах мускуса и слабое благоухание цветов боярышника, экстракт которых мы в Реновии добавляем в мыло. От Кэла пахнет домом.

– Я скучала по тебе. – До сих пор я даже не осознавала, насколько сильно мое напряжение от того, что мне целыми днями приходится притворяться. – Где ты был?

– Расспрашивал гонца, приехавшего из Стура, и отправлял туда моих людей, чтобы получить ответы и на другие вопросы, – отвечает Кэл и, запрокинув мою голову, нежно целует меня. – Мне надо выяснить, какие сведения достоверны, а что всего лишь слухи, порожденные страхом.

– И как, этот гонец сказал тебе что-то такое, чего ты не знал? – спрашиваю я. Кэл качает головой, и я вижу, какой усталый у него вид: под глазами у него темные круги, щеки впали и покрыты щетиной. Неудивительно, что он так измотан: после нашей последней поездки за пределы Монта столицу наводнили шпионы из Аргонии и Ставина. Их послы устраивают приемы для богатых и именитых монтрисианцев, пока их шпионы вынюхивают и высматривают у нас за спиной.

– Половина того, что я слышу, – отвечает он, – мифы и россказни.

Я кладу руки на его виски и начинаю их массировать. Если бы я могла снять с его плеч бремя забот, я бы это сделала. Он для меня в куда большей мере муж, чем король Хансен.

Он кладет голову на подушку, оливковая кожа его лица выделяется на фоне крахмальной белизны постельного белья, его глаза блестят в мерцающем свете свечи.

– Жители Стура клянутся, что их пруд почернел от темной магии, а затем покрылся сиреневым льдом. К тому же распространилась новость о том письме из Ставина…

– На которое до сих пор всем было наплевать, – перебиваю его я. – Даже Хансен считал, что Гораник – Горан – это всего-навсего разжигатель войны, ищущий предлог, чтобы вторгнуться к нам. Но сейчас все изменилось. Люди боятся.

Кэл вздыхает, гладит меня по волосам. Его прикосновение успокаивает меня, и я едва удерживаюсь от того, чтобы закрыть глаза.

– Страх заразителен, – говорит он, – особенно когда речь идет об афразианцах. Но нам надо узнать больше. Возможно, рассказы о действиях монахов все же преувеличены.

– Скажи это освиставшим меня в той деревне. Быть может, Хансен в кои-то веки прав и нельзя доверять Горанику. Ставин никогда не стеснялся развязывать конфликты и пользовался любым случаем, чтобы расширить свои границы.

– Часть проблемы, – говорит Кэл, тщательно выбирая слова, – заключается в том, что это произошло в Монтрисе, а не в Реновии. Это напоминает всем, что ты реновианка.

Я прижимаюсь к нему, пытаясь напитаться его силой.

– Но с какой стати мне совершать такую жестокость, а потом оставлять такой явный знак?

– Никто из тех, кто тебя знает, никогда бы в это не поверил, – замечает Кэл.

– Но они меня не знают, совершенно не знают, – в отчаянии восклицаю я. Мне вдруг приходит в голову, что мое положение здесь так же неустойчиво, как и мой брак.

– Я ни за что не допущу, чтобы с тобой что-то произошло, – отвечает Кэл, не сводя с меня глаз. Он обнимает меня, и я чувствую, как замедляется биение его сердца.

– Монтрисианцы ассоциируют афразианцев и их темную магию с Реновией, – говорю я. – И, думаю, это понятно. Основатель их ордена, король Фраз, жил в Реновии, и наше королевство так и не смогло ни разгромить, ни сдержать его последователей. И вот теперь я, реновианка, – новая жена короля Монтриса.

Кэл морщится – он часто это делает, когда речь заходит о моем браке и моем муже. Он предпочел бы сбежать вместе со мной, лишь бы я не вышла замуж за другого. Наша с ним тайная связь, та наша жизнь, которую мы скрываем от всех, тяжела для него. Это я попросила его принести эту жертву, но и у меня кошки скребут на сердце. Однако сейчас мы должны отодвинуть наши чувства в сторону. Я прочищаю горло.

– Стало быть, я злая королева, – тихо говорю я. – Они считают, что я заодно с афразианцами. Но почему?

– Владея афразианской магией, – объясняет Кэл, – ты насылаешь бедствия на Ставин, желая ослабить его до такой степени, чтобы его можно было захватить. Затем ты подрываешь силу Монтриса, развязав магический террор. Надо полагать, следующей твоей целью станет Аргония, чтобы все земли покорились Реновии и ее королеве из династии Деллафиоре. И империя Авантин будет возрождена.

– Да здравствует Авантин, – с горечью говорю я.

– Да здравствует королева, – отзывается Кэл, подняв бровь. Я понимаю, что он поддразнивает меня, пытается заставить меня относиться к этой нелепой теории спокойнее. К этому плану, который никогда бы не мог прийти мне в голову. Я никогда не хотела быть принцессой, что уж говорить о королеве. Это план моей матери, ее желание, а не мое.

– Еще. Только на прошлой неделе они любили нас, – говорю я, высвободившись из его объятий. – Хансена и меня. Они все хотели, чтобы мы посетили их усадьбы, их деревни, их праздники урожая. Они кланялись, уверяли нас в своей верности. Как же быстро все изменилось.

– Официально два королевства объединились, – замечает Кэл, – но здешние жители все равно относятся к Реновии с подозрением. Все в нынешнем положении вещей ново для них. Монтрисианским королевам полагается быть консортами, а не править совместно с королями.

– Я с таким же успехом могла бы быть всего лишь консортом, – отвечаю я, не в силах преодолеть свое мрачное настроение. – Никто при здешнем дворе не слушает меня. А дома моей матушке, похоже, не нужна моя помощь.

– Ты никогда не будешь консортом. – Лицо Кэла смягчается, когда он улыбается мне. – Ты прирожденная предводительница. И неистовая реновианка. Поэтому-то они тебя и боятся.

Он прав. Когда им кажется, что я их не слышу, придворные Хансена говорят о Реновии как о прибежище диких зверей, преступников и самой темной магии. Скорее всего, они и меня считают наполовину дикаркой.

– У них хорошая память в том, что касается старых сплетен о том, что члены королевской семьи Реновии будто бы отравляли друг друга, – говорю я Кэлу. – Но плохая, когда надо вспомнить, чем мой отец – и твой тоже – пожертвовал, пытаясь сломить могущество афразианцев.

– Людям свойственно запоминать и повторять только самые скверные слухи, – отвечает он. – Если они верят, что твой отец отравил своего брата, они поверят худшему и о его дочери.

– Особенно если речь идет о сиреневом пруде, полном мертвых детей, – соглашаюсь я, содрогнувшись. Одним нечеловечески жестоким ударом все деревенские дети были умерщвлены. Естественно, что они возненавидели меня. Сейчас я и сама ненавижу себя за то, что не смогла это предотвратить. Я должна была защитить их. Должна была прислушаться к рассказам о том, что творится в приграничье, должна была предупредить их. Ведь они и мои подданные. Возможно, это моя вина, что они оказались под ударом.

Кэл кладет свою теплую ладонь мне на спину.

– Это ведь было послание, не так ли?

– Но не от меня.

– Да, не от тебя, а тебе. И о тебе.

Я понимаю, о чем он.

– Они хотят, чтобы люди винили в случившемся меня. Думаю, Хансен уже винит меня, хотя этого и не говорит.

– Какое тебе дело до того, что думает Хансен? – в тоне Кэла звучит раздражение.

– Он как-никак мой муж и король Монтриса.

– Только номинально, по крайней мере так говоришь ты. – Кэл хмурится и отстраняется от меня.

– Кэл, нам необходимо, чтобы он был на нашей стороне.

– На нашей стороне? – теперь уже в тоне Кэла слышится горечь. – Ты только что сказала: «Только на прошлой неделе они любили нас». Значит, ты объединяешь тебя не со мной, а с ним. На чьей ты стороне, Тень? Я хочу сказать, Сирень. Ее Величество Королева Сирень.

Я поворачиваюсь к нему, обеспокоенная.

– Мне приходится быть на стороне Хансена, – говорю я. – Он мог бы стать нам ценным союзником, если мы позволим ему.

– Ты опять говоришь о нас?

– Да, о нас. О тебе и обо мне.

– А разве мы вместе? – рычит Кэл.

– Я понимаю, что ситуацию нельзя назвать идеальной.

– Да уж куда ей до идеала, – резко бросает он.

– Но это единственный путь, только так мы можем быть вместе, – напоминаю я ему. – Если ты больше не хочешь…

Кэл вздыхает и смотрит на стену.

– Я хочу тебя, – тихо говорит он. – Я всегда хотел тебя.

Я беру его руку в свою.

– Я твоя. Здесь. Сейчас. Есть только ты и я.

Он высвобождает свою руку.

– Как бы я хотел, чтобы это было правдой. – Он ложится опять, усталый, и уставляется на красный балдахин кровати. Я ложусь рядом с ним. Мы вместе, но что-то нас разделяет. Мучительное недоверие, которое никуда не уходит, что бы я ни говорила.

– Мы не можем вернуться к тому, что было у нас прежде, – почти шепчу я. – Но можем использовать по максимуму то, что у нас есть сейчас.

Кэл ничего не говорит. Я целую его в щеку, затем еще, еще. Поначалу он просто лежит, не отвечая мне. Но я не унимаюсь, и наконец он поворачивается ко мне, и, когда его губы встречаются с моими, страстно, настойчиво, мы забываем про наш спор.

Глава 3

Сирень

Поутру, когда я просыпаюсь, Кэла уже нет рядом. Когда входят мои фрейлины, чтобы раздвинуть парчовые занавески кровати и открыть ставни, мне кажется, что минувшую ночь я опять провела одна. Ключ от Секрета Королевы снова лежит в тайнике, и нет никаких следов того, что здесь побывал Кэл. Это и приносит мне облегчение, и вызывает печаль.

Я выпиваю немного имбирного чая, принесенного моими фрейлинами, и съедаю кусочек поджаренного хлеба. Кажется, у меня уходит все больше и больше времени на то, чтобы причесать волосы и выбрать парик на предстоящий день. Мои фрейлины к тому же еще и помогают мне одеваться, требуются усилия по меньшей мере двух из них, чтобы поднять над моей головой украшенное богатой вышивкой платье – для этого времени года шерстяное, отороченное мехом норки – и надеть его поверх моей полотняной сорочки. Я тоскую по тому времени, когда мне достаточно было по-быстрому натянуть простое платье и выбежать вон. Или одеться как ассасин – ремеслу ассасина меня обучали мои тетушки, – чтобы затем вскочить на коня или схватиться с врагом.

Мне уже не хватает Кэла. Я никогда не знаю, когда увижу его снова. Как же мне хочется в один прекрасный день проснуться рядом с тем, кого я люблю, и чтобы ему не надо было уходить на рассвете, дабы избежать разоблачения.

– Возможно, ваше величество предпочло бы попить не просто имбирного чаю, а имбирного чаю с медом?

– Или, быть может…

– Нет, больше ничего. – Я отрицательно машу рукой.

Во дворе замка далеко внизу под моим окном продолжается суматоха, слышатся крики. Выглянув, я с удивлением вижу, что по двору маршируют туда-сюда солдаты, по большей части совсем молодые.

– Что это? – спрашиваю я леди Маргариту. Она субтильна, у нее светлые волосы и неизменно озабоченное лицо – она определенно не самая пригожая из моих фрейлин. Но, хотя она среди них самая молодая, она превосходит всех остальных ловкостью и умом. И, судя по всему, она всегда куда лучше их знает, что происходит в других частях замка.

– Ваше величество, – говорит она, – насколько мне известно, наши военные сейчас готовятся к тому, чтобы отправиться на север. На границу со Ставином, а также в наши собственные северные земли, где…

Она замолкает, и я киваю. В моем присутствии все предпочитают не говорить о том, что случилось в Стуре.

– Они кажутся такими юными, – замечаю я. Большинство новобранцев похожи на сельских парней, которых оторвали от сбора урожая. У них румяные лица и широкие плечи, и наверняка они куда лучше орудуют вилами, чем мечом.

– Чтобы выдвинуться и к границе Ставина, и на север, нужно много солдат, – говорит леди Маргарита.

– Да и здесь, разумеется, надо держать немалые силы для охраны ваших величеств, – замечает другая фрейлина. – Не так ли?

Хотя эта фрейлина вечно изрекает банальности, в данном случае она совершенно права. Я больше не могу сидеть в четырех стенах. На дворе солнечно, хотя и холодно, поскольку сейчас поздняя осень. К тому же кто знает, как скоро придет зима и ляжет снег?

– Дамы, – говорю я, – я решила, что мне нужен свежий воздух.

– Вы желаете прогуляться по двору? – с тревогой спрашивает леди Маргарита.

– Скажите мастеру Гильдии Очага, что нынче утром я хочу потренироваться, – поправляю я ее. – Пожалуйста, передайте это ассасинам и скажите, что скоро я буду готова.

– Но во дворе так много народу, – возражает одна из других дам. – Там столько деревенщин. Вы же не хотите выставить себя на их обозрение.

Вообще-то да, хочу. Но моим фрейлинам я этого не скажу. Будет совсем неплохо, если жители Монта – по крайней мере те из них, кто служит в замке, – увидят меня в деле и запомнят, что я не просто украшение двора их короля, которое досталось ему от Реновии. Я обученный член Гильдии Очага, и любой, кто захочет причинить мне вред, будет иметь дело с бойцом, а не с избалованной, ничего не умеющей девицей. В Гильдии мы учимся драться, идти по следу и вообще вертеться, а также понимать мир природы, его ритмы, подсказки. Если ты состоишь в Гильдии, то тебе следует оставаться в хорошей форме как умственно, так и физически. Я не стану сидеть без дела в этом замке, пока в королевстве действует темная магия и пока в этот водоворот зла пытаются втянуть и меня.

Пока одна фрейлина спешит на поиски спарринг-партнера из Гильдии, с которым я бы смогла потренироваться, остальные снимают с меня платье и приносят мне другую одежду из дубового сундука под окном. Как же приятно освободиться от этих дурацких ярдов вышитой шерсти и облачиться в кожаные легинсы и тунику. Мои фрейлины надевают на мои предплечья кожаные щитки и помогают мне зашнуровать мои любимые ботинки из оленьей кожи. Я заранее испытываю удовольствие от того, что окажусь на свежем воздухе и смогу свободно двигаться.

– Вы уверены? – повторяют мои фрейлины опять и опять. Они имеют в виду вот что: уверены ли вы, что хотите появиться на людях, одетая как боец, а не как королева? Как я могу им объяснить, что я чувствую себя живой только тогда, когда не веду себя как королева?

Есть столько всего, что я не могу им сказать. Они мне не подруги и даже не союзницы. И я подозреваю, что по меньшей мере одна из них за деньги передает сведения обо мне герцогу Овиню.

– А что, если к вам пожалует его величество? – спрашивает леди Маргарита, достав из сундука мой колет. Это не настоящий вопрос. Она просто пытается придумать, что сказать Хансену.

– Король отлично знает, что во второй половине дня я всегда тренируюсь с членом Гильдии. Он будет доволен, что я дышу свежим воздухом, а не сижу здесь, в четырех стенах, как какая-нибудь размазня.

На самом деле я точно знаю, что Хансен не пожалует ко мне. У него достаточно развлечений в его собственных покоях. И, если я буду торчать здесь, мое воспаленное воображение начнет рисовать мне такие сценарии, которые совсем не помогут делу. Что сейчас поют в уши Хансену – и кто это делает? Верит ли он истории о сиреневом пруде в Стуре? Что, если его уговорят отвергнуть меня и аннулировать наш брак? Это могло бы ввергнуть наши страны в войну. Но что, если он решит, что у него нет выбора, поскольку Ставин грозит ему вторжением, если он не покончит с темными силами и не избавится от меня? Монтрису может угрожать война, если он не откажется от меня и от этого нашего бутафорского брака.

Возвращается запыхавшаяся фрейлина и сообщает, что член Гильдии ожидает меня внизу. Я отмахиваюсь от серо-зеленого плаща, который кто-то пытается завязать у меня на горле.

– Его величество действительно желает, чтобы наша королева была в добром здравии и хорошем расположении духа. Ей предстоит вынашивать и рожать королевских детей, так что она не может быть слабой. Ей нужно быть здоровой и крепкой.

Королевских детей. Если я буду честной с самой собой, то с момента моей помолвки с Хансеном именно этого я боюсь больше всего. И я не могу обсуждать это с Кэлом, хотя он прекрасно понимает, что престолу нужен наследник. Что, если Хансен будет настаивать на том, чтобы сделать наш брак настоящим? Я не смогу ему отказать, как бы мне этого ни хотелось.

Я замужем за королем Монтриса – и все же я предпочла следовать зову своего сердца. О Кэл. Наш с тобой путь никогда не был прямым, а с течением времени все становится только сложнее. Мне надо выйти и потренироваться. Это пойдет мне на пользу.

* * *

Внизу шумно, и этот шум бодрит – продолжается подготовка новобранцев, подручные конюха заводят лошадей к кузнецам и выводят их оттуда уже подкованных, на восточном конце двора в боях на мечах упражняются гвардейцы. Так-то лучше. Хотя королеву и окружают гвардейцы, здесь я могу поупражняться. К тому же в этом наряде я не привлекаю к себе особого внимания. Сейчас я не похожа на королеву. Собственно говоря, я выгляжу примерно так же, как мой сегодняшний спарринг-партнер из Гильдии, молодая девушка, стройная и напряженная, словно дикая кошка. Она подскакивает на месте и, вместо того чтобы сделать реверанс, отвешивает мне низкий и неуклюжий поклон.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я. На вид ей не больше семнадцати лет, у нее густые рыжие волосы, связанные сзади в хвост, и лицо в форме сердечка.

– Рима, ваше величество, – отвечает она. У нее темные глаза, и мне нравится их блеск. Она пришла сюда, готовая драться, и она явно не боится работать с королевой.

– Ты здесь новенькая?

– Я служу здесь третью неделю, сударыня. Я подмастерье ассасина и приехала с гор.

– Я давно не практиковалась, – говорю я ей, вертя в руках дубинку, чтобы согреть их. Странно, что Кэл никогда не упоминал, что среди его новых ассасинов есть девушка. Он подробно рассказывал мне о том, как он обучает их и что нескольких наименее способных отправил восвояси. Но ничего не сказал о рыжеволосой девушке с гор.

– Вы хотите, чтобы я была с вами помягче, сударыня? – Ее тон нейтрален, но на лице ее я читаю презрение. Она напоминает мне меня прежнюю, напоминает мне Тень. Я бы тоже сочла высокородную даму, такую как королева Сирень, дилетанткой, слишком изнеженной, чтобы быть настоящим бойцом.

– Нет, – отвечаю я, стараясь не сорваться. Я всего на два года старше ее! Я все еще верчу в руках дубинку, когда она нападает на меня, высоко подскочив. Я так впечатлена высотой ее прыжка, что не успеваю заблокировать ее с помощью дубинки – и в итоге падаю на задницу на холодные булыжники, которыми вымощен двор.

– Извините, – говорит она и хватает мою руку, чтобы помочь мне подняться. Другой рукой я сжимаю дубинку и в мгновение ока укладываю ее на землю.

Я вскакиваю, стряхиваю с ладоней песок и солому. Рима ухмыляется.

– Неплохо, – замечает она, и мы снова сходимся в поединке. Должна признаться, что она на редкость проворна и у нее отличные боевые навыки. Она ловчее, чем в лучшее мое время была я, но мое острое чутье всегда позволяло мне предугадывать действия моих противников. – Тут главное не сила, а воображение, – бывало, говорили мне мои тетушки. Чтобы хорошо драться, надо полагаться на свои чутье и крепкие нервы.

Где-то недалеко я слышу знакомый голос. Кэл муштрует в этом дворе новобранцев, зычно выкрикивая команды. Услышав его, я на мгновение теряю концентрацию, и Рима, заломив одну руку мне за спину, дышит мне в затылок. Я чувствую себя странно, встречаясь с ним на людях, когда нам приходится вести себя осторожно и когда я бываю вынуждена напоминать себе, что мне нельзя ни улыбаться ему, ни даже смотреть на него дольше, чем положено.

– Продолжаем, сударыня? – Рима, полная энергии, опускается на корточки, готовая броситься на меня, но я вскидываю руку, делая ей знак подождать.

– Постой, дай мне минутку, – говорю я, делая вид, что еле перевожу дух. На самом же деле мне просто хочется послушать, как Кэл муштрует неуклюжих новобранцев. Он приказывает им ложиться и вскакивать на ноги опять и опять, и, по-моему, ложатся они слишком медленно, а вскакивание их больше похоже на выползание.

– Шевелитесь! – рявкает он, и я едва удерживаюсь от улыбки. – Если бы это был настоящий бой, каждый из вас сейчас уже валялся бы в канаве, с копьем в кишках и стрелой в глазу.

Каркают кружащие над нами вороны, и новобранцы ворчат под свирепым взглядом Кэла. Как бы мне хотелось поговорить с ним после тренировки, но я не могу просто взять и подойти к нему. Я королева, и меня окружают гвардейцы, обязанные везде следовать за мной. Так что мне остается одно – драться, чтобы выплеснуть бессильную злость, накопившуюся во мне из-за того, что я слишком много времени провела в четырех стенах.

– Давай, вперед, – говорю я Риме, и она кидается на меня сразу, еще до того, как я поднимаю дубинку. Но я успеваю вовремя среагировать и бью по ее оружию с такой силой, что она едва не падает на ближайший стог сена. Мне надо выплеснуть свою бессильную злость и накопившуюся агрессию. Ударяя дубинкой, я бью по Малому Совету, а когда наношу удар ногой в грудь, он на самом деле нацелен на тех, кто распускает лживые слухи обо мне и моей воображаемой темной магии. Как бы мне хотелось, чтобы кто-то из них был сейчас здесь, в замковом дворе, чтобы я могла попрактиковаться на них.

К концу тренировки мое лицо горит, я разгорячена и знаю, что завтра у меня будут ныть руки и ноги. Вот чего мне не хватало – свежего бодрящего воздуха, ветерка на моем лице и возможности без помех бегать и прыгать. Моя новая спарринг-партнерша из Гильдии кланяется и благодарит меня за хорошую тренировку.

– Это было впечатляюще, сударыня, – говорит Рима, и эти слова не кажутся мне лестью, поскольку она тут же добавляет к ним критическое замечание. – Если бы вы работали больше, это улучшило бы вашу реакцию и помогло бы вам увеличить зону досягаемости ваших рук.

– Хорошо, давай устроим еще один поединок через день или два, – отвечаю я до того, как она дает мне очередной полезный совет. Рима кивает. Она тоже раскраснелась, чему я рада. Пусть она и в хорошей форме и немного младше меня, но я ей не уступаю.

Новобранцы отдыхают, кто согнувшись в три погибели, кто сидя на корточках. Кэл совещается с одним из офицеров, показывая на злосчастных рекрутов.

Один из моих гвардейцев протягивает мне флягу, чтобы я могла попить, и я делаю вид, будто устала и мне надо отдохнуть. До вечера, когда я вновь увижу Кэла, ждать так долго. Иногда мне ужасно хочется поговорить с ним днем, посидеть с ним за одним столом. Просто побыть рядом, а не ждать, когда мои фрейлины удалятся, а сама я буду уже полусонная.

Рима идет в сторону конюшни, расшнуровывая кожаные щитки на предплечьях. Затем на мгновение останавливается и смотрит на Кэла. Она улыбается ему, и он улыбается в ответ. Это длится недолго, но выводит меня из равновесия. Улыбка Кэла широка и искренна. Похоже, он уважает Риму. Похоже, она нравится ему.

Тогда почему же он никогда не говорил мне о ней?

Рима подходит к Кэлу и хлопает его по плечу. Теперь они не только улыбаются, но и подаются друг к другу, разговаривая, как и положено коллегам. Но мое сердце начинает биться чаще, к горлу подступает желчь. Она может касаться Кэла на людях, а я не могу. Меня пронзает ревность. Она так молода, так хороша собой и наверняка напоминает ему меня, когда мы с ним познакомились. Когда мы влюбились друг в друга.

– Мы возвращаемся! – рявкаю я, обращаясь к моим гвардейцам, и решительно иду к двери главной башни замка. Их улыбки для меня словно красные тучи, застящие свет этого ясного дня.

Глава 4

Кэледон

Кэл знал, что Сирень рядом, в замковом дворе, но не видел ее. Он узнал о том, что она здесь, когда ее гвардейцы окружили свою королеву, чтобы заслонить ее от взглядов солдат. Во дворе стоял такой шум, что он не слышал даже стука дубинок, когда Сирень сошлась в поединке с одним из подмастерьев Гильдии Очага. Он мог слышать только одно – пыхтение этой жалкой кучки рекрутов, деревенских парней, недовольных тем, что их оторвали от сбора урожая. Большинство напуганы перспективой отправки на север. И слухи о произошедшем в Стуре с каждым днем становятся все нелепее.

Только сегодня утром Кэл услышал, как один юнец рассказывает другому, что, когда в Стуре ударила молния, на небе появилось лицо королевы – и ее рот был искривлен, как будто она хихикала, как это делают ведьмы. Он выволок этого болвана из шеренги и отдал его капитану гвардейцев для наказания. Сплетни – это одно дело, а крамола – совсем другое.

Сегодня спарринг-партнершей Сирени стала Рима, которую Кэл взял на службу недавно. Он понял это, только когда увидел, что Рима идет прочь от круга гвардейцев королевы, красная и явно довольная собой. Она смышленая девушка, и больше всего ей нравится драться. Кэлу по душе ее трудолюбие, и он ценит ее как бойца. И она всегда уважительно ведет себя с Джендером. Другие подмастерья ассасинов преисполнены сознания собственной важности и смотрят на тихого, кроткого Джендера как на всего-навсего обыкновенного мальчика-конюха. Они ничего не ведают о его прошлом, о том, как много он знает. И понятия не имеют о том, сколько всего он перевидел и пережил.

Им ничего не известно о том проклятии, которое наложил на него король Фраз, проклятии, которое обрекло Джендера на вечную жизнь в теле обыкновенного с виду пацана.

На мгновение толпа во дворе редеет, и Кэл видит, как Сирень заходит в донжон замка, окруженная личной охраной. Возможно, она не видела его. Ведь здесь, в этом дворе, царит такой хаос – тут проходит строевая подготовка, слышатся крики. Новобранцы спрыгивают со стен в стога сена, учась правильно падать. Какой-то олух ухитрился всадить стрелу в плечо одного из офицеров, и теперь из той части двора доносится такой гвалт, словно по полю несется обезумевшее стадо.

Не обращая внимания на весь этот гам, по двору идет Главный Писец, бледный пухлый старик, и кормит ворон льняным семенем. Птицы подлетают к нему, желая получить корм, они спускаются со стен, с узкого карниза окошка часовни. Полы синего одеяния писца метут грязные булыжники мостовой, на его поясе висит мешочек с семенами, украшенный вышивкой в виде перьев. Почему он кормит птиц сейчас, а не тогда, когда во дворе меньше народу?

Писца зовут Даффран, и он живет в этом замке всю свою жизнь. Кэл видит его на заседаниях Малого Совета, когда он записывает речи собравшихся, или во дворе, когда он кормит птиц. Остальную часть времени Даффран проводит в своей маленькой, имеющей высокие потолки библиотеке в башне, работая над летописью Монтриса.

Сейчас он, шаркая, подходит к Кэлу с нерешительной улыбкой на лице.

– Доброе утро, – Кэл кивает ему.

– Доброе утро, Холт, – дрожащим голосом говорит Главный Писец, затем прочищает горло. – Не могли бы вы уделить минутку для разговора со мной?

– Что-то не так, сэр? – спрашивает Кэл.

Даффран редко заговаривает с ним, и он всегда думал, что писец немного побаивается ассасинов.

– Возможно. Не могли бы мы поговорить наедине?

– Да, конечно. Пойдемте.

Кэл, радуясь возможности хотя бы ненадолго оставить своих жалких, тупых рекрутов, идет вместе с Даффраном к высокой каменной башне, соединенной с донжоном крытой галереей. На нижнем этаже этой башни находятся часовня, которую Сирень посещает раз в несколько дней, и ризница, где читает свои книги здешний священник, отец Юнипер. Библиотека писцов находится двумя этажами выше. Молодые ассасины называют эту башню Приютом Старичья, потому что здесь живут и работают только старики. Даже у младших писцов здесь волосы либо совершенно седые, либо отсутствуют.

Около двери Даффран останавливается, словно передумав входить. Кэл озадачен. Что такого важного могло произойти, что писец отозвал его в сторону? Или же дело в том, что муштра новобранцев мешает обеду птиц?

– Я тут подумал, – тихо говорит писец, – что нам, возможно, лучше обсудить все здесь, где никто не может подойти к нам слишком близко и где так шумно, что наши слова совершенно точно не достигнут ушей тех, для кого они не предназначены.

– Хорошо, – соглашается Кэл, заинтригованный еще больше. – Значит, вы не хотите входить в башню?

Даффран качает головой, переводя свои водянистые голубые глаза то на башню, то на двор.

– Боюсь, у стен есть уши, – шепчет он, стоя так близко, что Кэл ощущает исходящий от него запах льняного семени и пчелиного воска. – И я не доверяю ни единой живой душе, кроме вас, Главный Ассасин.

– Это как-то связано с историями о том, что произошло в Стуре… – начинает Кэл, но Даффран опять качает головой.

– Нет, это касается того, что происходит здесь, в Монте, в этих самых стенах. – Его шепот едва различим, и Кэлу приходится наклониться, чтобы расслышать его. – Я видел кое-какие вещи.

– Что вы видели?

– Мужскую фигуру.

– Одну? – Кэл надеется, что это не будет похоже на россказни о лице Сирени, будто бы показавшемся на небе. Он сыт по горло олухами, которым чудится, будто они что-то узрели в очертаниях облаков или вспышках молний.

– Да, я видел мужчину в капюшоне и темно-серых одеждах. Я заметил его на лестнице возле моей библиотеки, когда оставил дверь открытой. Это случилось вчера вечером, когда я ждал, чтобы мне принесли мой ужин, который я всегда ем в одиночестве. И немного вина, которое помогает мне расслабиться после того, как я долго пишу.

– И кто был этот мужчина?

– Я видел его лишь мельком, когда он прошел мимо моей двери. Я не смог разглядеть его лица, так что не знаю, была ли на нем черная маска, какие носят афразианцы. Но мне показалось, что он один из этих темных злокозненных монахов. Он появился и тут же исчез.

– Темный монах? – теперь Кэл и сам понизил голос до шепота. – Но вы же не видели его лица. Вы уверены, что это был не просто кто-то из других обитателей башни? Скажем, отец Юнипер.

– Отец Юнипер носит белое облачение, – отвечает Даффран. – А мои младшие писцы одеты в синее, как и я сам. Ни у кого из нас нет темных одежд или темных плащей.

– А это не мог быть слуга, разносящий еду?

– В замке запрещено облачаться в серые одежды, – шипит Даффран. – Ведь это цвет афразианцев. Прошу прощения за мой тон, Холт. Вы тут человек новый и не знаете наших обычаев. Ни один из слуг короля Монтриса не может носить серый или черный плащ. Правда, некоторые дамы могут одеваться в черные платья, если им того хочется. Насколько я понимаю, нынче это модно, хотя самому мне это и не по душе. Но кто я такой, чтобы критиковать кого-то из приближенных короля, – прошу вас, не воспринимайте это как хулу.

Он продолжает кипятиться, и до Кэла доходит, что он толкует о нынешней фаворитке короля, леди Сесилии, которая любит носить черные платья и иногда надевает на балы и прочие увеселения маску, украшенную черными перьями. Кэлу приходится перебить писца, чтобы вернуть его к сути дела.

– А что делали вы сами, когда увидели эту… эту фигуру?

Даффран отвечает не сразу. Может, он просто сидел в своем кресле, дрожа, слишком испуганный, чтобы сдвинуться с места?

– Паж принес мне мой ужин, и я спросил его, не проходил ли кто-то мимо него на лестнице. Он сказал, что нет. После того как он ушел, я запер дверь на засов.

– Вы сказали мне, что видели «кое-какие вещи». Вы имели в виду, что видели нечто подобное не один раз?

– Нынче на рассвете я встал, чтобы покормить птиц. – Голос Даффрана дрожит, похоже, это неподдельный страх. – Но когда я спустился по лестнице, то снова увидел темную фигуру какого-то мужчины, он выходил в эту самую дверь.

Даффран показывает на обитую гвоздями дверь башни.

– Вы последовали за ним? – спрашивает Кэл, но ответ ему уже известен. Даффран опускает голову.

– Мне не хватило на это смелости, Главный Ассасин. Всю свою жизнь я боялся серых монахов и сомневаюсь, что я смог бы победить в противостоянии с одним из них. Я стар. Возможно, я вижу то, чего нет. Не знаю. Но если мне кому-то следовало сообщить об этом, то этот человек – вы. Я знаю, что вы сражались с афразианцами и вышли победителем.

– Благодарю вас, Главный Писец, – говорит Кэл, похлопав Даффрана по сгорбленной спине. Старик явно напуган тем, что он видел – или думает, что видел. – Я поставлю перед входом в башню охрану из гвардейцев, и каждый день на закате и на рассвете они будут тщательно обыскивать ее.

– Я буду признателен вам, спасибо. И вот еще что, Холт.

– Да? – Кэл наклоняется еще ниже, чтобы расслышать шепот старого писца.

– Обещаю вам, что больше я никому не сообщу, что видел, разве что вы сами мне разрешите. Мы могли бы сказать, что гвардейцы охраняют наши чернила и веленевую бумагу от воров. Ведь они, знаете ли, стоят немало.

Кэл соглашается с этим планом и прощается с Главным Писцом, после чего старик неверной походкой возвращается в башню, и видно, что ему едва хватает сил, чтобы открыть дверь.

Заседание Малого Совета назначено на завтра, и на нем Кэл поднимет эту тему. Лорд Берли очень тревожный и, наверное, захочет, чтобы гвардейцы охраняли каждую дверь, не говоря уже о ночных караулах на всех этажах башни. Герцог Овинь посмеется и постарается уверить всех, что старый писец выжил из ума. Он и раньше грубо нападал на Даффрана, говоря, что тот пишет слишком медленно, и не раз предлагал, чтобы место Главного Писца занял кто-то из младших писцов – такой, который не жалуется на слух и не кряхтит, поднимаясь по лестнице.

Если Малый Совет даст свое согласие, Кэл сообщит о произошедшем капитану гвардейцев и будет проведен тщательный осмотр всего замка. Он представляет собой небольшой город со множеством подземных этажей, подвалов и туннелей, не говоря уже о катакомбах. Если афразианцы проникли в замок Монт, то им есть где скрываться. Но что они могут делать в башне, в которую не ведет никакой подземный ход и которая имеет всего одну дверь с портиком? Здесь их легче всего заметить и разоблачить, не говоря уже о том, что это самое удобное место для того, чтобы кого-то изловить.

Капитан гвардейцев, стоящий на противоположном конце двора, машет рукой. Кэлу пора возвращаться к новобранцам. Первый отряд должен выступить на север через два дня, а между тем ни один из этих новоиспеченных солдат не готов воевать.

Глава 5

Сирень

В своей опочивальне я швыряю колет и кожаные щитки на пол и приказываю всем моим фрейлинам удалиться, оставив только леди Маргариту. Она опускается на колени, чтобы расшнуровать мои ботинки, но я едва удерживаюсь от того, чтобы лягнуть ее.

– Эта девушка из Гильдии, – говорю я. – Та, с которой я тренировалась нынче. Кто она такая? Вы не могли бы это выяснить?

Маргарита смотрит на меня, широко раскрыв глаза.

– Та девушка с гор? – спрашивает она. – Кажется, ее зовут Рима.

– Это я знаю и без вас, – с раздражением отвечаю я. – Меня интересует другое: почему ее зачислили в ряды ассасинов? Она может быть кем угодно. Возможно, она явилась сюда, чтобы убить меня.

– О нет, ваше величество, что вы! – На лице леди Маргариты написан ужас. – Ее ценят. Я слыхала, что Кэледон Холт лично выбрал ее для службы в своем отряде, в который допускают только избранных.

Я ничего не говорю и просто продолжаю стоять спиной к окну, пока леди Маргарита расшнуровывает мои ботинки и помогает мне снять их. Лучше мне сейчас молчать, чтобы случайно не сболтнуть лишнего.

– И вот еще что, сударыня, – нерешительно добавляет леди Маргарита. – На рассвете в замок прискакал гонец, привезший какие-то послания, которые немедля отнесли его величеству королю.

– Послания? Откуда? – Возмутительно, что мне приходится узнавать такие новости от моих фрейлин.

– Одно, кажется, пришло из Ставина, сударыня. И еще был привезен отчет из нашего северного края, где произошло это ужасное… ужасное…

– Да, да, – говорю я. – Оставьте меня. Я хочу написать письмо.

Леди Маргарита делает реверанс и выходит.

Возвращаются остальные фрейлины.

– Принесите мне письменные принадлежности, – приказываю я. Фрейлины суетятся, спешат принести мне чернильницу, заострить гусиное перо, развернуть лист веленевой бумаги цвета слоновой кости. Одна из них ставит на стол возле свечи блюдо с душистым сиреневым сургучом, чтобы я могла запечатать им письмо с помощью моего массивного золотого перстня с печаткой. Сидя за письменным столом, я могу смотреть в окно на серые камни замка и его башенки, выделяющиеся на фоне угрюмого зимнего неба. Леди Маргарита стоит рядом, моргая, будто сова.

– Не сочтите за дерзость, – говорит она, – но позвольте осведомиться: покинет ли ваше письмо стены этого замка или же оно предназначено его величеству либо одному из ваших советников в Малом Совете?

– Я не понимаю, какое дело может до этого быть вам, леди Маргарита. Все необходимое для письма у меня есть. Когда я закончу, то позову пажа. Ступайте.

– Разумеется, сударыня. – Леди Маргарита делает реверанс. Она опускает голову, глядя в пол, и платок соскальзывает с ее волос и падает на плиты. – Мне есть дело до вас, сударыня. Я очень беспокоюсь за вас.

Потрескивает огонь в камине. Я постукиваю по столу заостренным кончиком пера – словно дятел стучит клювом по стволу дерева.

– Я не понимаю, – говорю я ей и слышу, что мое раздражение прорывается наружу, – какова причина этого беспокойства?

– Я просто забочусь о вашей безопасности, сударыня.

– Что ж, сейчас я просто-напросто собираюсь написать письмо моей матушке, как делаю каждую неделю. Если никто из вас не добавил яду в эти чернила, то я не вижу, как это может угрожать моей безопасности.

– Разумеется. Просто после того… инцидента я боюсь. – Леди Маргарита смотрит на меня. – Я говорю о вашей последней поездке вместе с королем. Я вижу, что не все ваши подданные поддерживают вас, как должно. Мне бы не хотелось, чтобы ваше письмо попало… так сказать, в руки врагов.

– Этим врагам, кем бы они ни были, было бы очень скучно читать это письмо, – говорю я. – Письмо дочери, адресованное своей матери, в котором никаким боком не затрагиваются государственные дела или вообще что-нибудь важное. В отличие, как я полагаю, от того послания, которое было доставлено нынче утром и немедля отнесено его величеству.

– Ваше величество. – Она, пятясь, выходит из комнаты, едва не наступив на подол своего платья. Я жду, когда за нею захлопнется массивная дверь, затем опять поворачиваюсь к столу и лежащему на нем чистому листку.

Я не могу написать ни слова. Внутри у меня все кипит. Я королева этой страны, но все важные письма читает один Хансен. Если что-то происходит в Ставине, мы это должны обсуждать. И теперь я даже не могу написать письмо без допросов со стороны моих фрейлин относительно его адресата. Что леди Маргарита воображает себе – что я собираюсь написать любовное письмо Главному Ассасину? Кто они такие – эти самые «враги», которые будто бы намерены перехватить мое письмо матушке?

Может быть, она знает больше, чем говорит? Может быть, я зря не принимаю всерьез тех, кто в Монтрисе выступает против меня? Надо писать осторожно. Тщательно подбирая слова и помня, что все, что я напишу моей матушке, может быть перехвачено и прочитано – и истолковано против меня.

Это так досадно. Я пишу моей матушке каждую неделю в один и тот же день, но сейчас я чувствую, что не могу написать ни единого слова. Однако матушка будет ожидать весточки от меня, так что мешкать я не могу. Гонцу будет нелегко добраться до нее, ведь в Реновии полным-полно глубоких лощин, вересковых пустошей, окутанных туманом, и сырых оврагов. Даже опытные путешественники порой теряются и блуждают в этих занимающих многие и многие мили густых зарослях и березовых лесах.

Я окунаю перо в черные чернила и начинаю писать – собственно говоря, в моем письме не будет ничего, кроме пустой болтовни. Даже если бы я не опасалась, что мое письмо перехватят, я бы все равно не захотела рассказать матушке о той моей поездке с Хансеном, когда монтрисианцы выразили мне свою неприязнь. Я бы не стала сообщать ей, что жители той деревни кричали мне: «Фу-у!» – и смотрели на меня с ужасом и отвращением, как будто я злая ведьма. Не стану я и поверять бумаге историю о сиреневом льде в Стуре – много чести. Вряд ли это правда, а если это действительно так, это говорит о том, что была использована черная магия, а не о том, что к этому злодеянию причастна я. Если это письмо будет перехвачено или оно попадет не в те руки, ничто в нем не должно свидетельствовать о том, что я боюсь.

Поэтому я пишу матушке о новых мраморных плитах на полу нашей часовни и шумной подготовке новобранцев в замковом дворе под моими окнами. Король, сообщаю я ей, находится в добром здравии, как всегда. Полагаю, так оно и есть, поскольку я бы наверняка услышала, если бы его поразила какая-нибудь хворь, ведь леди Маргарите, несомненно, хорошо известны все сплетни.

За моими окнами каркает ворона, и, хотя я закутана в шаль из тонкой аргонианской шерсти, меня пробирает дрожь. Солнце светит еле-еле, и, похоже, от дневного тепла скоро не останется и следа. В этом замке, в теснящемся среди скал городе Монте есть что-то от тюрьмы. Когда осенью на юг улетают певчие птицы, здесь остаются только мрачные черно-серые вороны. Они садятся на мои оконные карнизы и пристально смотрят на меня глазами, похожими на бусинки, как будто они мои тюремщики. Их карканье действует мне на нервы. В иные дни складывается впечатление, будто ворон в замке больше, чем солдат, патрулирующих его стены, или крыс, бегающих по его подвалам. Меня так и подмывает снять со стены мой лук и расстрелять этих ворон. Никто здесь не станет по ним скучать.

А я и сейчас никогда не промахиваюсь.

Я пишу письмо, и это напоминает мне о том, как мне недостает моей матушки и ее мудрых советов. Я спрашиваю ее о моих тетушках, Мории и Меше. Я доверяю их мудрости и чутью больше, чем мудрости и чутью кого бы то ни было еще – даже Кэла. Они знают мир Деи, нашей великой древней богини, и с детства учили меня вести себя чутко и осторожно в мире дикой природы – в лесах, на реках, в горных пещерах, на верхушках деревьев и в зарослях кустарника. Смотри, смотри и смотри опять, – повторяла мне Мория. – А затем закрой глаза и слушай.

Если бы только мы могли вместе поехать на север Монтриса, чтобы расследовать то, что произошло, и поговорить с тамошними жителями. Думаю, наилучший способ покончить с недоверием ко мне – это встретиться с людьми лицом к лицу и показать им, что я не чудовище.

Мои тетушки воспитывали меня так, чтобы я могла играть роль члена Гильдии Очага, а не была пустой избалованной бездельницей. Они учили меня сражаться и уважать силу магии, а также исходящую от нее опасность. Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь в том, что нам необходимо отправиться на север, побывать в том месте, где магия надругалась над природой и принесла ужасные страдания жителям. Но как я могу доверить это бумаге?

Двери моей опочивальни распахиваются, и я вскакиваю со своего кресла, держа перо как нож. Если придется, я смогу выколоть глаз его кончиком, острым, как игла.

Передо мной стоит мужчина, он испуган, и у него сперло дыхание от того, что я держу у его горла оружие.

Это Хансен – мой муж-король.

Глава 6

Сирень

– Опусти эту штуку! – Красивое лицо Хансена побледнело, и его испуг явно сменился раздражением. Пажи закрывают за ним дверь, и мы остаемся одни. – Я не собираюсь нападать на тебя.

– Тогда не мог бы ты стучать, как нормальный человек? – Я бросаю перо на стол.

– Я не нормальный человек. Я король.

– А я королева, если ты забыл.

– Да, кстати об этом. – Хансен начинает ходить туда-сюда перед огнем. Для такого спортсмена – человека, который бывает по-настоящему счастливым только тогда, когда участвует в псовой охоте или в рыцарском турнире, – он одевается чертовски вычурно и претенциозно. Кружев в его гардеробе будет побольше, чем в гардеробах всех придворных дам, вместе взятых. Сегодня его длинное одеяние не только отделано горностаем, но и расшито золотой нитью. Думаю, на одевание он тратит куда больше времени, чем я.

– Итак, – говорит он.

– Что? Что-то не так?

Хансен никогда не приходит в мои покои. Кажется, в прошлый раз он явился сюда только затем, чтобы в шутку прицельно бросить из окна тушку мертвого голубя или белки в одного из своих идиотов-придворных. Просто умора.

– Я не говорил, что что-то не так. – Хансен перестает ходить туда-сюда и останавливается, уперев руки в бока и перекрыв своим телом приток тепла от горящего в камине огня. Его светлая кожа покраснела то ли от жара, то ли от смущения. – Но мы должны кое-что сделать.

– Поехать на север? – спрашиваю я чересчур быстро. Возможно, там с нами могли бы встретиться мои тетушки. Кажется, в кои-то веки Хансен прочел мои мысли.

– Поехать – что? Нет. Нам надо остаться здесь. Неужели ты не помнишь, что произошло только что, когда мы отъехали совсем недалеко от городских стен? Люди ненавидят нас. Когда мы поженились, они нас любили, а теперь обратились против нас.

– По-моему, это преувеличение.

– Ты так думаешь? – Хансен качает головой, и на лице его отражается скептицизм. – У тебя короткая память. Вся эта история, произошедшая на нашем севере, в этой отдаленной деревне, название которой я забыл…

– Стур.

– Точно. До прошлой недели я никогда его не слыхал. Я говорю обо всей этой истории с черной водой и прудом, погибшими детьми и сиреневым льдом, или что это там было.

– Мы не знаем, правдивы ли слухи о сиреневом льде, – говорю я и невольно морщусь.

– Правда это или нет, об этом говорят все. Все. Нынче утром пришло письмо от нашего посла в Аргонии, и ему уже об этом известно.

Теперь я хожу туда-сюда перед окном, пытаясь успокоиться.

– Мне тоже нужно увидеть это письмо. Я такая же правительница, как и ты. Пора бы уже послам Монтриса – да и всему двору – понять это и перестать обращаться со мной как с королевой-консортом.

– В этом-то и дело. – Хансен подходит ближе. – Вот вопрос, который нам надо решить. И я говорю это не только потому, что герцог Овинь сказал мне это сделать.

Я закатываю глаза. Совершенно ясно, что именно герцог сказал Хансену прийти ко мне и произнести эту бессвязную речь.

– Ты можешь сердиться, сколько хочешь, Сирень, но мы должны смотреть в глаза фактам. Наш брак принес нам популярность, объединил наши королевства и обеспечил приток золота в казну, что было хорошо. Ты и я согласились… ну, в общем мы согласились, что за закрытыми дверями каждый из нас будет вести свою собственную жизнь, а на людях мы должны притворяться. Улыбаться, приветственно махать руками и все такое прочее. И это работало. Но сейчас это перестало работать. Мы должны положить конец всем этим разговорам о тебе.

– Не за этим ли во дворе муштруют солдат? – спрашиваю я и взмахом руки показываю на окна.

Хансен кривится.

– Солдатам не под силу убить мнение или слухи. К тому же мне докладывали, что эти парни вообще ни на что не годны. На севере они будут сразу же уничтожены черным снегом, или черной водой, или о чем там еще шла речь. Один удар молнии – и им всем конец. Но даже десять армий не смогут поменять мнение людей о том, что ты на стороне афразианцев.

Мне неприятно это признать, но Хансен прав. Я берусь одной рукой за открытую ставню, чтобы было за что держаться, когда он скажет мне то, за чем явился сюда.

– Нас хочет видеть Малый Совет, – говорит он.

– С каких это пор тебе стало не все равно, чего хочет Малый Совет? – резко спрашиваю я. Хансен почти никогда не дает себе труда посещать заседания, так что обычно я являюсь на них одна. Но сейчас он, похоже, задет.

– Что бы ты там ни думала, мне не все равно, что творится. Я умею прислушиваться к разуму. Всю свою жизнь я живу либо в Монте, либо в моей летней резиденции в горах. И, где бы я ни бывал – и в наших городах, и в деревнях, и в хижинах пастухов и рыбаков, и в усадьбах знати, словом, везде, – меня любили. Все любили меня. Всегда.

Я ему верю. Он красивый молодой человек и наверняка и в отрочестве был хорош собой. Он был наследным принцем, затем молодым королем, к тому же при всей его скучной предсказуемости и одержимости собаками и охотой в Хансене нет ни капли жестокости.

Он опять принялся ходить взад-вперед, вертя на пальце одно из своих вычурных колец.

– А теперь, когда мы выезжаем вместе, ко мне относятся с ненавистью. – Он качает головой, как будто не может в это поверить.

– Они ненавидят не тебя, а меня, – говорю я.

– Полагаю, так оно и есть, – задумчиво отвечает он. – Они считают, что ты даешь прибежище афразианцам в этой своей сырой загадочной стране.

– Но это же неправда! – протестую я.

– Не важно, правда это или нет. И мы это знаем. И вот еще что – все это время наш брак оставался ненастоящим. Именно поэтому герцог Овинь и говорит – и я с этим согласен, – что пришло время поставить на первое место интересы королевства.

– Не королевства, а королевств, – не удержавшись, поправляю его я. Я еще никогда не слышала, чтобы Хансен говорил вот так. Обычно он заявляет, что герцог Овинь – зануда. И это самый долгий разговор, который мы когда-либо вели.

– Вот именно. У нас есть долг перед нашими объединенными королевствами, как неприятно это бы ни было. Для нас.

Я не могу говорить. Я не хочу, чтобы Хансен произнес хотя бы еще одно слово, не хочу слышать то, что он хочет сказать, потому что это то, чего я всегда боялась. Однако я знаю, что он должен это сказать.

– Сирень, мне, как и тебе, жаль, что дело дошло до этого. Возможно, я, как и ты, надеялся, что мы сможем продолжать нашу нынешнюю жизнь до бесконечности. Но, родив наследника, мы продемонстрируем всем, что у нас с тобой настоящий брак, настоящий союз и что не надо бояться королевы, ибо она мать ребенка короля.

Говоря это, он не смотрит на меня, и это хорошо, поскольку я слишком потрясена, чтобы отвечать. Я знала, что этот день придет – но не так скоро. Не сегодня.

– Это однозначно даст понять всему королевству, что я поддерживаю тебя и что наши два королевства будут объединены навек, ибо у них будет единый наследник. Или наследники, если у нас родится не один ребенок, а больше, на что надеются все. Если у нас будет несколько детей, это будет означать больше потенциальных династических союзов. Мы сможем обеспечить будущее наших королевств и всех государств Авантина.

Дея, дай мне сил. Хансен все говорит, говорит. Должно быть, герцог Овинь выговаривал ему по этому поводу несколько часов. Я судорожно стискиваю край ставни. Нет, нет, нет. Не может быть, чтобы это происходило на самом деле. Не может быть, чтобы Хансен нарушил все обещания, которые он мне дал. Он сказал, что мы можем подождать. Что нет нужды спешить. Что он никогда не попросит меня дать ему то, чего я давать не хочу.

– Поэтому… – продолжает он, подойдя к камину и прислонившись к каминной доске. – Поэтому… я согласился оставить Сесилию. Леди Сесилию.

Он толкует о своей нынешней фаворитке, той, которая чересчур громко хихикает и носит маски, отделанные черными перьями, скандализируя здешних слуг. Хансену нет нужды произносить слово любовница, чтобы я поняла, что он имеет в виду. Мне не нравится то, к чему он клонит.

– Она, разумеется, останется при дворе, – продолжает Хансен. Его лицо порозовело еще больше; пожалуй, он стоит чересчур близко к огню. Мне бы хотелось думать, что ему стыдно за свое поведение, но, скорее всего, это значило бы ожидать от него слишком многого. – Однако она больше не будет занимать покои, примыкающие к моим.

– Понятно, – отвечаю я. Мне жаль леди Сесилию; она наверняка воображает, что Хансен останется ее преданным любовником, боготворящим ее, но на самом деле он готов избавиться от нее, как только оказалось, что простые люди больше им не восхищаются. – Как это великодушно с твоей стороны.

Хансен фыркает, давая понять, что моя насмешка не заслуживает ответа. Затем начинает барабанить пальцами по каминной доске. Может, я рассердила его? Но нет, это не так.

– И вот еще что, – нерешительно добавляет он – вероятно, чувствуя, что ступает на зыбкую территорию. – Видишь ли, Сирень, люди должны видеть, что ты, э-э, тоже одна. Думаю, Главному Ассасину придется уехать из замка.

– Главному Ассасину? – повторяю я. – А он тут при чем?

При мысли о том, что Кэл покинет меня, я содрогаюсь – от ярости и от страха. Острая тоска по нему, по его прикосновению, его запаху, его близости пронзает меня. Я думаю о его оливковой коже на белой простыне, и все мое тело тянется к нему.

Хансен многозначительно смотрит на меня.

– Думаю, ты знаешь, при чем тут он.

– Нет! Мы не станем о нем говорить, – отвечаю я, повысив голос и чувствуя, как кровь стучит у меня в висках. Если король знает – а он знает, – то нам конец. Ничто не может помешать Хансену приказать предать нас смерти за прелюбодеяние и государственную измену.

Но вместо этого Хансен просто просит меня сделать то, что сделал сам. Оставить моего фаворита.

Но Кэл для меня не развлечение, он не то, чем для Хансена является Сесилия. Кэл – это… это… Какие тут можно подобрать слова? Кэл был прав, для описания наших с ним отношений не существует слов, кроме тех, которыми описывают беззаконную связь. Он для меня никто; он должен быть для меня никем. Я замужем. Я королева.

– Однако мы должны это обсудить! – Хансен хлопает ладонью по каминной доске. – Будь благоразумна! Ты отлично понимаешь, что Холт должен находиться за пределами замка, если мы… хотим зачать ребенка. Чтобы все знали, что это дитя короля.

Изумление уступает место чему-то намного более противному, от чего меня начинает тошнить. Он знает. И Совет тоже знает. Наш с Кэлом секрет – это вовсе не секрет, а нечто такое, что король и его совет терпели до этого дня…

Если Кэла отправят прочь и я зачну ребенка, никто не сможет сказать, что король не отец своего собственного наследника. Хансен оставил свою любовницу, но она может продолжать жить при дворе; она просто не может более занимать покои рядом с его собственными. А когда своего любовника оставлю я – оставлю любовь всей своей жизни, – его надо будет отправить прочь с каким-то заданием, дабы все нетерпимые придворные сплетники Монта могли быть уверены в том, что отцом любого рожденного мною ребенка является король.

Мое сердце бьется часто и гулко.

– А мы не могли бы подождать? – в отчаянии спрашиваю я. – Ведь мы женаты всего несколько месяцев.

– Подождать чего? – У Хансена усталый тон. – Подождать, пока люди не полюбят нас вновь? Пока наш брак не продлится более года и все начнут шушукаться о нас, гадая, что с нами, э-э, не так? Гадая, состоятелен ли король… как мужчина? И не бесплодна ли королева? Как быть со слухами о том, что ты либо ведьма, либо хочешь восстановить империю Авантин и по этой причине отказываешься подарить мне наследника? Подумай об этом. – Он смотрит мне в лицо. – Сирень, мы должны родить ребенка – и чем раньше, тем лучше.

Теперь я вижу, что Хансен отнюдь не скучающий соправитель, каким я его считала, и не избалованный тщеславный юнец. Он король и должен исполнить свой долг, как бы это ни было ему неприятно, и он старается быть со мной настолько добрым, насколько это возможно.

– Мне правда жаль, – говорит он, – но мы с тобой уже не дети. Мы должны оставить наши игрушки.

Он нерешительно кладет руку мне на плечо, и я заставляю себя посмотреть ему в глаза.

– Неужели я так уж тебе неприятен? – спрашивает он. – Я же не прошу тебя любить меня. Я прошу только о том, чтобы мы сделали то, что необходимо для блага королевства.

Закрой глаза и думай о Реновии, да?

И отошли своего любовника.

Но я молчу. И, горбясь, опускаюсь на стул. У меня не осталось сил сопротивляться. Рима измотала меня физически на тренировке во дворе, но это намного, намного хуже. Мне плохо, меня охватывает беспомощность, которую я презираю. Как бы мне хотелось по-прежнему быть Тенью, девушкой, выросшей в лесу и в лугах, а не высокородной дамой, которая заперта в замке, как в ловушке, и которой читают нотации о ее обязанностях.

Мой пульс неистово бьется, как будто все мое тело восстает.

– Ну вот как-то так, – говорит Хансен таким тоном, будто мы только что болтали о новых гобеленах для летней королевской резиденции. – Малый Совет собирается на чрезвычайное заседание, и мы оба должны явиться на него.

У меня нет слов, и я просто смотрю на свои ноги. Я чувствую себя сломленной, и, надо думать, это заметно и по моему виду. Кэл будет отправлен прочь. Его место займет Хансен. Ребенок – ребенок, которого я рожу не от Кэла. Как я смогу любить такого ребенка? Возможно, я и впрямь чудовище.

– Я понимаю, что тебе нелегко это принять, но, думаю, это к лучшему. Холт может принести нам куда больше пользы, находясь на задании, а не при дворе. Твой ассасин – человек действия. Он не будет чувствовать себя в своей тарелке, играя роль какого-то помпезного охранника или натаскивая кучку новобранцев. Его задача состоит в том, чтобы ограждать тебя от опасности, и чем скорее ты родишь мне ребенка, тем лучше будет обеспечена твоя безопасность.

Он сочувственно сжимает мое плечо. И мне тошно от его доброты.

Я смотрю на мерцающий огонь, не желая встречаться взглядом с Хансеном.

– Ты сказал то, что хотел сказать. Встретимся на заседании Совета.

Хансен уходит, не произнеся более ни слова и открыв дверь самолично, вместо того чтобы постучать и подождать, когда это сделают пажи. Я еще никогда не видела, чтобы он отворял двери сам, и объясняла это тем, что он слишком ленив и избалован. Теперь же я понимаю, что он поступал так затем, чтобы пажи могли почувствовать, что они хорошо выполняют свою работу. Ведь это честь – служить королю.

Хансен отнюдь не так беспечен и легкомысленен, как я считала до сих пор. Он способен на политические маневры, он манипулирует людьми. И после нашего сегодняшнего разговора я вижу, что он может даже пожертвовать своими чувствами ради того, чтобы получить наследника.

Все эти месяцы нашего брака я тешила себя иллюзиями. На самом деле нынешние слухи правдивы: моя матушка и впрямь мечтает о том, чтобы объединить все государства Авантина. Наш с Хансеном брак – первый шаг к осуществлению ее мечты. А следующий – это появление у нас детей, чтобы, повзрослев, они сочетались браком с тем, кто унаследует престолы Аргонии и Ставина. Это будет продолжение династии Деллафиоре, сказала она мне. Я слушала ее, но, наверное, по-настоящему не слышала. Или же думала, что, когда мне придется исполнить мой долг, я сочту его терпимым, не мешающим моим отношениям с Кэлом. Не препятствующим моей любви к Кэлу, моей верности ему.

Я обещала ему, что мой муж будет мне мужем лишь номинально. И думала, что смогу сдержать это обещание.

Вороны за окном каркают, словно насмехаясь надо мной. В этом злосчастном старом замке все знают всё. И все получают то, что хотят. Все, кроме меня.

Мне пора повзрослеть, и я это знаю. Пора наконец посмотреть в лицо Малому Совету и королю и смириться со своей участью, смириться с тем, что я королева.

Глава 7

Кэледон

Когда Кэл получает приказ явиться на чрезвычайное заседание Малого Совета, уже почти наступили сумерки, и муштра новобранцев во дворе подходит к концу. Из-за усталости и неумелости большинство рекрутов выдохлись, и Кэлу кажется, что весь этот день он только и делал, что впустую тратил свое время.

Надо полагать, думает он, что предстоящее заседание совета будет посвящено сообщению Главного Писца о том, что он видел на лестнице башни монаха-афразианца. Кэл уже выставил перед входом в башню часовых, и в скором времени здание обыщут. После того как все писцы – и отец Юнипер, личный священник Сирени, – удалятся на ночь в свои комнаты, дверь в башню будет заперта и солдаты будут охранять ее до рассвета. И тогда башню обыщут вторично. Собственно говоря, капитан гвардейцев пообещал, что будет произведен тщательный осмотр всего замка, дабы удостовериться, что серые монахи не прячутся в помещениях для слуг и не скрываются в подвалах или катакомбах.

Кэл подозревает, что, по мнению капитана гвардейцев, Даффрану это всего лишь померещилось, поскольку у страха глаза велики. Что ж, свидетель из Главного Писца и в самом деле неважный, так что Кэл никак не ожидал, что Малый Совет отнесется к его заявлению так серьезно, но, надо полагать, после того что произошло в Стуре, они решили, что проникновение афразианцев в замок все-таки возможно.

Он бежит вверх по винтовой лестнице, соединяющей все этажи донжона. Ему странно подниматься по этой широкой парадной лестнице, ведь он привык пользоваться другой, узкой, которая ведет из подвала в комнату, называемую Секретом Королевы.

Заседания Малого Совета проходят в роскошном зале со стенами, обшитыми деревянными панелями, и таким высоким потолком, что обогревается он двумя большими каминами. За окнами уже почти совсем темно, и на столе горят свечи в роскошных подсвечниках. Это помещение напоминает Кэлу охотничий домик, тем более что на полу здесь лежат огромные охотничьи собаки Хансена, приоткрыв пасти и высунув языки.

Раз здесь собаки, значит, явился и сам Хансен – это первая неожиданность. А вторая состоит в том, что здесь и Сирень – сидит на противоположном конце стола, напротив двери. При виде ее лица, прекрасного и обеспокоенного, у Кэла екает сердце. Как же ему хочется броситься к ней, поцеловать ее в губы, но вместо этого он просто кланяется ей, и его лицо остается невозмутимым и бесстрастным, как всегда. Сирень не встречается с ним взглядом.

Похоже, только один человек здесь рад его приходу – это Даффран. Герцог Овинь сидит, развалившись в своем кресле, и его толстые пальцы подрагивают, поскольку сейчас он не держит в руке кружку с хмельной медовухой. Кэл не доверяет герцогу – не потому, что подозревает, что он, как и герцог Гирт, является афразианцем, а потому, что герцог Овинь, похоже, не питает теплых чувств к Сирени. Для него она всего лишь пешка в игре, а не женщина из плоти и крови.

Сегодня свое место за столом занял даже канцлер, старый, одышливый лорд Берли, хотя подниматься по лестнице ему наверняка нелегко. Похоже, приход Кэла не вызвал у него интереса. Кэл стоит у высокого окна, ожидая, когда к нему обратятся или попросят выйти вперед. Когда члены совета захотят услышать его и отдать ему приказ, они будут знать, что он здесь.

Необходимость подняться по лестнице – это не единственная причина того, что лорд Берли нечасто принимает участие в заседаниях совета. В сложной иерархии Монтриса он превосходит по рангу весь Малый Совет, вместе взятый, и потому обычно дает советы королю один на один в помещении для королевских аудиенций, находящемся рядом с апартаментами канцлера. Кэл видит его редко, и, по словам Сирени, она тоже видится с ним нечасто, хотя время от времени Хансен и просит ее поучаствовать в этих конфиденциальных встречах, чтобы сам он мог не слишком напрягаться. Она рассказывала Кэлу, что лорд Берли не помнит – или не желает помнить, – что она полноправная правительница, а не консорт. Похоже, они все предпочитают вести дела так, как в Монтрисе было заведено до того, как здесь появилась она.

Но это не то, чего хочет она, и не то, чего хочет сам Кэл.

– Я рассказал обо всем этом Главному Ассасину, – говорит Даффран, махнув в сторону Кэла рукой, на которой красуются чернильные пятна. – Он знает, о чем речь.

– Вам просто показалось, будто вы что-то видели. – Герцог Овинь кривит рот в недовольной усмешке. – Вы видели чей-то плащ, и вам померещилось, что он был серого цвета, но вы не видели черной маски. И не почуяли вони, подобной той, которая исходит от диких зверей. С какой стати монаху-афразианцу вообще было появляться на лестнице башни? Никто из важных персон там не живет, вход и выход там только один, и под башней нет ни темниц, ни подземных ходов. А окно часовни на первом этаже слишком мало, чтобы в него мог пролезть взрослый мужчина…

– Возможно, – перебивает герцога лорд Берли, – это был один из ваших писцов, решивший сыграть с вами шутку.

– Уверяю вас, среди королевских писцов нет шутников. – Судя по его тону, Даффран оскорблен. Кэл подавляет невольную улыбку. – Мы относимся к нашей работе серьезно. Мы не скоморохи и не шуты!

– Разумеется, есть еще и священник, – замечает герцог. – Как его там?

– Его зовут отец Юнипер, – говорит Сирень своим самым высокомерным тоном. Хотя в зале и царит полумрак, Кэл видит, как раздраженно раздуваются ее ноздри. Вид у нее намного более расстроенный и подавленный, чем можно было бы ожидать. Он полагал, что утренняя тренировка поможет ей стряхнуть с себя хандру, вызванную той злополучной поездкой на праздник урожая, но очевидно, что это не так.

– Разве гвардейцы не делают всего того, что должны? – раздраженно вопрошает Хансен. Вид у него такой же недовольный, как и у Сирени. – Не вижу смысла обсуждать это опять и опять. Здание будет осмотрено вдоль и поперек, и, если в нем будет обнаружен кто-то, представляющий угрозу, его допросят под пыткой в подземелье, как и положено.

– Совершенно верно, – соглашается герцог Овинь. – Ваше величество правы, как всегда. Гвардейцы ведут розыск. Они оградят от опасности и Главного Писца, и его подчиненных…

– И отца Юнипера, – напоминает ему Даффран.

– Да, конечно. И писцы, и священник – они все будут под охраной. Если какой-то серый монах и впрямь ухитрился проникнуть в нашу здешнюю твердыню в то время, когда во дворе идет подготовка небывалого числа солдат, не говоря уже о присутствии здесь нескольких подмастерьев ассасинов, отобранных Гильдией Очага, то его непременно найдут. – По тону герцога ясно: он не верит, что такое проникновение и правда имело место.

Кэл не понимает, с какой целью его вызвали, если все в Малом Совете уже и так знают, какие шаги были предприняты по жалобе Даффрана.

– А теперь, – говорит герцог, повернувшись в своем кресле так, чтобы больше не видеть писца, – перейдем к более важным делам. Холт, пожалуйста, выйдите вперед.

Кэл выходит из тени и отвешивает поклон.

– Послушайте, Холт, – начинает Хансен, и Кэл удивляется. Король никогда не разговаривает с ним, не обращается к нему. Они неизменно держат дистанцию. Кэл отмечает про себя, что, хотя Хансен и обращается к нему, он не смотрит на него.

– Я объясню, – вмешивается герцог, явно не желающий, чтобы король сам дал задание своему Главному Ассасину и, возможно, все испортил. Что неудивительно, думает Кэл. Хансен сгорбился в своем кресле, как ученик, ожидающий, что его сейчас отчитают. – Недавние события в Стуре не могут не внушать тревогу. Они чудовищны и говорят о том, что нашему народу грозит ужасная опасность. Как вам известно, нам сообщили, что в герцогстве Ставин были произведены похожие атаки. Мы не можем терпеть, чтобы в Монтрисе творились такие жестокие и подрывные дела. Это недопустимо.

Кэл ничего не говорит, хотя герцог и закончил свою речь. Все сказанное – это отнюдь не новость. Он, Кэл, проводит все дни во дворе замка, муштруя солдат именно затем, чтобы они отправились на север и навели там порядок.

– Главный Ассасин, – пыхтит лорд Берли. – Нам необходимо, чтобы вы выполнили особое задание.

У Кэла падает сердце. Значит, вот оно что. Они отправляют его на север вместе с этими деревенскими парнями. Неудивительно, что Сирень выглядит такой мрачной.

– Даже если здесь, в замке Монт, на самом деле ничего не происходит, орден афразианцев все равно остается под угрозой, – продолжает лорд Берли, пригладив свои темные одежды. – Они действуют, пуская в ход свою черную магию и используя священную премудрость Свитков Деи, дабы достичь своих гнусных целей. Но все получаемые нами сведения продолжают свидетельствовать о том, что их операционной базой является Реновия, это, если хотите, их плацдарм.

Лицо Сирени мрачнее тучи.

– Они все еще там, – продолжает герцог. – Мы знаем, что это так, и вы, вероятно, тоже это знаете. Они базируются где-то в болотах Реновии, укрывшись там со Свитками Деи и готовя свой следующий акт магического террора. А вы хорошо знаете тамошнюю обстановку, и характер той местности вам знаком.

– Да, сэр, – отвечает Кэл. Так оно и есть: он знает Реновию настолько хорошо, насколько это вообще возможно. Хотя это значит только одно – что он знает, как избегать имеющихся там опасностей и ловушек.

– Тогда вы должны выехать немедля, – говорит герцог. – И возьмите с собой только самых лучших своих людей. Все остальные ваши люди останутся здесь, в Монте, чтобы охранять их величеств или чтобы отправиться на север вместе с гвардейцами и разгромить тех наших врагов, которые ныне находятся там.

– И ваша миссия должна непременно увенчаться успехом. – У лорда Берли дрожат руки – непонятно, от старости или от страха. – От этого зависит государственность нашего королевства. И жизни наших людей.

– А также, – добавляет герцог, – репутация королевы. Пока мы не искореним афразианскую угрозу, наши люди будут считать, что Реновия замешана в этом деле. Пока афразианцы и тот, кто ими руководит, имеют свободу рук, клевета на ее величество будет продолжаться.

Сирень ничего не говорит. И, кажется, едва сдерживает слезы. Кэл не хочет ее покидать, но это новое задание определенно позволит ему найти своим навыкам лучшее применение, чем муштра солдат. Если афразианцы окопались в Реновии, то он тот, кто способен уничтожить их раз и навсегда.

– Вам необходимо выехать утром, – говорит Хансен, и тон его непреклонен. – Как только рассветет.

Даже герцог, похоже, удивлен тем, что Хансен так торопится.

– Ваше величество, возможно, мы можем дать Главному Ассасину время для того, чтоб подготовить тех, кого он возьмет с собой, – говорит он королю. Хансен кривится.

– Он возьмет с собой этого мальчика – Джендера, – который прежде был немым. Но нынче я слышу, как он разговаривает с лошадьми в конюшне, значит, он снова обрел дар речи. – Он смотрит на Кэла с неприкрытой неприязнью. – Не так ли, Холт?

– Именно так, ваше величество, – сухо отвечает Кэл.

– Вам нужно взять с собой еще одного бойца, Холт, – добавляет герцог Овинь. – Этот ваш малец слаб – он не крепче пера. А вам нужен кто-то, хорошо умеющий вести бой. Боюсь, вам будет противостоять сильный противник.

– Со мной поедет Картнер, сэр. – Кэл сразу же, не задумываясь, называет фамилию Римы. – Она новенькая, приехала с гор Монтриса. Среди моих подмастерьев она лучшей боец и лучший следопыт. И ей, как и Джендеру, ведома премудрость Гильдии Очага.

– Что ж, тогда решено. – Хансен явно доволен. – Теперь мы обо всем договорились. Возьмите лучших лошадей в королевской конюшне. Выезжайте утром. Я уже послал гонца к королеве-матери в Серроне, чтобы сообщить ей, что вы едете в Реновию.

– Уже? – В голосе лорда Берли слышится изумление.

– Да, – отвечает Хансен, порозовев. – Я отправил гонца немедля после моего сегодняшнего разговора с королевой Сиренью. С моей женой.

Он показывает на нее, сидящую на другом конце стола, как будто кто-то может сомневаться в том, о ком он толкует. Сирень смотрит на него, будто в дурмане.

– Вам следовало послать двух гонцов, – бормочет герцог. – Или даже трех. Это чертовски опасный путь, а сама Реновия – это, как я слышал, одна сплошная бездонная дыра. Холт, подготовьтесь к поездке. Вам, разумеется, будут выданы деньги. И все остальное, что вам может понадобиться. Полагаю, вас не будет несколько месяцев.

Несколько месяцев. Эти слова бьют Кэла под дых.

– А к тому времени, когда вы вернетесь, – говорит лорд Берли, приклеив к своей старой хитрой физиономии фальшивую улыбку, – у вас будут для нас хорошие новости, а у нас тут, в Монте, будет своя собственная хорошая новость.

– Сэр? – Кэл не понимает, на что он намекает.

– Я, разумеется, говорю о наследнике. – Герцог Овинь тоже улыбается. Когда он вот так оскаливает зубы, вид у него делается, как у хищного зверя, готовящегося наброситься на свою добычу. – Их величества только что сообщили нам, что они намерены заиметь детей. Надеемся, что к лету у нас будет наследник престолов Монтриса и Реновии.

– И что афразианцы будут наконец разгромлены, – добавляет лорд Берли. Кэл чувствует себя так, будто его ударили кулаком по лицу. Их величества только что сообщили нам. Когда же Сирень собиралась сообщить об этом ему?

– Что ни делается, все к лучшему, – говорит Хансен, отодвинув свое кресло. – Все будет так, как надо. Моя дорогая?

Он делает знак Сирени, и она медленно поднимается со своего места. Члены Малого Совета скребут по полу ножками своих кресел, спеша встать. Хансен тоже стоит, ожидая, чтобы она обошла стол – дальнюю сторону стола, которую она огибает, избегая смотреть на Кэла. Затем берет Хансена под руку, и они выходят, высоко подняв головы, как и полагается королевской чете.

Трое членов Малого Совета опять садятся в свои кресла, а Кэл остается стоять, словно пригвожденный к месту. Его отправляют на опасное задание, которое продлится долго. А Сирень и Хансен будут делить постель, чтобы зачать ребенка.

Их тайным ночным встречам пришел конец. Сирень – королева и обязана исполнять свой долг. Он понял это в тот день, когда она решила выйти замуж за Хансена – и спасти его, Кэла, жизнь. Она принесла огромную жертву, чтобы он мог жить.

Но сейчас ему кажется, что эта цена была слишком высока. Сегодняшнее заседание Малого Совета напомнило ему, что он всегда будет всего лишь слугой королевы – ее ассасином. Он должен исполнять приказы. В день своей свадьбы Сирень дала клятву другому мужчине. Кэл был дураком, когда воображал, будто его связь с королевой будет продолжаться вечно.

Они дали друг другу обещания, поклялись, что всегда будут любить друг друга, но в действительности их связывает только одно – маленький ключик от тайной комнаты.

Его долг состоит в том, чтобы отправиться туда, куда его посылает Малый Совет. А Сирень обязана исполнить свой долг перед королевством – и перед своим мужем.

Глава 8

Сирень

Я не уверена, что Кэл придет ко мне сегодня вечером. После ухода фрейлин прошло уже столько времени, что вряд ли он уже появится. Возможно, он собирается отправиться в путь так рано, что у него нет лишнего времени. Ему надо подготовиться к поездке.

Но не может же он уехать, не простившись со мной. Не проведя эту последнюю ночь в моих объятиях.

Караульные на стенах кричат:

– Полночь! Полночь!

Я встаю с кровати и, подойдя к окну, смотрю на луну. Она то появляется, то исчезает за наплывающими серыми тучами. Похоже, хорошей погоде, которая стояла осенью, пришел конец. Возможно, вчерашний день стал последним, когда было ясно и светило солнце. Зимой в Монте небо затянуто свинцовыми тучами и то и дело идет дождь.

В Реновии сейчас стоят туманы, и зима – наихудшее время для выполнения таких заданий, как то, на которое отправили Кэла. Но я понимаю, что нельзя терять время, когда афразианцы так свирепствуют.

К тому же Хансен хочет удалить Кэла из замка еще и затем, чтобы не возникло вопросов о том, кто настоящий отец наследника престола. От одной этой мысли меня бросает в дрожь. Я могла бы написать еще одно письмо моей матушке, попросить ее вмешаться. Но это не имеет смысла – она встала бы на сторону Хансена. И сказала бы мне, что я должна терпеливо выполнять свои супружеские обязанности, а после того, как у меня родится один или два ребенка, мы с Хансеном опять сможем каждый жить своей собственной жизнью.

Все это кажется таким ясным, таким целесообразным. Таким отвратительным.

Тук-тук-тук. Я едва ли не бегу к двери, подобрав подол моей волочащейся по полу ночной рубашки и перепрыгнув через скамеечку для ног. Отворив дверь, я вижу Кэла, но он не обнимает меня. Мои глаза привыкли к темноте, но я не могу разглядеть выражение его лица. Однако в самой его позе, в том, как он стоит, чувствуется такая напряженность, такая непреклонность, что я невольно отступаю в сторону с его пути. Вместо того чтобы направиться к кровати, он подходит к камину и, сняв камзол, бросает его на кресло.

Мне хочется спросить его, что не так, но это глупый вопрос. Все не так, все. Кэл уезжает, и, скорее всего, мы не увидимся еще несколько месяцев.

Он опускается в другое кресло и зарывается обеими руками в свои волосы, что говорит о том, что он взвинчен. Он отбрасывает в сторону скамеечку для ног. И даже не пытается снять сапоги.

– Значит, – бесцветным голосом говорит он, – вы с Хансеном хотите поиграть в счастливую семью. Ты собиралась сказать мне об этом или рассчитывала, что эту новость мне сообщат на людях?

– Это несправедливо, – отвечаю я, подойдя к нему и для убедительности тоже лягнув скамеечку для ног. – Когда я могла с тобой поговорить? Для меня это тоже стало полной неожиданностью. Я понятия не имела, что они собираются отправить тебя прочь.

– Вид у тебя был не очень-то удивленный. – Он смотрит на меня, подозрительно сощурив глаза.

– Ну, я, разумеется, узнала об этом до начала заседания совета.

– Понятно. Ты знала, но ничего мне не сказала.

– Как я могла тебе сказать? Я же не могу призвать тебя к себе, когда мне вздумается, ведь замок и так взбудоражен, все подозревают меня невесть в чем. Хансен пришел ко мне очень расстроенный и сказал, что мы… должны что-то предпринять, раз люди здесь так ополчились на нас. Он считает, что для этого мы должны родить наследника, чтобы поменять общественное мнение и скрепить союз между нашими странами. Чтобы на меня больше не смотрели как на чужую. Чтобы меня перестали ненавидеть.

– Это похоже на речь, написанную герцогом Овинем, – говорит Кэл, и мне хочется дать ему пощечину. Он так все усложняет.

– Мы оба знали, что когда-нибудь этот день настанет, – говорю я, пытаясь урезонить его. – И просто надеялись, что это произойдет не так скоро.

– Похоже, ты быстро все решила, – отвечает он, ничуть не урезоненный. – Стоило Хансену поднять этот вопрос, и ты капитулировала.

От этих слов я вся сжимаюсь.

– Мне тошно от этой мысли. И Хансену она тоже не по вкусу.

Кэл качает головой.

– У Хансена что ни месяц, то новая любовница. Для него ты просто еще одна молодая женщина, с которой он будет спать, еще одна зарубка на столбике его кровати. Но ты… – Он отводит глаза, и я слышу, как дрожит его голос.

– Ты для меня все, – говорю я. Почему он не слушает меня? – Хансен ничего для меня не значит. Есть только ты и я, и больше никого. Один наследник престола, и все будут удовлетворены.

По крайней мере, так будет какое-то время, думаю я, но мне не хочется говорить о том, что я, возможно, должна буду родить Хансену и других детей. Кэл и так уже безутешен.

– Все? – язвительно вопрошает он.

– Не ревнуй, – отвечаю я. – Я ведь тоже угодила в ловушку. Ты упрямишься и сходишь с ума.

Он вздыхает и откидывает голову назад. Почему он не хочет быть благоразумным? Кажется, именно это сказал мне Хансен, не так ли? Будь благоразумна?

– Просто признай, – говорит он, глядя в потолок, – что ты рада убрать меня с дороги, чтобы тебе можно было вести себя как королева и стать образцовой женой Хансена, как ты того хочешь. Это же очевидно.

– Ты так думаешь?

Прежде чем он успевает ответить, я быстро продолжаю:

– А почему бы тебе самому не признать, что ты рад оставить этот ненавистный тебе замок, эту ненавистную тебе столицу и эту ненавистную тебе страну, чтобы уехать с Римой?

– Ха-ха! – Смех Кэла неестественен, и в нем звучит озлобленное ехидство, которого я никогда не замечала за ним прежде. – Так кто же из нас ревнует и сходит с ума?

– Ты невыносим. – Я складываю руки на груди. – И ты не ответил на мой вопрос. Почему ты, хотя в твоем распоряжении так много подмастерьев ассасина, сразу же назвал Малому Совету ее имя? Герцог говорит тебе, что тебе нужен кто-то, умеющий вести бой, и ты тотчас выкрикиваешь ее имя.

– Ты же тренировалась с ней утром, – возмущается Кэл. – И знаешь, что она умеет вести бой.

– И больше у тебя нет бойцов, да? Я помню те времена, когда ты не желал, чтобы за тобой тащилась «какая-то девчонка». Но стоило тебе увидеть эту красотку с гор, как все переменилось.

– Ты меня в чем-то обвиняешь? – резко вопрошает он.

– Вовсе нет, – лгу я. – У тебя теперь будет твой товарищ, а у меня свой.

– Что? – Кэл взбешен. – Значит, Хансен отныне твой товарищ?

– А почему бы и нет? Мы же с ним будем как-никак делить постель. – Чем дольше я говорю, тем больше этот разговор выходит из-под контроля. Я понимаю это в глубине души, но ничего не могу с собой поделать. Кэл прав – я ревную его к Риме и схожу с ума. Но ему я никогда в этом не признаюсь, только не теперь, когда он так груб со мной. Как он смеет подвергать сомнению мою любовь к нему? Он же знает, что я не люблю никого, кроме него.

– Я больше не Тень, – говорю я ему. – Я больше никогда не смогу быть ей. Я королева Сирень и останусь ею до конца своих дней. Тебе придется это принять.

Кэл встает.

– Есть только одна вещь, которую мне придется сделать, – резко бросает он. – Уйти.

– Значит, ты в самом деле уйдешь? – спрашиваю я, и на его лице отражается недоумение и, кажется, нетерпение.

– Ты же слышала, что сказал Малый Совет. Что сказал король, твой муж. Я должен отбыть в Реновию. У меня нет выбора. – Кэл берет свой камзол, единственный предмет одежды, который он снял.

– Разве ты должен выехать прямо сейчас? – спрашиваю я, понизив голос. Я не хочу проститься с ним вот так. Не хочу, чтобы наши с ним последние слова были полны такой ревности, такой злости.

И не хочу провести эту ночь в одиночестве – ведь теперь я, возможно, не увижу Кэла еще много месяцев.

– Дни нынче коротки, – сухо говорит он, будто обращаясь к конюху. – Нам надо отправиться в путь на рассвете и надо столько всего приготовить.

Я открываю рот, чтобы возразить, но не произношу ни слова. Вместо этого я просто стою, чувствуя, что потерпела крах. Кэл уже далеко – я вижу это по его глазам. Все его мысли уже заняты заданием – он представляет себе извилистые тропы Реновии, ее скрытые тропинки. И он зол на меня – он злится из-за того, что я королева и должна исполнять долг королевы перед ее страной. Злится из-за того, что я сейчас сказала ему.

– Береги себя, – выдавливаю я из себя, и мгновение мне кажется, что его взгляд смягчился. Он стоит у противоположного конца кровати, готовый уйти.

– Ты тоже береги себя, – отвечает он. – И не верь никому.

Кэл даже не целует меня на прощание. Он просто-напросто исчезает в углу опочивальни, и я слышу, хотя и не вижу, как открывается и закрывается потайная дверь. Я жду, надеясь, что он передумает и вернется. Но минуты идут, и, подойдя к окну, я вижу высокую фигуру, которая направляется к конюшне.

Я запираю дверь Секрета Королевы и загораживаю ее тяжелым гобеленом. Кто знает, сколько времени пройдет прежде, чем я снова услышу стук в эту дверь?

Возможно, это не произойдет никогда.

Глава 9

Кэледон

Они седлают своих лошадей еще до рассвета, и на холодном дворе теплое дыхание животных превращается в пар. Кэл замечает караульных, стоящих перед входом в башню, и подходит к ним.

– Вы что-то заметили ночью? – спрашивает он, и они отвечают, что ничего не видели и не слышали. Кэл приказывает им обыскать башню еще раз прямо сейчас, раньше, чем было запланировано. Если они обнаружат в ней что-то – или кого-то, – то будет лучше, если он займется этим сам.

В башне восемь этажей, но комнат немного. Первый ее этаж почти полностью занят часовней. Гвардейцы заходят внутрь, и в предрассветной тишине Кэл слышит, как их сапоги топают по ступенькам лестницы. Писцы будут недовольны тем, что их будят ни свет ни заря, но священник, отец Юнипер, сразу же выходит из здания, облаченный в свои белые одежды, неторопливый, спокойный, как будто он уже успел встать и приготовиться к обыску. Его одеяние кажется особенно белым в свете ущербной луны.

– Главный Ассасин, – говорит он, отвесив Кэлу поклон, – я благодарю вас за то, что вы занялись этим лично. Я понимаю, что вам не терпится отправиться в путь. Насколько я знаю, вам предстоит долгая дорога.

– Верно, – отвечает Кэл. Глядя на отца Юнипера, трудно не думать о Сирени – ведь он ее личный священник, который служит в ее личной часовне. Давешняя ссора с Сиренью была глупой ошибкой и ничего не решила. Но сейчас уже ничего не исправишь. Несколько человек уже проснулись и встали, так что добраться до Сирени незаметно не получится, а посылать ей записку опасно.

– Мы будем молиться Дее о вашем благополучном возвращении, – говорит священник и поворачивается к башне. Несколько гвардейцев уже успели выйти из нее и стоят возле двери. Похоже, они ничего не нашли.

– А вы, – быстро отзывается Кэл, поняв, что это его единственный шанс передать что-то Сирени, – надеюсь, что вы позаботитесь о королеве.

– Разумеется. – Отец Юнипер опять отвешивает поклон.

– Возможно, вы могли бы дать ей знать, когда снова увидите ее, что я молюсь о ее благополучии и буду заботиться о нем… ставить его на первый план, когда буду выполнять свое задание в Реновии.

– Я передам ей это, Главный Ассасин, – отвечает отец Юнипер, и Кэл кланяется ему. Даже если бы он мог увидеть сейчас Сирень наедине, ему было бы нечего ей сказать. Ночью они наговорили друг другу гадких вещей. Сирени явно не терпелось напомнить ему, что она разделит постель с Хансеном. Ее ревность к Риме – конечно же, это было несерьезно, не так ли? Ведь Рима – его подмастерье, только и всего. Возможно, Сирень просто-напросто изображает ревность, чтобы скрыть правду.

Возможно, она ждет не дождется, когда ей можно будет разделить постель с Хансеном. Возможно, ей любопытно, как это будет. Он хорош собой. Он король. Она и так уже замужем за ним. Возможно, она ожидала момента, чтобы сказать Кэлу правду, сказать, что ей надоела их связь. Да, конечно, она спасла ему жизнь, но ее сердце больше ему не принадлежит. Если бы только его собственное сердце не разрывалось от боли.

Из башни гурьбой выходят остальные гвардейцы караула, и к Кэлу подходит их командир. Отец Юнипер почтительно отходит, чтобы дать им возможность поговорить наедине.

– Все как вчера вечером, сэр. В башне находятся только те, кому и положено там быть. Ничего из ряда вон.

– Холт! – Его зовет Даффран. Главный Писец спешит к нему, накинув поверх своего синего одеяния одеяло. – А вы уверены, что гвардейцы проверили все?

– Мы заглянули под каждую кровать и в каждый шкаф, сэр, – подтверждает гвардеец, удивленно посмотрев на Даффрана.

– И в каждый дымоход? – спрашивает Даффран.

– Да, сэр. Мы осмотрели все самым тщательным образом.

Даффран вздыхает и плотнее запахивает одеяло на своих сутулых плечах.

– Мне тревожно, – говорит он Кэлу, – что вы покидаете Монт, хотя серый монах, которого я видел очень ясно, своими собственными глазами и притом не раз, так и не был пойман.

– Мне жаль, что я должен уехать, – отвечает Кэл, и это чистая правда. – Но капитан гвардейцев заверил меня в том, что ночные караулы и обыски будут продолжены и сегодня замок обыщут особенно тщательно. Будут приняты и другие меры – всех, кто входит в ворота и выходит из них, будут проверять.

– В ворота? – бормочет Даффран. – Вряд ли злодей-афразианец захочет пройти в замок по подъемному мосту. Просто пройдет в своей черной маске и кивнет по дороге караульным? У них есть собственные тайные пути. Вы должны понимать это лучше других.

– Так оно и есть, сэр. А вы должны будете сообщать капитану гвардейцев обо всем и всех, кого тут увидите, – отвечает Кэл. Ему жаль писца. Даффран очень стар, к тому же большинство обитателей Монта сейчас нервничают и недовольны. Каждый шарахается от своей собственной тени и рисует в своем воображении худшее. – Мне бы хотелось сделать больше, но, боюсь, нам надо отправляться в путь.

– Делайте то, что должны, – уныло говорит Даффран. – Его пальцы подергиваются, ища мешочек с льняным семенем, но мешочка при нем нет.

– Сэр. – Кэл отвешивает Главному Писцу поклон и идет обратно, к лошадям.

Рима и Джендер кутаются в свои плащи, неяркие, как и у всех ассасинов, когда они выезжают за город. Они должны сливаться с деревьями и холмами и всегда быть готовыми спрятаться. Даже лошади у них всегда одной масти – гнедой, – и отбирают их по признаку выносливости и спокойного нрава.

Они завязывают свои седельные сумки и проверяют, все ли на месте. Рима пытается засунуть пук стрел в сумку, уже раздувшуюся от ножей и другого оружия. Ее рыжие волосы связаны в пучок, чтобы не касаться короткого копья, пристегнутого к спине. Кэл не лгал, когда сказал Сирени, что она умеет вести бой.

– Нам надо ехать, – говорит ему Джендер – преданный, никогда не жалующийся Джендер, всегда готовый выполнить очередное задание, каким бы опасным оно ни было.

– Я никогда не бывала дальше наших гор. – Рима улыбается. Она чуть ли не прыгала от радости, когда Кэл сообщил ей, что на задание в Реновию с ним отправится именно она.

– Тогда ты, можно сказать, по-настоящему и не жила. – Кэл вскакивает в седло. Он позволяет себе посмотреть вверх, на окна Сирени, но они по-прежнему закрыты ставнями. Она не глядит на него, не машет ему рукой. Ему придется унести с собой память о ее прекрасном лице и надеяться, что этот образ не замутит ни злость от того, что произошло минувшей ночью, ни боль от того, что она станет делать, пока он будет в отъезде.

Глава 10

Сирень

Кэл уехал. Я понимаю это, как только просыпаюсь, причем очень поздно. В опочивальню торопливо входят мои фрейлины, раздвигают занавески на моей кровати, открывают ставни, и в комнату льется тусклый свет зимнего солнца. Теперь он наверняка уже успел проскакать много миль, а я так с ним и не простилась. Я уже тоскую по его прикосновениям, по вкусу его поцелуев.

Почему, почему ночью нам надо было поссориться и все испортить? Мысли об этом выводят меня из себя. А теперь он уехал с Римой Картнер, не только искусным бойцом, но и красивой девушкой. Он не может ожидать, что я приму это с энтузиазмом. Кэл – мужчина, он молод, привлекателен, и у него полно обаяния. Она влюбится в него еще до того, как они доедут до границы, если уже не влюбилась. К тому же такое долгое путешествие, полное опасностей, сближает людей. Уж кто-кто, а я хорошо это знаю.

После завтрака я чувствую себя вялой, усталой. Мне по-прежнему не разрешают выезжать из замка, и мне не хватит куража на то, чтобы еще раз потренироваться с кем-то из членов Гильдии, остающихся в замке. Я стою как кукла, пока мои фрейлины одевают меня и проделывают какие-то сложные и бессмысленные манипуляции с моими волосами. Утро тянется, затем сменяется днем, и вот уже солнце начинает клониться к закату. Я не могу остановиться ни на каком занятии и продолжаю переходить от сожаления к ревности, от ревности к страху. Наконец я больше не могу выносить это безделье.

– Леди Маргарита, – говорю я, призывая ее к себе из угла, в котором она вышивает на подоле одной из моих ночных рубашек ягоды бузины и ветки остролиста. – Пожалуйста, дайте знать моим гвардейцам, что я собираюсь посетить часовню.

В это время года замок погружается во мглу, а на его галереях теперь постоянно царит полумрак. Я спускаюсь по лестнице во двор, где продолжается муштра солдат. Леди Маргарита идет передо мной на тот случай, если я наступлю на складки моего до нелепости пышного бархатного платья. Остальные фрейлины, шурша юбками, следуют сзади; капюшоны их плащей подняты, чтобы защитить от сквозняков их мерзнущие уши и носы. Должно быть, мы сейчас похожи на процессию монахов, безмолвно идущих на общую молитву. Мы пересекаем грязный двор, направляясь к портику башни, при этом гвардейцы не подпускают к нам слуг и солдат, и один из них отворяет массивную дверь башни.

Фрейлины, которые всегда сопровождают меня, когда я хожу в часовню, остаются снаружи и рассаживаются на двух скамейках перед деревянной дверью часовни, меж тем как я захожу внутрь, скинув с головы капюшон плаща.

В этой часовне служит мой собственный священник, отец Юнипер. Он мягок и учтив, и, хотя поначалу я сопротивлялась предложению о том, чтобы иметь в часовне священника – так заведено в Монтрисе, но у нас в Реновии другой обычай, – в скором времени мне стало ясно, что посещения часовни приносят мне утешение. Помогают мне отвлечься от несмолкаемого шума королевского двора и всех этих придворных, которые все время окружают нас, всячески суетятся вокруг нас – каждый день, каждый месяц. После отъезда Кэла отец Юнипер, вероятно, остается единственным человеком, с которым я могу поговорить.

Стены часовни сложены из простого камня, ее колонны белы и гладки, как кость, потолок закруглен. Он напоминает мне луну в безоблачную ночь, и, когда я сижу, глядя на него, ко мне приходит покой. Сидеть здесь можно только на простой деревянной скамье, поставленной в часовне специально для меня. Кроме меня, сюда никто не ходит, и стоит мне сюда прийти, как появляется отец Юнипер.

Здесь горит сейчас всего одна свеча, вставленная в золотой подсвечник – это единственная деталь, говорящая о королевском великолепии. Я знаю, что отец Юнипер услышит стук входной двери и зайдет сюда из маленькой ризницы, где он проводит время, читая. Сегодня я не знаю, что ему сказать, – его нельзя назвать моим доверенным лицом, скорее, он тот, чье присутствие дарит мне ощущение покоя. Возможно, мы с ним помолимся вместе матери Дее – это будет именно молитва, а не прямо сформулированная просьба. Что-то вроде: Верни Кэла домой. Вроде: Сделай так, чтобы Кэл простил меня. Вроде: Избавь меня от исполнения обязанностей жены короля. Но последнее невозможно, и я это знаю.

Я усаживаюсь на скамью и обнаруживаю, что в воздухе висит меловая пыль. Единственное окно часовни мало и находится высоко. Обычно здесь не бывает пыльно – отец Юнипер поддерживает в часовне чистоту, я это знаю, но я слышала, что гвардейцы обыскали башню вчера вечером и сегодня утром, и они наверняка принесли сюда на ногах пыль со двора.

От свечи исходят ароматы лаванды и тимьяна. Закрыв глаза, я могу вообразить, что снова нахожусь в аптекарском огороде моих тетушек теплым весенним днем и вокруг меня жужжат пчелы. Если бы я могла вернуться в те дни, когда была свободна, я бы это сделала. Но это невозможно. Жизнь толкает нас вперед, втягивая нас в такие сложности, которых мы никогда не представляли себе, будучи детьми. Даже тогда, когда я влюбилась в Кэла, я не могла вообразить ту боль, которую мы причиним друг другу, и препятствия, которые возникнут на нашем пути.

Я смотрю на дверь ризницы – она выкрашена в белый цвет, чтобы вписываться в простое убранство часовни, и она меньше, чем главная дверь. Она имеет форму арки, что напоминает мне щит. Отец Юнипер, стройный и, как всегда, облаченный в белое одеяние, выходит из нее, словно почувствовав мой взгляд.

– Ваше величество, – говорит он своим тихим голосом и склоняет голову. – Я так рад, что вы пришли. Я могу сесть рядом с вами?

Я киваю, испытывая облегчение от того, что он находится рядом. Мои фрейлины взвинчивают меня, думаю, это вызвано их сплетнями, их суетой и этой их всегдашней почтительностью, от которой меня просто тошнит. Мы сидим, глядя на свечу, на ее узкое пляшущее пламя. Дея – это свет, говорю я себе. Она указывает нам путь, когда все вокруг кажется неведомым и темным. Я молю ее дать мне силу и возношу молитву за погибших жителей деревни Стур. За детей, утонувших в пруду. За тех, кого смыло теми чудовищными потоками воды. По сравнению с тем, что произошло в Стуре, мое личное несчастье кажется таким незначительным. Я слишком уж раздражительна, решаю я, я превратилась в ту самую избалованную особу королевской крови, которой, как мне всегда казалось, я никогда не стану. Да, я тоскую по Кэлу, но я должна думать не о себе, а о других. Меня пробирает дрожь. В часовне гуляет сквозняк, а пламя свечи не может согреть.

Мы сидим в безмолвном созерцании, сидим так долго, что мне становится неудобно на этой скамье и я начинаю ерзать, как школьница.

– Ваше величество мерзнет, – говорит отец Юнипер. – Мне жаль, что здесь, в часовне, нет камина. Как и в моей ризнице, где я читаю и пишу.

– Как же вы обходитесь здесь без тепла всю зиму? – спрашиваю я.

– Моя спальня находится выше, и там есть большой камин. Должен признаться, что в разгар зимы я провожу больше времени там, наверху, чем здесь, внизу. Все комнаты на верхних этажах башни похожи на мою: окна маленькие, а камины большие. Зимой мне там очень удобно, как и писцам, которые тоже живут в башне.

– Да, конечно. Даффран и его писцы. Как я слышала, он говорит, что видел в башне серого монаха. Но сами вы, полагаю, ничего такого не замечали?

Священник качает головой.

– Нет, ничего. Мы все надеемся, что на этот раз Главный Писец ошибся. Гвардейцы, конечно же, не обнаружили никаких признаков того, что там побывал серый монах, к тому же вечером они осмотрят башню еще раз. Но, уверяю вас, мы чувствуем себя здесь в полной безопасности.

– Вообще-то мне посоветовали не доверять никому, – говорю я, и отец Юнипер улыбается мне своей робкой улыбкой.

– Надеюсь, мне вы можете доверять, – отвечает он. – И, ваше величество, могу ли передать вам то, что нынче утром сказал мне Главный Ассасин?

– Э-э… да, – подтверждаю я, стараясь сделать так, чтобы мой голос не дрожал, а сердце не скакало в груди, как олененок на лесной поляне.

– Он попросил меня заботиться о вас, сударыня, и я заверил его, что сделаю это.

– Вы очень добры. – Я опускаю голову и чувствую, как на глаза наворачиваются слезы.

– И он также хотел, чтобы вы знали: он молится о вашей безопасности и, выполняя свое задание, всечасно будет оберегать вас и заботиться о том, чтобы вы были счастливы и благополучны.

Я не могу говорить. Мне хочется сжать руку отца Юнипера, чтобы выразить ему мою благодарность, но это бы вызвало сплетни. А бедный отец Юнипер, вероятно, от удивления мог бы упасть со скамейки. Так что просто благодарю про себя и его, и нашу мать Дею за то, я обрела хотя бы минутное успокоение в этот безотрадный день.

Глава 11

Кэледон

Четыре дня Кэл и его люди гнали своих лошадей и наконец пересекли границу Реновии – страны, по которой он тоскует, страны, в которой он рос. Страны, где он познакомился с Сиренью и где они могли бы жить вместе счастливо до конца своих дней, если бы не ее королевское происхождение.

Первые болота, которые попадаются на пути его и его людей, так знакомы ему – он знает и здешние овраги, и здешние туманы, и длинноногих птиц, притаившихся в тростнике, и окрестные березовые леса. Иногда, если солнце стоит под определенным углом к горизонту, стволы берез начинают сиять призрачной белизной, и кажется, что от них исходит собственное волшебство. Даже зимой здесь особый свет, какого в Монтрисе нет.

Но знать какое-то место – вовсе не значит доверять ему, и Кэл относится к пустынным просторам Реновии с уважением. Здесь водятся дикие звери, и сейчас, в начале зимы, они в поиске и голодны. По ночам среди деревьев слышатся их рычание и вой. Кое-кто называет это время года мертвым, но Кэл знает, сколько жизни и опасностей таится в этих диких краях.

В какой-то момент они оказываются неподалеку от границы с Аргонией, но это королевство с его большими портовыми городами и плавильнями, с его блестящей столицей и учтивостью могло бы с таким же успехом находиться далеко-далеко. Когда начинаются великие болота, все признаки цивилизации сходят на нет. Так, во всяком случае, считают монтрисианцы, и, возможно, они не так уж неправы. Кэл и его ассасины едут по Реновии всего лишь день, здешние бесконечные деревья и топкие воды начинают казаться Кэлу сном, нескончаемым сном, в котором все остальные люди исчезли.

Почти все.

По большей части его двое спутников едут за ним, но иногда они выезжают вперед, когда понятно, куда ехать. Джендер почти ничего не говорит и время от времени останавливает свою гнедую кобылу, чтобы она поела ягод и пощипала траву. Кэл не беспокоится о том, что Джендер отстанет или заплутает, потому что он куда лучше знает, как нужно выживать в диких местах, чем все население Монта. Но за стеной этих деревьев кроются такие опасности, с которыми не смог бы справиться даже Джендер с его познаниями и острым умом. Если произойдет нападение, то он не сможет обойтись без вмешательства Кэла и Римы.

Рима. Иногда Кэл жалеет о том, что взял ее с собой. Весь первый день их путешествия она болтала без умолку. Она задавала сотни вопросов, и Кэлу хотелось поскакать вперед, оставив ее позади. Собственно говоря, в том числе они поэтому и проехали через Монтрис так быстро – он просто-напросто не желал слушать ее болтовню.

Когда они проскакали два дня и две ночи провели под деревьями или на деревьях, бодрствуя по очереди, чтобы в случае чего предупредить о нападении, у нее поубавилось веселости. Но она и сейчас, думает Кэл, может забрести слишком далеко от их лагеря или погнать лошадь, преследуя какой-то воображаемый болотный фантом.

– Командир, – зовет его она. – Посмотри туда, на запад. Там местность повыше, чем тут. Может, нам было бы лучше заночевать там, если ты готов сделать привал?

Кэл не отвечает, но поворачивает свою лошадь на запад. Рима никогда не ждет, что наилучший маршрут или наилучшее место для привала укажет он. Ее ум постоянно работает, она непрерывно думает о следующем ходе, о следующей опасности. Пожалуй, это хорошее качество, думает он, но как же от него устаешь.

– Я поеду вперед, – бросает она и обгоняет его на своей гнедой. Кэл оглядывается на Джендера, тот качает головой и подавляет улыбку.

– При таком темпе мы доедем до Серроне уже завтра, – говорит Кэл Джендеру, и так оно и происходит. На следующий день незадолго до наступления темноты лес заканчивается и начинаются поля, а затем появляются дома, из всех их труб идет дым, и над ними возвышается дворец Виолла Руза.

Рима восхищенно свистит.

– Красивый замок, – замечает она.

– Это не замок, а дворец, – скрипучим голосом возражает Джендер, и Кэл удивляется тому, что он заговорил о чем-то, не связанном с погодой или с тем, какой выбрать путь. Возможно, Рима и ему действует на нервы.

– Мы все встретимся с королевой? – спрашивает она, ничуть не смутившись от резкого тона Джендера. – Или только ты, командир?

– Только я, – отвечает Кэл.

– Я слыхала об окнах этого дворца, – говорит Рима. – Мне о них рассказала одна из кухарок, которая в молодости работала на тамошних кухнях. Она сказала, что в большом зале Виоллы Рузы в некоторые окна вставлено настоящее цветное стекло. Подумать только! И на каждом таком окне изображена роза с тремя кругами.

Она толкует о королевской печати Реновии. Кэл хорошо знал эту печать.

– Эти три круга символизируют вечность, – объясняет он.

– Жаль, что их не четыре. Четыре государства Авантина и все такое.

Кэл пришпоривает свою лошадь. Сейчас ему не хочется думать о четырех государствах Авантина. Это напоминает ему о династических соображениях и долге – обо всем том, что разлучает его и Сирень.

Сирень. Впервые он увидел ее в Виолле Рузе, тогда она предстала перед ним в облике принцессы, а не в своем другом обличье – обличье сельской девушки по имени Тень. Он никогда не забудет тот день, когда его провели к королеве Лилиане в зал для аудиенций, богато украшенный и грандиозный. Огромные двери с витыми золотыми ручками, словно вышедшие из сказки. Высоченный сводчатый потолок, высокие окна. Королева восседала на своем троне, а рядом с ней сидела та самая таинственная принцесса, которую доводилось видеть лишь немногим. В принцессе Сирени было невозможно узнать Тень. На ее голове был серебристо-белый парик, напоминающий громадный торт, а на лице – белая маска с отделкой из перьев, закрывающая большую часть лица. В тот день Кэл ее не узнал.

Иногда ему кажется, что сейчас он тоже ее не узнает.

Ворота отворяются. Кэла и его ассасинов ожидают – стало быть, гонец Хансена благополучно добрался до Виоллы Рузы. Скромным попутчикам Кэла, как он и предсказывал, не позволяют войти во дворец. Их проводят в конюшню, и, похоже, по крайней мере Джендер этому рад. Они проведут эту ночь, имея крышу над головой и съев ужин, который им не пришлось убить и приготовить самим. Кэл не знает, сколько времени они проведут в столице, но их лошадям определенно нужен отдых.

Джендер и Рима отводят лошадей в конюшню, а Кэла приглашают явиться во дворец. Он просит дать ему время привести себя в порядок перед аудиенцией у королевы, но капитан ее гвардейцев говорит, что ее величество желает увидеть Кэледона Холта, как только он появится здесь. Кэл осознает, что у него замызганный вид, грязь покрывает его одежду, въелась в каждую складку и каждое углубление его лица, чего с ним никогда не бывает в Монте. Но Реновия – это его отчизна, а Лилиана – это его королева. Прежде чем стать правой рукой Сирени, он был Королевским Ассасином Реновии, то есть тем же, кем до него был его прославленный отец.

Его покойный отец. Что бы сказал Кордин Холт, узнай он, какую жизнь ведет теперь Кэл, жизнь тайного любовника чужой жены? Что бы сказал его отец о неспособности Кэла подавить мятеж афразианцев и разыскать Свитки Деи?

Странно снова находиться в этом дворце, в его великолепной приемной, где стены увешаны портретами королей и королев Реновии. Кэл смотрит направо, где рядом висят портрет короля Эзбана, отца Сирени, и портрет королевы Лилианы, написанный, когда она была молода.

Кэл поражается, обнаружив, что портрет Сирени – маленькой девочки заменен портретом Сирени, изображенной в день ее свадьбы в короне и богатом наряде и улыбающейся царственной счастливой улыбкой. Он едва не спотыкается при виде этого изображения. У него такое чувство, будто Сирень сейчас здесь, рядом с ним, но это не та Сирень, которую он знает. На этом портрете она счастливая жена Хансена, всходящая вместе с ним на их трон, словно это и есть то, чего она хочет больше всего.

Может, так оно и есть, думает Кэл. Возможно, ее другая жизнь, в которой она именовалась Тенью, была всего лишь сном, всего лишь игрой. Здесь, в этом зале, она окружена портретами ее легендарных предков, вплоть до жестокого короля Фраза с его бородкой клинышком и сощуренными глазами. Заветом Деллафиоре всегда было стремление к власти, а вовсе не любовь.

Не любовь с каким-то там худородным ассасином, уж это точно.

Гвардейцы ведут его по широкой лестнице, отворяя одни двери за другими. Коридоры в этом дворце кажутся бесконечными, и их освещает множество свечей. Их пламя отражается в позолоте на полу и потолке. Здесь красиво, думает Кэл. Неудивительно, что после этого дворца Сирень находит королевский замок в Монте унылым и неуютным.

Отворяются последние из дверей, и Кэл входит в ярко освещенные покои, где все белое – даже пол. И, увидев перед собой вдовствующую королеву Лилиану, опускается на одно колено и склоняет голову.

– Кэледон Холт! Садитесь. Гонец от короля Хансена прибыл к нам только на исходе сегодняшнего дня и сказал, что вы приедете самое раннее завтра. Мы рады видеть вас.

– Возможно, мы приехали раньше, ваше величество, поскольку мне эти места хорошо знакомы, а ему – нет, – говорит Кэл, ожидая, когда королева усядется в богато украшенное позолоченное кресло. После этого он тоже садится и обнаруживает, что сиденье его кресла так мягко, что, возможно, набито гусиным пером. – У нас было хорошее путешествие. У меня и у моих двоих помощников.

– Отлично, отлично, – рассеянно говорит королева. Она и сейчас остается красавицей, хотя ее красота более сурова, чем красота ее дочери. Ее скулы высоки и рельефны, смуглая кожа сияет в пламени свечей. Она по-прежнему облачена в белое, цвет траура, хотя ее муж погиб уже почти двадцать лет назад. Кэлу всегда кажется, что в ней есть что-то печальное. Быть может, она чувствует себя одинокой в этом роскошном дворце, ведь ее единственная дочь живет теперь в другом королевстве.

– Мы в вашем распоряжении, сударыня, – говорит Кэл, королева делает знак одной из своих фрейлин, и та подает ей лист веленевой бумаги.

– Сегодня, – говорит королева, – к нам прибыло письмо от гвардейцев, охраняющих расположенные вокруг аббатства Баэр шахты, в которых добывают обсидиан. Холт, вы явились как нельзя более вовремя.

Аббатство Баэр, много веков бывшее оплотом афразианцев. Кэл готовится к дурным новостям.

– Гвардейцы сообщают – на редкость скверным почерком, который почти невозможно разобрать, – что на шахтах происходит нечто необычное. Прочтите это сами и скажите, что вы об этом думаете.

Она протягивает ему письмо, и Кэл пытается разобрать каракули, которыми оно написано.

«Ходят толки о странных звуках, раздающихся глубоко под землей. Шахтеры говорят, что это похоже на шепот, и боятся спускаться в шахту. Также внушают тревогу вспышки черных молний, происходящие каждый день в послеполуденное время. Никто из нас никогда не видел ничего подобного. Никто не желает работать, и большинство вернулись в свои города и деревни».

– Так что теперь наши реновианские шахтеры перестали добывать обсидиан, – устало говорит королева Лилиана. – Они слишком напуганы и кто может их винить? Насколько я поняла, такую же черную молнию видели на севере Монтриса, когда была затоплена та злосчастная деревня. Это вселяет ужас в наших шахтеров. И эта новость, как вы сами понимаете, распространяется быстро.

– Да, ваше величество. Так происходит даже здесь, в Реновии, где мало дорог. – Кэл смотрит на письмо с его нечитаемыми каракулями. Весть, что в окрестностях аббатства снова творится нечто сверхъестественное, может говорить о том, что орден афразианцев – или то, что от него осталось, – вернулся туда, где все и началось.

– Сначала они устраивают набеги в Ставине, затем атакуют Монтрис, а теперь здесь, – говорит королева.

– Это никогда не происходит в городах, ни в малых, ни в больших, – замечает Кэл. – Только в деревнях и в глухих местах вроде развалин этого аббатства.

– Да, в большом поселении их могли бы обнаружить и схватить.

– Верно, сударыня. Но, может статься, это проба сил перед нападением на большой город.

– Или на дворец. – Королева поднимает брови. Иногда она бывает так похожа на Сирень. Почему она не задала ни единого вопроса о своей дочери, не справилась о ее здоровье? Возможно, тем самым она хочет дать понять, что Кэл – всего лишь Главный Ассасин, а не человек, близкий к королеве Сирени. Официально между ними нет никаких личных отношений. Королева Лилиана всегда была очень педантична в вопросе следования монаршему протоколу и соблюдения внешних приличий. Это она настояла на том, чтобы Сирень вышла замуж за Хансена. Самое важное для нее, думает Кэл, – это восстановление главенства династии Деллафиоре.

Это важнее счастья ее дочери.

– Мы переночуем здесь, сударыня, и утром отправимся в путь.

– Да, нельзя терять время, – соглашается королева и, встав, протягивает Кэлу для поцелуя свою узкую изящную руку. И по-прежнему не говорит ни слова о своей дочери.

Кэл пятится к двери, и огромные двери из красного дерева отворяются, как по волшебству. Пусть этот дворец и красив, но ему не терпится вернуться в конюшню к Джендеру и Риме и рассказать им о следующей ступени их задания.

Глава 12

Сирень

Кэла нет несколько дней и несколько ночей, и я не могу спать, потому что мне слишком неспокойно. Сегодня вечером в пламени камина мне явилось видение – я видела полуразрушенные башни, похожие на развалины замка, и я узнала их сразу – нет, это не замок, а аббатство Баэр. Значит, вот куда Кэл поедет в Реновии? Вот куда пошлет его моя мать? В таком месте не может произойти ничего хорошего.

Мои дни кажутся теперь такими пустыми, что я жду не дождусь, когда Кэл возвратится в мои объятия. Идет дождь, превращая землю между плитами, которыми вымощен замковый двор, в грязь. Часть новоиспеченных солдат уже отправилась на север, и их места на импровизированном плацу заняли новые. И утром двор оглашают их крики и стоны.

У меня такое подавленное настроение, что леди Маргарита предлагает мне зайти в часовню и повидать отца Юнипера. Что ж, возможно, он сможет дать мне мудрый совет, хотя вряд ли у него есть еще одно послание от Кэла. Гонец, посланный в Серроне, еще не вернулся, и герцог Овинь уверен, что он не вернется никогда. Монтрисианцы считают Реновию дикой и опасной, им нравится так думать. Герцог бы немало удивился, если бы увидел наш королевский дворец, его изысканность, его красоту. Возможно, у него поубавилось бы чванства, если бы он осознал всю утонченность и изощренность старой Реновии.

Даже на моих фрейлин действует сырость зимы, пробирающая до костей, и они поддаются зимней хандре. Должно быть, они мерзнут, ожидая меня за стенами часовни на жестких скамьях, где нет камина, чтобы их согреть. Сегодня я там не задержусь, говорю я им. Я просто проведу какое-то время с отцом Юнипером, надеясь обрести душевный покой.

В часовне не пахнет травами, как бывало прежде, как будто после моего предыдущего визита сюда никто не приходил. Свеча не горит. Это не похоже на отца Юнипера.

Я сажусь на скамью и жду. Обычно священник узнает о моем приходе по хлопанью входной двери, но сегодня он все не появляется. Время проходит, течет в холодном молчании. Я не хочу его звать. Часовня – это место тихого созерцания, оно не предназначено для того, чтобы властная и надменная королева звала к себе своего слугу.

Я подхожу к маленькой арочной двери ризницы и кладу на нее руку в перчатке. Сперва я не вижу на ней ничего, напоминающего ручку, но, приглядевшись, различаю узкую скобу, также выкрашенную белым. Я была права – эта дверь массивна и тяжела, и мне приходится приложить немалую силу, чтобы сдвинуть ее с места.

Отец Юнипер всегда входит в часовню, не поднимая никакого шума. Я никогда не слышу, как он прочищает горло или скребет по полу ножками своего стула.

В ризнице, разумеется, холодно, ведь здесь никогда не разводят огонь. Я ожидала, что увижу отца Юнипера, сидящего, склонясь над какой-то рукописью, или даже дремлющего в этот пасмурный дождливый день. Когда я пытаюсь толкнуть дверь дальше, она натыкается на что-то и застревает. И я лишь с трудом протискиваюсь внутрь.

Нет, это не что-то, это отец Юнипер, он лежит навзничь на плитах пола, не двигаясь и не дыша.

Я опускаюсь на колени, прикладываю ухо к его костлявой груди, но видно сразу: он мертв, и притом давно. Его худые руки окоченели, рот широко раскрыт, зеленые глаза – тоже. Его рот окружен чем-то черным, обсыпан каким-то порошком, но это не чернила и не зола. Я не решаюсь разглядывать его. Отец Юнипер умер, и я не знаю, почему на его застывшем белом лице этот странный порошок.

Я пытаюсь взять его за руку, но они слишком окоченели и слишком холодны. Мне хочется остаться рядом с ним и зарыдать, но какой в этом смысл? Я уже давно поняла, что слезами горю не поможешь. Они только затуманивают зрение. Поэтому я заставляю себя встать и поспешить обратно в часовню. Сейчас от моих фрейлин может в кои-то веки быть хоть какой-то толк – они могут привести сюда гвардейцев и придворных лекарей. Они могут сообщить королю и всем членам Малого Совета, что в замок Монт пришла смерть.

* * *

Придворного лекаря зовут Мартин, и, в отличие от отца Юнипера, он пухл. Он садится возле тела священника на корточки и обнюхивает его, как кот, почуявший птичку. Он облачен в струящееся одеяние, белое и простое. Думаю, он нравится мне в том числе и поэтому. Он не похож на обычных придворных Хансена, помышляющих только о внешнем и ни о чем другом. Он человек вдумчивый и серьезный.

– Я не знаю, что сказать, ваше величество, – говорит он мне. Я сижу в кресле отца Юнипера, мои руки сложены на коленях и дрожат. В присутствии моих фрейлин я должна сохранять уверенный и хладнокровный вид, не показывать, насколько я расстроена, но в этой маленькой комнате, где кроме меня находится только лекарь, мне не надо скрывать ни трясущихся рук, ни моих слез. Из часовни доносится громкий топот гвардейцев, слышно, как люди входят в нее, выходят из нее, но здесь, в ризнице, находимся только я и Мартин – и бедный отец Юнипер.

– Вы сейчас унесете его отсюда и осмотрите, да? – спрашиваю я.

– Разумеется. Очевидно, что это какой-то яд. Но я еще никогда не видел ничего подобного. Понадобится время, чтобы определить, что это такое, и мы все должны очень беречься, поскольку от его остатков могут исходить ядовитые испарения. – Лекарь еще раз обнюхивает отца Юнипера. – Похоже, это какое-то зелье, сваренное из корешков и трав, но в его запахе есть что-то незнакомое мне. Да, это что-то сырое, что-то земляное, но в этом запахе есть и что-то от дикого зверя, а не чего-то, выкопанного из земли.

Я подаюсь вперед, желая услышать, что еще он имеет сказать.

– Вы хотите сказать, что запах скорее не растительный, а животный?

– Да. – Он кивает, качаясь с пяток на носки и обратно. – Это странно, невероятно. Возможно, какой-то грибок.

– Может, это магия? – предполагаю я. – Как вы думаете, Главный Писец действительно видел здесь серого монаха?

– Как такое возможно? – Лекарь качает головой. – Дверь в башню всегда охраняют. Окно в этой комнате мало, камина и дымохода нет. Попасть сюда можно только через часовню. Но я все равно поговорю с капитаном гвардейцев, чтобы они осмотрели и обыскали здание еще раз.

Насколько мне известно, замок обыскивают каждый день, но в нем не нашли ничего и никого – если не считать помета щенков, который один из пажей скрывал в подвале, и партии вина, украденной из королевских запасов, которую обнаружили в одной из казарм.

Лекарь встает и отряхивает руки. Его ногти всегда коротко острижены и чисты – я замечала это и прежде. Интересно, наденет ли он перчатки, чтобы более тщательно осмотреть тело отца Юнипера?

– Темные искусства – это не моя компетенция, сударыня, – говорит он мне. – Я разбираюсь только в явлениях материального мира и в том, что касается человеческого тела. Когда же на материальный мир действуют потусторонние силы, которыми я не занимаюсь, то… ну, не знаю.

– Да, конечно. – Мои тетушки, Меша и Мория, могли бы помочь этому лекарю, я это знаю, хотя и не говорю. В замке Монт я узнала, что здесь не всегда уважают женщин из Гильдии Очага. И, боюсь, иногда их даже боятся.

– С вашего позволения мы перенесем его тело отсюда в мои покои, – говорит лекарь. – Мы с моим помощником сделаем все, что в наших силах, чтобы определить, что это за вещество и каков его состав.

– Но не понять, как оно могло попасть в организм отца Юнипера, – замечаю я. – Или установить, кто за этим стоит и когда это произошло.

Мартин отвечает не сразу. Он смотрит мне в глаза, и я обнаруживаю, что в его взгляде, как и в моем, читается осторожность. Никто из нас не произносит слово убийство, даже если мы оба думаем именно об этом.

– Я могу только ставить диагнозы и, если мой пациент жив, лечить его. Если же пациент мертв, я могу попытаться определить, только почему он умер, а не что или кто за этим стоит.

– Понятно, – отвечаю я и встаю, стараясь сделать это с достоинством.

– Расследование будет вести капитан гвардейцев, ваше величество. – Он склоняет голову. – По указанию Малого Совета. Сейчас он, знаете ли, как раз проводит заседание. После того как до него дошла эта… весть.

Я чувствую, что краснею. Это несносно. Должно быть, на моем лице отражается раздражение, потому что Мартин кланяется опять.

– Я уверен, они решили, что вы, сударыня, расстроены смертью вашего священника, тем более что именно вы обнаружили его тело.

– Никто, – говорю я самым надменным своим тоном, – не должен принимать решений относительно меня. Я иду в Малый Совет.

Лекарь снова отвешивает поклон, и я прохожу мимо него, не глядя на окоченевшее тело и искаженное лицо бедного отца Юнипера, чтобы не расстраиваться еще больше. Если бы только здесь был Кэл.

Если бы только он вернулся.

Глава 13

Кэледон

В это время года добираться до аббатства Баэр нелегко. Земля либо замерзла, либо покрыта толстым слоем грязи, так что ехать по ней тяжело. Нетерпеливой Риме приходится узнать, как ее лошадь то и дело вязнет в густой грязи, не говоря уже о том, что она сама оказывается забрызгана этой грязью с головы до ног за считаные минуты.

Начинается дождь, такой ледяной, что это, скорее, похоже на мокрый снег. Он жалит лицо Кэла, словно иголки, и даже Рима едет медленно, опустив голову.

Когда они въезжают в очередную долину, рядом с Кэлом оказывается Джендер.

– Я хочу кое-что предложить, – кричит он, стараясь перекрыть шум дождя. – В конце этой долины мы могли бы повернуть и остановиться у коттеджа. Возможно, они нам смогут чем-нибудь помочь.

Кэл кивает. Это хорошая мысль. «Коттедж», о котором толкует Джендер, – это дом тетушек Сирени, Мории и Меши, окруженный их пасеками и садами. Этим женщинам может быть известно какое-то заклинание, или у них может иметься какое-нибудь зелье, которое могло бы пригодиться в аббатстве. Кэл питает глубокое уважение к премудрости Гильдии Очага и навыкам и чутью этих двух женщин, которые воспитали Сирень.

– Поезжай вперед, – кричит Кэл Джендеру, морщась, когда дождь хлещет ему в глаза. Вокруг слишком сыро, чтобы вести разговор, и Рима следует за Джендером, не задавая вопросов. Она в Реновии впервые и не знает дороги, по которой они едут в аббатство.

Возможно, думает Кэл, было бы неплохо провести эту ночь на соломе в сарае Мории и Меши, а не на мокрой земле. Ведь после их дома на пути будут только леса, лощины и болота.

Хотя Кэл и не видит лица Джендера, он знает: тот наверняка бормочет сейчас заклинание на тот случай, если Мория и Меша окружили свой коттедж и сады защитными чарами. Меша, приходящаяся Кэлу, как он недавно узнал, тетей, поскольку она младшая сестра его матери, передала Джендеру необходимую для этого премудрость Гильдии. И иногда Кэлу кажется, что Джендер больше ее подмастерье, а не его собственный.

Должно быть, заклинание Джендера действует, потому что вскоре из серой мглы выступает посыпанная гравием извилистая дорожка, ведущая к маленькому домику мимо ульев и грядок, вскопанных или укрытых на зиму.

– Где мы? – кричит Рима, но Кэл уже соскочил со своей лошади и откинул капюшон своего плаща, чтобы тетушки Сирени могли разглядеть его лицо.

– Кэл! – Мория стоит в дверях, широко улыбаясь, и видно, что ее волосы поседели еще больше. – Входи, входи! И Джендер тоже. И…

– Рима Картнер, мой подмастерье. – Кэл замечает, что на лице Мории мелькает какая-то тень, нечто среднее между удивлением и подозрением.

Поставив лошадей в конюшню, они все собираются в уютной кухне, попивая горячий чай из цветов бузины и угощаясь сыром, хлебом и медом. Рима оглядывается по сторонам, смотрит на висящие на стенах сушеные травы.

– Тетя! – говорит Кэл, все еще испытывая смущение, поскольку после смерти его отца у него не было родных, но Меша крепко обнимает его, и его смущение проходит. Меша суетится, выбирает из волос Римы листья и ветки. Ее коса стала почти белой, но ее никак нельзя назвать безобидной старушкой. Ни ее, ни Морию. Они опытные и искусные члены Гильдии Очага.

Джендер пьет свой чай, еще более бледный и напряженный, чем обычно. Хотя именно он предложил заехать сюда, похоже, теперь, когда они находятся в этом домике, он чувствует себя неловко.

– Картнер, Картнер, – говорит Мория, обращаясь к Риме. – Ты случайно не приходишься сродни Серине Картнер?

– Это моя двоюродная бабушка, – с гордой улыбкой отвечает Рима.

– Ах вот оно что! – восклицает Меша. – Она очень знающий член Гильдии. Несколько лет назад она приезжала в Серроне, чтобы поделиться с нами премудростью горного края Монтриса. Это было очень интересно. И да, в свое время она была отличным бойцом.

– Это она учила меня, – говорит Рима. – Именно благодаря ей я и росла, желая стать ассасином. Я всегда лучше умела драться, чем понимать лес, но я стараюсь прислушиваться к голосу земли и к велениям Деи. Хотя это, скорее, по части Джендера.

– Милый Джендер. – Меша сжимает его тощую руку. Он бормочет что-то о том, что он научился готовить зелья из минералов, которые пригодятся им в аббатстве.

– Только не ездите в аббатство! – У Мории вытягивается лицо. – Эти развалины надо стереть с лица земли, а тамошние подземные ходы следует обрушить. Это место не приносит Реновии ничего, кроме бед.

– Там слишком много обсидиана, – замечает Кэл. – Он так ценен, что его добыча должна продолжаться. Если это не станет слишком уж опасно.

– Это уже произошло, там уже стало слишком опасно, – говорит Мория, и ее голос звучит устало. Меша и Джендер теперь устроились у очага, в котором над огнем на железном стержне висит котелок. Меша один за другим берет с полки над очагом глиняные горшочки и снимает с них крышки, чтобы Джендер мог понюхать их содержимое. – Черная молния – мне это не нравится. Все становится хуже и хуже, хотя мы надеялись, что афразианцы поутихнут хотя бы на время.

– Посмотрим, что мы там найдем, – бормочет Кэл, глядя, как Меша открывает крышку погреба и Джендер спускается туда по скрипучей лесенке.

– А я могу тоже туда спуститься? – спрашивает Рима, любопытная, как всегда.

– Нет, моя дорогая, – отвечает Меша, собираясь последовать за Джендером. – Наш погреб очень тесен, и места там хватит только… Просто подожди. Мы скоро вернемся.

Мория недоуменно смотрит на нее. Кэл же не удивлен. Меша хорошо разбирается в людях и, вероятно, не хочет, чтобы Рима засыпала ее вопросами, когда она будет обсуждать с Джендером ингредиенты для зелий.

– Когда мы приехали сюда, я не знала, что это ваш дом, – говорит Рима. – Подумать только, тетушки нашей королевы! Вы знамениты даже в моих краях, хотя приезжие появляются там редко.

– Ну, вряд ли нас можно назвать знаменитыми, – с лукавой усмешкой возражает Мория. – У нас бывает мало гостей.

– Но вам известно о черных молниях, которые наблюдали возле аббатства, – не унимается Рима, и Кэлу хочется дать ей тумака. Надо же понимать, когда следует помалкивать. – Значит, кто-то приезжал к вам и рассказал о них.

– Иногда мы получаем послания, – изрекает Мория, устремив на девушку свой самый надменный взгляд. – Это совсем не то, что принимать гостей. Так, как вас.

– Мы не станем долго обременять вас своим присутствием, – говорит Кэл.

Надо прибыть в аббатство как можно скорее. Они выедут, как только рассветет, и не станут нежиться в сарае. Им надо спешить, как бы ни был неприятен этот дождь. Он опасается того, что может ждать их в аббатстве, но ему не терпится вступить в противоборство – и получить результат.

– Ты уверен, что вы не можете погостить у нас?

– Ее величество вдовствующая королева Лилиана желает, чтобы мы прибыли в аббатство как можно скорее.

К тому же этот дом, думает он, напоминает ему о Сирени в те счастливые дни ее юности, когда она могла вылезти из окна и отправиться в лес, вольная, как птица.

Мория посылает Риму в другой погреб, тот, где хранятся овощи, за провизией для путешествия, затем расстилает на столе вощанку и заворачивает в нее два свежих багета.

– На этой неделе мы не имели вестей от Сирени, – тихо говорит она. – Есть ли что-то такое, что нам следует узнать?

Кэл качает головой.

– Нет, ничего такого, чего вы бы уже не знали. Я в этом уверен.

– В самом деле? – Мория устремляет на него пристальный взгляд. Он не смотрит ей в глаза, но ему не уйти от ее вопросов. У него никогда не получалось лгать тетушкам Сирени.

– Я полагаю, – говорит он, – что король и королева намерены обзавестись детьми.

Похоже, Мория не удивлена.

– Что ж, – произносит она и замолкает. Слышны шум дождя, тихий голос Меши и звуки, производимые Римой. – Этого следовало ожидать, не так ли?

Кэл кивает. Больше он ничего не может сказать Мории. Разумеется, этого следовало ожидать. Но ему от этого не легче.

– Ты должен подумать о своем собственном будущем, – быстро говорит Мория, подавшись к нему. – Долг велит тебе, если потребуется, умереть за королеву, но это вовсе не значит, что ты должен жить только ради нее. Я знаю, ты поклялся не жениться и не заводить детей, пока не выполнишь обет на крови, но, когда он будет исполнен – а это произойдет, Кэл, ибо я в тебя верю, – ты должен будешь подумать о своем собственном счастье, а не только о счастье Сирени.

– Я не могу… – начинает он, но он не знает, что сказать. И не понимает, о чем толкует Мория. Она что, хочет сказать ему, чтобы он женился на ком-то еще?

– Наверное, вы двое много чего наобещали друг другу, – шепчет она. – В ее голубых глазах светится доброта, но от их взгляда ему не по себе. – Бывают такие обещания, которые невозможно исполнить, которые нельзя исполнить.

– Я смотрю на это по-другому, – отвечает он.

– Возможно, ты думаешь так сейчас, но что будет, если, вернувшись ко двору, ты узнаешь, что королева беременна? Что тогда?

От этих слов в горле Кэла образуется болезненный ком.

– Подумай о своем собственном будущем, Кэл. – Мория похлопывает его по руке. – Пока ты еще молод и силен. Ведь ты можешь выбрать себе и другую женщину. Например, кого-то из ассасинов.

Мория смотрит на дверь. Вот оно что – она предлагает ему переключиться на Риму. Она что, с ума сошла? Он никогда не сможет полюбить кого-то, кроме Сирени.

Если, вернувшись ко двору, ты узнаешь, что королева беременна…

– Нам надо ехать. Джендер! – зовет он. – Рима!

– Иду! – кричит девушка и в следующее мгновение возвращается в кухню, неся лук и картошку, а также мешок с морковью, яблоками и грецкими орехами. Из погреба вылезает Джендер, также с мешком в руке.

– Кажется, дождь прекратился, – говорит Меша, поднявшись вслед за Джендером и закрыв за собой крышку погреба. – Небо на вашей стороне, во всяком случае сейчас.

Слышно, как за дверью ржут и бьют копытами лошади, будто зная, что следующий этап их путешествия будет решающим, и чуя, что им предстоит бой.

– Я надеялась, что ты предложишь, чтобы мы заночевали здесь, – говорит Рима, укладывая мешки с провизией в сумки, притороченные к седлу ее лошади.

– На это нет времени, – рявкает Кэл.

Дни теперь коротки. После наступления темноты им далеко не проехать среди болот. Через несколько часов им надо будет найти сухое место и сделать привал, но они не могут позволить себе потерять эти несколько часов, ведь им надо доехать до аббатства как можно скорее.

– Джендер, возьми вот это. – Меша подбегает к лошади Джендера и протягивает ему мешочек из промасленной ткани, завязанный темной лентой. – До свидания. Удачного путешествия вам всем. Да хранит вас Дея. – Она благословляет их и обнимает Кэла.

– И вас тоже, – отзывается Рима, сидя в седле и натягивая поводья.

– Береги себя, тетя, – говорит Кэл.

Джендер пристально смотрит на него, и глаза его, как всегда, серьезны. Он всегда понимает, что к чему, и, подобно Мории и Меше, умеет слышать голос земли.

Они едут быстро, как будто за ними гонятся враги, и Кэл не оглядывается на маленький домик и на женщин, глядящих им вслед. Топот лошадиных копыт по земле помогает ему отвлечься от звона в ушах. Но он не может унять нарастающий в нем гнев. Возможно, тетушки Сирени знают больше, чем говорят, и именно поэтому Мория и посоветовала ему переключить свое внимание на другую женщину.

Кэл наклоняется вперед и сжимает коленями бока своего гнедого жеребца. Из-под копыт летят комья грязи, холодный ветер хлещет Кэла по лицу. Впереди лежат болота, полные диких зверей и неведомых угроз. Кэлу хочется одного – скакать, скакать и скакать. Если кто-то или что-то попробует встать на его пути, долго этой твари не жить.

Он чувствует, как в нем просыпается что-то звериное. Сейчас, вдалеке от Сирени и от того фарса, который являла собой их тайная связь, он ощущает себя больше зверем, чем человеком. Не важно, сумеет ли он уцелеть. Ведь там, в Монте, его ничего не ждет.

Ничто и никто.

Глава 14

Сирень

Я прихожу в Малый Совет и вижу, что все удивлены тем, что я явилась. Все, кроме Хансена, который сидит, развалясь в кресле, стоящем у самого большого из здешних каминов, в окружении своих собак.

– Теперь, когда ты здесь, я могу удалиться, – говорит он, и на лице его написано облегчение. – Ведь здесь необязательно присутствовать нам обоим, не так ли? Я хочу сказать, что ее величество знает куда больше, чем я, обо… всем этом деле.

Эти слова обращены к герцогу Овиню. Судя по поджатым губам герцога, он бы предпочел, чтобы король остался.

– Но, ваше величество! – восклицает Даффран. Его лицо покраснело и опухло, как будто он плакал. – Вы должны отнестись к этому серьезно. Я предупреждал вас всех о том, что здесь рыщет серый монах, и…

– Да, да, – перебивает его лорд Берли и раздраженно машет рукой. – Не грубите его величеству. Он знает, что делает, ему виднее.

Надо отдать Хансену должное – он выглядит смущенным. Даже он согласен с тем, что ему отнюдь не всегда виднее.

– Боюсь, у меня есть срочные дела в другом месте, – говорит он и кивком показывает на меня. – Ее величество вполне способна изложить наши взгляды и наметить курс действий.

Надо думать, эти его срочные дела означают, что он собирается пойти в конюшню или на псарню, поскольку туда привезли новую лошадь или новую охотничью собаку. Мне говорили, что скоро должны состояться Зимние скачки, но для меня все эти монтрисианские празднества – темный лес. Мне все эти скачки кажутся чем-то хаотичным и опасным, а мой муж только и думает что о них.

– Мы с королевой пришли к полному согласию по всем делам.

Он бросает многозначительный взгляд на герцога, и у того делается самодовольный вид.

– Мы с ней понимаем друг друга и, так сказать, придерживаемся одного мнения. У нас полная гармония, не так ли, любовь моя?

Я только молча воззряюсь на него.

Хансен свистит, делая знак своим собакам, и они встают и потягиваются, высунув языки. Вообще-то они красивые животные, но им место в лесу, когда мой муж выезжает на охоту, а не в замке, не здесь.

Я сажусь на кресло Хансена и небрежно машу рукой, когда он пытается пододвинуть его ближе к столу.

– Господа, – говорю я прежде, чем герцог Овинь начнет одну из своих цветистых речей. – Как сказал Главный Писец, в этом замке произошло нечто странное и ужасное. Мой личный священник, отец Юнипер, был убит…

– Найден мертвым, ваше величество, – перебивает меня герцог, который не может не вклиниться в мою речь, дабы показать, что он умнее.

– Он был убит, – надменно повторяю я. – Это подтвердил Мартин. На лице отца Юнипера был обнаружен черный порошок, что, по мнению лекаря, означает, что он был отравлен неким неведомым ядом. Или умерщвлен с помощью темной магии.

Я вижу, как герцог переглядывается с лордом Берли.

– Я же предупреждал! – возмущенно восклицает Даффран. – Я говорил вам, что тут речь идет о темной магии, и вот что произошло из-за того, что мы были слишком благодушны. Бедный отец Юнипер. Должно быть, кто-то прошел мимо гвардейцев, охранявших вход. Их всех надо казнить!

– Мы не можем позволить себе терять бойцов! – рявкает герцог. – Должно быть, священник съел что-то не то или вдохнул эти нечистые чернила, которые используете вы все. Возможно, в его смерти виноват один из ваших писцов.

– Мои писцы – люди честные и неподкупные. – Даффран негодующе выпучивает глаза. – Я вдыхаю эти, как вы изволили выразиться, нечистые чернила много лет – и ничего!

– Ой ли? – Герцог откидывается на спинку своего кресла. – А не они ли причина того, что у всех вас в башне выпадают волосы?

– Господа! – резко обрываю его я. – Какова бы ни была причина смерти отца Юнипера, Мартин установит ее. Но безопасность замка под угрозой. Кто-то проник в мою личную часовню, и человек, близкий мне, был убит, притом вскоре после того, как Даффран сообщил о том, что в башне происходит нечто опасное. Мы должны немедля расследовать это убийство.

Герцог издает какой-то звук и тут же маскирует его кашлем. Я знаю, что он предпочел бы сам объявить о начале расследования. Он привык к тому, что Хансен во всем соглашается с ним и никогда не спорит. Но я не Хансен, и мне пора утвердить свою власть.

– Если бы здесь был мой собственный ассасин, он был бы самым подходящим человеком для того, чтобы возглавить это расследование. – Я пытаюсь говорить спокойно. – А в его отсутствие нам придется обратиться к капитану гвардейцев. Я отдала свои приказания ему.

Ответ герцога не таков, какого я от него ожидала.

– Да, сударыня, это очень мудрое решение, – изрекает он. – Это действительно серьезный вопрос. Ваша безопасность была и остается предметом нашей первостепенной заботы.

Я не отвечаю. Герцог явно что-то задумал – ведь после моей свадьбы с Хансеном он не соглашался со мной ни в чем.

– Верно, это предмет нашей первостепенной заботы, – поддакивает лорд Берли. – Я рад, что ваше величество понимает, какая над вами нависла опасность.

– Она нависла не только надо мной, но и над всеми нами, – поправляю его я, и все присутствующие кивают и кивают в ответ.

– И особенно надо мной, поскольку я живу в этой башне, – говорит Даффран. – Значит, наибольшая опасность грозит мне. Чего все здесь, похоже, не видят. Все, кроме вашего величества.

– Ранее, когда здесь присутствовал его величество король, – подхватывает лорд Берли, – он сообщил нам добрую весть – весть о том, что вы с ним собираетесь в ближайшем же будущем обзавестись детьми. Мы все очень рады.

– Да, очень рады! – кричит герцог, и Даффран вздрагивает от этого громкого звука.

– Поэтому вы, ваше величество, должны оставаться в своих покоях и более не появляться ни в часовне, ни во дворе, где на вас могут напасть.

– Вы что же, хотите запереть меня в четырех стенах? – спрашиваю я, не веря своим ушам.

– Становится все холоднее, – ответствует лорд Берли, который всегда умудряется избегать неловких положений. – Так стоит ли вам выходить во двор, где полно грубых солдат…

– И где можно встретить серого монаха! – вставляет Даффран.

– А… да… о чем бишь я? – Лорд Берли недовольно хмурится, глядя на писца.

– Дело в том, – вкрадчиво говорит герцог, – что мы все, включая короля, желаем, чтобы ваше величество королева были надежно защищены в эти тяжелые времена. Наследник укрепит наш союз. Именно это и нужно нашим двум королевствам в эти тяжелые времена.

Тяжелые времена — похоже, у них только об этом и речь, со злостью думаю я. Они используют смерть моего священника, чтобы держать меня в моих покоях, чтобы фактически сделать меня пленницей.

– Будьте уверены, – зычно возглашает герцог, снова заговорив начальственным тоном, – что Малый Совет не допустит, чтобы ваших величеств хоть что-то потревожило или чтобы вам что-то угрожало. Мы удвоим охрану замка и ваших личных покоев. Мы будем ожидать…

– Ожидать, когда капитан гвардейцев проведет свое расследование, – подхватываю я. Они покровительственно улыбаются мне, как будто я малое дитя.

– Ожидать вести о том, что у вас с его величеством будет наследник, – говорит лорд Берли.

– Вы хотите запереть нас вместе, пока у нас не появится ребенок? Это несносно, – возражаю я. – Что насчет… что насчет Зимних скачек? Его величество не допустит, чтобы эти празднества отменились, как тяжелы бы ни были времена. Жителям Монта не понравилось бы такое урезание их ежегодных увеселений. А я не могу оставаться в замке, если на этом празднике будет присутствовать мой муж. Это произвело бы очень плохое впечатление на наших подданных.

– Да, вы правы, – соглашается лорд Берли. – Ради скачек можно будет сделать исключение, не так ли, Овинь?

– Только в том случае, если к тому времени мы сможем сообщить жителям Монта добрую весть, – отвечает герцог и скалит зубы в своей гадкой усмешке. – Какие мы тогда закатим торжества!

– Полно, было бы слишком рано оглашать известие, носящее столь деликатный характер, – рявкаю я.

– Значит, мы больше не будем обсуждать того серого монаха? – спрашивает Даффран, и герцог делает ему знак замолчать.

– Расследование уже началось, как и распорядилась ее величество, – говорит он. – Теперь она и король переключат свое внимание на более приятные дела. И сделают это прямо сейчас.

В какую странную игру мы бы сейчас ни играли, похоже, я в ней проиграла.

Глава 15

Кэледон

Рима почти исчезла из виду, только ее рыжие волосы еще светятся в серой мгле болот. Кэл впечатлен как ее энергией, так и ее навыками следопыта. Ее познания, почерпнутые в Гильдии Очага, произвели впечатление даже на Джендера. Пусть Рима и сказала тетушкам Сирени, что она скорее боец, чем следопыт, и, в отличие от Джендера, не очень хорошо понимает язык природы, теперь стало ясно, что она поскромничала. Нельзя не восхищаться тем, как хорошо она слышит голос земли, как умеет читать знаки, которые для большинства людей незримы. Несмотря на свою чересчур кипучую энергию, она теперь говорит меньше прежнего и задает меньше вопросов. Возможно, потому, что все ее мысли заняты перспективой схватки с афразианцами в аббатстве Баэр. Что ж, сейчас им всем надо быть начеку.

Проходит полчаса, прежде чем Кэл и Джендер догоняют ее. Рима не теряла время даром: она стреножила и вытерла свою лошадь, развела огонь на небольшом участке сухой земли под большими деревьями и собирает хворост, а также сучья для возведения укрытия. По ночам здесь, на болотах, туманно и сыро. Обычно они сооружают укрытие из толстых веток и шкур, чтобы защититься от дождя во время сна.

– Медленно же вы скачете, – ворчит Рима, свалив на землю вязанку хвороста. Джендер все еще занимается лошадьми – это он умеет делать лучше всех. Закончив, он по запаху отыщет источник, чтобы у них была свежая вода. Кэлу нет нужды указывать ему – Джендер и так знает, что делать.

– У нас нет причин застревать в болоте, – говорит Кэл. Он достает свой топорик, чтобы разрубить те сучья, которые чересчур длинны. – Мы знаем эти места лучше, чем ты, не забывай.

– Хорошо тебе говорить, – буркает Рима и топает прочь, бормоча что-то себе под нос. Рима явно рвется в бой, в настоящий бой, не в схватку с каким-то гнусливым ночным зверем, а с афразианцами.

Когда этот бой произойдет, Рима наверняка будет на высоте. Когда Гильдия предложила Кэлу взять ее в подмастерья, Кэл сомневался. Поначалу он думал, что она просто мнящая себя шибко умной девица с гор, заносчивая, как все монтрисианцы. Но, как и Тень до нее, Рима обладает навыками и умениями, которые совсем не вяжутся с ее юным возрастом. Она хорошо чувствует опасность и чует страх. Хотя она не очень высока и тонка, как тростинка, одно ясно: она проворна и упорна. Рима умеет лазать по деревьям, как дикая кошка, и Кэл уверен, что она также сможет и драться, как дикая кошка.

Трудно наблюдать за Римой, не думая о Сирени, какой она была в те дни, когда они путешествовали вместе. Прежней Сирени – девушке по имени Тень – понравилось бы это задание. Но нынешняя Сирень не ездит на задания. Она королева двух королевств.

А он, Кэл, не король.

К тому времени, как Кэл и Рима сооружают примитивное укрытие, Джендер возвращается с бурдюком воды и пучком трав, чтобы приготовить остатки оленины, полученной в Серроне, вместе с луком, которым их снабдили тетушки Сирени, и грибами, собранными в лесу. Рима то и дело жалуется на что-нибудь, но на стряпню Джендера не сетует никогда.

Они ужинают в темноте. Кэл бы предпочел, чтобы их ужин прошел и в молчании – ему и Джендеру нравится по-свойски молчать. Но Рима опять настроена задавать вопросы. Осваиваясь с Кэлом, она с каждым днем становится все уверенней.

– Итак, – начинает она, облизав пальцы, – ты говорил мне о черном ключе…

– Нет, – перебивает ее Кэл. – Это твоя догадка. Я не говорил тебе ничего такого.

Речь о куске обсидиана, имеющем форму ключа, но Риме не стоит сообщать все детали.

– Да нет, говорил. У тебя есть ключ, который может открыть Свитки Деи, если мы их найдем. Это маловероятно, но было бы здорово, если бы нам это удалось.

Джендер морщится при упоминании свитков. У него есть личный интерес в том, чтобы найти их и уничтожить короля-демона, но сейчас их задача – вновь подавить афразианский мятеж. Поиски свитков остаются на заднем плане, но Кэл должен их отыскать, ибо только так он сможет освободиться от обета на крови, данного его отцом, и зажить своей собственной жизнью. И он должен быть всегда готов воспринять любое указание на то, где их можно найти, ухватиться за любую подсказку.

– Я слышала, – продолжает Рима, затем замолкает, чтобы поковырять в зубах охотничьим ножом. – Я слышала, что этот ключ обнаружила королева Сирень в библиотеке герцога Гирта. Это правда? Она хорошо умеет драться – на днях я убедилась в этом сама. Говорят, ты давно ее знаешь, – это правда?

– Я ложусь спать, – говорит Джендер, встав и потянувшись. Собрав остатки еды, он складывает их в мешок и вешает его на высокую ветку. Если оставить еду на земле, это привлечет диких зверей.

– Мы все ложимся спать, – заключает Кэл. Нет смысла приказывать Риме замолчать. Это только еще больше возбудит ее любопытство. Чем меньше она будет знать о нем, тем лучше.

Рима испускает долгий вздох, чтобы продемонстрировать Кэлу свою досаду в ответ на его упорное нежелание что-либо говорить.

Он тоже ощущает досаду, досаду от собственного бессилия – ведь на него сваливается то одно, то другое, чего он никогда не сможет получить, никогда не сможет найти и никогда не сможет победить.

Еще одна ночь без Сирени. Сейчас она уже наверняка в постели Хансена. К тому времени, когда он вернется, она, возможно, будет уже беременна. Или даже уже родит ребенка. И она будет предана своей семье, чего бы ни хотело ее сердце. Ей придется следовать велениям долга и любви. Ибо она, разумеется, будет любить своего ребенка и, возможно, со временем полюбит и его отца. А значит, ничего, ничего между ними не может остаться прежним.

Глава 16

Сирень

Хотя лорд Берли и выглядит как старик, которому трудно дышать и ходить, но я вижу его насквозь. Он хитрая бестия. Он является в мои покои будто бы затем, чтобы уверить меня в том, что капитан гвардейцев делает все возможное, и все такое прочее. Но мы оба знаем, зачем он это делает.

Дело в том, что теперь я начала играть в его игру. Если теперь мне опасно покидать мои покои, если я такой драгоценный цветок, который надо все время оберегать, то что ж, я вполне могу сыграть эту роль. Я буду делать вид, будто я так разбита, что только и могу, что чахнуть. Такой хрупкий цветок точно не может быть призван в постель короля.

Услыхав, что он направляется ко мне, ковыляя по длинной галерее, я велела своим фрейлинам уложить меня в кровать, как будто я инвалид, слишком слабый, чтобы даже сидеть. В последний момент леди Маргарита положила мне на лоб влажную тряпицу для пущего драматического эффекта. Когда лорд Берли вошел в мою опочивальню, задыхаясь так, будто он только что взобрался на гору, ему пришлось сесть на табурет, стоящий возле моей кровати, и взять меня за нарочито вялую руку.

– Это так ужасно, – говорю я и вздыхаю. – С тех пор как умер отец Юнипер, мне так грустно. И, что еще хуже, страшно. Я по-настоящему боюсь за свою жизнь и за жизнь его величества короля. Я почти не могу ни есть, ни пить. Сегодня я съела только ложку меда.

– Ваше величество, вы должны поддерживать свои силы, – говорит лорд Берли, изображая из себя этакого старого мудреца.

Вряд ли мне удалось одурачить его, но ничего. Пусть смотрит, как я лежу в кровати, дрожа от страха, и знает, что собираюсь стоять на своем, хотя это наверняка продлится недолго. Пора ему понять, что я из Реновии, где власть принадлежит монархам, а не из Монтриса, где к вершинам власти пробились докучные вельможи. Если уж я не могу быть полезным членом Гильдии Очага, выполняющим задание или сражающимся с врагом, то я ни за что не стану и декоративным элементом замка Монт, чем-то таким, что можно двигать туда-сюда или держать взаперти, если так решит Малый Совет.

Если есть какой-то способ упрочить мое положение соправительницы Монтриса, не деля с Хансеном постель и не зачиная от него ребенка, то мне надо найти этот способ. Я не позволю, чтобы меня торопила кучка стариков.

Так что теперь я должна лежать в кровати и притворяться больной.

– Надеюсь, вас уже осмотрел Главный Лекарь? – спрашивает лорд Берли.

– О да. – Я испускаю еще один театральный вздох. – Мартин считает, что в настоящее время мне нужен покой и никаких волнений. После убийства бедного отца Юнипера у меня расшатаны нервы.

– Да, конечно. – Лорд Берли кивает и принимает серьезный и печальный вид. Надо полагать, ему ясно, что я имею в виду, говоря «никаких волнений». Я никак не могу явиться в покои Хансена, дабы зачать наследника престола, только не в моем нынешнем – пусть и притворном – состоянии нервного срыва.

– Мне нужны отдых в постели и покой, больше я ничего не прошу. – Я и не знала, что у меня так хорошо получится изображать слабую женщину.

Слышится стук в дверь, и леди Маргарита входит в опочивальню и делает лорду Берли низкий реверанс.

– Прошу прощения, что прерываю вас, сударыня, – говорит она, – но лекарь строго-настрого приказал нам ограничить все посещения несколькими минутами. Он глубоко обеспокоен благополучием вашего величества и вашим будущим… здоровьем.

Я хорошо ее вышколила.

Лорд Берли вздыхает, и видно, что он недоволен. Пробормотав что-то о том, что мое будущее здоровье чрезвычайно важно для наших двух королевств, он, скрипя суставами, выходит из опочивальни. Прежде чем дверь за ним закрывается, я несколько раз кашляю. Единственная отрицательная сторона этой моей уловки – это, разумеется, то, что теперь мне придется отказаться от тренировок и от того, чтобы стрелять по мишени из моего окна. Но это приемлемая цена для отсрочки в выполнении моего «долга».

Я жду достаточно долго для того, чтобы лорд Берли успел доковылять до другой части замка. Гвардейцам, поставленным перед моими дверьми, приказано не пропускать ко мне никого, кроме моих фрейлин, – ибо ныне я сплю и меня нельзя беспокоить. Ставни на моих окнах закрыты, и свет исходит только от горящих свечей и от огня в камине. Пылающие в нем дрова потрескивают и оседают. Я надеваю отделанные мехом тапочки и сажусь в кресло, стоящее перед огнем.

Когда у меня сегодня был Мартин, он рассказал мне об одной старухе по имени Вария. Она часто приходит в замок, принося лекарю травы со своего огорода и зелья, и он послал за ней, чтобы посоветоваться насчет найденных на лице отца Юнипера следов черного порошка, дабы понять, что это за яд.

– Она скоро придет ко мне, – сказал Мартин. – Сдается мне, она скорее разберется в том, от чего умер священник. Скажем так, ее познания древнее моих.

Тогда-то я и смекнула, что эта Вария, видимо, состоит в Гильдии Очага.

После ухода лорда Берли леди Маргарита по моему приказу спешит в покои лекаря, дабы перехватить Варию до того, как она покинет замок, и привести ее ко мне.

Я бы предпочла, чтобы Вария поднялась по потайной лестнице в Секрет Королевы и постучала в скрытую дверь. Таким образом ее бы не увидели гвардейцы, и никто из шпионов, ошивающихся в галерее, не смог бы доложить, что у меня побывал кто-то со стороны. Но я помню совет Кэла никому не доверять – даже леди Маргарите. Нельзя, чтобы она узнала про этот тайный ход. Во всяком случае пока.

Вместо этого Вария должна накинуть сиреневый плащ из тех, которые носят мои фрейлины в холодные дни. Любой, кто следит за тем, кто приходит в мои покои, решит, что она товарка леди Маргариты и что я призвала к себе их обеих. А леди Маргарите известно только то, что Вария явилась из города, чтобы помочь лекарю.

– Она опытная сиделка и повитуха, – говорю я. – Я хочу посоветоваться с ней, готовясь обзавестись детьми.

Чем больше людей поверят, что я намерена родить Хансену ребенка, тем лучше.

Я сижу в кресле, ожидая ее, и это время кажется мне вечностью. Может, Вария уже покинула замок? Или ее перехватили шпионы герцога Овиня, пока леди Маргарита вела ее по лестнице и по мрачной галерее, увешанной портретами скучных монтрисианских вельмож?

Но наконец двери со скрипом отворяются и входят леди Маргарита и еще одна женщина. Обе они откидывают капюшоны своих плащей. Похоже, Вария не так уж и стара, вижу я. Она худа, держится прямо, ее седые волосы заплетены в длинную косу, и на ней платье цвета земли.

– Благодарю вас, леди Маргарита, – говорю я. – Вы можете идти.

Кажется, леди Маргарита разочарована. Неужели она в самом деле воображала, что я буду вести в ее присутствии разговоры касательно моего здоровья? Возможно, она становится слишком уж дерзкой от осознания своей близости ко мне и считает, что она в курсе всех моих тайн. Это внушает опасения.

Вария продолжает стоять совершенно неподвижно, пока леди Маргарита не выходит. Затем она делает шаг ко мне.

– Вы похожи на свою мать, – говорит она. Ни обращения «ваше величество», ни реверанса. Это приносит мне что-то, похожее на облегчение, после всех этих притворных расшаркиваний, которые мне приходится терпеть.

– Вы знаете мою мать?

– Скорее видела, чем знаю. Я никогда не забуду, как она выглядела в день своей свадьбы, когда мы все танцевали перед дворцом Виолла Руза, вплетя в волосы сиреневые ленты. И все махали ветками сирени. Я никогда не видела ничего подобного. Она была так прекрасна. Они с вашим отцом очень любили друг друга.

– Да, я знаю, – отвечаю я. Я совсем не помню моего отца. Он погиб в битве с афразианцами, когда я была младенцем.

– И я, разумеется, знаю ваших тетушек, – буднично замечает Вария, и я с удивлением подаюсь вперед.

– В самом деле?

– Да. Я выросла в Реновии. Нам с Морией исполнилось тринадцать лет примерно в одно и то же время, к тому же она жила недалеко от меня. Были раскинуты Всевидящие Камни, и мы узнали, что нас ждет.

Всевидящие Камни. Я хочу задать ей столько вопросов.

– Пожалуйста, садитесь, – говорю я и пододвигаю ближе столик для ее камней.

– Камни были раскинуты для меня в ту ночь, когда мне исполнилось тринадцать лет, – уточняю я. – Но мои тетушки так и не сказали мне, что они предвещают.

Вария улыбается и поднимает свои кустистые брови.

– Всевидящие Камни видят, но это вовсе не значит, что они должны говорить. Каждая гадательница по Всевидящим Камням должна судить и решать сама.

– Тогда это меня разочаровало, – говорю я. Тетя Мория очертила углем круг и бросила на пол гладкие диски из розового кварца. Я не понимала символов, начертанных на них с помощью сусального золота. И у меня не было времени попытаться расшифровать их, потому что моя тетя быстро собрала их в мешочек и отказалась мне что-то говорить. Тогда они обе не хотели, чтобы я узнала свою судьбу. И думали, что поступают правильно.

Вария садится в кресло и закрывает глаза. Несколько секунд я боюсь, что она заснет, пока она не начинает говорить, тихо и ровно.

– Всевидящие Камни не помогут нам разгадать эту тайну, – произносит она. – Эти камни видят будущее, а нам необходимо узнать прошлое. Кто убил вашего священника? Что убило вашего священника? Сделал это человек или это результат колдовства?

– Главный Писец считает, что он видел в башне монаха-афразианца за день или два до того, как был убит отец Юнипер. По его словам, это был некий монах в сером. Гвардейцы обыскали весь замок, и башня постоянно находится под их охраной. Ее охраняли и тогда, когда мой священник был убит.

– И, как сказал мне Главный Лекарь, другого входа и выхода там нет, – тихо говорит она. – Только эта дверь.

– И что же нам делать? – спрашиваю я. Тепло огня убаюкивает, и скоро мне начинает казаться, что я впадаю в какой-то транс. Вария подается вперед и берет мою руку. Ее пожатие крепко, а кожа на удивление горяча.

– Что вы видите в пламени? – спрашивает она. – В очертаниях золы, в языках пламени?

Мы обе смотрим на огонь, и я пытаюсь сосредоточиться на нем. Сперва я вижу самые обычные оттенки – красные и ярко-желтые, а также насыщенно-синий в самой середине пламени. Затем там появляется какая-то темная тень.

– Вы же видите это, да? – Вария кивает в сторону странной тени. – Я не удивлена тем, что она там, посреди ваших личных покоев, в сердце вашего огня. Это тьма, которая проникла в этот замок.

– Что это такое? – тупо спрашиваю я. Мы по-прежнему держимся за руки, и жар ее кожи передался и мне. Я чувствую ее пульс.

– Я не уверена, – говорит она. – Но я знаю – эта тень имеет очертания того мужчины, который снился мне последние две ночи. Так что я не удивилась, когда Мартин послал за мной, чтобы я помогла ему осмотреть тело отца Юнипера.

– Мужчина? Вы его узнали? – Я продолжаю неотрывно смотреть на темную фигуру в самой середке огня, но не могу разглядеть черты.

– Я не уверена, что это какой-то реальный мужчина. Что там сказал ваш писец? Серый монах? Я думаю об этой фигуре из моих снов как об Обсидиановом Монахе.

Как только Вария произносит эти слова, я вижу в пламени очертания капюшона и рясы. Темная фигура блестит, словно отполированная мокрая галька.

– А тот мужчина в ваших снах носит черную маску, как это делают афразианцы? – спрашиваю я, и она пожимает плечами.

– Я вижу его лицо смутно. Возможно, на нем в самом деле была надета маска.

– Возможно ли, что некий монах-афразианец – он же серый монах, он же Обсидиановый Монах – действительно бродит по этому замку?

– Может, и так, а может, это продукт волшебства, – предполагает она. – И именно поэтому люди то видят его, то не видят – ведь ваш писец замечал его, а гвардейцы ничего не нашли.

Мне вдруг становится зябко. В этой фигуре в пламени есть что-то пугающее меня. Я бы разбила ее кочергой, как сделала бы с горящим угольком, выпавшим из камина, но я знаю – это ничего не даст. Эта фигура нереальна – наверное, поэтому она и наводит такую жуть.

– Мартин рассказал мне кое-что интересное, – продолжает Вария. И, отпустив мою руку, откидывается на спинку своего кресла. – Это из отчета капитана гвардейцев о гибели вашего священника. В углу часовни был обнаружен осколок черного стекла.

– Черного стекла? Но ведь отца Юнипера не закололи.

Вария кивает.

– Капитан решил, что это осколок орудия убийства, но, как вы и сказали, на теле не было колотых ран. А были только черные следы вокруг рта покойного.

– Вы считаете, что это был черный обсидиан? – спрашиваю я, думая о монахе из снов Варии и о темной фигуре в огне в моем камине. – Но, если обсидиан размолоть, из него не получится порошок, не так ли? Как не получится и яд.

– Если в деле замешана магия, – говорит Вария, – то возможно все. А теперь мне пора идти, а вам пора вернуться в постель. Если я задержусь у вас слишком долго, это может вызвать подозрение у ваших фрейлин.

Она встает и разглаживает складки своего темного платья. Никому не полагается вставать, пока я не разрешу, но мне нравится, что она ведет себя со мной не как с королевой, а как с членом Гильдии.

– Вы не могли бы… – начинаю я, сама точно не зная, о чем я хочу спросить. – Вы не могли бы…

– Связаться с вашими тетушками? Конечно, ваше величество.

– Я опасаюсь, что если я им напишу, то письмо перехватят и прочтут. – Я встаю и закутываюсь в шаль. – Я действительно не знаю, кому я могу доверять в этом замке, и уж конечно, я уверена, что не могу доверять никому в Монтрисе за пределами его стен.

Вария улыбается, и я вижу, что она сочувствует мне.

– Понятно, – говорит она. – Куда безопаснее, если об Обсидиановом Монахе вашим тетушкам сообщу я, чем если вы отправите им официальное послание. Я придумаю способ это сделать. Не беспокойтесь.

– Мне очень нужен их совет.

Теперь, когда Вария отпустила мою руку, я дрожу от холода и чувствую себя почти на грани слез. Эта знахарка из Гильдии Очага напомнила мне женщин, которых я люблю и которых мне недостает.

Вария закутывается в сиреневый плащ и ждет, пока я ложусь обратно в кровать. Мне надо снова начать изображать инвалида, поскольку сейчас это мое единственное оружие. Знахарка открывает дверь, и я слышу, как она говорит с леди Маргаритой. Дверь закрывается, и я остаюсь одна.

Хорошо встретить кого-то, кто знает моих тетушек. Кто своими глазами видел, как поженились мои родители. Реновия кажется мне сейчас такой далекой, но и моя мать, и мои тетушки находятся там. Как и Кэл. Как и все, кого я люблю, а сама я здесь, в Монтрисе, одна-одинешенька. И выхода у меня нет, я никуда не могу деться от этой фигуры темного монаха, что пляшет в пламени в моем камине, дразнящей меня, дразнящей нас всех.

Глава 17

Сирень

После визита Варии прошло всего два дня, а я уже изнемогаю от скуки. Невыносимо сидеть взаперти. Скверно торчать в четырех стенах и тогда, когда ты действительно больна, а если ты только изображаешь болезнь, то тем более. Я жажду потренироваться, попрактиковаться в стрельбе – все что угодно, лишь бы не терять время попусту день за днем.

Когда в комнату впархивает одна из моих фрейлин, дабы предупредить меня о том, что ко мне идет герцог Овинь, я упражняюсь с копьем перед камином. После визита Варии я больше не видела в пламени темную фигуру и ничего не слышала об осколке обсидиана, найденном в часовне. Когда я пригласила к себе лекаря, он сказал мне, что он так и не продвинулся в выяснении того, какое вещество было использовано для убийства отца Юнипера.

Почему-то я уверена, что герцог идет ко мне не затем, чтобы обсуждать это расследование.

У меня почти нет времени для того, чтобы лечь в кровать и снова начать изображать инвалида. Я откидываюсь на подушки, надеясь, что мои щеки не слишком разрумянились от упражнений. Копье я засунула под кровать, впрочем, даже если герцог увидит его, надеюсь, он решит, что я держу его рядом на случай ночного нападения, а не потому, что мне хочется попрактиковаться, дабы самой идти на врагов.

После дежурных поклонов и нетерпеливых вопросов о моем здоровье – как будто ему это интересно – герцог переходит к делу.

– Ваше величество, это еще никогда не было так важно, как теперь. Это касается будущего нашего королевства – то есть, разумеется, обоих наших объединенных королевств, – а также сомнений относительно безопасности наших деревень, не говоря уже о безопасности как вашей собственной особы, так и особы короля…

Я сыта по горло этой болтовней.

– Что именно никогда не было так важно, Овинь? Перейдите к делу.

Он удивляется моему вопросу и возмущается тем, что я перебила его.

– Я, разумеется, говорю о Зимних скачках, ваше величество. – Он снова кланяется, вероятно, для того чтобы скрыть свое раздражение.

– О скачках? – повторяю я. Мне надо сделать вид, будто мне это интересно, хотя это и не так. Услышав о них впервые, я сказала Хансену, что было бы лучше устраивать эти скачки в более теплое время года. Хансен был возмущен и начал вещать про то, что это традиция, зародившаяся во времена его прадеда, и что каждый монтрисианец от принца до крестьянина ждет этих скачек с величайшим нетерпением.

– Как и было сказано на последнем заседании Малого Совета, – говорит герцог, глядя на меня как на дуру, – очень важно, чтобы мы провели их так же, как проводили всегда.

– По-моему, именно об этом я и говорила, – отвечаю я. Если герцог и раздражал меня, то теперь он раздражает меня еще больше.

– Совершенно верно, – говорит он с притворной улыбкой. – Нам не стоит без нужды пугать граждан нашей столицы, как вы столь лаконично указали на заседании Совета. Если мы упраздним великую традицию проведения Зимних скачек, то лишим наш народ великолепной забавы.

– Не говоря уже о том, что тогда мы лишим забавы самого короля, – замечаю я.

Хансен обожает скачки. Он обожает все, что позволяет ему делать ставки и – как обычно бывает – терять деньги, все, что позволяет ему развлекаться, не подвергая себя опасности и не испытывая даже минутного дискомфорта.

Герцог игнорирует мое замечание.

– Это также станет удобным случаем для его величества и для вас появиться вместе, чтобы показать вашим подданным, что вы счастливы и благополучны. Несмотря на то что произошло.

– Разумеется, королю и мне потребуется дополнительная охрана. Жаль, что вы услали из замка Главного Ассасина.

– Мы обеспечим вашу безопасность, – с поклоном отвечает он. И я решаю помучить его еще больше.

– Хотя мой долг королевы и велит мне посетить Зимние скачки и занять свое место рядом с королем, вы должны понимать, что я по-прежнему очень и очень нездорова. – И я с громким вздохом откидываюсь на подушки.

– По-моему, сегодня вы прекрасно выглядите, – говорит герцог. – У вас такие румяные щечки, если вы позволите мне сделать такое замечание. Возможно, вам уже немного надоело сидеть взаперти в ваших покоях, не имея возможности дышать свежим воздухом. Вам нужно сменить обстановку, хотя бы ненадолго, эти скачки вас развлекут…

– Да, да. – Конечно же, мне надоело сидеть в моих покоях. Но ведь герцог сам загнал меня в четыре стены и заявил, что мне слишком опасно даже гулять во дворе. Я бы предпочла скакать на лошади, а не смотреть, как лошади скачут мимо меня, но не могу же я одновременно и скакать, и притворяться слабой и больной.

– Значит, решено, – вопит он и хлопает в ладоши. Двери тотчас же распахиваются, потому что гвардейцы, охраняющие их, решили, что он их позвал. – На подготовку у нас есть всего несколько дней, но это не важно. Я сей же час прикажу плотникам начать сооружать трибуны для зрителей, как и всегда.

Герцог явно приободрился, перспектива этих дурацких скачек радует его. Наверняка у него есть какая-то новая лошадь, которую он хочет всем показать, или же он желает произвести впечатление на какую-то придворную даму. А еще у него есть Хансен и я, его марионетки, которых ему хочется представить публике.

– Вы думаете, они будут кричать нам «ура»? – спрашиваю я. – Король очень огорчается, когда происходит обратное.

У герцога багровеет лицо.

– Любой, кто выкажет малейшее неуважение, будет арестован и посажен в тюрьму, – гневно изрекает он. – Я этого не допущу. Тем более в столице.

– Отлично, – говорю я. – Вы должны сей же час покинуть меня и заняться такими важными делами, как сооружение трибун и подготовка арестов. Надеюсь, я буду чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы присутствовать на этих скачках.

Герцог стоит, хмуро глядя на меня.

– Я тоже очень на это надеюсь, ваше величество. Мы утроим вашу охрану. Любого, кто попытается освистать вас или его величество… я собственноручно проткну такого наглеца мечом.

– По-моему, это противозаконно, – замечаю я и, снова откинувшись на подушки, принимаюсь кашлять.

Если честно, я жажду покинуть эту комнату. На скачках от меня будет требоваться только одно – улыбаться и махать рукой. Мы с Хансеном притворимся, дабы уверить подозрительных жителей Монта, что король и королева любят друг друга и что я не гнусная ведьма и не злокозненная коварная чужестранка, а жена, исполняющая свой долг.

Не знаю, сколько еще времени я смогу откладывать реальное исполнение долга жены короля. Сейчас я живу одним днем, ожидая, когда произойдет очередное ужасное событие.

Глава 18

Кэледон

На первый взгляд аббатство Баэр – обыкновенные развалины, заросшие сорняками.

Конь Кэла ступает по грязным плитам, обвитым увядшим вьюном. Джендер остался на берегу реки, там, где беспорядочно лежат поваленные деревья. Рима спешилась и сидит на корточках, поднеся к носу землю и нюхая ее.

Кэл уже сделал знак гвардейцам, уныло сгрудившимся у входа в шахту. Когда он приближается к ним, он видит на их лицах скуку, тревогу и облегчение. Их форма порвана и грязна. Пожалуй, их не назовешь отборной командой. В этой дыре служба в гвардии – не награда, а наказание. К тому же служить здесь опасно.

Он расспрашивает их, не сходя со своего коня, потому что лучше возвышаться над ними, смотреть на них сверху вниз. В прошлом это аббатство уже преподносило ему неприятные сюрпризы, к тому же здесь он убил предателя, за что был заточен в тюрьму.

– Шахтеров здесь нет, сэр, – говорит ему приземистый капитан. – Они слишком напуганы. Прошло уже несколько дней с тех пор, как они все собрались и ушли. А мы остались ждать либо подкрепления, либо вас, сэр.

Восемь гвардейцев смотрят на Кэла, лица у них усталые, бледные и грязные. Как и многие реновианцы, они знают, что Кэледон Холт – Ассасин Королевы и сын великого Кордина Холта. Странно, думает Кэл, снова находиться в месте, где его имя что-то значит. В Монте ему куда легче было спрятаться или затеряться.

Капитан докладывает: одного шахтера обнаружили в шахте, где его, похоже, растерзал некий дикий зверь. Когда его нашли товарищи, он был еще жив, с его почерневшего лица текла кровь, но разобрать слова, которые он силился произнести, было невозможно.

– Он выглядел так, будто его растерзал когтями какой-то хищник. Один его глаз был вырван, оторвана одна кисть руки. Это было жуткое зрелище. После этого шахтеры отказались спускаться в шахту.

– А когда туда спустились вы, чтобы расследовать это дело, то ничего не обнаружили? – спрашивает Кэл, и у гвардейцев делается смущенный вид. Никто из них не смотрит ему в глаза. Похоже, все они очень молоды, понимает Кэл, выглядят они почти так же, как Джендер, и, кажется, они лишь ненамного крепче его.

– Мы подошли к тому месту, где был обнаружен шахтер, на которого напали, – говорит капитан. – Его товарищи сказали, что слышали на глубине какой-то шепот, но сами мы ничего не услышали. Если честно, сэр, мы не стали отходить далеко от того места. Там стояла кромешная темнота, и наши факелы то и дело гасли. И у нас не было…

– Чего, капитан? – спрашивает Кэл.

– Оружия, сэр, – отвечает капитан, понурив голову. – Там тесно и…

Он не может закончить, и Кэл не настаивает. Нет смысла унижать этих гвардейцев. Кэл и сам видел в аббатстве Баэр такие вещи, против которых бессилен обыкновенный солдат.

Он подзывает к себе Джендера и Риму. Все лошади нервничают, им что-то не нравится – возможно, дело в надвигающейся буре: небо затянуто клубящимися серыми тучами. Его раскалывает черная молния, и слышится оглушительный гром. Здесь, в аббатстве, по-прежнему полно волшебства. Ясно, что тут действуют могучие злые силы. Гвардейцы в ужасе бросаются на землю. Рима подбоченивается и свистит.

– Никогда не видала ничего подобного, – замечает она, и тон у нее не испуганный, а довольный. – Слыхала, да, но не видала. Как молния может быть черной и в то же время сверкать? Ничего себе.

Капитан гвардейцев смотрит на нее. Да, хочет сказать ему Кэл, она странная девушка. Но сейчас ему нужны именно такие помощники – странные. Странные и храбрые.

Джендер не теряет время – он достает из своей седельной сумки огниво, готовясь зажечь факелы. Затем из кошеля, висящего у него на шее, вынимает какой-то белый камень.

– Мне его дала Меша, – говорит он. – Если погаснут факелы, светить нам будет он.

– Наконец-то, – бормочет Рима, и Кэл понимает, о чем она. После долгого пути наконец-то пришло время вступить в бой.

Прежде чем войти в шахту, Кэл поворачивается к гвардейцам.

– Не вздумайте пытаться забрать наших лошадей, – предостерегает он капитана. – Они подчиняются только своим истинным хозяевам, так что вам не удастся на них сесть. И, если вы все-таки накинете на них арканы, они потащат вас навстречу вашей смерти. Ведь это лошади ассасинов.

– Нам бы это и в голову не пришло, сэр, – отвечает капитан, и Кэлу хочется засмеяться. Он видел, какими глазами гвардейцы смотрели на лошадей, так что наверняка они помышляют о том, чтобы завладеть этими лошадьми и сбежать.

Кэл и его ассасины входят в шахту и спускаются по крутым деревянным ступенькам. Впереди идет Рима с факелом в руке. Проход узок, и Кэл знает, что здесь, под землей, огромная разветвленная сеть ходов. Пламя факелов то вспыхивает, то опадает, грозя погаснуть, но, когда они спускаются на первый уровень, факелы все еще горят. Именно здесь и был найден растерзанный шахтер, и при свете пламени видны потеки крови на стенах.

Джендер, маленький, тоненький и востроглазый, оглядывается по сторонам и ощупывает стену до самого земляного пола. Рима нюхает засохшую кровь.

– Пахнет человеком и чем-то еще, – говорит она. – Но не животным. Странно. Вроде бы они сказали, что этот шахтер был растерзан когтями, да?

– Чем-то похожим на когти, – отвечает Кэл. Он прислушивается, пытается услышать тот шепот, о котором толковали шахтеры, но ничего нет. Пахнет сырой землей, кровью и, возможно, гниющим мясом. Им придется глубже забраться в лабиринт ходов под этим старинным монастырем.

– Посмотрите, – говорит Джендер, выйдя на свет. Он держит в руке что-то мелкое, какой-то маленький предмет, похожий либо на крошечный кусочек угля, либо на осколок добываемого здесь обсидиана.

Кэл подходит, осматривает его.

– Вроде бы это зуб. Может, он вылетел изо рта шахтера, когда на него напала та тварь?

– Нет, этот зуб принадлежал не человеку, а зверю, – не соглашается Джендер. Кэл присматривается и видит, что он прав. Этот почерневший зуб слишком велик, у людей таких не бывает.

– Это зуб чудовища, – бодро подтверждает Рима, освещаемая светом факела. – Он определенно не человеческий. Эй, что это там?

Она поворачивается, и Кэл оказывается в тени, он не видит, что там за девушкой.

– Черная ряса! – кричит она и пускается бежать со всех ног, продолжая держать факел.

– Рима! – вопит Кэл вслед ее исчезающей спине. Это не то место, где можно бегать, ведь здесь настоящий лабиринт. Но Рима уже почти скрылась из виду, и выбора нет – ему и Джендеру придется последовать за ней в этом сумраке.

Он видит впереди только бегущую Риму – и теперь слышит тот самый шепот, более громкий, чем буханье его сердца. Это нечто среднее между заклинанием и звуком от кукурузы, колышущейся на ветру. Он поворачивает за угол на полном ходу, ударяется локтем о стену, и шепот становится громким, словно ураган.

Черная ряса? В самом ли деле Рима видела черную рясу? Монах-афразианец прямо здесь, в этой шахте?

Они поворачивают опять, опять и опять, и шепот делается все громче, громче. Кэл больше не слышит топот Джендера, бегущего за ним. Факел Римы сияет где-то впереди. Девушка умеет бегать, это точно. Но что она станет делать, когда догонит того или то, за чем бежит?

Ответ находится за следующим углом, где лабиринт упирается в тупик. Рима больше не бежит, она стоит, прижавшись к стене и держа в руке меч. Гигантский черный ягуар, в два раза более крупный, чем обычный представитель этого вида, рычит и ходит туда-сюда, его янтарные глаза хищно горят.

Факел Римы вспыхивает и гаснет, но Джендер реагирует мгновенно. Он держит в руке белый камень, и сияние этого камня освещает пещеру. Тот шепот, который слышал Кэл, низкий и напряженный, теперь превратился в рев, эхо которого отдается от стен.

Зверь напоминает ему о том ягуаре, с которым Сирени пришлось сразиться в лесу недалеко от аббатства, только еще крупнее. Его задние лапы огромны, голова размером с колесо повозки. Блестящие зубы длиннее, чем голова Джендера, и острее, чем их мечи. Это не просто зверь, это какая-то мифическая тварь.

– Спокойно, – тихо говорит Кэл. – Не шевелись, Рима.

– Я думала, что преследую монаха. – Она не сводит глаз со зверя. – Я видела черную рясу, клянусь. А затем монах превратился вот в это.

Ягуар опять рычит и бросается на нее. Она приготовила свой меч, но Кэл не может понять, сумела ли она всадить его в зверя. Он слышит только одно – какофонию шепотов и вопль Римы. Он вонзает свой собственный меч в загривок ягуара и видит, что справа Джендер вцепился в шерсть зверя и пытается взобраться на его спину. Он роняет светящийся камень, и все погружается в темноту. Кэл всаживает свой меч в плоть ягуара опять и опять, и на него брызгает вязкая кровь.

– Рима! – кричит он, потому что ее больше не слышно. Зверь мечется, и видно, что Джендер на его спине вцепился в его загривок и вертикально вонзает в него свой кинжал. Кэл оказался совсем рядом с его головой и открытой пастью, с которой капает слюна. Его меч ударяется об один из гигантских зубов зверя, и кончик меча с лязгом отскакивает. Ему надо целиться выше.

Кэл подпрыгивает, вложив в свой прыжок всю свою силу – он даже не знал, что так силен. Он кричит – не от боли, а от ярости, – надеясь нанести удар, который эту тварь свалит. И вкладывает в него всю свою силу. Кэл всаживает меч в глаз зверя, тот разлетается на десятки черных острых кусков, Кэл отшатывается, потому что они его жалят.

Тварь с шипением сморщивается и исчезает. Ничего не остается от него, кроме черных осколков.

– Это обсидиан, – говорит Джендер, подобрав один из осколков трясущейся рукой.

Рима лежит у стены, покрытая кровью.

– Я жива, командир, – выдавливает она из себя. – Не беспокойся.

– Мы все живы, – говорит Кэл. У него пресекается дыхание. Они были на волосок от гибели.

Они, шатаясь, поднимаются по лестнице и идут к выходу из шахты. Кэл поддерживает Риму, хромающую на одну ногу. Впереди идет Джендер, неся в руках светящийся камень. Спасибо тетушкам Сирени, думает Кэл. Если бы не этот камень, они были бы вынуждены сражаться со зверем в полной темноте, оглушаемые неведомым шепотом.

Гвардейцев и след простыл, но их лошади все еще здесь, они ржут и бьют копытами. Кэл накладывает на ногу Римы жгут, а Джендер готовит припарки для ее ран. Он измельчает куркуму, гамамелис и какие-то другие травы, которые Кэл не узнает. Он растирает также почерневший зуб, который они нашли в шахте, и добавляет его в свою смесь. Кэл не спрашивает его зачем. Джендер живет на свете давно, очень давно, и мир природы он знает куда лучше, чем Кэл.

Рима старается не стонать, но по гримасе на ее лице видно, как ей больно. Как Сирень, думает Кэл, когда она была Тенью. И она столь же порывиста и пылка. Она тяжело опускается на холодную землю, прислоняется к стволу упавшего дерева, и Джендер накладывает на ее раны густую пасту из трав. При каждом его прикосновении Рима морщится. На ее левую ногу надо наложить шину, возможно, у нее перелом, и Кэл начинает искать подходящие деревяшки.

Эта тварь в шахте явно была создана при помощи магии, думает он. Им надо убраться отсюда или по крайней мере перегруппироваться. Если таких темных тварей много, то никаких бойцовских умений не хватит, чтобы переиграть короля-демона. Одно ясно: орден афразианцев жив, и действует он здесь, в аббатстве. Магия, которую они творят, стала мощной и смертоносной как никогда. На сей раз он, Кэл, и его товарищи уцелели, но, возможно, больше им так не повезет.

Глава 19

Сирень

В утро Зимних скачек на дворе под моими окнами стоит шум, гвалт. Мои фрейлины и я смотрим вниз – там маршируют гвардейцы, ржут лошади, суетятся конюхи и торговцы. Сегодня холодно, хотя ярко светит солнце, и ветер треплет знамена, установленные вдоль стен замка.

Некоторых лошадей начинают готовить к скачкам, украшая их лентами и накладками на седла цветов их владельцев. Так, на скакуне лорда Берли, норовистом гнедом, красуются красно-золотые ленты.

– Какое бахвальство, – фыркает Ланша, моя фрейлина. – Он хочет перещеголять ваших величеств, будто он главный в нашей стране.

– Если лорду Берли нужны яркие ленты, чтобы поразить нас своими могуществом и властью, – замечаю я, – то, думаю, нам не стоит из-за него беспокоиться.

Мои фрейлины смеются, и в этот момент грум в королевской ливрее выводит во двор красивого белого скакуна. Он ржет и встряхивает гривой, которая сверкает, словно ото льда.

– Какой красавец! – восклицает леди Ланша. – Какой славный подарок вашему величеству от нашего короля.

Я ничего не говорю, хотя мне и нравится смотреть, как этот конь бьет копытами по булыжникам замкового двора, отстаивая свое право находиться в этой толпе людей и лошадей. Да, считается, что это подарок мне от короля, как я узнала нынче утром, и сейчас этого коня украшают сиреневыми лентами и надевают на него сиреневый кушак, стягивающий его поджарое брюхо. Но я знаю, что купил его для меня не мой муж, а герцог Овинь. Хансену это никогда бы не пришло в голову. Он слишком увлечен своими собственными лошадьми, не говоря уже о ставках, и ему явно не до того, чтобы сообразить, что мне могло бы понравиться, если бы в скачках приняла участие моя собственная лошадь, или что будет выгодно с точки зрения политики, если король сделает королеве подарок, украшенный лентами ее цветов. Мы с ним не сказали друг другу ни слова с тех пор, как я посетила заседание Малого Совета, а затем «слегла». Должно быть, он считает, что я в самом деле больна, поскольку он больше не беспокоил меня требованиями зачать маленького Хансена или маленькую Сирень.

Во двор приводят еще одного коня, на этот раз вороного. Он тоже красив, с сильными задними ногами и горделивой мордой, но что-то в нем выбивает меня из колеи. Блеск его шкуры напоминает мне найденный в часовне обсидиан, а также блистающую темную фигуру, которую я видела в пламени своего камина.

– Это тоже славный конь, – говорю я. Мои фрейлины не отвечают, и все как одна молча смотрят в окно. – Вам так не кажется? Кому он принадлежит?

Опять молчание и обеспокоенные взгляды. Я не понимаю, в чем дело.

– Это конь короля? – спрашиваю я. Было бы неплохо, если бы мой белый конь соревновался с его вороным. Мои дамы по-прежнему молчат, но я вижу, как к коню подходит еще один грум с подносом с лентами для украшения его уздечки. Цвет Хансена – зеленый, с герба Монтриса с его тремя соснами. Он обожает зеленый цвет, сказал он мне как-то раз, потому что это напоминает ему о детстве, прошедшем в летнем дворце в горах, и о шелесте деревьев в тамошнем лесу.

Но ленты, которыми украшают вороного коня, не зеленые. Они черные.

– Если это не конь короля, то чей же он? – спрашиваю я. – Полно, дамы, не могу же я разговаривать сама с собой?

После еще нескольких многозначительных взглядов, которыми они обмениваются друг с другом, леди Маргарита прочищает горло.

– Полагаю, – говорит она, – что вороной конь принадлежит леди Сесилии. Сесилии Бедайн.

Леди Маргарита устремляет взгляд на окно, избегая смотреть мне в глаза, и другие фрейлины, похоже, тоже очень заинтересованы тем, что происходит внизу.

Я знаю, о ком толкует леди Маргарита. Хансен сказал мне, что он намерен дать отставку леди Сесилии, своей любовнице, дабы мы с ним могли исполнить Наш Долг. Теперь я знаю, почему он до сих пор так и не постучал в мою дверь. Отставка его любовницы не состоялась.

– Черный, – говорит леди Маргарита, – это ее цвет.

– Право же, он слишком мрачен для молодой женщины, – замечаю я. Во мне клокочет какое-то чувство, и это нечто большее, чем раздражение. Нет, это не ревность – разумеется, нет. Как мы с Хансеном сможем оставить у наших подданных впечатление того, что мы с ним едины, если при дворе всем очевидно, что у него есть любовница? Почему он покупает ей лошадь, выглядящую ничуть не хуже той, которую он дарит королеве? Я ошибалась, когда думала, что Хансен наконец повзрослел и уяснил себе политические последствия своего поведения на людях. Он все еще остается глупым мальчишкой, не желающим отказываться от своих фавориток, что бы он там ни говорил.

– Она считает, что черный цвет красиво оттеняет ее светлую кожу, – выпаливает одна из моих фрейлин, Файер. – По ее мнению, он помогает ей выглядеть еще более бледной и неземной.

Я видела леди Сесилию. Она в самом деле красавица, и у нее в самом деле очень светлая кожа. Она выглядит так, будто за всю свою жизнь ни дня не провела под открытым небом. Я не держу против нее зла и при других обстоятельствах была бы рада тому, что она занимает внимание Хансена. Но сейчас на дворе отнюдь не нормальные времена. Жители Монтриса ищут новую причину для того, чтобы ополчиться против меня. И без поддержки Хансена – во всяком случае на людях – я окажусь под угрозой.

– Я не знала, что леди Сесилия так богата, – замечаю я, стараясь говорить спокойно. – Это очень хороший конь – даже лучше, чем мой. Она молода, и ее отец, хотя он и дворянин, небогат. Как, по-вашему, каким образом она могла позволить себе приобрести такого дорогого скакуна?

Опять воцаряется молчание, прерываемое только потрескиванием огня в камине и криками и топотом копыт во дворе.

– Возможно, – нерешительно говорит леди Маргарита, – эта лошадь была подарена леди Сесилии, ваше величество.

– Подарена? – Мои фрейлины молчат. – Хм-м.

Разумеется, этот великолепный вороной конь – подарок короля Хансена своей фаворитке. Теперь я понимаю, почему герцог купил мне скакуна и попытался убедить меня в том, что это подарок короля. Иначе происходящее было бы слишком унизительным – самая великолепная из скаковых лошадей принадлежит королевской любовнице и украшена лентами ее любимого цвета, в то время как у королевы ни лошади, ни лент.

К счастью, разговор прекращается, поскольку в комнату быстро входит Хансен. Лицо его красно – значит, он уже выпил, – и на нем сияет широкая улыбка.

– Пойдем, моя… э-э, дорогая, – говорит он. Он одет в невероятный зеленый костюм, отделанный изящными кружевами, с разрезами на рукавах, в которых виднеется полотно рубашки и мех норки. С одного из рукавов свисает черный платок. Хансен никогда не носил черного – значит, это залог любви, полученный от леди Сесилии, и напоминание о том, чью скаковую лошадь он должен будет поддерживать и ободрять криками, когда начнутся скачки. Еще одно унижение. Неужели у Хансена совсем нет чувства приличия? Могу себе представить, какую ярость он бы испытал, если бы я так продемонстрировала на людях те отношения, которые связывают меня с Кэлом.

Мои фрейлины расправляют мой шлейф и надевают мне на голову отделанный мехом капюшон, чтобы я выглядела как можно более внушительно, когда буду спускаться по лестнице. Мое платье, разумеется, сиреневого цвета, и его подол украшен вышивкой из белых цветов, взятых с герба Реновии. Мои руки затянуты в белые лайковые перчатки, и меня так и подмывает отхлестать ими Хансена по щекам.

Но я понимаю, что прилично, а что нет, даже если этого не понимает он. Сжав зубы, я опираюсь на его руку. Мы выходим из моей опочивальни и идем по галерее, окруженные вооруженными гвардейцами и кучей раболепствующих придворных. Любой сторонний наблюдатель подумал бы, что мы воплощение любящей супружеской четы.

– Я знаю, что ты лгал мне, – шиплю я. – Насчет Сесилии.

– Не понимаю, о чем ты, – шепчет он.

– А как же насчет вороной лошади, украшенной черными лентами, и этой черной тряпки, свисающей с твоего рукава?

– Это не тряпка, – теперь он тоже шипит. – Это полотняный платок.

– Выкрашенный мехом барсука? Или свиной кровью?

– Что с тобой? – Он дергает рукой и резко притягивает меня к себе. – Мы с тобой вроде бы должны выступить сегодня единым фронтом и улыбаться, чтобы люди, так сказать, не взбунтовались. И не боялись черных трещин на замерзших прудах. И не говорили о сиреневом льде. Ты меня понимаешь.

– Я понимаю только одно, – едва ли не выплевываю я. – То, что ты закатил мне речь по поводу того, что надо-де приносить личные жертвы. Но на самом деле ты имел в виду другое – что жертву должна принести я, а ты будешь продолжать жить как ни в чем не бывало. С твоей любовницей.

Хансен состраивает недовольную гримасу. Теперь мы спускаемся по парадной лестнице, и нас обдувает холодный ветер, проникающий со двора. Это свежий воздух, но не такой, на какой я надеялась.

– Ты что, только сейчас поняла, как несправедлива жизнь? Что добродетель королевы важнее для народа, чем добродетель короля?

– Перестань дергать мою руку, – рявкаю я. И мне плевать, что гвардейцы могут услышать наш разговор. – И перестань делать из меня дуру. Я королева, имеющая собственное королевство, а не какой-то там твой консорт, не твоя племенная кобыла.

– Мне так нравится, когда ты говоришь о лошадях, – говорит он. Мы выходим во двор, и все собравшиеся – солдаты, слуги, придворные – как один кланяются и делают реверансы. Это дает мне время изобразить на лице улыбку, и я надеюсь, что я при этом не выгляжу такой оскорбленной, какой себя чувствую.

– Кстати, – шепчет он, пока мы идем к чугунной опускной решетке. Она скрипит и лязгает, когда ее поднимают. – Теперь, когда ты встала с постели, отговоркам пришел конец. Скажи своим фрейлинам, что ночью к тебе приду я.

Теперь я понимаю, почему герцог Овинь так хотел, чтобы я присутствовала на этих Зимних скачках. Если я достаточно здорова для того, чтобы проехать с Хансеном по Монту, то смогу и разделить с ним постель. От одной мысли об этом меня тошнит.

Хансен кашляет, и я вонзаю ногти в его предплечье. Если он и чувствует что-то, то ничем этого не показывает. Возможно, это первый геройский поступок за всю его жизнь.

Глава 20

Сирень

На нашем помосте очень холодно, несмотря на горящие жаровни за нашими тронами и на то, что мы оба кутаемся в меха. Я по-прежнему зла на Хансена из-за его двуличия. Он не дал отставку своей любовнице и тем не менее приказывает мне разделить с ним постель. Я для него всего лишь очередная женщина, которой он может манипулировать.

Зла я также и оттого, что стала предметом жалости двора. Все сидящие вокруг знают, почему леди Сесилия жеманно улыбается и машет платком в сторону вороного коня. Хорошо по крайней мере, что сегодня никто не кричит нам «Фу-у!». Жители Монта в самом деле любят свои скачки и хотя бы на несколько часов готовы забыть, что на троне рядом с их любимым королем Хансеном сидит реновианская ведьма.

Перед началом скачек мы вынуждены сидеть и наблюдать, как мимо проходит бесконечная вереница лошадей и их жокеев, а также марширующих гвардейцев с их знаменами и мечами. Помосты с местами для королевского двора были сооружены над фонтаном – сейчас замерзшим – на самой большой площади Монта, где стоит десятифутовая статуя молодого короля. Как мне сказали, здесь находятся старт и финиш заключительной скачки. Большей части скачек мы не увидим, но Хансену важна только победа, а не процесс.

Вокруг нас в окна высовываются люди, на отходящих от площади улицах стоят толпы, которых от импровизированного ипподрома отделяют гвардейцы. Мы с Хансеном машем руками, и я стараюсь не слишком дрожать. Улицы посыпали солью, чтобы лошади не скользили на льду, но люди в толпах топают ногами от холода, кутаясь в капюшоны и плащи, и с нетерпением ожидают начала скачек.

В самом начале Хансен наклоняется ко мне с таким видом, будто хочет пошептаться со своей любимой женой.

– Тебе надо побольше улыбаться, – бормочет он и, взяв одну из моих рук, затянутых в перчатки, целует ее. Зрители на ближайших помостах разражаются приветственными кликами, правда, весьма вялыми. – У тебя такой вид, будто ты только что съела что-то гнилое.

– У меня гнилой муж, – отвечаю я сквозь зубы, пытаясь изобразить на лице улыбку. Хансен вздыхает. Он машет рукой людям, теснящимся у окон высоких каменных домов, которые окружают площадь, и они машут в ответ. Я понимаю, что он имел в виду, когда сказал мне, что жители Монтриса всегда любили его. Когда-то он был золотоволосым мальчиком, который не раз ездил на своем пони в таком же параде, предшествующем скачкам. А теперь он их красивый король, который испытывает такой же интерес к этим скачкам, как и они сами.

Я прислушиваюсь к шуму толпы – не послышатся ли свист и крики «Фу-у» или выкрики насчет трагедии в Стуре. Сидящий рядом с нами герцог Овинь держит руку на рукояти своего меча, готовый выполнить свое обещание расправиться с теми из зевак, которые будут сеять крамолу. Даффран сидит в первом ряду и, кажется, дремлет. Вряд ли скачки ему интересны.

– Где ваш сын и наследник, сир? – кричит какая-то женщина, стоящая у ближайшего окна, и Хансен смеется. Значит, вот какую игру он ведет. – Монтрису снова нужен юный принц!

– Ты слышишь это, моя дорогая? – Хансен опять наклоняется ко мне. Я вижу черный носовой платок, выглядывающий из его рукава, и гадаю, сколько еще людей, сидящих вокруг нас, заметили его и знают, о чем он говорит. – Они любят меня здесь, и теперь им хочется иметь второго такого же, как я.

– Наверняка хватит и одного такого, как ты, дорогой, – отвечаю я, и на его лице появляется самодовольная ухмылка, такая раздражающая, что я ничего не могу с собой поделать. Я выхватываю черный платок из его рукава и вытираю им губы. – Ты же не против, не так ли?

Ухмылка Хансена гаснет, и я вижу, что он еле удерживается от того, чтобы выхватить у меня платок. Я бросаю его на помост рядом с моим временным троном так, чтобы Хансен не мог дотянуться до него. Я понимаю, это мелко, но считаю, что он довел меня до этого. Они все меня довели.

Конечно же, этим людям – герцогу, придворным, простым монтрисианцам – все равно, одна у Хансена любовница или десять. Королям позволено иметь любовниц, а королевы не могут иметь связей на стороне. Таково правило. Королям нужны наследники, и всем необходимо знать, что эти наследники были рождены от короля, а не от какого-то красивого реновианского ассасина.

Кэл. Как же мне хочется быть уверенной, что с ним все в порядке. Наш гонец вернулся из Серроне и сообщил, что Кэл добрался туда и имел аудиенцию с моей матушкой, королевой. И отправился в аббатство Баэр, поскольку с расположенных рядом с ним обсидиановых шахт пришли тревожные вести.

Аббатство Баэр, самое опасное место в Реновии.

Меня снедает тревога, но я ничего не могу с собой поделать и усугубляю дело еще больше. Рима Картнер. Почему из всех ассасинов Кэл выбрал именно ее? Она молода и честолюбива, она такая же, какой была я: ловкая, смышленая, находчивая и готовая драться. Если Кэл привяжется к ней во время выполнения задания, это никого не удивит, и меньше всего – меня. Возможно, когда-нибудь он решит жениться на ней. Ведь он никогда не сможет жениться на мне.

Мне стоит немалых усилий не заплакать. Холодный ветер кусает мои щеки, и я сильнее натягиваю на голову капюшон. Голубизна небес жестока, она обещает солнце, но не дарит ни капли тепла. Я передумала – уж лучше находиться в моей опочивальне, глядя на появляющуюся в пламени моего камина фигуру Обсидианового Монаха, чем здесь, на этой стылой площади, делая вид, будто я счастлива и всем довольна.

Начинается первая скачка, в ней участвуют шесть лошадей и шестеро жокеев, на ветру развеваются цветные ленты, всадники теснятся, занимая места, затем пускаются скакать вокруг площади и по узкой улочке, ведущей к реке. Здесь, на этих улицах, толпится слишком много людей, и столкновения неизбежны. Во время второй скачки до нас доносятся истошные крики и неистовое лошадиное ржание.

– Кого-то раздавили! – вопит герцог Овинь, как будто это лучшая из возможных развязок. Как рассказали мне фрейлины, в прошлом году таким образом погибли трое зевак и пришлось добить двух лошадей. Герцог был в восторге. Монтрис – странное место. Я и понятия не имела, что скачки – кровавый спорт.

Солнце стоит низко, осталась последняя скачка. Я знаю, что в ней будет участвовать мой новый белый конь, и полагаю, что и вороной конь леди Сесилии, потому что оба они еще не появлялись.

Я не понимаю только одного – того, что, как объявляет глашатай, они будут единственными. В последнюю минуту было также решено, что они проедутся по площади еще шесть раз, а не проскачут по городу, как другие. Все лошади чистокровные, дорогие, и я удивляюсь: ведь наверняка ни Хансен, ни герцог не хотят, чтобы их лошади проскакали сквозь толпу на берегах реки.

– Шесть – мое удачное число, – сообщает Хансен. Большую часть этого дня он провел, рассуждая о лошадях, на которых он поставил, или о тех из них, которые проиграли – или вообще не пришли к финишу.

Белый конь и вороной конь, на которых развеваются ленты, бьют копытами на линии старта.

– Это мой конь! – снова и снова вскрикивает леди Сесилия, как будто кто-то может в этом сомневаться. – Его зовут Ворон.

– Ворон! Ворон! Ворон! Это имя передается в толпе из уст в уста.

Леди Сесилия одета во все черное, только к ее капюшону пришпилена зеленая веточка – явная отсылка к Хансену и его королевским цветам. Надеюсь, что мой белый конь будет нестись, словно метель, и побьет каждый возможный рекорд.

– А как зовут твоего коня, моя дорогая? – спрашивает Хансен, изображая интерес.

– Победитель, – отвечаю я, и он отводит взгляд. Надеюсь, он поставил большие деньги на лошадь леди Сесилии и потеряет все до последнего гроша.

Еще до начала гонки становится очевидно, что толпа будет болеть за Ворона, а не за моего коня. Шепот перерос в крики. Нет сомнений относительно того, за кого в этих скачках болеют жители Монта. Они поддерживают вороного коня, принадлежащего представительнице их мелкого дворянства, а не за скакуна, украшенного лентами королевы. Они не забыли того, что произошло в Стуре, и того, что к этому, как они считают, причастна я. Они по-прежнему не доверяют мне и, разумеется, не любят меня. Если мне еще нужны какие-то доказательства того, что я им не мила и они меня не уважают, то я могу получить их сейчас.

Кони скачут, их подковы стучат по булыжной мостовой, они вытягивают шеи. Углы площади опасны, кони скользят, и толпа ахает. Я привстаю, слишком взволнованная, чтобы сидеть. Оба коня – отличные скакуны, они идут вровень, голова к голове – первый круг, второй, третий. Толпа по-прежнему кричит: «Ворон! Ворон!» – но, как я поняла уже давно, лошадям нет дела до того, что о них думают люди. Они скачут потому, что в них живет неистовый дух борьбы. Они скачут потому, что галоп возбуждает их. Потому, что хотят быть самыми быстрыми.

Похоже, когда начинается пятый круг, кони начинают уставать. Их наездники держатся в седлах из последних сил. На одном из углов жокей чуть было не падает с Ворона, на следующем углу едва не соскальзывает на землю мой собственный жокей. Я больше не слышу топота их копыт – все заглушает рев толпы. Кони скачут вровень, значит, все решат последние моменты скачки.

Но на шестом круге Ворон вырывается вперед – нет, не на корпус, но достаточно для того, чтобы победить. Хансен вскакивает на ноги, истошно вопя. Я жалею, что не дала своему коню имени, чтобы выкрикивать его сейчас, так что мне остается только желать, чтобы он одержал победу. Победу, победу, победу.

– Давай! – кричу я, хотя и знаю, что мой конь не может меня услышать. Ворон вырывается еще дальше вперед, и перед ними остается только один угол. Если мой конь не обгонит вороного, то все будет кончено.

Последние моменты скачки похожи на сон – на дурной сон. На последнем углу перед последним отрезком мой конь вдруг встает на дыбы и сбрасывает своего жокея наземь. Он подпрыгивает на камнях и откатывается в толпу.

– Да! – кричит Хансен, потому что это значит, что скачке конец. Ворону и его наезднику достаточно будет только пересечь финишную прямую. Белый конь дисквалифицирован и выбывает из борьбы. Я откидываюсь на своем троне, пытаясь изобразить из себя такого проигравшего, который всем доволен.

Мой конь продолжает скакать дальше, поскольку ему невдомек, что скачка проиграна. Я сажусь обратно на свой трон, потому что мне кажется, будто происходит что-то невероятное. Мой белый конь меняет свой цвет, его сиреневые ленты и накладка на седло падают на землю. Конь вдруг из белого стал серым, теперь он такого же цвета, как синяк или дождевая туча. И у него больше не четыре ноги, а восемь, и он вдруг взмывает в воздух и летит к вороному коню и его жокею.

Мы слышим топот вороного коня, потому что все на площади, похоже, смолкли, слышны только голоса тех, кто стоит на улицах, но они слышатся неясно. Мой белый конь более не похож на коня. Он превратился в смерч, состоящий из железных когтей, темный и свирепый.

Я встаю, и Хансен хватает меня за руку, раскрыв рот. Смерч набрасывается на вороного коня, и его наездник с тошнотворным звуком падает на камни мостовой. Вороной конь больше не скачет – куски его плоти и внутренностей разлетаются по сторонам, и люди вокруг истошно кричат. Его голова отлетает и приземляется к ногам леди Сесилии. Она душераздирающе вопит и падает в обморок. Главный Писец тоже валится наземь, а лорд Берли вскакивает, стеная, шатаясь и едва держась на ногах.

То, что с нами происходит, тошнотворно. И невозможно что-то разобрать. Черный торнадо разносит вороного коня на куски. Фрагменты его хвоста и гривы разлетаются, словно весенняя пыльца, и люди вопят, когда они попадают на их одежду. Мгновение назад обе лошади мчались вперед, теперь же одна из них одолела другую, разорвав ее в клочки. Сердце Ворона лежит на булыжниках мостовой, багровое и гротескное, и пульсирует.

Хансен смотрит на меня, и глаза его расширяются от ужаса. Никто из нас ничего не говорит. Люди убегают прочь, они плачут, кричат. Вокруг меня придворные вскакивают на ноги, все, кроме леди Сесилии, лежащей лицом вниз.

Они все смотрят на меня. На чужестранку с лошадью, которая превратилась в ужасного демона. И я знаю, что, по их мнению, за этой чудовищной атакой стою я и моя темная магия.

Глава 21

Сирень

Никто не хочет подходить близко к растерзанному телу вороного коня. Его клочки разбросаны по площади, будто его разрезали тысячи ножей. Темный торнадо, бывший когда-то моим белым конем, исчез. Никто не знает, куда он подевался. Возможно, он растворился в студеном воздухе, как фантом. Как облако обсидиановой пыли.

Я дрожу, пытаясь убрать клок конского волоса, попавший мне в рот. Помост, на котором мы сидим, обсыпан этими черными клоками, от которых пахнет пылью и смертью. Хансен смотрит на меня, как будто я какое-то чудовище, какая-то чужачка. На белых кружевах на его горле краснеет лошадиная кровь.

– Я тут ни при чем, – тихо говорю я и беру его за руку. Он не противится. Интересно, не боится ли он меня? Я не знаю, что нам делать, что теперь будет и как нам во всем этом разобраться.

За Хансеном стоит герцог Овинь, и лицо его мрачнее тучи. Но я знаю – не ему обвинять меня в том, что произошло. Ведь это он привел в замок белого коня. И я не допущу, чтобы последнее слово осталось за ним.

– Овинь, откуда вы взяли эту лошадь?

– Я… я… – запинается он. – Этого скакуна привел к моему дому бродячий барышник. Мои церемониймейстер и коновал были впечатлены и хотели купить его, но его величеству было нужно что-то, чтобы подарить вам…

Он смотрит на Хансена, разинув рот, не в силах закончить свою мысль. Хансен утратил дар речи. Похоже, и герцог, и король начинают понимать, как глубоко они втянуты в сегодняшние события. Здесь задействованы самые темные магические силы, которым было позволено проникнуть в замок.

И теперь нас окружают разозленные и растерянные люди – придворные, гвардейцы и жители Монта. Мужчины, женщины и дети испуганы тем, что они видели, испуганы черной магией, которая убила других монтрисианцев на севере и проникла в столицу. И опять в этом замешана я.

Некоторые уже сбежали, но на улицах по-прежнему полно людей. Они пришли, чтобы развлечься, но вместо этого им пришлось участвовать в кровавых интригах. Толпа, которая так напугана, может взбунтоваться. Я чувствую их взгляды на себе, чувствую враждебность тех, кто никогда не любил меня, кто желает получить ответ на насилие, которое они наблюдали. Возможно, они считают это демонстрацией силы – демонстрацией действия черной магии – со стороны их нелюбимой королевы.

– Мы должны вернуться в замок, – говорю я Хансену. – Нам нужна охрана – двойная охрана. Тебе это понятно?

Хансен ничего не говорит. Ни от него, ни от герцога нет никакого толка. Лорд Берли сидит, сгорбившись и плача, как будто напали на него лично. Если бы вражеские войска атаковали нас на площади, герцог бы не ударил в грязь лицом, я в этом уверена. Но с магией невозможно сражаться ни с помощью меча, ни с помощью армии. В распоряжении герцога нет премудрости Гильдии Очага, и ему, кажется, не противостоят афразианцы, которые, должно быть, виноваты в том, что произошло.

Если бы здесь был Кэл. Он бы знал, что делать. Он бы нас защитил.

Рядом с нами слышится душераздирающий звук – это кричит леди Сесилия, которую поддерживают остальные придворные дамы. Она покрыта кровью. Я не могу ее игнорировать, хотя Хансен делает именно это. Она его фаворитка, но ему, похоже, нет до нее дела.

– Это колдовство! – кричит она. – Нет… нет… моя прекрасная лошадь. Нет! Мою лошадь убили!

– Неужели ты не можешь что-то сделать? – спрашиваю я Хансена, склонившись к нему, чтобы нас никто не слышал. Хансен ошеломлен.

– Разве вы не видели? – спрашивает он. – Что-то убило этого коня.

Хансен побелел как полотно, он трясется и словно не замечает ни воплей своей фаворитки, ни глядящих на него людей. Видно, что он полностью утратил присутствие духа.

– Это колдовство! – опять вопит леди Сесилия, вопит так громко, что те, кто еще остается на площади, слышат ее. Все повторяют: «Это колдовство, колдовство». Кто-то кричит «Фу-у!», кто-то злобно шипит. Это скверно. Если от Хансена и от герцога нет никакого толку, мне надо взять контроль над происходящим.

– Гвардейцы, – говорю я герцогу. – Сейчас же созовите их. Королю нужна их защита. И кто-нибудь, уведите отсюда леди Сесилию, чтобы она не подзуживала толпу.

Герцог делает знак гвардейцам, и я вижу, как леди Маргарита обнимает рыдающую леди Сесилию и пытается увести ее прочь.

– Нам нужна помощь, помощь из Реновии, – говорю я герцогу и понимаю, что мой голос звучит слишком громко. – Вы должны послать за моими тетушками. Они знают, как бороться с черной магией.

– Если это магия… – начинает он, и я властно машу рукой.

– Конечно, это магия. Сейчас не время спорить. Здесь все ясно.

Мне бы хотелось потребовать немедленного возвращения Кэледона Холта, но я не решаюсь это сделать. Даже теперь, когда Хансен так жалок, когда он дрожит от страха, я не могу зайти так далеко. Ведь Хансен и герцог могут подумать, что за этим стою я, что я использовала премудрость Гильдии, чтобы вызвать демона. И все для того, чтобы вернуть в Монт Главного Ассасина.

Если бы это было так.

– Гвардейцы! – говорю я. Герцог просто стоит с несчастным видом посреди недовольного шипения и криков «Фу-у». Вот чего стоят его обещания пронзить мечом любого, кто проявит неуважение к нам. – Защитите нас! Защитите короля!

Гвардейцы поспешно занимают свои места и образуют щит между нами и толпой. Хансен по-прежнему дрожит от страха. Его всю жизнь ограждали от любых опасностей – даже когда он сходился с диким вепрем, его всегда окружали вооруженные люди и свора лающих собак. Ему никогда не приходилось сражаться за свою жизнь, никогда не приходилось иметь дела с черной магией. Если бы он не был моим мужем-идиотом, я пожалела бы его.

– Держись за меня, – шиплю я, взяв его под руку и прижавшись к нему.

– Разве ты не видела… разве ты не видела… – бормочет он. Он дрожит, и его лицо мертвенно бледно. Мне надо постараться не дать ему упасть и как-то дотащить его до замка.

– Я видела, – говорю я. – Это видели все. Давай, Хансен, тебе надо идти. Нам надо добраться до замка, туда, где безопасно.

– Значит, это не был сон? – Он поворачивает ко мне свое детское лицо, и я чувствую раздражение и жалость. – И ты это видела?

– Давай шагай. – Он высок, но я сильная, несмотря на то что провела столько дней в кровати, притворяясь больной. – Поднажми, Хансен. Ты король, а я королева. Мы должны вернуться в замок. Сей же час.

У меня такое чувство, будто я говорю с ребенком, и в конце концов Хансен подчиняется, как маленький мальчик, соглашающийся лечь в постель. Он прислоняется ко мне, и мы ухитряемся сдвинуться с места, окруженные гвардейцами, обнажившими мечи. Возвращение в замок, к подъемному мосту, кажется бесконечным. Я жду, когда стихнет шум толпы, когда смолкнут ее гневные крики. Но, даже когда мы оказываемся в замке и за нами опускается чугунная решетка, я по-прежнему слышу ярость наших людей. Все напуганы. Никто не чувствует себя в безопасности.

– Что же нам делать, Сирень? – спрашивает Хансен. От его обычного самодовольства не осталось и следа. Куда подевался его всегдашний важный вид? А его пышное платье выглядит дурацким и неуместным сейчас, когда над всеми нами нависла опасность.

– Не знаю, – по крайней мере я отвечаю честно. Сейчас я понятия не имею, что может случиться и что нам делать. Надо ждать подкрепления, хочется сказать мне. И указаний. На наш мир здесь, в Монте, опустилась тьма, и никто из нас, живущих в замке, несмотря на все наши мечи, стрелы и коней, не в силах ей противостоять.

Королевский замок

Виолла Руза, Реновия

Ее высочеству королеве Сирени

Моя дорогая дочь, я пишу тебе это в большой спешке. Гонец уже сидит на коне, ожидая, чтобы я отдала ему это письмо.

Произошло нечто ужасное – наш любимый дворец Виолла Руза был сожжен дотла. Меня разбудили ночью среди огня и дыма и отвезли в усадьбу Лиона-Мэнор, где я нашла убежище. Отсюда я вижу темный дым, висящий над Серроне. От высоких башен не осталось и следа, и в воздухе стоит едкий запах.

Мне сообщили, что наши люди в столице и окрестных деревнях вынуждены сидеть в своих домах, ибо королевская гвардия объявила комендантский час. Несомненно, это дело рук афразианцев, которые с каждым днем наглеют все больше. Я вызвала Кэледона Холта из аббатства Баэр, дабы он расследовал это преступление.

Совет считает, что находиться здесь мне небезопасно. И, наверное, у меня не остается иного выбора, кроме как вернуться в тот край, где я родилась. В течение этой недели я приеду в Монт.

Не так я представляла себе нашу встречу.

Твоя любящая мать,

вдовствующая королева Лилиана

II

Белое против серого

Глава 22

Кэледон

Сколько Кэл помнит себя, белокаменный дворец Виолла Руза всегда возвышался над Серроне, и его королевское знамя всегда развевалось на ветру. Теперь же на его месте только дым и обугленные руины, а знаменитые башенки обвалились, как детские кубики. Джендер, Рима и Кэл приближаются к столице с запада. Во всех деревнях и деревушках, через которые они едут, люди стоят молча, глядя на пелену дыма, окутывающую развалины самого знаменитого здания Реновии. Королевский дворец пал.

Они трое едут в молчании, закрыв рты плащами, чтобы не вдыхать дым. Что тут сказать? Кэл знает, что случайного пожара на кухне или свечи, опрокинутой в конюшне, не хватило бы для того, чтобы стереть с лица земли весь дворец. Это поджог, сложный и тщательно продуманный поджог, который привел к полному уничтожению дворца.

Королева Лилиана говорила об этом, когда они встречались неделю назад. Афразианцы опять поднимают голову, сказала она, и, хотя объектами их самых недавних нападений становились небольшие населенные пункты, нет никаких причин полагать, что они не нападут и на более значительные цели.

Возможно, в Монтрисе афразианцам было сложно осуществить такую атаку из-за присутствия стольких солдат в замке Монт. И вместо этого они ударили в сердце Реновии, в твердыню династии Деллафиоре. Матери Сирени повезло уцелеть, но многим обитателям дворца – нет, ибо они оказались в ловушке в горящих башнях или заполненных дымом подвалах.

Когда они подъезжают к Серроне, все остальные едут оттуда. Купцы и горожане уезжают, ибо их дома сожжены и воздух в столице таков, что невозможно дышать. Кэл подъезжает к повозкам, нагруженным тем, что жители Серроне смогли спасти из своих домов, магазинов и мастерских. Некоторые из тех, кто лежит или сидит на повозках, обожжены, и на их ожогах красуются повязки. Почти все кашляют, они испуганы и унылы. Более богатые из горожан едут в дребезжащих каретах, хотя частично кареты обгорели или у них не хватает дверей или фрагментов крыш. Пожар – это уравнитель, думает Кэл, прожорливый и всепожирающий. Ему все равно, чье жилище он сжигает – дом вельможи или крестьянина, мэра или старьевщика. Те, кто устроил этот пожар – или эти пожары, – хотели уничтожить Серроне, его дворец и его жителей. И, главное, королевский дом.

Начинает идти снег с дождем, и Кэл думает, что он потушит головешки в руинах дворца. Поля, окружающие столицу, покрыты золой и засыпаны обломками. Лошади ассасинов ступают по скользким булыжным мостовым улиц, которые Кэл узнает с трудом. Рыночная площадь засыпана обломками крыш, стропил и обгорелых стен. Теперь блистающая белая столица Реновии напоминает гнилой зуб, почерневший, как тот, который они нашли в шахте рядом с аббатством Баэр.

Ворота дворца расплавлены и погнуты, словно здесь поработал великан. Кэл делает знак одинокому гвардейцу, копающемуся в завале. На его руке что-то белеет – нет, это не повязка, ведь она не на его коже, а на рукаве. Это траурная лента, понимает Кэл. Весь город погружен в траур.

– Где твой капитан? – кричит Кэл, и солдат качает головой.

– Он пропал без вести, сэр. Как и половина наших. А сержант уехал с ее величеством, дабы сопроводить ее в безопасное место.

– В одну из дворянских усадеб, да?

– В Монтрис, сэр. К ее дочери.

– А кто распоряжается здесь? – спрашивает Кэл. Гвардеец с лицом, серым от золы, смотрит на него.

– Вы, сэр. Мы ждали, когда сюда прибудете вы.

Кэл ругается себе под нос. Имя Холта еще много чего значит в этих краях.

Джендер и Рима молчат – от Джендера этого следовало ожидать, но на Риму это не похоже. Видимо, они под впечатлением от зрелища разрушений. Кэл продолжает сидеть на своем жеребце, чтобы иметь хороший обзор, хотя коню нелегко пробираться по мостовым, заваленным камнями и обгоревшим деревом.

Кэл помнит, что говорил ему его отец о войне со злокозненными монахами, последовавшей за гибелью короля Эзбана. Тогда смертельная опасность грозила и королеве Лилиане. Мятежники-афразианцы хотели истребить всю королевскую семью, включая маленькую Сирень, наследную принцессу и единственную наследницу реновианского престола. В тот раз они потерпели неудачу, но, возможно, на сей раз их ждет успех.

Он поворачивает своего коня, чтобы вновь оказаться лицом к Джендеру и Риме. Дым разъедает его глаза, и он щурится, вглядываясь в них. У Римы все еще забинтована нога после схватки со зверем в аббатстве, но она ни разу не пожаловалась, даже после того, как с нее была снята шина, чтобы она смогла сесть на коня для возвращения сюда, в столицу. Она крепкий орешек, думает Кэл. И, возможно, она слишком близко подошла к гибели – так близко, что это ее отрезвило. Одно дело – тренироваться во дворе замка Монт, и совсем другое – противостоять магическому существу с когтями, как ножи, и зубами, острыми, как мечи.

– Мы не можем остаться здесь надолго, – говорит он, подъехав ближе к Джендеру и Риме, чтобы ему не надо было кричать. Вокруг них поднимается дым, на который падает холодный дождь. – Мы можем сделать только одно – организовать эвакуационные команды и отыскать здания, которые уцелели.

– Разве королева не хотела, чтобы ты провел расследование событий? – спрашивает Рима, морщась и ерзая в седле. Они долго ехали сюда по холоду и под дождем.

– Мы поговорим под крышей, – тихо говорит Кэл, подавшись к ним. Главный вход во дворец остался стоять, но все выше него превратилось в обугленный скелет. Двери, через которые Кэл входил неделю назад, широко распахнуты, открывая то, что осталось от широкой лестницы. Они въезжают внутрь верхом, и лошади не без труда поднимаются по ступенькам крыльца, скользким от дождя. Ему никогда и в голову не приходило, что настанет такой день, когда он въедет в Виоллу Рузу верхом, а не войдет пешком. Мраморные полы потрескались и грязны. Из дыры в потолке капает дождевая вода, и Кэл слышит карканье кружащих наверху ворон.

– Посмотри, – говорит Рима, проехав еще немного. Она сдвинула вниз ткань, которой прикрывала рот, и видно, что ее лицо измазано мокрой золой. – Портреты.

Портреты королей и королев висят на своих прежних местах, но холсты порваны, краски пошли пузырями, лица стали неузнаваемыми. Позолоченные рамы не пострадали – похоже, будто кто-то поднес огонь к каждому из портретов и постарался, чтобы изображения были уничтожены. Получилось жутко.

Джендер остановил свою лошадь и качает головой, держа одну руку на ткани, прикрывающей его рот. Они не могут оставаться здесь долго, Кэл это знает.

Он следует за Римой, едущей на коне вдоль ряда портретов, и они оба останавливаются перед последним из них, висящим рядом с вылетевшим окном. На нем изображен король Фраз.

Портрет в отличном состоянии, совсем не пострадал. На резко очерченное, злое лицо короля-тирана сыплется пепел. Его не тронул тот, кто не поленился уничтожить все остальные портреты.

Афразианцы сделали это специально, думает Кэл. Это послание, говорящее об их цели.

Он натягивает поводья своего коня и отворачивается от портрета.

– Это дело второстепенное, – говорит он остальным. – Нам надо ехать.

– Ехать куда? – спрашивает Рима, и в голосе ее звучат резкие нотки. О… Возможно, она думает, что они возвратятся в аббатство, к его подземным ужасам.

– Королева направляется в Монт, – отвечает Кэл. – Королевские семьи обоих государств будут там вместе, и большая часть гвардии также уже направляется на север. Нам нельзя терять время.

Рима тоже поворачивает коня, лицо ее искажено болью, но глаза блестят, как не блестели уже несколько дней.

– Давай организуем эти эвакуационные команды, – говорит она. – А затем двинемся в путь. Если понадобится, мы сможем поспать в седлах.

Кэл изображает на лице улыбку, но здесь, в этом выгоревшем оскверненном месте, нет ничего, что могло бы принести кому-то счастье – кроме мятежников-афразианцев, которые определенно больше не скрываются и действуют открыто. Кэл собирается ослушаться приказа королевы Лилианы расследовать разрушение ее дворца. Но если смысл его жизни – это защита короны, то он должен вслед за короной отправиться туда, где ей грозит непосредственная опасность. Ассасины должны вернуться в столицу Монтриса до того, как станет поздно, до того, как замок Монт будет, подобно Виолле Рузе, сожжен дотла вместе со всей королевской семьей.

Глава 23

Сирень

Несколько дней я ждала, что двор замка заполнят топот лошадиных копыт и скрип реновианской королевской кареты, и вот наконец моя мать здесь, в Монте, и она цела, невредима и благополучна – настолько, насколько в наши дни может быть благополучен хоть кто-то из нас.

Мне странно думать о том, что Монт ей хорошо знаком. Много лет назад она должна была выйти замуж за наследного принца Монтриса, отца Хансена, и тогда этот замок стал бы ее домом. Но вместо этого она сбежала с моим отцом, и история четырех государств Авантина опять изменилась. Все эти годы она сильной рукой держала Реновию, не давая ей распасться. Но теперь ей пришлось бежать, и прекрасного, вызывавшего благоговейный трепет дворца Виоллы Рузы больше нет. Ничто не вечно. Как и аббатство Баэр, Виолла Руза превратилась в руины. Афразианцы наконец осуществили свою месть.

Сегодня холодный день, и небо затянуто тяжелыми тучами, грозящими просыпаться снегом или пролиться ледяным дождем. Я надеваю свой отделанный мехом капюшон и выглядываю из окна. Фрейлины просят меня не высовываться под студеный ветер. Но я не обращаю на них ни малейшего внимания. Мне так приятно увидеть во дворе реновианскую королевскую карету с ее лилово-золотыми украшениями и кучером в ливрее. Да, с моей стороны эгоистично радоваться тому, что моя матушка здесь, при таких-то обстоятельствах, но мне отчаянно хочется увидеть хоть кого-то, кто точно на моей стороне.

Лорд Берли сказал мне, что он встретит мою мать и препроводит ее в мои покои. Ни к чему, продолжил он, чтобы во двор вышли я или король, подвергнув себя опасности заболеть или испытать неудобства. Я пыталась возражать, но он был тверд.

– Речь идет о вашей безопасности, ваше величество, – изрек он с одним из своих угодливых поклонов, и я не могла с этим спорить.

Так что вместо этого я высовываюсь из окна, чувствуя, как мерзнет мой нос, и пытаюсь рассмотреть мою мать. Она выходит из кареты, двигаясь изящно, как всегда, хотя ее члены наверняка затекли после долгого путешествия по непогоде. Ее мантия цвета вереска сшита из аргонианской шерстяной ткани. Ее капюшон сползает, и я вижу седину в ее черных волосах и ее лицо цвета меда. Хотя она и устала и ее снедает тревога, моя мать выглядит царственно, как всегда.

Я хочу закричать, окликнуть ее, но она не одобрила бы такого поведения. Ведь я больше не девушка с фермы. Так что вместо этого я покидаю свои покои и в окружении гвардейцев и фрейлин спешу по длинной галерее мимо портретов прежних королей Монтриса со следами вырождения из-за близкородственных браков. На верху парадной лестницы мы все останавливаемся и ждем появления вдовствующей королевы.

– Тебе не стоило бы находиться здесь, – говорит Хансен, вышедший из своих покоев. Его свита вдвое больше моей, и его окружает вдвое большее число гвардейцев. И одежды на нем тоже надето вдвое больше – хотя Хансен и любит скакать по сырым лесам, охотясь, он настоящий мерзляк и терпеть не может холода. Его голова и шея укутаны шерстяным платком, похожим на какую-то странную повязку. – Нам было велено не выходить из своих покоев.

– Но ты тоже ослушался этого приказа, – замечаю я. Я не видела Хансена с момента того происшествия на скачках. Мы с ним, словно с молчаливого согласия, стараемся держаться подальше друг от друга.

– Я хотел поприветствовать вдовствующую королеву, – говорит он и театрально шмыгает носом. Возможно, он простыл. Половина моих фрейлин простудились, но благодаря всем тем сильнодействующим травам, которые мои тетушки давали мне, когда я росла, я теперь куда выносливей, чем эти изнеженные монтрисианские дамы.

– Мы с тобой думаем одинаково, как всегда, – отвечаю я и улыбаюсь, но Хансен не улыбается в ответ. Интересно, стыдно ли ему оттого, что он так струсил на скачках, что едва мог встать. А может быть, он боится меня, поскольку уверен – как, похоже, и многие другие, – что источник темной магии – это я.

Снизу доносится хлопанье дверей, грохот копий гвардейцев о плиты двора, а также вялые звуки одного-единственного охотничьего рожка. Монт в смятении. Моя мать входит и начинает подниматься по лестнице, медленно, не торопясь, как она всегда делала и у себя дома, в Виолле Рузе. Там парадная лестница возведена из мрамора. Была.

Моя матушка уложила свои волосы в простой узел, а не в замысловатую прическу из кос, как прежде. На ее лице застыло подобие улыбки. Она устала. Смертельно устала.

Я приседаю в реверансе, и фрейлины следуют моему примеру. Я вижу, как Хансен кланяется ей, но, по-моему, его поклон недостаточно низок. Моя матушка, поднявшись по лестнице и войдя в унылую, освещенную свечами галерею, отвечает ему реверансом в своей мантии царственного лилового цвета, мне не терпится обнять ее, а Хансен, похоже, думает, что протокол был соблюден, и торопится вернуться в тепло своих покоев.

– Добро пожаловать, ваше величество, – говорит он, как будто читая заученную речь. В детстве Хансен был слишком избалован, когда после смерти своего отца воссел на трон. Похоже, ему доступны только самые простые из любезностей. – Прошу вас, считайте этот замок своим домом. Поскольку, как нам известно, ваш собственный дом…

Моя матушка ждет, чтобы он закончил это предложение.

– Сожжен дотла? – договаривает она, и он кивает.

Я спешу мимо него, чтобы обнять мою мать. Она хлопает меня по спине вместо того, чтобы обнять, как всегда, не желая демонстрировать свои чувства на людях. Когда мы с ней целуем друг друга, ее щеки холодны. Ее руки тоже холодны. Это худшее время года для такой долгой поездки.

– Я так рада, что ты прибыла благополучно, – говорю я ей и веду ее в свои покои. Хансен не делает попытки последовать за нами, и я испытываю облегчение. Пока что наши дворы могут оставаться отдельными друг от друга. Как и наши жизни.

– Я думала, мы никогда не прибудем сюда, – шепчет моя мать, подойдя ко мне. Похоже, серебро в ее волосах нарисовано, как иней на зимних деревьях. – Я все это время волновалась. В Реновии дороги заполнены людьми, которые увозят свои пожитки.

– Жители Серроне бегут из столицы? – спрашиваю я, и она кивает.

– Возможно, часть их переедет в Аргонию, – отвечает она, – и оставит Реновию навсегда. А другие направляются в Монтрис. Нашему королевству будет нелегко воспрять после этого удара.

– Хорошо, что ты здесь и что ты в безопасности. – Я дотрагиваюсь до ее руки. Но я не верю, что мы в безопасности – ни здесь, ни где-то еще.

Войдя в мои покои, мы с матушкой садимся у огня. Она, разумеется, ничего не говорит о том, как здесь все просто, но эти покои не похожи на то, к чему она привыкла в Серроне. Все здесь – темное дерево пола, стен и ставен – направлено на то, чтобы не пускать сюда сквозняки. Это не мрамор и позолота Виоллы Рузы. Монтрисианцы куда больше заботятся не о своих домах, а о своих нарядах и париках. Здесь нет ни витражей, ни полированного дерева из Аргонии. У жителей Монта есть деньги, но они не тратят их на обустройство жилища.

Я напоминаю себе о том, что все, что я помню о великолепии Серроне, ушло в прошлое. Дворец разрушен, хотя в это и трудно поверить. Когда моя мать рассказывает о том, как ее душил черный дым, и о том, как ее фрейлины и гвардейцы пытались спасти ее, рискуя своими жизнями, когда упала крыша, это кажется дурным сном.

Я не осмеливаюсь назвать имя Кэла, но я знаю, что она дала ему аудиенцию после того, как он прибыл в Реновию, и в своем письме она писала, что призывала его к себе в Виоллу Рузу после того, как там случился пожар. Должно быть, думаю я, он сейчас там, вместе с Джендером. И с Римой Картнер. Это напоминает мне о ее волосах цвета пламени, но более красивого оттенка. Интересно, находит ли Кэл ее красивой.

Я вздрагиваю и возвращаюсь мыслями к рассказу моей матушки, когда она упоминает его имя.

– По крайней мере, в Реновию вернулся Кэледон Холт, – говорит она, защищаясь от сквозняков. От ставней определенно мало толку. – Он найдет виновных. Не понимаю, как это могло произойти, ведь Виолла Руза была так хорошо защищена. Либо враги проникли в ряды моих гвардейцев, либо в дело вступила могучая магия. Афразианцы слишком осмелели. Эта история в Баэре…

– Какая история? – спрашиваю я. Я знаю, что в моем тоне звучит слишком уж выраженная тревога. Моя матушка щурит глаза. Она всегда была сдержанна и нетороплива в словах и поступках. Может, она по-прежнему недовольна мной, считает меня слишком импульсивной? Но это она, а не я решила, чтобы я провела детство в деревне, с моими тетушками.

– Обсидиановые шахты в окрестностях аббатства Баэр были оставлены, – говорит она. – Там был убит шахтер, и у меня нет сведений по этому поводу. Холт был отправлен туда, но, разумеется, когда дворец был сожжен, это стало более важным.

Аббатство Баэр. Я видела, как погиб мой отец от рук монаха в черной маске. И я едва не погибла там сама – меня едва не пронзили мечом, когда Кэл спас меня.

Я узнала его сразу, хотя до этого видела только раз, на похоронах его отца. Тогда Кэл был уже известен, несмотря на свою молодость, а я была всего лишь Тенью, боящейся, что мне попадет от моих тетушек.

Моя матушка говорит о черных молниях, которые видели в аббатстве, и мне надо сосредоточиться на этом, вместо того чтобы думать о том, что происходило здесь так недавно, хотя впечатление такое, будто это случилось целую вечность назад.

– Мои гвардейцы сообщали мне о черных молниях, что показалось мне невозможным. Они никогда не видели ничего подобного, и я тоже. Но с тех пор произошло нечто подобное в Монтрисе, и о чем-то подобном сообщил мне великий герцог Ставина. И ты видела нечто подобное и здесь?

Я рассказываю ей о том, как мою лошадь околдовали на Зимних скачках и как она порвала другую лошадь в клочки. Моя матушка качает головой, почти закрыв глаза.

– В Монт проникло колдовство афразианцев, – говорит она. – И ты, моя дорогая, опять являешься их целью.

– Но кто мог бы подумать, будто я замешана в разрушении Виоллы Рузы? – спрашиваю я. – С какой стати мне было бы разрушать дворец, в котором живет моя мать, где поженились мои родители и где на стене висит мой собственный портрет?

Моя матушка подается ко мне и берет меня за руку. С ее стороны это редкое проявление привязанности ко мне, и это напоминает мне, как мы сидели рядом с Варией, когда мы глядели на Обсидианового Монаха в огне. В отличие от горячей руки Варии, ее рука вяла и холодна. Я знаю, что она любит меня, но она никогда открыто не демонстрировала свои чувства. К счастью, я выросла в объятиях и поцелуях моих тетушек.

– Сейчас такое странное время, – говорит она наконец. – Вместо того чтобы атаковать тебя напрямую, магию используют против тебя более хитрым путем. Но эта атака на наш дворец – другое дело. Я уверена, что и у Главного Ассасина будут свои теории, когда он напишет мне. Нам надо будет подождать и посмотреть.

Я жду. Жду хороших новостей, плохих новостей, любых новостей.

– Это нападение на скачках, – говорит моя мать. – Как король принял это?

– Он боится… и растерян, как и все мы. Если афразианцы хотят избавиться от меня, то зачем было атаковать тех, кто находится рядом со мной, – например, моего священника или лошадь, участвующую в скачках, – вместо того чтобы напасть непосредственно на меня?

– Думаю, теперь ты защищена, – говорит моя мать, отпустив мою руку. – Вместо того чтобы нападать на тебя, афразианцы возбуждают вражду между Реновией и Монтрисом. И между Реновией и Ставином.

– Когда мы с Хансеном отправились осенью в поездку по окрестным деревням, толпа обратилась против нас. Вернее, против меня. Они видят во мне чужеземную ведьму, а не свою королеву.

– Ах вот оно что, – говорит моя мать и пристально смотрит мне в глаза. В детстве мне казалось, что она может читать все мои мятежные мысли, видеть все мои недостатки. – Ты должна понимать, как важно, чтобы ваш брак с королем был крепким. Возможно, цель этой темной магии заключается как раз в том, чтобы заставить его отвергнуть тебя. Афразианцы не хотят, чтобы ты родила ребенка, который объединил бы Монтрис и Реновию. Поэтому-то они и подняли мятеж, когда мы с твоим отцом поженились и родили тебя. Помни, что афразианцы – заклятые враги династии Деллафиоре.

Моя мать говорит, и у меня падает сердце. Сама она вышла замуж по любви, но мне не было позволено сделать то же самое. Ее интересуют только интересы династии и политические союзы. Я не могу рассказать ей, какие усилия я прилагала после свадьбы, чтобы не спать с Хансеном.

И сейчас она опять оседлала своего любимого конька, толкуя о будущих браках и союзах с правящими домами Ставина и Аргонии, дабы объединить все государства Авантина.

– Для этого нужно только одно, – говорит она, уставясь на меня. – Чтобы вы с Хансеном родили детей. Тогда Авантин снова станет единым и сильным. Сильнее, чем даже афразианцы.

– Да ведь после нашей свадьбы не прошло и года. – Я неловко ерзаю на своем кресле. Рядом с моей матерью я всегда чувствую себя как глупый капризный ребенок. Она поднимает одну безупречную бровь.

– Этого времени более чем достаточно, – говорит она. – Пойдут разговоры, а тебе это совсем не нужно. Расскажи мне, что происходит между тобой и королем. Только что на лестнице я почувствовала, что между вами есть какие-то трения.

– Возможно, ты и права, – отвечаю я и перевожу взгляд на огонь. Пусть мне опять явится этот Обсидиановый Монах. – Хансен был очень огорчен тем, что произошло на днях на скачках.

– Тогда ты должна утешить его, – отзывается она, и ее голос тверд. Раздается стук в дверь – это принесли угощение, – и начинается обычная в таких случаях возня с расставлением стульев и столов.

Мой матушке повезло, когда она встретила моего отца. Пусть он был и не тем принцем, за которого ей надлежало выйти замуж, но в его жилах текла королевская кровь.

Я не люблю Хансена и не полюблю никогда. А он никогда не полюбит меня. Но я не могу сказать этого моей матушке, потому что она ответит на это, что будущее наших двух королевств важнее наших личных предпочтений. Для этого я и родилась, скажет она. К королевским привилегиям прилагаются обязанности, так что я не могу жить так, как хочу.

Моя матушка машет рукой, чтобы унесли все угощения, кроме куска хлеба, слегка намазанного вареньем из крыжовника. К тому же пажи принесли нам медовуху, а не вино, и я посылаю их за вином, чтобы потрафить ее изысканному вкусу.

Однако вино приносит не паж, а леди Маргарита. Ее руки дрожат – наверное, присутствие моей матушки вгоняет ее в трепет. Как и меня саму.

Когда леди Маргарита ставит поднос на низкую, обитую вышитой тканью табуретку, стоящую перед камином, я начинаю опасаться, как бы серебряный кувшин с вином не опрокинулся на пол. Моя матушка протягивает руку, чтобы поднос не упал, и смотрит на меня, хмурясь. Кажется, леди Маргарита готова вот-вот разразиться слезами. Она приседает в таком низком реверансе, что я опасаюсь, что ей не удастся выпрямиться.

– Что стряслось? – спрашиваю я, протянув ей руку, чтобы помочь ей распрямиться. – До вас дошла какая-то дурная весть?

Леди Маргарита качает головой. Ее глаза покраснели и опухли, как будто она плакала.

– Нет, никаких вестей нет, ваше величество. То есть ваши величества. – Она опять делает реверанс, в котором нет никакой нужды. – Просто…

– Что? – Ее молчание раздражает меня еще больше, чем ее хлюпанье носом.

– Просто у меня предчувствие, что должно произойти нечто дурное.

– Это уже произошло, – сухо говорит моя мать. – Мой дворец был атакован и сожжен.

– Я знаю, ваше величество. Но мне кажется, что-то должно произойти здесь. Я боюсь, что ваш дворец в Реновии был разрушен как раз затем, чтобы вынудить вас прибыть в Монт. Может быть, вам и здесь грозит опасность?

– Вряд ли, – надменно отвечает моя мать. Она никогда не принимала советов от придворных, но сейчас на ее лице написано беспокойство. В детстве мне никогда не удавалось читать ее мысли – она всегда казалась такой безмятежной, неподвластной сильным чувствам, неспособной на необдуманные поступки. Но сейчас ее глаза тревожно блестят. Возможно, она обеспокоена словами леди Маргариты, хотя и делает вид, будто это не так.

– Вы что-то такое слышали? – спрашиваю я, чувствуя, как часто бьется мое сердце. Леди Маргарита часто слышит толки, которые другие придворные предпочитают мне не передавать.

– Нет, сударыня, мне никто ничего не говорил, – отвечает она, и ее лицо серьезно. – Это просто интуиция, и, возможно, это совсем… не соответствует действительности. Но, по-моему, это весьма вероятно, ведь в последнее время здесь произошло немало других странных и ужасных вещей.

– Как и в Реновии, – говорит моя мать. Она дрожит, несмотря на то что сидит близко к огню. Снаружи пошел снег, снежинки ударяются об оконные стекла и летят вниз. Надеюсь, что это ненадолго, что это не настоящая затяжная метель. Если насыплет много снега, он заглушит звуки приближающихся всадников, приближающихся армий, скроет врагов, крадущихся и вооруженных магией и ядом. Все, что я вижу и слышу, вызывает у меня все большие опасения. Все больший страх.

– Благодарю вас, леди Маргарита. – Я стараюсь говорить спокойно. – Вы можете идти. Мы обслужим себя сами.

Моя мать ждет, когда она выйдет, затем встает и трет свои замерзшие руки.

– Мне это не нравится, – говорит она, подойдя к окну. – Либо эта девица дерзка, либо ей известно что-то такое, в чем она не смеет признаться.

– Возможно, она просто напугана, – возражаю я. – Вообще она очень надежна и предана мне.

– Что ж. – Лицо моей матери опять становится непроницаемым. – Теперь, когда мы с тобой остались одни, я могу признать, что мы, возможно, уязвимы. Поэтому, моя дорогая, я бы чувствовала себя куда лучше, если бы могла спать здесь, рядом с тобой. Мы могли бы выставить у дверей этих покоев двойной караул, вместо того чтобы делить его на два.

На дворе смеркается, но моя мать продолжает стоять у окна и смотреть вниз.

– Разумеется, если ты того хочешь, – отвечаю я. Похоже, она увидела внизу нечто интересное, и я тоже подхожу к ней и смотрю на двор сквозь падающий снег. Скоро надо будет зажечь жаровни и затвориться на долгую зимнюю ночь.

Во дворе реновианские гвардейцы смешались с монтрисианскими солдатами. Похоже, прибыли еще трое, и подручные конюхов вышли из конюшни, чтобы забрать их лошадей.

Один из прибывших соскакивает с седла, и по тому, как он двигается, я понимаю, кто это, еще до того, как он отходит в сторону в своих заляпанных грязью сапогах и плотном плаще.

Это Кэл.

Глава 24

Кэледон

Атмосфера в замке Монт напряженна и так же безотрадна, как погода. Кэлу ясно, что настрой здесь стал еще хуже, чем был, когда он уезжал в Реновию. Сам город неестественно тих, его узкие улочки пустынны. Когда Кэл въехал на главную площадь, единственными признаками жизни на ней были три козы, жующие разбросанное сено, и вороны, сидящие на замерзшем фонтане. Падает снег, но тут же тает, как будто даже ему не хочется задерживаться в этом злополучном месте.

Конюхи на конюшне держатся холодно. Они явно относятся к Кэлу – а также к Риме и Джендеру – с подозрением, как к чужакам или потенциальным шпионам. И не важно, что Рима родилась и выросла в Монтрисе. Они связаны с Кэледоном Холтом, а он связан с королевой. Похоже, Сирень стала здесь еще более непопулярной. До Кэла доходят тихие разговоры о каком-то жутком происшествии во время Зимних скачек, и он пытается уразуметь, что именно там произошло.

Сирень. Кэл жаждет увидеть ее, но в Монт прибыла королева Лилиана, так что сейчас лучше держаться от нее на почтительном расстоянии. Во всяком случае, так он себе говорит. Но правда куда более неприятна. Если он сегодня вечером поднимется в Секрет Королевы и постучит в дверь, то каково ему будет, если никто ему не ответит? Это бы только подтвердило, что Сирень и Хансен спят вместе в покоях короля.

Если так оно и есть, Кэлу лучше этого не знать.

Завтра ему надо будет испросить аудиенции у королевы Лилианы, ведь, вернувшись в Монт, он ослушался ее приказа расследовать нападение на Виоллу Рузу. Кэлу надо будет объяснить ей, почему он и его подручные поспешили сюда и почему, по его мнению, двум королевам необходимо расстаться прежде, чем афразианцы нападут опять.

Приходит Мартин, придворный лекарь, чтобы осмотреть раненую ногу Римы, и хвалит работу Джендера по врачеванию ее раны. Рима лежит на земле, положив ногу на сено, а Кэл стоит рядом, держа свечу, чтобы лекарю было лучше видно.

– Хорошо, что вы вернулись, Главный Ассасин, – говорит Мартин, приложив к ране Римы припарку. – Как только вы уехали, замок погрузился в хаос. Был отравлен священник королевы, и мы не можем понять, каким образом это произошло.

– Что? – Кэл поражен. – Виновного нашли?

Мартин качает головой.

– Возможно, вы могли бы осмотреть часовню и попытаться разобраться с теми немногими уликами, которые гвардейцы обнаружили там.

Придворный лекарь рассказывает, при каких обстоятельствах было найдено тело отца Юнипера, и говорит, что вокруг его губ были следы черного порошка, похожего на толченый обсидиан.

– А после моего отъезда кто-то видел темного монаха? – спрашивает Кэл, и лекарь пожимает плечами.

– Писец настаивает, что монах был, но больше этому нет никаких свидетельств.

– Если не считать убийства священника, – замечает Рима, морщась, когда лекарь щупает ее рану. На ее ноге краснеют следы когтей и чернеют синяки. Это сделал маг-перевертыш, умеющий менять обличья, думает Кэл, афразианец, превратившийся в того ягуара. Некоторые из этих монахов умеют превращаться в животных – и даже превращать в животных других людей. То же самое могло произойти и здесь, в Монте. А раз так, значит, в замке есть афразианцы.

– Башню хорошо охраняют, – говорит Мартин, явно озадаченный. – Эта тайна пока остается неразгаданной. А затем, разумеется, имел место чудовищный случай применения черной магии во время Зимних скачек. Очень, очень прискорбно.

Да, придворный лекарь – мастер преуменьшать. «Еще один маг-перевертыш?» – гадает Кэл. Но на Зимних скачках был заколдован конь, который превратился в некое существо, несущее смерть. Судя по всему, темная магия афразианцев стала еще более могучей и свирепой.

– Теперь мы вернулись, – уверенно говорит Рима. – Мы во всем разберемся.

Джендер ходит по конюшне, занимаясь лошадьми и слушая, вместо того чтобы говорить. Рима с ее живостью и острым чутьем снова и снова напоминает Кэлу Сирень, когда та еще была Тенью. Рима не может заменить Сирень, но у нее есть одно преимущество – в отличие от Сирени, она сама себе хозяйка и может распоряжаться своей судьбой. Сирень утратила эту возможность, когда согласилась играть роль королевы и вышла замуж за Хансена. Кэл не знает, спят ли они уже вместе, но, скорее всего, так оно и есть.

Утром опять начинает идти снег и устилает замковый двор белым ковром. Кэл вслед за капитаном гвардейцев входит в часовню королевы, еще одно место, где спокойно, бело и так же холодно, как во дворе.

– Я рад, что вы вернулись, – говорит капитан вслед за лекарем. – Я бы и сам съездил на север, но мне нельзя оставить замок без защиты. Я не понимаю, что тут происходит. Я предпочитаю таких врагов, которых можно увидеть, а не таких, которые то появляются, то исчезают без следа.

В часовне уже не осталось никаких следов убийцы. Здесь побывало слишком много людей. К тому же высоко расположенное маленькое окошко было открыто, так что пахнет здесь только камнем и восковыми свечами. Скамейку, где прежде сидела королева, вынесли, об этом Кэлу сообщает капитан.

Они вместе возвращаются на конюшни. Кэл предпочитает спать здесь, в маленькой комнатушке с деревянным топчаном, а не в обшитом деревянными панелями покое среди придворных. Ему хочется иметь свободу передвижений и возможность уйти в любой момент.

– Охрану замка необходимо усилить, – говорит Кэл капитану, понизив голос, чтобы его не услышала толпа во дворе. – Мы не можем допустить, чтобы здесь повторилось то, что произошло в Серроне.

– Это невозможно, – тихо бормочет капитан. – Мы не можем навербовать новых гвардейцев. И у нас очень много дезертиров. Это происходит со дня Зимних скачек, после того что люди видели там сами и рассказали другим. Жители наших сел – народ суеверный.

– А у вас достаточно людей, чтобы охранять их величеств? – спрашивает Кэл.

Капитан останавливается и сгибается в надрывном кашле. Кэл слыхал, что он слаб здоровьем. К тому же известно, что у Монтриса слишком мало бойцов, а с боевым духом так и просто беда.

– Извините, – говорит капитан. – Это все из-за сырости. Нас здесь слишком мало. Часть учеников ассасинов отправились на север вместе с гвардейцами, а те, которые остались, – что ж, они, как мне ни жаль, мало чего добились. Пока вы были в отъезде, их некому было муштровать, а тут происходило такое…

– Понятно, – перебивает его Кэл. – А их величества выходили, чтобы устроить смотр своим гвардейцам? Это бы подняло их моральный дух, особенно у новобранцев, которые не видели короля и королеву лично.

Капитан кашляет опять, держась за ребра. И кривится, глядя на Кэла.

– По правде говоря, я не видел ни короля, ни королеву с тех самых пор, как… с того дня.

– Со дня скачек?

– Да. Насколько я понимаю, после этого король вообще не выходил из своих покоев. У него пропал интерес к охоте, хотя сейчас наилучший сезон в охоте на зайцев и в холмах недавно видели стада диких кабанов.

– Это на него не похоже, – замечает Кэл, пытаясь скрыть свое презрение. В стране кризис, а король прячется.

– А королева не выходит из своих покоев, – продолжает капитан.

– Значит, она больше не тренируется, как обычно, с кем-то из членов Гильдии? – Кэл старался не показать ни своего интереса, ни своей тревоги.

– Насколько я понял, их величества надеются, э-э, обзавестись потомством. При наличии таких угроз безопасности Малый Совет желает, чтобы королева оставалась в своих покоях. По состоянию здоровья.

– Понятно, – с трудом произносит Кэл. Неужели Сирень уже беременна? Неужели все в замке осведомлены об отношениях короля и королевы?

– На мой взгляд, им обоим лучше находиться там, где мы можем обеспечить им охрану, вместо того чтобы бродить без присмотра. Мы обыскиваем как всех тех, кто прибывает в замок, так и все повозки. Большинству придворных посоветовали удалиться в свои усадьбы, чтобы уменьшить количество тех, кто ездит туда и обратно. В этом замке слишком много тех, кому нечего здесь делать и кто к тому же не умеет драться.

Рядом с Кэлом появляется Джендер, молча и как всегда неожиданно.

– Тебя хотят видеть на Малом Совете, – шепчет он. – Там только этот толстый герцог и лорд Берли.

В помещении, где заседает Малый Совет, жарко, так особенно чувствуется после промозглого холода двора. Джендер был прав – здесь присутствуют только герцог Овинь и лорд Берли. Тут пахнет псиной, значит, сюда, по всей вероятности, заходил и Хансен.

Только придвинув стул к столу, Кэл осознает, как он надеялся увидеть здесь Сирень и как он разочарован, не обнаружив ее здесь.

– Их величества здоровы? – спрашивает он, и герцог состраивает гримасу, как будто здоровье монархов не имеет значения.

– Не сомневаюсь, что вы слышали о наших… злосчастных инцидентах, – говорит лорд Берли, промокая свои пухлые щеки носовым платком, надушенным лавандой. – Сначала был убит священник, притом таким таинственным манером. А затем эта история с лошадью. Ужасная история.

– Это на вас похоже – пропустить все это, Холт, – ворчит герцог. – Шатались себе по помойкам Реновии, пока на нас тут обрушивались все эти ужасы.

– Это же вы отправили меня туда, сэр. – Кэл наклоняет голову.

– Даже если и так. – Герцог сердито смотрит на него. – Как бы то ни было, теперь вы вернулись и можете быть полезным. Навряд ли вы отыскали Свитки Деи или еще что-то важное, да?

– Нет, сэр. Но мы, как нам кажется, все же сразились с афразианцами в аббатстве Баэр. Они, несомненно, присутствуют там. Во всяком случае, там мы наблюдали их темную магию в действии.

– Подумать только, дворец в Серроне сгорел дотла! – восклицает лорд Берли. – Разве вы не могли это предотвратить?

– Мы в то время находились в аббатстве.

– Вы всегда оказываетесь не там, где надо, – говорит герцог. – Это плохо для Главного Ассасина. Зачем искать черную магию в какой-то там отдаленной шахте, когда этого добра хватает и здесь, в Монтрисе? Половина наших гвардейцев сейчас на севере, разбираются с теми темными делами, которые творятся там. А между тем мы здесь, в столице, трепещем, боясь за наши жизни. Инцидент на скачках показал, что даже наша королевская семья не защищена от их наглых выходок.

– Позвольте напомнить вам, сэр, что я ездил в Реновию по вашему приказу.

– Да, хорошо, хорошо. Все это выглядит подозрительно.

– Могу ли я спросить вас о Главном Писце, сэр? Он здоров?

– Бедный Даффран, – сетует лорд Берли. – Он слег. Ему не хватает сил даже для того, чтобы кормить птиц. Они собираются на карнизах башни, ожидая его, а он тем временем лежит в кровати, неся бред о темных монахах. Он видел одного из них перед самым убийством священника.

– Мне плевать на этого отца Юнипера, или как его там. – Герцог побагровел. – Он был всего лишь еще один простолюдин, а в замке таких полно. Другое дело – заколдованная лошадь. Если человек не может доверять своей лошади, то он вообще ничего не может сделать. Начните расследовать этот инцидент и не тратьте силы на муштру этих болванов, которых сюда притащил капитан и которые всегда останутся только сборщиками яблок и пастухами. И к тому же не очень хорошими. При первом же появлении врага они дадут деру, я в этом уверен.

– Сэр, я хочу вам что-то сказать. – Кэл имеет мало веры в мудрость этого Малого Совета, но ему все равно нужно сообщить им свою теорию. – Я думаю, что целью нападения на Виоллу Рузу было заставить ее величество вдовствующую королеву Лилиану явиться сюда, в Монт. Было ясно, что она будет искать убежище именно здесь. И вот в результате здесь находятся сразу три монарха, а ведь мы уже убедились, что этот замок уязвим. Мы должны укрепить его охрану и перестать отправлять войска на север. К тому же я считаю, что вдовствующей королеве оставаться здесь небезопасно. Если что-то произойдет…

Члены Совета уставляются на него, на лице лорда Берли написан ужас, а на лице герцога – раздражение.

– Что? – шепчет лорд Берли. – Что может произойти?

– Не знаю, сэр. Но мы не хотим проснуться в своих кроватях и обнаружить, что замок горит.

– Что ж, – говорит герцог. – Вы должны предотвратить это, Холт. Как и любые другие проблемы. Все просто.

– Возможно, нам следовало бы запретить восковые свечи, – задумчиво произносит лорд Берли, но тут двери отворяются, прежде чем он успевает предложить что-то еще.

В дверях стоит королева Сирень. Кэл вскакивает на ноги и отвешивает поклон, а герцог и лорд Берли кланяются не сразу.

– Я вижу, что вы вернулись, Главный Ассасин, – бесстрастно говорит она, идя к своему обычному месту у огня. – Насколько я понимаю, вы прибыли сюда, но не явились ни ко мне, ни к королю, ни к королеве-матери. Вам не кажется, что это странно?

– Ваше величество, – отвечает он, поклонившись еще раз. Она зла на него, это очевидно. – Вчера я приехал слишком поздно, чтобы просить аудиенции.

– Это неправда. – В голосе Сирени слышится дрожь, и он знает этот звук – она не только сердита, но и задета. – Мы с моей матушкой видели, как вы приехали, и это было ранним вечером. Она была поражена, увидев вас здесь, ведь она приказала вам расследовать поджог в Серроне.

Кэл не знает, что на это сказать. Сирень выглядит осунувшейся, бледной, ее волосы стянуты назад. Ее платье пышно и куда более вычурно, чем любой ее прежний наряд. Она тонет в нем, тонет в этом месте, и он жаждет обнять ее.

– Ваше величество, – бормочет герцог. – Боюсь, сегодня утром Главный Ассасин был занят с нами.

Это странно, думает Кэл. Обычно герцог не ведет себя так почтительно.

– Мы просто просили его помочь нам разобраться с нашими проблемами здесь, – объясняет лорд Берли, говоря медленно, как будто Сирень – малое дитя. – Больше не должно быть никаких поисков ветра в поле в Реновии.

– Там все потеряно, – добавляет герцог, и Сирень бледнеет. – Это была бы просто пустая трата времени.

– Сэр, вы и король настойчиво утверждали, что выполнение задания в Реновии является самым важным государственным делом, – говорит Сирень, не улыбаясь и сердито глядя на герцога. Поленья в камине громко трещат и оседают; огоньки свечей колеблются, как будто по комнате гуляет холодный ветер.

– Вообще-то здесь многое изменилось, как вам известно, сударыня. – Герцог стоит на своем. – Монтрис нуждается в Главном Ассасине.

– Он был нужен в Реновии! – рявкает она. – Дворец в Серроне сгорел дотла!

Кэлу не по себе. Сирень не только не рада видеть его, но даже заявляет, что ему надо было остаться в Реновии.

– Давайте не будем задерживать здесь Главного Ассасина, хорошо? – спрашивает Берли. – У него много дел здесь, в Монте.

– Совершенно верно, – подтверждает герцог. – Ступайте, Главный Ассасин. Ваши ассасины никуда не годятся, вам надо еще тренировать их и тренировать. Во время этого переполоха на скачках от них не было вообще никакого толку. Они должны были броситься навстречу опасности. Но вместо этого они были слишком заняты, повязывая ленточки и болтая с дамами. Эти ножи должны были порезать их, а не того великолепного коня. Это был просто балаган!

Кэл идет к выходу. Сирень отворачивается и ничего не говорит. Она явно чувствует себя неважно. Возможно, она больна, а может, ее бледность объясняется тем, что она сидит в четырех стенах. Что она беспокоится из-за своей матери и расстроена сожжением Виоллы Рузы.

Когда он выходит на винтовую лестницу, ему в голову приходит ужасная мысль. Возможно, Сирень выглядит такой бледной и усталой, потому что ожидает ребенка. Возможно, поэтому она и явилась в Малый Совет в таком раздражении и только затем, чтобы заявить, что Кэл должен был остаться в Реновии, а не возвращаться в Монт.

Возможно, она вообще не желает, чтобы он здесь находился. Считалось, что он пробудет в Реновии не один месяц, и, быть может, его возвращение Сирени совсем не с руки.

Если она носит ребенка Хансена.

Глава 25

Сирень

Меня все раздражает. Приезд моей матушки. Возвращение Кэла. Встреча с Кэлом на вчерашнем заседании Малого Совета. Я вела себя неправильно, и я это знаю. Я все время на взводе. Я никак не могу прийти в себя от потрясения, пережитого на Зимних скачках, продолжаю горевать по отцу Юниперу, по Виолле Рузе и по многим погибшим в огне верным друзьям и слугам моей семьи.

Моя матушка в безопасности, хвала Дее, но она живет в моей комнате и вместе со мной спит в моей кровати. Это на нее не похоже. Она заговорила об этом, как я поняла позднее, после того, как мы с ней увидели, что в замок вернулся Кэл.

Она замечает все и если точно чего-то не знает, то подозревает.

Мое присутствие здесь напоминает мне о моем долге и о том, что политические последствия влечет за собой все, что я делаю, – и все, что со мной делают другие. Оно также напоминает мне, что я не хозяйка своей судьбы.

Королева Лилиана покинула мои покои сегодня рано утром, сказав мне, что она желает поговорить с лордом Берли, однако мне нет нужды присутствовать на этой встрече. Вернувшись, она опускается в кресло, велит принести себе имбирного чаю и сидит, дрожа, пока его не приносят.

– В этом замке так холодно, – говорит она. – Когда я думаю о нашем прекрасном дворце в Серроне…

– Я знаю.

Да, этот замок не идет ни в какое сравнение с Виоллой Рузой. Ужасно думать, что эта жемчужина Реновии лежит в руинах.

– Что ж, думаю, у огня нам будет уютно. – Моя матушка укутывает свои колени одеялом с горностаевой отделкой. – Мы можем заняться чтением и шитьем.

– Вообще-то я тут подумала о том, чтобы потренироваться, – говорю я, расхаживая перед окнами туда-сюда, словно зверь в клетке. Снег перестал, и его остатки смели к стенам, окружающим двор. Возможно, если я потребую спарринг-партнера для тренировки, то им будет сам Кэл. Или я хотя бы смогу увидеть его вблизи. На этот раз я смогу улыбнуться ему, вместо того чтобы огрызаться. Мне надо оказаться рядом с ним, иначе я взорвусь.

– Об этом не может быть и речи, – отвечает моя мать самым безмятежным своим тоном, как будто я маленькая девочка, которая попросила слишком много медового торта. – В такой день ты должна оставаться в помещении, вдалеке от опасностей, и изучать историю Монтриса.

Главный Писец Даффран прислал мне несколько пыльных томов – я отправила за ними леди Маргариту вскоре после того, как моя матушка пошла на встречу с лордом Берли, и леди Маргарита принесла их, жалуясь на их тяжесть и на нахальные речи гвардейцев, охраняющих башню.

От книг пахнет плесенью и свечным воском. Моя матушка хочет, чтобы я лучше изучила мой новый дом и могла ослепить здешних придворных своими познаниями в области его истории и традиций. Правда, большинство придворных разъехались, а те, что остались, – закадычные друзья Хансена – иными словами, самые тупые, которых куда больше интересуют нюансы ловли форели, чем то, кто кого родил сотни лет назад.

– На дворе не так уж и холодно, и я не могу сидеть в четырех стенах до конца моих дней, – говорю я, стараясь оставаться спокойной. В моей просьбе нет ничего неразумного – ведь мне доводилось ночевать в лесу, лазать по деревьям, взбираться на скалы, а как-то раз меня унесла быстрая река. Я сражалась с дикими зверями и демонами. Пусть я притворялась перед Малым Советом, будто я хрупкий цветок, но это совсем не так. И моей матушке это хорошо известно.

– Я говорю не о холоде, Сирень. Я отлично знаю, что ты изобретательна и умела и что тебе доводилось выживать при куда худшей погоде. Но есть и другие опасности, более грозные. О них говорили как лорд Берли, так и Главный Ассасин.

– Главный Ассасин? – от удивления у меня пресекается дыхание.

– Да. – Моя матушка поправляет одеяло, избегая смотреть мне в глаза. – Я попросила его прийти на заседание сегодня утром. Он должен был расследовать поджог во дворце. Я хотела узнать, почему он пренебрег своими обязанностями в Серроне и так быстро вернулся сюда.

Я подавляю волнение, стараясь говорить так же спокойно, как она.

– И какую же причину он назвал?

– На это, разумеется, была не одна причина. Это было продуманное решение, я в этом убеждена. Его подручная была ранена в стычке возле аббатства Баэр, и он хотел привезти ее сюда для лечения. Как оказалось, ничего серьезного, но он хотел проконсультироваться с Главным Лекарем.

– Понятно. – Значит, Кэл оставил свой пост из-за того, что Рима Картнер была ранена. Ничего серьезного. Меня пронзает ревность.

– А еще он боится, что настоящей причиной сожжения Виоллы Рузы было желание афразианцев вынудить меня приехать сюда. Пока в замке Монт находимся ты, я и король Хансен, он представляет собой идеальную мишень. Так что, попытавшись найти здесь прибежище, я, возможно, только принесла сюда еще большую опасность.

Как и предполагала леди Маргарита, думаю я, но матушке я этого не говорю.

– Но что мы можем поделать? – спрашиваю я. – Значит ли это, что нам всем следует покинуть это место?

– Чтобы отправиться куда? Нам теперь везде грозит опасность. Афразианцы хотят уничтожить всех Деллафиоре – мы всегда это знали. И мне доложили о том, что серых монахов видели в этом замке.

– Об этом говорил только один человек, Даффран, Главный Писец, – говорю я. – Он стар, и его легко напугать. По правде сказать, никто ему не верит. К тому же тут много раз обыскивали буквально каждый дюйм, но так ничего и не нашли.

Моя мать неотрывно смотрит на огонь, и на ее прекрасном лице проступает глубокая печаль.

Какое-то время мы обе ничего не говорим. Я выглядываю из окна и смотрю вниз, на двор, где маршируют новобранцы. Они начинают больше походить на боевую силу, чем на неуправляемый сброд. По крайней мере, за это мы можем быть благодарны.

Из конюшен, расположенных на противоположной стороне двора, выходит Кэл, и тусклое зимнее солнце освещает его лицо. Еще на заседании Малого Совета я заметила, что на щеке у него, кажется, появился новый шрам, но я, разумеется, не могу спросить его об этом. Его щеки впали, борода отросла и выглядит неопрятно. Но это по-прежнему мой Кэл, мой ненаглядный.

Он останавливается, поворачивается к двери конюшни и с кем-то говорит. И тут я вижу ее. Риму Картнер. Она выходит, подходит к нему, и, хотя я замечаю в ее походке чуть заметную хромоту, она явно не нуждается в срочной помощи лекаря. Ее рыжие волосы стянуты в высокий узел, и она улыбается, глядя на марширующих гвардейцев. Они с Кэлом подаются друг к другу – она говорит, он слушает. Он кладет руку ей на плечо, и меня передергивает. Если бы он сделал это с Джендером, я бы решила, что это дружеский жест, но Рима Картнер – это не Джендер. Она привлекательная девушка, которая ездила вместе с Кэлом в аббатство Баэр, сражалась бок о бок с ним и получила рану, такую незначительную, что может сейчас разгуливать по двору замка, но имевшую для него такое значение, что он помчался обратно в Монт, ослушавшись приказа королевы, лишь бы его любимицу мог полечить придворный лекарь.

Возможно, он решил оставить меня в прошлом, думаю я, с трудом сдерживая слезы. А почему бы и нет? Хансен сказал, что такой мужчина, как Кэл, никогда не сможет удовольствоваться ролью комнатной собачки, болтающейся в замке, вместо того чтобы путешествовать и сражаться, живя той жизнью, для которой он был рожден. Пока я сама живу той жизнью, для которой была рождена – жизнью королевы-пленницы.

Думаю, даже Хансен бывает иногда прав. Возможно, все это время я обманывала себя, воображая, будто Кэл никогда меня не разлюбит – будто он не может меня разлюбить. Я не учла, что может появиться такая необыкновенная девушка, как Рима Картнер, которая напомнит ему то, что он любил во мне, когда я была Тенью, и что он потерял, когда я стала королевой.

– Дорогая, тебе надо отойти от окна, – говорит моя мать, продолжая сидеть у камина. – Там так холодно, и ты стоишь на виду.

– Полно, никто здесь меня не видит, – отвечаю я, но подчиняюсь. Кэл ни разу не поднял глаз и не взглянул на мое окно. Его занимает другое.

Я сажусь рядом с ней, она вынимает из-под одеяла ладонь и поглаживает мою руку. Судя по всему, она все еще мерзнет. Это место явно ей не подходит.

– Чуть было не забыла, – продолжает она. – Нынче утром я видела у лорда Берли его величество короля. Он не собирался заходить, но он куда-то задевал ошейник одной из своих собак и пришел искать его к лорду Берли.

Если бы речь шла о ком-то другом, я бы решила, что это дурацкий предлог, но, зная Хансена, я понимаю, что это вполне может быть правдой.

– Он предложил, чтобы ты сегодня поужинала с ним. Только ты и он. Чудесное предложение, ты не находишь?

– Нет, не нахожу, – отвечаю я, осознавая, что у меня недовольный тон. Вряд ли это была идея Хансена. Насколько мне известно, леди Сесилия находится там и днем, и ночью, приходя в себя после того, как на скачках была растерзана ее лошадь. Она одна из тех немногих дам из его свиты, которые не вернулись в свои загородные усадьбы.

– Я настаиваю, – говорит моя мать, и ее тон не допускает возражений. – Вы поужинаете наедине как муж и жена, и я не стану ожидать твоего возвращения.

– Матушка! – восклицаю я. Это уже слишком. – Я рада видеть тебя в своих покоях, но ты не можешь изгнать меня из моей собственной кровати. Здесь я королева – на случай, если ты забыла.

Моя мать устремляет на меня взгляд, полный разочарования, который я не раз наблюдала у нее, когда, будучи девочкой, являлась в Виоллу Рузу.

– Иногда мне кажется, – замечает она, – что об этом забыла ты сама.

Я стискиваю зубы, испытывая такую ярость, что мне хочется кричать.

– Я поужинаю с королем, – выдавливаю я из себя. – Хотя, уверяю тебя, это не доставит удовольствия ни Хансену, ни мне. Но затем я вернусь в свои собственные покои. Я не намерена проводить ночь с моим мужем, пока он выставляет напоказ свою любовницу перед всем двором.

– Я думала, он ее отослал. – Моя мать хмурится.

– Нет, она все еще здесь. Она заявляет, что его величество пообещал купить ей другую лошадь и она ждет ее прибытия.

– Он ничего об этом не говорил. – Моя мать продолжает хмуриться.

– Странно. Интересно почему?

Королева Лилиана воззряется на меня, и взгляд ее суров.

– Сарказм не к лицу тебе, Сирень. Поужинай сегодня со своим мужем и напомни ему о его династическом долге.

Я испускаю вздох – долгий и тяжелый, – как делала это, когда была нетерпеливой девочкой. Династический долг – разве у вас нет более важных дел? Но мою матушку не переспоришь. Я поужинаю с Хансеном, но я не стану с ним спать. Леди Сесилия – это мое оправдание, и я буду использовать его так долго, как только смогу.

Глава 26

Кэледон

Дни в замке коротки и клаустрофобны. После пустынных просторов Реновии Кэлу кажется, что ему не место в Монте с его высокими каменными стенами, узкими окнами и серым небом.

Рима поправляется с удивительной быстротой, но из-за этого ей скучно, она неспокойна и только и делает, что ходит за ним по пятам и болтает без умолку о своих теориях. Джендер, как всегда, помалкивает и лучше всего чувствует себя, общаясь с лошадьми. Значительную часть своего времени он проводит с Главным Лекарем, проверяя свои собственные теории – об обсидиановом порошке и яде – и помогая в расследовании смерти отца Юнипера.

Все сегодняшние дела кажутся Кэлу бессмысленными – сначала аудиенция у лорда Берли и вдовствующей королевы Лилианы, чтобы объяснить, почему он уехал из Реновии, затем еще один бесплодный осмотр замковых подвалов, темниц, кухонь и казарм. При всей опасности и неудобстве реновианских болот, там Кэл по крайней мере был хозяином своей жизни. А здесь, в Монте, он ощущает себя каким-то мальчиком на побегушках.

Старый писец прерывает кормление птиц во дворе, чтобы подойти к Кэлу и пожаловаться ему на отношение лорда Берли и герцога Овиня. Кэл оставляет его с Римой, чтобы они могли поговорить друг с другом и оставили его в покое.

У него нет никакой возможности увидеть Сирень. Когда королева Лилиана призвала его к себе, они встретились у лорда Берли, а не в покоях Сирени. Он знает, что мать и дочь спят в одной кровати, а значит, о ночном визите в Секрет Королевы не может быть и речи. Сирень находится у себя безвылазно, и Кэл боится спросить, не беременна ли она. Кому он может задать этот вопрос? Рима неплохо знает придворные сплетни, но про королеву она не говорила ничего. Хансен ненадолго заходил в покои лорда Берли, но тогда Кэл уже уходил, а на красивом невозмутимом лице Хансена не было ничего такого, что свидетельствовало бы о счастливой вести.

Хансен сказал только одно: «Послушайте, вы тут нигде не видели собачий ошейник?»

Вечером вдовствующая королева призывает его к себе, это повеление приносит Кэлу паж, явившись в его комнату в конюшне. Наконец-то, думает он. Вот она, возможность увидеть Сирень. Заседание Малого Совета не считается, оно было коротким и неудовлетворительным. Ему необходимо увидеть Сирень лично и наедине – или почти наедине, – чтобы оценить ее настроение и состояние ее здоровья. Он торопливо идет по двору, холодный ветер кусает его лицо и руки, затем Кэл поднимается по парадной лестнице и направляется к покоям королевы. Перед каждой дверью, на каждой лестничной площадке стоят гвардейцы, и везде горит столько свечей, что обычно мрачная портретная галерея освещена ярко, как зал во время приема.

Когда двери перед ним отворяются, он слышит, что королева Лилиана с кем-то говорит, и его сердце пускается в галоп. Наверняка это Сирень. Но, сделав несколько шагов, он видит, что в другом кресле сидит седая женщина, и узнает ее сутулые плечи и мягкий смех. Это Мория, и она держит вдовствующую королеву за руку. Сирени же в комнате нет.

Мория не из тех, кто разводит церемонии. Она сразу же встает, чтобы обнять Кэла, и приветливо улыбается ему.

– Как вы поживаете? Как себя чувствует тетя Меша? – спрашивает он, и королева Лилиана делает ему знак присесть на табурет.

– Она здорова, – отвечает Мория. Она выглядит усталой, что неудивительно после долгого пути по холоду.

– Я не знал, что вы собирались приехать, – говорит Кэл.

– Никто этого не знал. Гильдия помогла мне прибыть сюда, а затем тайно доставила меня в замок.

– Значит, Монт – не такое уж безопасное место, – замечает королева Лилиана, подняв одну бровь.

– Хорошо, что вы здесь. – Кэл пытается подавить свое разочарование тем, что Сирени нет. Правда, она может войти в любую минуту. – Вы прочли мои мысли.

– Вообще-то я прочла закодированное письмо – собственно говоря, оно было зашито в шов мешка с мукой. Его послала мне одна моя старая подруга, член Гильдии по имени Вария, которая встретилась с Сиренью в этом замке и была очень обеспокоена. Вместе они вызвали видение в пламени камина – этого самого камина, насколько я поняла. Это была фигура, которую Вария называет Обсидиановым Монахом. И она считает, что этот монах каким-то образом присутствует здесь, в этом замке.

– Как и говорил этот ваш писец, – говорит королева Лилиана, и Кэл кивает. Дело не в том, что он не верит Даффрану, – просто он не может найти здесь никаких монахов, ни обсидиановых, ни каких-либо других.

– Это письмо шло долго, – продолжает Мория. – Вария действовала осторожно. Она подозревала, что обычное письмо могут перехватить. Оно дошло до нас сразу после того, как мы получили весть об уничтожении дворца в Серроне.

Она делает паузу, чтобы погладить королеву по руке и устремить на нее сочувственный взгляд.

– И мы с Мешей решили, что одна из нас должна немедля отправиться сюда.

– Что же можно предпринять? – вопрошает королева, ни к кому не обращаясь и подняв взгляд к потолку. – Как тут вообще можно помочь?

– Вообще-то, – говорит Кэл, пододвинув свой табурет ближе к двум женщинам. – Вообще-то, по-моему, это лучшее, что могло произойти.

– Уничтожение дворца? – Королева шокирована.

– Приезд сюда Мории, – отвечает Кэл. – Ведь она явилась сюда втайне, да?

– Я прибыла в замок вместо женщины, которая обычно привозит сюда на своей повозке картофель. Она тоже состоит в Гильдии и сумела благодаря заклинанию сделать так, чтобы я выглядела точь-в-точь как она, пока повозка ехала по подъемному мосту и заезжала во двор. Вария поджидала меня в подвале под кухнями, чтобы занять мое место в повозке. Для гвардейцев, охраняющих замок, все пожилые женщины на одно лицо.

– Это Мория принесла мне поднос с моим ужином, – говорит королева.

– Гвардейцы, охраняющие вход в покои, как раз должны были смениться, – весело замечает Мория. – Так что новая смена не будет знать, сколько времени я пробыла здесь.

– А как долго ты сможешь здесь оставаться? – спрашивает королева. Кэл редко видел, чтобы на лице королевы Лилианы так явно выражались ее чувства – обычно оно бывает совершенно бесстрастным. Однако сейчас кажется, что она вот-вот заплачет. – Вернее, как долго тебе надо будет здесь оставаться? Я понятия не имею, насколько безопасен или опасен может сейчас быть окружающий мир. Должна признаться, что все вокруг кажется мне опасным. Даже эти покои.

– Тебе пришлось пережить слишком много невзгод, моя дорогая, – говорит Мория. – Так что неудивительно, что твои нервы на пределе. Но не забывай, что мы, члены Гильдии, сильнее любых гвардейцев и любых армий.

– Это верно, – соглашается Кэл, думая вслух. Королева должна покинуть Монт, и ее надо будет защищать. Появление здесь Мории – это наилучшее решение. – Ваше величество, думаю, вам лучше всего вернуться домой.

Королева смотрит на него так, будто он сошел с ума.

– У меня больше нет дома! По крайней мере здесь, рядом с Сиренью, у меня есть крыша над головой. Хотя этот замок и безобразен и я чую здесь страх и смерть и самые низменные чувства.

– Я слыхала, что у этих монтрисианцев есть очень неплохой летний дворец, – замечает Мория. – Но этот замок просто ужасен. Впечатление такое, будто его построили великаны-людоеды. И ты права, здесь стоит смрад. Здесь воняет афразианцами. Я почуяла этот запах, как только повозка въехала во двор.

– Именно поэтому вы и должны уехать, сударыня, – настаивает Кэл. – Вполне возможно, что афразианцы сожгли Виоллу Рузу как раз затем, чтобы заставить вас явиться сюда.

– Они никогда не простят мне того, что Эзбан отнял у них власть, – говорит королева и вздергивает подбородок. О гордая женщина, думает Кэл, она не любит выказывать слабость. Как и ее дочь. – Они признают только одного Деллафиоре – их обожаемого короля Фраза. Если они хотят уничтожить всех Деллафиоре, то им удобнее всего начать с меня. Но я больше волнуюсь за Сирень, Хансена и детей, которых они рассчитывают завести. Детей, которых они должны завести. Нам надо беспокоиться не обо мне, а о них. Я уже отжила свой век, а их жизнь еще только началась.

Кэл пытается не морщиться при упоминании детей короля. И ничего не говорит, чтобы не выдать своих чувств.

– Вздор! – восклицает Мория. – В тебе и сейчас полно боевого задора. Кэл может остаться здесь, чтобы защищать короля и королеву, а тебе надо отправиться к нам, на нашу ферму. Ты же знаешь, что мы с Мешей можем навести чары на наш дом и окружающие его поля и луга, чтобы защитить нас всех.

– Да, я знаю, как вы и Меша искусны в бою и в применении магии. – Кэл решает, что ему надо взять себя в руки, чтобы расспросить Морию относительно ее плана. – А вы можете быть уверены, что вам удастся защитить вдовствующую королеву от потенциальных убийц?

– Я тебя умоляю. – Тон Мории вежлив, но тверд. – А как, по-твоему, мы защищали Сирень, пока она росла? Наш дом и теперь огражден защитными чарами, и их еще никому не удавалось преодолеть.

– Вас надо будет вывезти отсюда тайно, сударыня, – говорит Кэл королеве. – Ваша карета должна остаться здесь, чтобы все думали, что вы по-прежнему находитесь в этих покоях.

– Мы отправим вас на повозке с картошкой, – предлагает Мория. – Вария вернется за мной на рассвете. Я сама вывезу тебя отсюда. Мы спрячем тебя среди мешков.

– Это унизительный способ покинуть замок, – замечает королева, но не возражает против этого плана.

– Я сделаю так, чтобы вы выехали благополучно, – заверяет их Кэл. – И мы придумаем, как сохранить ваш отъезд в тайне как можно дольше.

– Всех фрейлин Сирени надо отправить по домам. – Королева говорит это так быстро, словно думала об этом уже давно. – Даже леди Маргариту. Хотя по зрелом размышлении можно сделать вывод, что чутье ее не подвело. Мы никому не можем верить. Они все должны уже завтра вернуться в свои усадьбы. Королеве Сирени и мне не требуются их услуги. Нам вполне довольно общества друг друга.

Мы договариваемся, что королева Лилиана посетит короля и Сирень, пока они ужинают вдвоем, чтобы сообщить им этот план. Присутствия на этой встрече Кэла, говорит она, не требуется. Он кивает, надеясь, что по его лицу нельзя прочесть его чувств. Он так и не встретился с Сиренью наедине. И, разумеется, ему совсем не хочется видеть ее с Хансеном.

– Кэл, в этих покоях есть только одна дверь? – спрашивает Мория. – Та, которую охраняют гвардейцы?

Он отвечает не сразу. Он никогда не лгал Мории. Но вправе ли он раскрыть Секрет Королевы?

– Давай рассказывай, – говорит она, и обе женщины пристально смотрят на него. – Тебе известно, есть ли здесь другой вход и выход?

– Да, известно. – Королева Лилиана бледнеет. Наверняка она что-то подозревала о его отношениях с Сиренью. И он не удивится, если она прикажет заложить тайный проход.

Он ведет Морию в дальний конец комнаты и отодвигает гобелен, закрывающий дверь в панели.

– Ключ от нее есть только у королевы, – говорит он ей. – Эта дверь ведет в маленькую прихожую, а затем по лестнице на три этажа вниз, в подвал. Это секрет.

– В таком месте, как это, ничто не может долго оставаться в секрете, – бормочет Мория. – И ты должен это понимать. Королева Лилиана выйдет отсюда по этой лестнице, чтобы гвардейцы не узнали о ее отъезде. Но затем этот проход надо будет закрыть. Я могу сотворить в подвале временные чары, хотя я не уверена, устоят ли они, если афразианцы захотят их сокрушить.

– В этом не будет нужды, – раздается голос вдовствующей королевы, и Кэл вздрагивает. Ее поступь так бесшумна, что он не слышал, как она подошла. – После того как я завтра уеду, Сирень больше не будет спать в этой опочивальне. Официально будет объявлено, что и она, и я перебрались в покои короля, где имеется намного больше комнат. Это вопрос как политики, так и безопасности.

Кэл старается сохранить невозмутимое выражение лица, но его мысли несутся вскачь. Выходит, Сирень еще не переехала в покои короля? А когда переедет, то вместе со своей матерью? Тогда, возможно, у него и Сирени еще есть надежда.

– Ты должна пойти к его величеству прямо сейчас, чтобы осуществить наш план, – советует Мория. – Будь готова отправиться на рассвете, когда я приду за тобой. Боюсь, ты ничего не сможешь с собой захватить.

– У меня ничего и нет, – отвечает королева. – Пожар уничтожил все, что мне было дорого, кроме Сирени.

– Я могу проводить вас в покои короля, ваше величество? – спрашивает Кэл. Все, Секрету Королевы конец. Как и его ночам с Сиренью. Отныне она будет находиться с Хансеном под замком.

– Меня проводят гвардейцы, – говорит она, и по ее лицу видно, что она хочет, чтобы он ушел. Он уходит, даже не попрощавшись с Морией. Снаружи запыхавшийся паж спорит с одним из гвардейцев.

– Он сказал, что мне нельзя вас прерывать, – говорит он Кэлу. – Но лорд Берли хочет встретиться с вами в покоях придворного лекаря.

Для научного прорыва сейчас, пожалуй, поздновато, думает Кэл, но это хотя бы поможет ему отвлечься от мыслей об утрате Сирени. Это даже хуже, чем если бы она сама тайком покинула завтра замок на повозке с картошкой.

Когда они доходят до середины галереи, паж хватает Кэла за руку.

– Я не хотел говорить этого при гвардейцах, – шепчет он, придвинувшись так близко, что Кэл чувствует исходящий от его дыхания запах лука. – В замке произошла еще одна смерть.

Глава 27

Сирень

Мой интимный ужин с Хансеном начинается достаточно хорошо – пока присутствуют слуги. Мы ведем вежливую беседу, и я говорю себе, что мы и дальше можем продолжать в том же духе, как супруги, являющиеся друзьями и союзниками. Но мне трудно выказать хоть какой-то интерес к вопросу о том, какие охотничьи собаки лучше: пойнтеры или ретриверы.

И очень скоро у нас заканчивается список нейтральных тем для обсуждения, и мы переходим к более опасным.

– Нам надо было поужинать вдвоем раньше, – говорит он, налив себе еще вина. – Нам надо больше думать о том, как ситуацию воспринимают другие. Наши жизни нам не принадлежат.

– Увы, – отзываюсь я.

Хансен берет в руки свою салфетку.

– Если бы только Холт не вернулся в Монт. Мы не можем допустить, чтобы люди думали, что у тебя связь на стороне.

– Извини, что?

– Не строй из себя ангела, Сирень, этот номер у тебя не пройдет. Если бы твоя мать не спала в твоих покоях, мне пришлось бы отрубить головы вам обоим.

– И почему же ты этого не сделал? – спрашиваю я. Ей-богу, мне это любопытно.

Хансен отпивает из своего кубка.

– Обвинить королеву в прелюбодеянии и начать войну между нашими королевствами? Надеюсь, ты не считаешь, что я настолько глуп. Или настолько жесток. – Он задирает свой красивый аристократический нос. – Это бессмысленное кровопролитие, и ради чего?

Значит, вот почему? Хансен прячется за напускным безразличием, однако на самом деле его народ ему отнюдь не безразличен настолько, что ему не безразлична даже я, мое благополучие. Если бы я не была обязана его любить, я, вероятно, могла бы питать к нему расположение. Мы с ним могли бы быть друзьями. Возможно, мы и сейчас еще можем быть друзьями.

– Тебе не о чем беспокоиться, я тебя уверяю, – говорю я ему.

– Мне бы очень хотелось иметь возможность вышвырнуть его отсюда прямо сегодня вечером. Но, скорее всего, это невыполнимо. Сейчас уже поздний час. Завтра. Мне бы хотелось иметь возможность вышвырнуть его отсюда завтра.

– Холт находится здесь, чтобы оберегать мою мать.

– И это все? – Он встает, бросает на стол свою отделанную кружевами салфетку и шествует к камину. Это выглядело бы более драматично, если бы он не прошествовал обратно к столу, чтобы взять кубок с вином.

– Клянусь тебе, – говорю я ему, – что после возвращения Главного Ассасина в Монт у меня с ним ничего не было. Мы не оставались наедине ни на секунду. Я видела его на заседании Малого Совета, но это все. Со мной постоянно находится моя мать, как заметил ты сам.

– Хвала Дее, – насмешливо бросает он. – Возможно, Холт наконец образумился. Во всяком случае, мне так говорили.

Я наливаю себе еще вина, пытаясь скрыть дрожь в руке.

– О чем ты? Что тебе говорили?

– Ты что, действительно не понимаешь, почему Холт доверяет этой девице Риме и больше никому? Из всех своих бойцов он выбрал именно ее. Моя дорогая, надо быть не только упрямой, но и тупой, чтобы не видеть, что они любовники.

Я ничего не могу с собой поделать – у меня вырывается судорожный вздох. Ну конечно. Хансен прав – я об этом подозревала с самого начала. Разумеется, Кэл и Рима теперь вместе. Это очевидно всем, даже королю.

Но я не могу позволить Хансену одержать победу.

– Но, дорогой, – с манерной медлительностью произношу я, – ты уж выбери что-то одно. Ты не можешь обвинять меня в связи с Холтом, а затем говорить мне, что он спит со своим подмастерьем.

Хансен пожимает плечами.

– У мужчины может одновременно быть несколько любовных связей. – Он явно очень доволен собой. – Уж кто-кто, а я хорошо это знаю. Ты не такая умная, как ты мнишь, Сирень. Холт использует тебя, чтобы укрепить свое собственное влияние в королевстве, и одновременно развлекается с другой женщиной. Он куда более амбициозен, чем ты думаешь.

– Я думаю, что мне пора удалиться в мои покои. – Я устала от этого разговора.

Но Хансен берет меня за руку.

– Сирень, я тебе не враг. Наши с тобой судьбы переплетены. Подумай об этом. Возможно, это твой драгоценный ассасин сжег дворец в Реновии. Кто еще мог это сделать?

– Это нелепо, – резко бросаю я.

– А у кого еще есть навыки и умения, которые позволяют сжечь тщательно охраняемый дворец и остаться незамеченным?

– У него нет причин так поступать.

У Хансена делается торжествующий вид.

– Вообще-то причина есть. Он знал, что вдовствующая королева сразу же приедет в Монтрис, чтобы найти там прибежище. А значит, у него появился предлог и самому вернуться сюда. Вернуться к тебе.

Мысль о том, что Кэл сжег Виоллу Рузу, смехотворна. А вот мысль о том, что у него роман с Римой Картнер… возможно, не так уж смехотворна.

Нет, я не могу допустить, чтобы Хансен проник в мою голову.

– Мне правда надо идти, – говорю я, встав со своего стула. – Моя матушка ждет меня.

– Нет, не ждет, – все с тем же самодовольством отвечает Хансен. – По ее словам, она надеется, что эту ночь мы проведем вместе.

– Ну нет! – Во мне опять поднимается ярость. Но, прежде чем я успеваю отойти от стола, слышится стук в дверь, и вошедший паж объявляет о приходе вдовствующей королевы.

Глава 28

Сирень

Моя матушка уехала. А я даже не повидалась с тетей Морией, которая втайне от всех проникла в замок вчера и уехала сегодня утром, правя какой-то повозкой, в которой под брезентом пряталась моя мать. Их отъезд не привлек к себе внимания гвардейцев. Я смотрела на повозку из окна, приоткрыв ставни. Я тоже не должна привлекать к себе внимания, как мне твердила моя мать. Нам надо сохранять ее отъезд в тайне – так долго, как только сможем.

Когда мои фрейлины придут, чтобы одеть меня, я скажу им, что вдовствующая королева завтракает с королем и что они должны немедля уложить всю нашу одежду и отдать ее пажам, чтобы те отнесли ее в покои короля. Я спала в этой комнате в последний раз.

Затем я распущу их всех по домам и вынесу их причитания, плач и заверения в преданности мне. Их всех надо отправить в их родовые усадьбы к их отцам и матерям, к их семьям, богатым и недовольным. Даже леди Маргарита не получила разрешения остаться. Но сама я останусь и всю эту бесконечную зиму буду оставаться в этом мерзком замке с его длинными дымными галереями и дымящими каминами.

В покоях Хансена. В опочивальне Хансена.

Вчера вечером наш с ним спор за ужином закончился только тогда, когда туда пришла моя мать. Она явилась, чтобы объявить нам свой неожиданный план, разработанный Главным Ассасином и моей тетушкой. Хансен не возражал. Он сказал, что это звучит разумно и довольно волнительно. Моя мать устремила на него испепеляющий взгляд, но это никак не повлияло на его мальчишеский энтузиазм по поводу ее тайного отъезда. Я, разумеется, поняла, что этот энтузиазм продиктован другой причиной: если моя матушка покинет Монт, то Кэла тоже можно будет отослать.

Но вскоре улыбка сползла с его лица – для этого матушке было достаточно изложить свои условия, включая немедленное переселение в его покои и удаление моих фрейлин.

– Кроме того, должна быть удалена еще одна придворная дама, – сказала она своим самым властным тоном. – Насколько я понимаю, ее зовут леди Сесилия.

Лицо Хансена покраснело – вернее, покраснело еще больше, поскольку он и так уже раскраснелся от избытка вина.

– Я бы попросила ваше величество удалить от двора также и ее – и сделать это утром.

Он минуту подумал и кивнул.

– Это будет новое начало, – сказала моя мать и взяла нас за руки. Не знаю, кто из нас чувствовал себя тогда более несчастным – я или Хансен.

– Мы желаем вам счастливого пути, сударыня, и самого надежного прибежища в Реновии, – ответил он. Похоже, когда надо, он может выражаться красиво. – А мы здесь, в Монте, постараемся не обмануть ваших ожиданий и ожиданий моих покойных родителей. Можете мне поверить.

Леди Сесилия не станет от этого счастливее, подумала я, но почему хоть кто-то из нас должен чувствовать себя счастливым в этом унылом месте? Как долго Кэлу будет разрешено оставаться в Монте?

Сейчас уже светло, и начался тот клятый день, наступления которого я так боялась. К сегодняшнему вечеру эта комната больше не будет моим личным пространством. Я знаю, что должна делать. Я не могу предать корону. Мне придется отказаться от своего счастья. После того как уехала моя мать, я заперла потайную дверь и выбросила ключ. Мне пришлось это сделать. Мое сердце разбилось, когда я это сделала, но мне пришлось. Что такое любовь по сравнению с безопасностью королевства? И нашего народа?

Все кончено.

Не дожидаясь своих фрейлин, я умываю лицо над тазиком, стоящим рядом с комодом, и надеваю простое шерстяное платье поверх моей полотняной сорочки. А волосы стягиваю в простой узел. Сегодня у меня нет времени возиться с внешним видом. Моим фрейлинам надо сложить мои вещи и помочь мне с переездом в покои короля, а затем проститься со мной.

Раздается стук в дверь, немного раньше, чем я ожидала, и в комнату заглядывает леди Маргарита. Она явно обеспокоена.

– Ваше величество уже встали? – Она удивлена.

– Да, – говорю я, повесив богатый дорожный плащ моей матушки на спинку кресла. Она покинула комнату только в полотняной рубашке и шерстяном платье, рассчитывая надеть в подвале для своей поездки плащ служанки. Необходимо, чтобы ее дорогая одежда и обувь остались здесь, чтобы мои фрейлины думали, что она все еще в замке. – Королева Лилиана завтракает с королем. Сегодня нужно многое сделать.

– Я принесла вам новость, – сообщает леди Маргарита, бесшумно войдя в комнату и закрыв за собой дверь. – И, боюсь, это ужасная новость. Произошло еще одно убийство. Главный Лекарь был обнаружен мертвым – лицо его вокруг рта было обсыпано черным порошком, как и у вашего священника. И еще у него было перерезано горло, и вокруг разреза тоже остался такой же черный порошок.

– Обсидиан, – говорю я, чувствуя, как бухает мое сердце. Видение Варии в пламени моего камина – не фантазия. Это было предостережение. Обсидиановый Монах здесь, в этом замке.

– Его обнаружили вчера вечером, – продолжает леди Маргарита. – Его нашла эта подмастерье Главного Ассасина – девушка с рыжими волосами. По ее словам, она зашла к нему, чтобы он осмотрел ее раненую ногу. Но можем ли мы верить ей, сударыня? Не могла ли она со всеми своими навыками сама совершить это убийство? Я слыхала, что ей ведома магическая премудрость Гильдии и что она сильна, как трое или четверо мужчин. К тому же, похоже, рана на ее ноге не очень-то серьезна. Я сама видела, как она расхаживала вчера по двору среди гвардейцев без какой-либо хромоты.

– Давайте не будем строить догадки, – рявкаю я. Кто знает, можно ли доверять Риме? Кто вообще может хоть что-то знать?

Мартин погиб. Почему его убили? Почему убили отца Юнипера? Может быть, они что-то видели или знали нечто такое, что кто-то другой хотел скрыть?

Я сажусь за свой письменный стол и пишу записку герцогу Овиню. Малый Совет должен собраться немедля. На этот раз я не стану ждать приглашения. Я требую, чтобы мы собрались и разработали план действий.

– И вот еще что, сударыня, – кротко говорит леди Маргарита. Она торопливо ходит по комнате, повесив на руку плащ моей матушки. – Идя сюда, я видела в замке одного человека, чей приезд сюда показался мне неожиданным.

– И кто же это? – резко спрашиваю я. Я надеюсь, что она имеет в виду не повозку с картошкой. Мне начинают надоедать ее все подмечающие глаза.

– Иванис, посол Ставина, насколько я поняла. Он приехал в шикарной карете, сударыня, и за ним следовали двадцать конных гвардейцев. В красно-серебряных ливреях.

– Да, это цвета Ставина, – подтверждаю я.

Она кивает.

– Его визит не был ожидаем?

Я его не ожидала, и Хансен тоже, думаю я. Несомненно, Иванис приехал с наглыми инструкциями от своего герцога и с новыми жалобами по поводу приграничья. Как несвоевременно. Сейчас нам совершенно ни к чему, чтобы в замок Монт являлся кто-то со стороны и совал нос в наши дела.

Глава 29

Кэледон

Настроение у Кэла прескверное. В замке произошло еще одно таинственное убийство, и на сей раз это случилось не в его отсутствие. В город послали за лекарем, чтобы он осмотрел тело Мартина. А теперь все усугубилось еще и тем, что в замок прибыл посол Ставина, нежданно-негаданно приехавший из свой роскошной усадьбы, расположенной в окрестностях столицы. Выйдя из кареты, посол принюхивается, как будто в замке Монт стоит какой-то тяжелый запах, затем гадливо отшатывается от ворон, подлетевших слишком близко и оглашающих двор своим насмешливым карканьем.

Вместе с Джендером и Римой Кэл присматривается к дюжине потенциальных подмастерьев ассасина, которые тренируются во дворе. Трое из них подают кое-какие надежды, думает он, но остальные – это просто солдаты, желающие драться, но не обладающие хитроумием и быстротой, необходимыми ассасину.

Один из этих многообещающих кандидатов смотрит на Джендера с ухмылкой и называет его мальцом из конюшни. Кэла так и подмывает швырнуть его на каменные плиты и сломать ему шею. Но вместо этого он на неделю отряжает его в конюшню чистить навоз за лошадьми.

Три потенциальных подмастерья ведут рукопашный бой с Римой. Она может справиться с ними без всякой помощи, используя в качестве оружия всего-навсего палку, сделанную из сука.

– Скоро ли прибудет лекарь из города? – спрашивает Кэла Джендер. Вид у него изможденный. Он воспринял смерть Мартина очень тяжело. – Я хочу присутствовать при осмотре тела, если он разрешит.

Но, прежде чем является лекарь, Кэла вызывают на срочно созванное заседание Малого Совета. Когда он входит, заседание уже идет. На нем присутствуют и король, и королева, они сидят на противоположных концах стола, а между ними стоит посол Ставина. У лорда Берли страдальческое выражение лица, впрочем, у него всегда такой вид, а герцог Овинь, кажется, вот-вот взорвется от ярости. Даффран мрачен, он отодвинул свое кресло от стола, и лицо его выглядит так, будто он недавно рыдал.

Они все смотрят на Кэла, но ничего не говорят, и он садится на табурет в тени у окна.

– Еще раз подчеркиваю, – говорит посол, – что сие есть послание великого герцога Ставина, и важность оного чрезвычайна.

– Конечно, конечно, – говорит лорд Берли, а герцог издает низкий рык, словно пес, готовящийся атаковать.

Кэл слушает, но также и наблюдает за Сиренью и Хансеном. У Сирени расстроенный вид. Неудивительно, ведь ее матери пришлось тайком покинуть замок. Хансен же выглядит, скорее, раздраженным, поскольку, видимо, ему пришлось прервать свое обычное праздное времяпрепровождение. Время от времени он посматривает на Кэла, и Кэл отводит взгляд. Возможно, думает он, Хансен просто смотрит на своих собак, которые лежат перед одним из двух каминов и являют собой единственных присутствующих здесь всем довольных существ.

Посол Ставина жалуется на то, что в его страну текут беженцы из Монтриса, создавая кризисную ситуацию в такое время года, когда съестные припасы ограниченны.

– Боюсь, они просто не верят, что ваши величества способны их защитить, – ноющим голосом продолжает он. – Они считают, что ничего не было сделано с тех пор, как была атакована та северная деревня. И, разумеется, до них дошли вести из вашей столицы. Вести о злополучных скачках, во время которых лошадь королевы превратилась в облако из ножей, растерзавшее другую лошадь.

– Это преувеличение, – рявкает герцог, но посол качает головой.

– Очевидцы утверждают иное.

– Право же, – говорит король Хансен, заерзав в своем кресле. – Эти угрозы Ставина начинают мне надоедать. Не следует ли вам вместо того, чтобы показывать пальцем на нас, расследовать истинные причины бедствия? Вполне вероятно, что их надо искать в Аргонии. Я готов держать пари, что это именно так.

– Ваше величество, я очень в этом сомневаюсь.

– Полагаю, – быстро говорит Сирень, боясь, как бы Хансен не ляпнул еще что-нибудь, – что истину надо искать в другом месте. Уверена, что мир между нашими государствами подрывает наш общий враг, но я не думаю, что это Аргония. Нашим врагом, господа, являются мятежники-афразианцы, которые хотят захватить власть над землями всех наших государств. У них есть не только желание это сделать, но и познания в темной магии, с помощью которых они атакуют наши народы и сеют ужас. Конечно же, мы должны работать вместе, чтобы расследовать все это и положить этому конец.

– Мы и так работаем над этим, – протестует Хансен. Он показывает пальцем на Кэла, и все головы поворачиваются к нему. – Мы отправили Главного Ассасина в Реновию, чтобы покончить с серыми монахами. Но, к сожалению, ему пришлось прервать свою миссию, когда дворец в Серроне был сожжен дотла.

– Однако теперь он здесь, в Монте, – с презрительной усмешкой замечает посол. – Разве был пойман тот, кто уничтожил Виоллу Рузу? Разве добыча обсидиана в окрестностях аббатства Баэр стала безопасной? Или Главный Ассасин бросил эти дела, чтобы вернуться в этот замок? Мой государь удивлен тем, что вы не отправили Главного Ассасина на границу со Ставином, чтобы расследовать то, что там происходит, если он самый ловкий человек во всех наших четырех государствах.

– Вы совершенно правы, посол Иванис, – объявляет герцог Овинь, и остальные воззряются на него с удивлением. – Кэледона Холта надо отправить на границу. И причин для проволочек нет.

– А как же насчет смертей, имевших место здесь? – вопрошает Сирень. – Мой священник и…

– Да, да, – перебивает ее лорд Берли, и Кэл гадает, не является ли убийство Главного Лекаря чем-то таким, что он не хочет обсуждать в присутствии посла Ставина. Люди и без того рассказывают друг другу жуткие истории. – Это прискорбное происшествие, но по большому счету незначительное, ввиду… скажем так, инцидентов, происходящих в других местах.

Интересно, думает Кэл, было бы это названо «прискорбным происшествием», если бы был убит кто-то из знати, например сам лорд Берли или герцог Овинь?

– Я должен согласиться с герцогом Овинем, – говорит Хансен, сверля Сирень взглядом. – Главный Ассасин должен выехать как можно скорее. Посол, я прошу вас передать великому герцогу Горанику, что мы примем самые решительные меры, дабы справиться с этим кризисом.

– Мы сейчас готовим новых солдат. – Герцог наливает себе большой кубок вина, не обращая внимания на то, что часть напитка проливается на стол и на его собственные богатые одежды. – И новых ассасинов. Холт может повести на север отряд наших лучших бойцов. И сделать это немедля.

– Я бы предпочла, чтобы то, что случилось в замке, было расследовано до того, как всем ассасинам будет приказано отбыть, – говорит Сирень, но Кэл видит, что никто за этим столом не поддерживает ее. Если король и герцог желают, чтобы Кэл покинул Монт, то ему не удастся остаться. Лорд Берли предпочел бы, чтобы два произошедших в замке убийства были не расследованы, а замяты. А посол Ставина хочет, чтобы его государь счел его самым неоценимым из своих дипломатов и в следующий раз послал его, скажем, в Аргонию, где погода лучше, еда вкуснее, а усадьбы роскошнее.

По крайней мере, Сирень хочет, чтобы он остался. Это уже кое-что. Но дверь Секрета Королевы теперь заперта, и сегодня она перебирается в покои короля, чтобы жить с ним как его жена. Чтобы спать с ним.

В глубине души Кэл понимает, что его время здесь подошло к концу. Если он будет честным с самим собой, то его время закончилось уже давно – в тот день, когда Сирень вышла замуж за Хансена.

Глава 30

Сирень

Пожалуй, это самый безрадостный день моей жизни. Моя мать уехала. Кэла отправят прочь, несмотря на то что у нас в замке два нераскрытых убийства, и оба они явно имеют отношение к Обсидиановому Монаху, которого Вария показала мне в огне. Почему никто не воспринимает эту угрозу всерьез?

Моих фрейлин ожидают кареты, которые развезут их по домам. Внутри меня бурлит злость. Мое раздражение нервирует моих фрейлин, которые пытаются собрать свои вещи, а также перенести мои пожитки и пожитки моей матушки в покои короля. Считается, что моя мать, завтракавшая с королем, почувствовала себя плохо и сейчас лежит в затемненной комнате, чтобы прийти в себя.

Я тревожусь из-за всего, что я знаю и чего не знаю. Меня раздражает даже потрескивание огня, и мне хочется швырнуть в него чайник с чаем. Вария увидела в нем опасную темную фигуру, и я чувствую, что у меня нет сил справиться с ней.

Леди Дария, одна из самых юных моих фрейлин, бесшумно входит, неся мои ботинки.

– Я зашила их подкладку, ваше величество, – говорит она мне, опустив взгляд. – В кроличьем меху была дыра, и я боялась, как бы в прореху не просочилась вода. Поверить не могу, что нам придется оставить вас. Кто же станет о вас заботиться?

– Понятия не имею, – отвечаю я, держась за столбик кровати. У меня голова идет кругом от быстроты, с которой все происходит. Следующую ночь я проведу в покоях Хансена. – Пожалуйста, отнесите мои ботинки в покои короля.

Леди Дария удрученно спешит вон. Жаль, она унесла ботинки, иначе я могла бы вдоволь их попинать.

Начинает смеркаться, и большую часть моих фрейлин уже развезли по домам. Осталась только леди Маргарита, которая проведет в замке еще одну ночь.

– Мне придется ехать дальше всех, сударыня, – сообщает она мне. – Будет лучше, если я выеду рано утром, вместо того чтобы оказаться в пути в темноте. Надо еще многое разобрать и перенести, и всем этим займусь я. Я не доверяю служанкам, ведь они так неловки. Они наверняка что-нибудь разобьют или украдут.

– Это радует, – говорю я, но в действительности сейчас меня ничто не радует. Леди Маргарита встает на колени, чтобы уложить мои письменные принадлежности – чернила, веленевую бумагу и королевскую печать – в ларец, выстланный аргонианским шелком. В покоях Хансена у меня будет комната, где я смогу писать, читать и принимать посетителей. Она меньше этой опочивальни, и ее окно выходит не во двор, а на заросший ров и крыши столицы. Как мне сказали, в ясные дни оттуда видны далекие горы. Их вершины одеты снегом круглый год.

– Леди Сесилия уже должна была уехать, – говорит леди Маргарита. – Ее экипаж был готов уже к полудню, но она отослала его. Она плакала в своей комнате и отказывалась укладывать свой дорожный сундук. Возможно, она думает, что его величество передумает и позволит ей остаться.

– Возможно, так оно и будет. – Я стою у окна, глядя на сгущающиеся сумерки. Небо сейчас похоже на бархат. Еще одна карета выезжает со двора, дребезжа на булыжной мостовой и унося еще одну мою рыдающую фрейлину в ее скучное поместье. Должно быть, в здешних загородных усадьбах и впрямь царит смертная скука, раз придворным так не хочется возвращаться.

Главный Писец Даффран бродит по двору, рассыпая льняное семя и бормоча себе под нос. После смерти придворного лекаря он, похоже, сам не свой.

– Кто-то должен отвести писца в его комнату, – говорю я, глядя, как оконное стекло запотевает от моего дыхания. – Сейчас слишком холодно и слишком поздно, чтобы он продолжал кормить птиц. Бедный старик.

– Я отведу его внутрь, – предлагает леди Маргарита и встает. – А вернувшись, принесу вам имбирного чаю.

Какое это облегчение – остаться одной. Моя опочивальня кажется теперь полупустой – с моей кровати с балдахином сняли белье, одеяла и полог, хотя сама она, разумеется, остается здесь, как и кресла и стол. По словам Хансена, у него и без того уже слишком много мебели, и она куда лучшего качества, чем моя. Я продолжаю смотреть вниз, во двор, надеясь увидеть Кэла. Но там только один ассасин – Рима, которая разговаривает с гвардейцами, охраняющими вход в башню. Надо думать, утром она уедет вместе с Кэлом.

Не может быть, чтобы Хансен был прав насчет Кэла и Римы.

К Риме и гвардейцам подходит леди Маргарита, ведя с собой Даффрана. Гвардейцы впускают их в башню, и проходит некоторое время, прежде чем леди Маргарита выходит.

Она возвращается в мою опочивальню, неся поднос с имбирным чаем, как она и обещала, и я сажусь у огня, чтобы выпить его. Она ставит мои ноги на скамеечку и начинает с помощью мягкой тряпки полировать драгоценности из моей шкатулки.

– Как Даффран? – спрашиваю я.

– Он расстроен смертью лекаря, – отвечает она, – и не понимал, какое сейчас время дня. Он считал, что сейчас не сумерки, а рассвет. Я усадила его в его кресло и уговорила выпить немного вина. Скорее всего, он сейчас спит.

Я и сама чувствую себя сонной. Сегодняшний день вымотал меня. Слишком много беспокойства из-за того, что находится вне моего контроля.

– Я слышала, – говорит леди Маргарита, произнося слова тихо, как будто стены имеют уши и могут подслушать наш разговор, – что леди Сесилия мелет опасный вздор. Подумать только, она болтает, что в смерти ее лошади виноваты вы. И что это из-за вас ее выгоняют из Монта.

Я вздыхаю. Как же я устала от придворной болтовни.

– Я тут ни при чем. Лошадь мне подарил его величество король, и он понятия не имел, что она заколдована. Что же до изгнания из замка, то король повелел удалить из замка даже моих фрейлин. Это не мое решение.

– Конечно, сударыня, конечно. Ваши настоящие друзья и сторонники никогда не станут в вас сомневаться.

Я не отвечаю. У огня тепло, и из меня куда-то утекла энергия – та, которую питали раздражение и злость и которая помогала мне держаться. Я закрываю глаза и слушаю, как по комнате тихо движется леди Маргарита, как со двора доносятся ржание и топот лошадей, впряженных в кареты, и крики караульных, окликающих друг друга на стенах.

Когда с улицы доносится пронзительный женский вопль, я пробуждаюсь от своей полудремы и пытаюсь встать. Но у меня ничего не выходит. Мои руки и ноги онемели, а когда я открываю рот, чтобы заговорить, то не могу издать ни звука.

Я смотрю на леди Маргариту, и она двоится, троится у меня в глазах.

Меня опоили дурманом.

Глава 31

Кэледон

Кэл в своей комнате в конюшне накладывает на свой топчан свежую солому, когда снаружи доносится истошный вопль. Затем слышится еще один вопль, а после – мужские и женские крики.

Кэл хватает свой меч и бросается к двери. Снаружи уже темно, но час еще не поздний, и во дворе полно народу. Здесь зажигают жаровни и бегают люди – в основном это гвардейцы, понимает Кэл, когда его глаза привыкают к темноте.

Рядом появляется Джендер и смотрит на него, округлив глаза.

– Понятия не имею, – отвечает он на невысказанный вопрос Кэла. Вопли прекратились, но теперь с противоположной стороны двора доносятся причитания и плач. К Кэлу и Джендеру подходит Рима с зажженной свечой в руке.

– Произошел несчастный случай, – говорит она. – Леди Сесилия.

Любовница Хансена. Кэл знает, что сегодня она должна была покинуть двор вместе с остальными придворными дамами.

– Караульные видели, как она блуждала по стенам, – сообщает Рима, пока они торопливо идут по двору туда, откуда слышатся причитания. – Когда один из них попытался остановить ее, она упала вон туда и разбилась насмерть.

Тело заслоняют поварята и судомойки, стоящие вокруг него на коленях. Во двор выходят еще гвардейцы, слуги и придворные, и в каждом окне горят огни. В замке царит переполох.

– У нее раскроен череп, – как всегда, буднично объявляет Рима. – Мы ничего не можем сделать.

Джендер пускается бежать к телу. Кэл мрачен. В замке произошла еще одна смерть, но иного рода. Оставленная любовница, впавшая в отчаяние и ярость.

– Не знаю, какой от него может быть тут толк, – говорит Рима. – Прикладывать припарки из его зелий уже поздновато. У нашего Джендера появилось какое-то извращенное пристрастие к мертвецам. Стоит появиться мертвому телу, как он тут как тут.

– Холт! Я рад, что вы здесь. – К Кэлу и Риме приближается капитан гвардейцев в незашнурованном мундире. – Мои гвардейцы сказали мне, – он понижает голос, – что эта дама говорила о ее величестве королеве. И называла ее…

– Как? – вопрошает Кэл.

– Э-э, ведьмой. – Это слово капитан выдавливает из себя с трудом. – Она сказала караульным, что королева сначала убила колдовством ее лошадь, а теперь отравила ее.

– Отравила? – спрашивает Рима. – Они все тут с ума посходили.

– Караульный доложил, что у леди Сесилии шла пена изо рта. И что эта пена была черной.

– Понятно, – говорит Кэл, придвинувшись к капитану, чтобы никто не услышал их разговор. – Нам тут совсем ни к чему, чтобы люди опять болтали о колдовстве. Надо очистить двор.

Капитан начинает выкрикивать команды, и зевак – любопытствующих, встревоженных или причитающих – оттесняют к постройкам замка. Рима размахивает своей свечой, тесня толпу слуг к кухне и подвалам.

Кэл идет к телу. Гвардейцы отводят плачущих слуг прочь, и Кэл наконец видит неподвижную фигуру в черном, лежащую ничком. Под ее белокурой головой растеклась темная лужа. Над ней на стене замка стоят два караульных. Должно быть, именно оттуда она то ли упала, то ли спрыгнула.

Мимо проходят две судомойки, поддерживая друг друга.

– Королева, – говорит одна из них. – Это сделала королева.

Джендер тянет Кэла за руку, пытаясь отвести его от толпы.

– Они считают, что королева желала навредить леди Сесилии, поскольку та была любовницей короля. Я слышу эти толки уже много дней.

– Где?

– На кухне. На лестницах для слуг. Люди говорят, что королева использует черную магию, чтобы добиться своих целей.

– Почему ты не рассказал об этом мне? – вопрошает Кэл. Его задевает плечом один из гвардейцев, и опять слышится женский крик. Но нет, это не крик, и это не женщина. Это каркнула разбуженная ворона, летающая над двором, понимает Кэл.

– Я никогда не докучаю тебе сплетнями, – возмущенно восклицает Джендер. – Во всех замках и богатых домах, где я бывал, их было в избытке.

Сплетни могут быть опасны, Кэл это знает, особенно они опасны для королевы, прибывшей из другой страны, живущей в городе, который враждебен и жители которого напуганы. Кэл смотрит на донжон. В опочивальне Сирени горит свет, хотя все ее фрейлины уже должны были уехать, а сама она должна была перебраться в покои короля. В большей части окон, выходящих во двор, виднеются лица, но в окне Сирени никого не видно. Почему оно освещено, если там никого нет?

Подходит Рима, все так же размахивая свечой.

– Все ли фрейлины королевы оставили замок? – спрашивает Кэл.

– Кажется, да. Кроме той, у которой коровье лицо, леди Маргариты. Я видела ее во дворе полчаса назад – она завела старого писца в башню, задержалась там на какое-то время, затем вернулась в донжон. Полагаю, она пошла в покои королевы.

У Кэла дурное предчувствие, у него сосет под ложечкой. Начался ледяной дождь, и холодные капли жалят его кожу.

Сожжение Виоллы Рузы было отвлекающим маневром. И таким же отвлекающим маневром является смерть леди Сесилии.

Кэл бросается бежать к донжону и его парадной лестнице, ведущей в покои королевы. Потайная лестница закрыта с помощью чар, а дверь Секрета Королевы заперта. Значит, надо войти через главную дверь.

Все свечи в портретной галерее погашены. Перед дверью Сирени на полу лежат трое гвардейцев, все они без чувств. Кэл не задерживается, чтобы определить, живы они или мертвы, – ему надо скорее попасть внутрь.

Дверь заперта, и она массивна и тяжела. Он четыре раза бьет по ней ногой, потом с размаху ударяет по ней плечом. Затем хватает железную жаровню и начинает колотить по замку. Но ни дверь, ни замок не поддаются.

Он поднимает жаровню для еще одного удара, и тут дверная ручка поворачивается, и замок щелкает, открываясь.

Кто-то там, внутри, готов впустить его.

Глава 32

Кэледон

Первое, что он видит, – Сирень, сидящая в кресле у огня, поставив ноги на скамеечку. Она неподвижна, как кукла, которую кто-то там посадил. Ее глаза открыты, но веки полуопущены, как будто она засыпает. В комнате тихо, слышатся только потрескивание огня и приглушенные крики, доносящиеся со двора.

Дверь за Кэлом закрывается, и раздается щелчок замка.

– О, посмотрите, кто пришел, – раздается женский голос. Он поворачивается и видит леди Маргариту. Она держит в руке кинжал и смотрит на него безумными глазами. – Главный Ассасин! Немного поздновато, но так и быть. Вам не было нужды ломать дверь, вы могли бы просто-напросто постучать. Я вас ожидала.

– Положите кинжал, сударыня, – спокойно говорит он. – Давайте уйдем и дадим королеве поспать.

– Королеве! – В ее тоне звучит издевка, лицо кривится. – Она тут чужая. Она ведьма. Она не подходящий консорт для короля Монтриса. Достаточно посмотреть на то, что она сделала с этими бедными детьми! Она утопила их всех, и сделала это без зазрения совести. Ее надо остановить до того, как она околдует короля и родит какого-то подменыша-полукровку.

Во время этой речи лицо и тело Сирени остаются неподвижными. Она опоена, понимает Кэл, похоже, ей дали какое-то сонное зелье.

– Королева не ведьма, – говорит Кэл спокойно, но твердо. – И она всегда хорошо отзывалась о вас, леди Маргарита.

– Если ты думаешь, что я леди Маргарита, то ты совсем не так умен, как я думала.

– Колдунья-перевертыш? – вопрошает Кэл. Краем глаза он видит, как рука Сирени чуть заметно шевелится. Возможно, действие дурмана начинает ослабевать. Леди Маргарита – или та, которая приняла ее обличье, – все еще стоит слишком близко к Сирени и держит в руке кинжал.

– Когда она умрет, в этом обвинят тебя, – говорит леди Маргарита. – Ревнивый любовник, взбешенный тем, что королева заперла свою потайную дверь и собирается перебраться в постель своего мужа. Я монтрисианская придворная дама и предана ее величеству. Никто не поверит, что я на это способна, что это сделала я. Я слишком мягкая, кроткая, я слишком добра. А вы… ты реновианец!

Леди Маргарита наклоняется над Сиренью, занеся кинжал, и тут рука Сирени быстро поднимается и хватает ее запястье. С удивленным вскриком леди Маргарита падает лицом вниз, и они обе оказываются на полу. Кэл бросается к ним и пытается схватить леди Маргариту. Хотя Сирень все еще держит фрейлину-перевертыша, видно, что у нее мало сил.

Со звериным рыком Маргарита спихивает с себя Сирень, и та, отлетев в сторону и ударившись спиной об стол, падает на пол. Маргарита молниеносно вскакивает на ноги. Понятно, откуда у нее такая сила, думает Кэл, пытаясь оттеснить ее к двери. Перевертыши намного сильнее обычных смертных. Является ли она тем демоном, на которого они охотятся? У того или той, кто завладел телом леди Маргариты, есть преимущество над Кэлом. Жаль, что у него в руках больше нет железной жаровни в руках, жаль, что он оставил ее за дверью.

Леди Маргарита смеется и нацеливает кинжал на него. Кэл выхватил свой меч и одним быстрым движением подобрал кочергу, стоявшую у камина. Он пытается пронзить ее мечом и одновременно заносит кочергу над ее головой, но даже этого недостаточно. С помощью своего кинжала она ловко парирует и меч, и кочергу, и, когда он атакует снова, она выбивает кочергу из его руки с такой силой, что кочерга отлетает и приземляется на другой стороне комнаты.

– Ты глуп, Ассасин, – говорит леди Маргарита. – Не тебе мериться силами с орденом афразианцев. На это не способен ни один реновианец. Тебе не следовало отвергать меня, когда я предлагала тебе себя.

Кэл моргает. Лицо Маргариты меняется – из тупого оно вдруг становится зловеще кокетливым и таким знакомым! Герцогиня Гирт! Когда герцог был разоблачен, она в неразберихе ускользнула и вот теперь вернулась, чтобы отомстить.

Кэл пытается достать ее мечом, и комнату оглашает звон клинков. Он, не глядя, хватает подсвечник, швыряет его в нее. Но леди Маргарита отбивает подсвечник с такой легкостью, будто это какая-то веточка. Он ударяет Кэла в ногу, он на секунду теряет равновесие и, шатаясь, делает несколько шагов в сторону. И этого перевертышу достаточно, чтобы выбить у него меч. Оружие со звоном падает на пол, леди Маргарита смеется, и в ее смехе звучит безумный восторг.

Слышится грохот, и дубовая дверь распахивается. Леди Маргарита поворачивается к ней, отвлекшись на секунду, но Кэлу хватает и этого. Быстро, как змея, он подбирает меч и вонзает его в грудь перевертыша.

Маргарита – а на самом деле ведьма, выдававшая себя прежде за герцогиню Гирт, – валится на пол, и из ее раны льется кровь.

– Ты вовремя, – говорит Кэл Риме, которая стоит в дверях, держа в руке свой меч.

Она усмехается.

– Я подумала, что тебе может понадобиться помощь.

Он крякает. Его пульс гулко ухает в его ушах, и до него доходит, что тихий стон, который он слышит, исходит от Сирени, пытающейся подняться с пола.

– Я метил в ее сердце, – говорит он, – но я совсем не уверен, что оно у нее есть.

– Кэл… – Голос Сирени слаб и словно доносится издалека. – Она… она опоила меня. Мне хватило сил только на одну попытку, но и та окончилась ничем.

Сирень дрожит, и Кэл протягивает ей руку.

– Ты все сделала хорошо.

От ее прикосновения, такого родного, Кэла тоже пробирает дрожь. Ему хочется обнять ее, но он может только помочь ей лечь на кровать, а Рима накрывает ее одеялом.

Кэл все еще держит Сирень за руку, слишком ошеломленный, чтобы что-то говорить или отпустить ее. Сегодня он чуть не потерял ее. И сейчас ему хочется сказать, что он любит ее и сделает все, чтобы ее защитить.

Но здесь Рима, к тому же с галереи доносится топот – наверняка это гвардейцы, хотя теперь от них уже не может быть толку.

– Это была герцогиня, – говорит он Сирени. – Она приняла новое обличье.

– Герцогиня Гирт! – восклицает Сирень. – А герцог? Если она здесь, то и он должен быть рядом.

Кэл мрачно кивает. Обличье герцога Гирта было последним известным им обличьем короля-демона Фраза, но он покинул тело герцога до того, как оно было сожжено.

– Она была демоном? – спрашивает Рима.

– Возможно, – задумчиво отвечает Кэл. – Есть только один способ это узнать.

Тело лежит на полу лицом вверх, и голубые глаза смотрят в потолок.

– Спасибо вам обоим, – хрипло говорит Сирень и на этот раз улыбается Риме.

И, хотя ему больно это делать, Кэл отпускает ее руку и отходит от нее. Ему надо делать дело.

* * *

Его Светлости Великому Герцогу Горанику

От посла в Монтрисе

Ваша светлость!

Я считаю своим долгом безотлагательно сообщить Вам о странном тайном обряде, который мои сотрудники наблюдали нынче до рассвета в столице Монтриса.

Согласно данным, полученным мною из замка, минувшей ночью одна из придворных дам – ни много ни мало фрейлина королевы – покушалась на жизнь ее величества королевы Сирени. Как мне рассказали, эта дама была обезоружена и заколота мечом. Это прискорбное происшествие, и мои источники высказали по этому поводу несколько предположений, противоречащих друг другу. Боюсь, что этих монтрисианцев нельзя считать надежными свидетелями, я постараюсь выяснить об этом деле побольше и напишу Вашей светлости еще раз.

В настоящее же время могу сообщить Вам следующее. Один из моих источников в замке явился нынче в посольство перед рассветом и доложил моим сотрудникам, что за городской стеной вот-вот должна состояться некая церемония. Два моих сотрудника пришли туда, изменив внешность. Они сообщили мне, что тело убитой фрейлины было сожжено на погребальном костре, пока группа пожилых женщин в коричневых плащах бормотала и скандировала заклинания. Насколько я понимаю, эти женщины являлись членами знаменитой Гильдии Очага, хотя по внешнему виду они сильно отличаются от членов этой Гильдии, проживающих в Ставине.

Мои сотрудники были обеспокоены данной процедурой и доложили, что она была более похожа не на погребальный обряд, а на изгнание злого духа. Произнесение заклинаний продолжалось в течение длительного времени, также и после того, как тело начало превращаться в пепел, а к восходу солнца от него остались только кости. Возможно, Вашей светлости следует проконсультироваться с членами означенной Гильдии в Ставине, дабы понять, что им об этом известно.

Смерть фрейлины королевы – это не единственная загадочная смерть в замке, произошедшая в недавние дни, и мне это место представляется проклятым и опасным. Двор государей Реновии и Монтриса – поистине несчастливое место, и, возможно, Ваша светлость сочтет, что лучше вообще отозвать отсюда наше посольство. Во всяком случае, теперь понятно, почему столь многие из их подданных бегут в Ставин.

Остаюсь вашим преданным слугой,

Иванис, посол в Монтрисе

III

Ассасины

Глава 33

Кэледон

Солнце взошло, и Кэл стоит над все еще тлеющим погребальным костром. Зимнее поле оголено, борозды вспаханной темной земли кое-где покрыты грязным снегом. Вдалеке, на горизонте, виднеются голые деревья и низкие холмы, за которыми начинаются монтрисианские горы. От костра остался только пепел, и скоро его покроет снег или унесет ветер. При этой зимней погоде через день-другой на поле не останется никаких следов обряда.

Большинство его участниц уже разошлись, остались только две пожилые женщины из Гильдии, осматривающие то, что осталось от ночного костра. Рима ходит вокруг кострища, вглядываясь в землю. Кэл полагает, что здесь ничего не найдешь, но Рима не из тех, кто может ошиваться без дела. Она все-таки пытается что-то отыскать, ведь иначе получится, что они зря проторчали здесь почти всю ночь.

Они принесли сюда тело Маргариты, завернув его в белый саван, дабы предать его огню Деи, как того требует обычай, под надзором членов Гильдии, явившихся из Монта и соседних деревень, хотя никто их специально не звал. Надо полагать, они все почувствовали, что может произойти нечто важное. Предав тело леди Маргариты огню до восхода солнца, Гильдия могла заставить демонический дух выйти из него, после чего он был бы уничтожен раз и навсегда.

Но после того, как мертвое тело леди Маргариты вспыхнуло, ничего не произошло. Члены Гильдии произносили свои заклинания опять и опять, раз за разом обходя погребальный костер, пока Рима не объявила, что у нее кружится голова. Но никакой дух так и не явился.

Леди Маргарита являла собой воплощение герцогини Гирт, но она не была демоном. Однако кто-то наверняка помог ей стать своей при дворе и играть свою роль. Видимо, Даффран прав: где-то в замке Монт действительно скрывается афразианец.

После восхода солнца причин оставаться здесь не остается. Кэл делает знак Джендеру и Риме сесть в седла, затем смотрит на унылый простор зимнего поля и на утреннее небо, затянутое тяжелыми тучами, обещающими снег. На этих огромных открытых пространствах Монтриса Кэл до сих пор чувствует себя чужим. Какие бы ни таились опасности в болотистых лесах Реновии, он все равно предпочитает их. Здесь трудно чувствовать себя дома.

– Поехали, – бросает Кэл Джендеру, говоря более грубо, чем хотел. Из-за облегчения, охватившего его, когда угроза жизни Сирени миновала, он слишком уж расслабился. Ему не следовало давать Джендеру надежду на то, что они найдут демона. По возвращении в Монт надо будет вместе пойти в башню и еще раз поговорить с напуганным писцом. Возможно, он что-то видел или слышал, когда леди Маргарита помогала ему добраться до его комнаты.

Они возвращаются в столицу. Кэл замечает, что Рима потирает свою раненую ногу, когда ей кажется, что на нее никто не смотрит. Вчера вечером, выбивая дверь, она, возможно, повредила ногу, быть может, ее рана даже открылась вновь. Она не жалуется – наверное, видит, в какое уныние впал Джендер, и понимает, что они опять потерпели неудачу в деле устранения угрозы двум королевствам.

Воздух неподвижен – так бывает перед снегопадом, – и жители Монта обихаживают лошадей и перетаскивают мешки со съестными припасами. Интересно, думает Кэл, дошли ли до них вести из замка и что они об этом говорят. Он не носит ни форму, ни ливрею, так что никто здесь не знает, что он служит в замке. В своем коричневом плаще и замызганных сапогах он мог бы быть смотрителем парка у одной из здешних знатных семей или главным егерем. Имя Кэледона Холта известно во всех государствах Авантина, но никто не знает его в лицо. Он всегда предпочитал, чтобы дело обстояло именно так, он хочет оставаться невидимым для всех, кроме Сирени.

Но он больше не уверен, что она видит его. После его возвращения в Монт они почти не встречались. С каждым днем он все больше осознает, что, возможно, они с Сиренью никогда уже не будут близки. Эта мучительная мысль словно ударяет его под дых.

После того как они спешиваются в замковом дворе, к Риме подходит паж и что-то бормочет ей на ухо. Она молча удаляется и исчезает в одном из главных зданий. Возможно, ее вызвала к себе Сирень, думает Кэл, пытаясь подавить ревность и разочарование. Вчера вечером Рима как-никак помогла спасти жизнь королевы. Джендер уводит лошадей, а Кэл задерживается во дворе, чтобы понаблюдать за капитаном гвардейцев, который пытается собрать последнюю партию новобранцев для похода на север. Сегодня утром они выглядят нервозно, и их меньше, чем вчера. Интересно, думает Кэл, сколько из них сбежали минувшей ночью, напуганные видом трупа леди Сесилии, разбившейся о булыжники двора, и рассказами о покушении на жизнь королевы, совершенном в ее опочивальне.

Вид у капитана невыспавшийся. Он выкрикивает команды молодым людям, держащим строй с грехом пополам. Лица у них испуганные или возмущенные. Если это и есть бойцы, с которыми Кэла хотят отправить на север, то против афразианцев у них не будет никаких шансов. События, произошедшие накануне в замке, хотя и ужасны, не идут ни в какое сравнение с той темной магией, с которой он имел дело в обсидиановой шахте в Реновии. Вообще-то к этому времени им надо было бы уже отправиться на север, ведь дни зимой коротки.

Кэл подходит к капитану, хмурясь при виде неумелости новоиспеченных солдат. Они безнадежны. Он уверен, что некоторые из них дезертируют еще до того, как они прибудут на север.

– Если нам придется выступить сегодня, – говорит он, – то нельзя терять время.

Капитан качает головой.

– Никто никуда не выступает, – сообщает он Кэлу. – Так постановил Малый Совет. Они опять передумали – после того что случилось вчера вечером. – Он раздражен и устало трет лицо.

– Пожалуй, это разумно, – говорит Кэл, хотя ему очевидна досада капитана. Однако для того, чтобы начать военную кампанию, сопряженную с немалой опасностью, нужна тщательная подготовка, а не бесконечные проволочки. Хотя герцог постоянно петушится, он никогда не воевал, и лорд Берли явно тоже ни разу в жизни не держал ничего, что могло бы запачкать его руки. А Главный Писец вообще никогда не жил нигде, кроме королевского замка.

– Боюсь, мы утратили контроль над замком Монт, который должен бы быть нашей твердыней, – сетует капитан. И понижает голос, оглядевшись по сторонам, чтобы удостовериться, что их никто не слышит. – Нам надо выкурить отсюда крыс. И мне очень хочется вообще разогнать этих олухов.

Он машет рукой в сторону молодых солдат, которые маршируют кое-как и не в ногу. Над их головами летают две вороны, каркая, будто насмехаясь над этой пародией на военный отряд.

– Они ни на что не годны и никогда не будут годны. Если ты утрачиваешь симпатии своих подданных, нельзя убедить их сражаться за тебя.

– Значит, по-вашему, у нас именно такой случай?

Капитан отводит глаза. Возможно, думает Кэл, он опасается, что и так уже сказал слишком много.

– Собственно, это не мое дело, – отвечает он и опять идет к недотепистым новобранцам.

Кэл подходит туда, где накануне лежала разбившаяся леди Сесилия и где на булыжниках до сих пор видны кровавые пятна, несмотря на усилия трех служанок, пытавшихся их оттереть. Смерть леди Сесилии вызывает немало вопросов, а после убийства Мартина в замке даже нет лекаря, с которым можно было бы посоветоваться относительно ее причин. Лекарь из города уехал вскоре после осмотра тела Мартина, поскольку его услуги потребовались в другом месте. Но некоторые полагают, что он бежал отсюда со страху.

У леди Сесилии были почерневшие губы, и на них была черная пена, как будто ее отравили. Но, в отличие от отца Юнипера, у нее хватало сил, чтобы ходить и говорить, и другие слышали, как во всех своих несчастьях она обвиняла королеву. Кого еще найдут с чем-то черным на лице вокруг рта – или, как в случае Мартина, с горлом, перерезанным клинком из обсидиана? Все, все указывает на то, что сюда проникли афразианцы, но как же у серого монаха или серых монахов получается орудовать в таком тщательно охраняемом месте и ускользать от всех обысков? Почему Даффран видел одного из них, но не погиб, а уцелел, чтобы рассказать об этой встрече?

Кэл стоит, задумавшись, и тут к нему подходит Рима.

– Здесь все еще видна кровь, – замечает она, и он хмуро смотрит на нее.

– Говори тише. Ассасины не кричат о своих делах.

– А, ну да. Извини. – Тон у Римы отнюдь не извиняющийся, но она действительно понижает голос. – Я просто подумала, что ты захочешь узнать, где я была. И почему меня вызвали со двора.

– Наверняка королева хотела поблагодарить тебя за то, что ты сделала вчера вечером. – Кэл пытается говорить безразличным тоном.

– Меня вызвала к себе не королева. Меня хотел увидеть король.

– Хансен? – вырывается у Кэла, и на лице Римы отражается недоумение.

– Я не знала, что вы с ним зовете друг друга по имени.

– Нет, это, разумеется, не так. – Кэл берет себя в руки. – Я просто устал. Чего он хотел? Почему он пожелал увидеть именно тебя?

– Вообще-то он хотел поблагодарить нас обоих, но на виду оказалась только я, – объясняет Рима. – Королева перебралась в покои короля, чтобы они могли всегда быть вместе. Он хочет обеспечить ее безопасность и считает, что они будут лучше защищены, если будут находиться в одном месте. Ну, сам понимаешь, и днем, и ночью.

Кэл молчит, опасаясь выдать себя. Значит, это наконец произошло. Король и королева будут жить в одних покоях. Теперь у них будет настоящий брак, со всем тем, что это подразумевает. Так что с таким же успехом Кэл мог бы уже сегодня уехать на север.

– Он попросил меня стать их телохранителем и руководить ночным караулом, выставленным у их покоев.

– Что? – Кэл не верит своим ушам. Королю следовало поговорить об этом с Кэлом. Ведь это он начальник Римы. Что бы она ни сделала накануне, она ассасин Кэла.

Рима делает вид, будто разглядывает булыжники у своих ног, затем поддевает носком тот, который держится некрепко.

– Он сказал, что они с королевой доверяют мне и хотят, чтобы я находилась рядом. На ближайшее время. Ты же не сердишься, не так ли?

– Конечно, нет, – слишком быстро отвечает Кэл.

– Я не могла отказать королю, – признается Рима. – Я знаю, я твой подмастерье, но…

– Я понимаю, – говорит Кэл. Конечно, он понимает. Рима обязана выполнять приказы короля, ведь ассасины Реновии-Монтриса служат ему. – А королева присутствовала при вашем разговоре?

– Она в это время спала в другой комнате, – говорит Рима. – Приходит в себя после вчерашнего вечера и того дурманного зелья, которым ее опоила леди Маргарита. К ней была вызвана женщина из Гильдии, чтобы помочь ей.

– Вария, – отзывается Кэл, и, кажется, Рима удивлена тому, что он знает ее имя.

– А где Джендер? – спрашивает она.

Кэл пожимает плечами.

– Вероятно, в конюшне.

– Просто вчера он сказал мне, что Главный Лекарь очень близко подошел к установлению природы этого черного вещества, которое находили вокруг ртов всех тех, кто погиб. Джендер помогал ему в этом, используя те знания, которые он почерпнул у тетушек Сирени, когда мы ездили в Реновию. Возможно, Джендеру стоило бы вернуться в покои Главного Лекаря и продолжить работу самостоятельно. Ведь больше никто здесь не имеет таких познаний.

Они идут в конюшню, чтобы поговорить с Джендером. Капитан гвардейцев отпускает солдат, приказав им отправиться в их лагерь, находящийся за пределами городских стен. Он также сообщает им, что на сегодня боевая подготовка закончена и что поход на север откладывается. Они встречают эту весть одобрительными криками, правда, довольно вялыми, и младшие офицеры выводят солдат из замка и ведут их через город во временный лагерь.

– Как только они все выйдут, мы опустим решетку на входе, – говорит он Кэлу. – Никто не сможет ни войти в замок, ни выйти из него без моего разрешения. Вы, сэр, должны иметь возможность делать вашу работу без этого адского гвалта и хождений туда-сюда. Вчера вечером здесь погибла женщина, а эти олухи топают здесь как ни в чем не бывало.

– Спасибо, – благодарит его Кэл. – Полагаю, нам надо будет обыскать замок еще раз – каждый угол, каждый подвал.

– Да, как только отсюда будут выведены все солдаты, – обещает капитан и отвешивает поклон.

В дальней конюшне лошадь Джендера стоит в деннике, жуя сено, и ее спину греет попона. Кони Кэла и Римы тоже здесь, отдыхают. Но Джендера нигде не видно. Конюхи говорят, что он собрал маленькую котомку – наверное, чтобы куда-то уйти. «Может, он сбежал?» – шутят они.

Кэл хмурится. Это не смешно. Джендер – член его команды, он один из них. И его место здесь.

– Попробуй его найти, – говорит он Риме, и она, кивнув, быстро уходит, чтобы тоже искать их товарища.

Глава 34

Кэледон

Хотя караульные говорят, что не видели, чтобы Джендер покидал замок, Кэл все равно не уверен, что он все еще здесь. Рима организует других порекомендованных Гильдией подмастерьев в поисковый отряд, и они начинают с покоев Главного Лекаря, но Джендера нигде нет.

Джендер любит наблюдать и изучать поведение людей. Он недостаточно силен для рукопашного боя, и крепкий солдат смог бы легко одолеть его. Но он изобретателен и хитроумен и, возможно, смог бы уйти незаметно. Быть может, думает Кэл, Джендер ожидал как раз такого удобного случая. Он совсем не заинтересован в том, чтобы отправляться в долгий путь на север, если там нужно всего-навсего положить конец стычкам и навести порядок. А здесь, в Монте, есть тайна, которую нужно разгадать, и, возможно, после того как минувшей ночью им не удалось покончить с демоном, он решил попытать счастья, действуя в одиночку.

У Джендера, разумеется, есть собственная цель. Он хочет избавиться от проклятия короля Фраза, которое так долго тяготеет над ним. Но куда же он мог отправиться? Может, туда, где сочтут, что его острый ум важнее, чем умение владеть оружием и грубая физическая сила? Джендер смышлен, но это не спасет его от когтей заколдованного дикого зверя – или от демона-перевертыша, держащего в руке отравленный нож с клинком из обсидиана.

Или от Обсидианового Монаха, кем бы он ни был.

Рима возвращается, обеспокоенно прикусив губу.

– Пока ничего, – сообщает она. – Я схожу наверх, в королевские покои, но…

– Да, я знаю. – Джендер не пошел бы к сильным мира сего. Сам Кэл предпочитает искать его в расположенных в донжоне огромных и многолюдных кухнях и в холодных подвалах, где хранятся вино и вяленое мясо. Другой подмастерье приказывает поварам открыть все буфеты и все кладовые, как будто Джендер может прятаться там.

Кэл идет по подвальному коридору, подходит к потайной двери, ведущей в Секрет Королевы. Заклятие Мории продолжает действовать: панель, скрывающая ее, не сдвигается с места. Кэл переходит в другой длинный коридор, в одном конце которого находится темница, а в другом – катакомбы. Он хорошо помнит эту темницу – тамошнюю сырость, звуки криков и стонов, лязг тяжелых ключей и дверей, шуршание крыс в волглой соломе. В этой темнице он ожидал казни. Но вместо этого его освободили, когда Сирень вышла замуж за Хансена.

Дверь в катакомбы массивна, и ее ручка холодна. Кэл удивляется, когда она со скрипом открывается. Эти подземные помещения как раз в духе Джендера, думает Кэл. Чтобы спуститься туда, он зажигает факел. В катакомбах темно и холодно, а в коридоре и на лестнице, ведущей туда, стоит промозглая сырость.

Кэл ускоряет свой шаг по каменным ступеням. Ему следовало прийти сюда раньше. То, что дверь, ведущая в катакомбы, не была заперта – и что ее оказалось так легко открыть, – говорит о том, что он здесь сегодня не первый. Дойдя до подножия лестницы, он останавливается и машет факелом справа налево.

В катакомбах с обеих сторон прохода стоят надгробия с именами умерших, возвышаясь над урнами, содержащими их прах. И высятся ряды статуй, изображающих их. Чувствуется слабый аромат лаванды, но это, как знает Кэл, ничего не значит. Лаванду часто оставляют рядом с гробницами, и она высыхает. Он раздавливает одну из некогда сиреневых веток подошвой сапога, думая о том, что цветки лаванды похожи на панцири жуков.

Джендера нет и здесь. Кэл проходит мимо гробниц, светя факелом, но он тут один. Если Джендер и побывал здесь, то уже ушел. Да и что ему тут искать? Лаванда не сказала бы ему ни о чем. Гробницы не могут говорить.

Рядом с гробницей короля Фраза Кэл останавливается. Это самая древняя из здешних гробниц, потому что, захватив власть несколько веков назад, король-тиран приказал уничтожить гробницы всех государей династии Деллафиоре. Он хотел, чтобы его считали первым правителем, а не узурпатором, коим он являлся, не последним правителем всего Авантина. Его трехсотлетнее правление, основанное на терроре и колдовстве, разрушило единый Авантин, и после его смерти регион раскололся на четыре государства. Последователи культа Фраза, называемые афразианцами, закрепились в своей твердыне, аббатстве Баэр, захватив Свитки Деи. Одна Дея знает, где эти свитки теперь. Возможно, Кэл смог бы отыскать их на севере – хотя и сомневается в этом. В глубине души он и сейчас верит, что сверхъестественные звери, охраняющие шахты возле аббатства, были созданы для охраны чего-то куда более ценного, чем обсидиан.

Надгробие короля Фраза выше всех остальных. Даже после своей смерти он возвышается над своими потомками, королями Монтриса, которые пытались спасти хоть что-то после того, как пал великий Авантин. Кэл освещает факелом надписи на его гробнице, гадая, побывал ли здесь Джендер.

До сих пор Кэлу не приходило в голову, что эта гробница может быть важна – он не связывал место упокоения короля-тирана с действующей в замке темной магией и произошедшей здесь чередой необъяснимых смертей. Наверняка эта гробница суть просто гробница и более ничего – старинные камни и заключенный в урне прах. Было бы неудивительно, если бы Джендер явился сюда. Ведь это Фраз проклял его много веков назад.

Еще одна неудача, думает Кэл. Самое недавнее воплощение короля-демона, герцог Гирт, был убит, но его тело не было вовремя предано огню Деи. И демон продолжил жить. Но не в обличье леди Маргариты – теперь это очевидно. Но каким-то образом он остается здесь, в замке Монт, сея ужас и неся смерть. Хотя поход на север и отложили, рано или поздно Кэлу придется отправиться туда, когда этого потребует Малый Совет. И, если до тех пор ему так и не удастся выяснить, каким образом король Фраз и его демоническая сила проникли в Монт, это станет самой гибельной неудачей в его карьере ассасина. Тогда над жизнью Сирени по-прежнему будет висеть угроза, а над Джендером все так же будет тяготеть проклятие.

А его отец, будь он жив, стыдился бы своего сына.

Должно быть, Джендер что-то знает, думает Кэл. Что Меша дала ему, когда они разговаривали в погребе домика тетушек Сирени? Почему они не хотели пускать туда Риму? Что обсуждал с Джендером Мартин? По словам Римы, они подошли близко к разгадке тайны – так ей сказал Джендер. А теперь лекарь убит, а Джендер пропал.

Чутье говорит Кэлу, что Джендер не покинул замок. И тьма, которую они хотят сокрушить, тоже остается здесь, в этих высоких каменных стенах. Монт гниет изнутри. Сегодня утром Джендер не был в курсе, что поход на север отложили – а когда Кэл узнал об этом от капитана гвардейцев, Джендер был в конюшне. Если смотреть на все это с точки зрения Джендера, он никак не мог бы отправиться на север и оставить демона здесь, чтобы тот мог действовать, как ему заблагорассудится.

Пламя факела в руке Кэла колеблется, и его блик падает на пыльный пол перед гробницей Фраза. Там лежит что-то темное, и Кэл опускается на колени, чтобы разглядеть предмет. Сначала ему кажется, что это обсидиановый клинок, но, когда он подносит факел ближе, становится очевидно, что это не так.

На полу перед гробницей лежит черное перо, и оно выглядит свежим. Похоже, оно принадлежало вороне, думает Кэл, но ему не хочется касаться его или подбирать. Каким образом ворона могла проникнуть в катакомбы? Окон в них нет, а между ними и двором столько лестниц и столько коридоров. Должно быть, кто-то принес его сюда – или принес сюда саму птицу. Но зачем?

Это перо напоминает Кэлу то, что ему рассказывали о заколдованном черном вихре, который убил лошадь леди Сесилии во время Зимних скачек. По словам людей, этот вихрь состоял из когтей и был чем-то чудовищным, невиданным в природе.

А еще люди говорили, что он был черным, темнее самых темных грозовых туч. Он был черен, рассказывали они, как перья ворон.

Колдовство превратило коня в чудовище. А не могло ли оно превратить ворону в Обсидианового Монаха?

Глава 35

Кэледон

Кэл несется вверх по лестнице из крипты замка, сам не зная куда. Он надеется, что Джендер все еще где-то здесь, он на шаг опережает и самого Кэла, и всех остальных.

Распахнув тяжелую дверь, Кэл слышит крики, доносящиеся со двора, и гомон многих голосов. Во дворе собралась толпа, состоящая не только из гвардейцев и конюхов, но и из придворных и слуг. Здесь же, разинув рот, застыл какой-то малый, держащий ящик с луком. Кэл проталкивается между ними, досадуя на то, что они стоят на его пути. Все они смотрят на что-то такое, что необходимо увидеть и ему самому.

Это Джендер. При виде него Кэл должен был бы испытать облегчение, но ясно, что тут происходит нечто странное. Джендер стоит посреди двора, поодаль от теснящихся зевак. Он неподвижен, его лицо сосредоточено, напряжено. Никто не подходит к нему, и вскоре Кэл понимает почему. Вокруг Джендера темнеет круг из чего-то черного – нет, это не перья, понимает Кэл, а обломки обсидиана, фрагменты в форме наконечников стрел. И маленькие кучки семян. Кэл выходит вперед, поднимает голову и смотрит в небо на кружащих ворон.

Его предплечье сжимает чья-то рука, он оглядывается и видит перед собой рыжие волосы Римы.

– Это небезопасно, – бормочет она, все еще стискивая его предплечье. – Нам надо отойти. Джендера защищают талисманы.

Кэл понимает, что она говорит об обсидиановых наконечниках стрел. Это обереги Гильдии, часть тех чар, которыми Джендер окружил себя.

– А этого хватит? – спрашивает Кэл. Вороны каркают и пикируют, подлетая к Джендеру. Он продолжает стоять неподвижно. – По-моему, эти вороны могут быть заколдованы. А может быть, это замаскированные афразианцы.

– Что? – Рима поражена.

– Так они проникают в замок – прилетают и улетают в обличье ворон. Поэтому-то мы и не могли их найти. Если это так, то Джендеру грозит ужасная опасность.

– Мы тут все в опасности, – говорит Рима, и Кэл видит, что она сжимает в руке меч. Если они понадобятся Джендеру, то они готовы, как и гвардейцы, держащие в руках копья.

На булыжники в обсидиановый круг приземляется ворона и смотрит на Джендера. Ее голова поворачивается к кучке семян.

– Мои птички! – Через толпу проталкивается Даффран. – Что ты делаешь с моими птичками?

– Не подходите! – Рима хватает его за предплечье, и он пытается стряхнуть ее руку. На лице его написано раздражение.

– Я не допущу, чтобы он причинил вред моим птичкам, – сетует Даффран, но не пытается подойти ближе. Приземляется еще одна птица, потом еще одна. Никто из людей не заходит в обсидиановый круг. Вороны – это черная магия, проявляющаяся воочию.

Джендер стоит, раскинув руки, как будто хочет кого-то обнять. Вороны ходят вокруг его ног, пока одна из них не подходит к кучке семян. Даффран бормочет себе под нос какую-то молитву.

Джендер запрокидывает голову, смотрит на серое небо и закрывает глаза. Слышатся карканье, хлопанье крыльев, удивленные вскрики зевак – и небо становится черным от ворон: десятки птиц превращаются в сотни, они кружат и летят все ниже и ниже. Двор оглашает их гомон, непрестанный и грозный. В замке всегда было много ворон, они усеивали его стены, его камни, но Кэл еще никогда не видел столько этих птиц сразу. Он сжимает в руке меч, готовый пустить его в ход – но понятия не имеет, против кого. Неужели ему придется нападать на птиц? Их тут тьма – сотни и сотни.

Похоже, тут происходит что-то странное. Птицы на земле еще не притронулись к семенам, они смотрят на корм с подозрением и ходят вокруг Джендера внутри обсидианового круга. Слетая вниз, некоторые вороны задевают крыльями голову Джендера. Их перья взъерошены ветром, они возбуждены, их когти вытянуты. Кэл опять выходит вперед, но что он может сделать?

– Остановись, – тихо говорит Рима, и он останавливается вопреки всем своим инстинктам. – Мы не должны входить в этот круг.

Даффран стоит, опустив голову, по его несчастному лицу текут слезы, глаза зажмурены. Он все еще бормочет молитву, пытаясь спасти своих драгоценных птиц.

Если бы он поднял взгляд, думает Кэл, он бы так не переживал. Одна из ворон пикирует на голову Джендера и острым клювом клюет его череп. Толпа потрясенно ахает, кто-то рядом с Кэлом и Римой удивленно вскрикивает. На Джендера пикирует вторая ворона, затем третья, он морщится, когда они клюют его, но не сдвигается с места. На его бледное лицо стекает кровь, но он продолжает стоять, раскинув руки и шепча какое-то заклинание.

Вороны черной тучей кружат над головой, атакуя опять и опять – лицо Джендера уже покраснело от крови, – затем они падают на землю вокруг него внутри обсидианового круга. Некоторые из них острыми клювами и когтями разрывают его кожаные краги, но он продолжает стоять, где стоит. Кэл всегда знал о его огромной внутренней силе, о его верном сердце. Вот что помогает ему держаться в отсутствие физической силы. Чем дольше он стоит, тем большее количество ворон прилетает в обсидиановый круг. Этот круг уже почернел от их перьев, и некоторые из них оказались рядом с кучками коричневых семян.

Птицы все нападают и нападают на Джендера. Кэлу хочется броситься в круг и смахнуть этих ворон с его тщедушной фигуры. Хватило бы одного удара меча, чтобы убить полдюжины этих тварей. Но этого было бы недостаточно, поскольку их слишком много. К тому же, как сказала Рима, они не могут пересечь обсидиановую линию. Что там говорила Мория – что магия Гильдии сильнее любых армий?

Он смотрит на Риму и видит, что она закрыла глаза. Ее голова запрокинута, и она нюхает воздух.

– Ты чуешь этот запах? – спрашивает она, как будто почувствовав, что он глядит на нее. – Это что-то вроде орехов. Льняное семя. И что-то гнилое.

– Афразианцы, – тихо, почти что шепотом говорит Кэл.

– Он отравил льняное семя. – Рима открывает глаза. – Возможно, ты прав, командир.

Какое заклинание ни произносил бы Джендер, ясно, что оно работает – это видно по тому, что вороны начинают приземляться.

Рима морщится, как будто птицы атакуют ее саму. «А что, если план Джендера не сработает? – думает Кэл. Что, если вороны не склюют отраву?» Но теперь, когда они устали кидаться на окровавленного Джендера, некоторые придвигаются к кучкам льняного семени, клюют его, затем их от него оттесняют все новые и новые птицы.

Вороны, съевшие отравленное льняное семя, шатаясь, выходят за пределы обсидианового круга и падают наземь, но это не останавливает тех, которые напирают на них сзади, чтобы тоже поклевать корм. Ворона, поевшая его первой, начинает биться в конвульсиях, и толпа инстинктивно отступает.

– Мои птички! – кричит Даффран, и голос его дрожит. Ворона лежит на спине, дергаясь и корчась, пока другие, поевшие льняного семени, начинают падать вокруг нее.

Над двором грохочет гром, и небо раскалывает черная молния. Люди во дворе ежатся, некоторые бегут к конюшне, чтобы спрятаться. Ворона, упавшая первой, дергается опять, открывает клюв, и из него вырывается звук, похожий одновременно на рычание, на истошный крик и на полный ярости боевой клич. Мгновение – и тело птицы взрывается у всех на глазах и превращается в человека – в мужчину в сером плаще с лицом, закрытым черной маской. Он лежит на спине, и его мертвые глаза смотрят в небо.

– Афразианцы! – кричит кто-то, и толпа начинает редеть еще быстрее. Но Кэл не двигается с места, и Рима тоже. Этот монах-афразианец мертв, он отравился льняным семенем Джендера.

Одна за другой вороны, поевшие отравы, начинают биться в конвульсиях. Они издают вопли, полные ярости или боли, их глаза горят огнем, затем их тела взрываются и превращаются в монахов в серых плащах. Во все стороны летят черные перья и ударяют зрителей в лицо. Кэл поднимает руку, заслоняясь от них, но вскоре мокрые перья облепляют его, и ему приходится соскребать их с себя. От них воняет серой.

Теперь во дворе пахнет смертью и разложением, и люди закрывают рты руками, отшатываясь от зрелища, представшего перед их глазами, и от запаха гнили. Те птицы, которые еще не издохли, залезают на тела монахов, пока и они не взрываются и не превращаются в мертвых афразианцев, и вот вокруг Джендера уже высятся такие горы трупов, что они наполовину заслоняют его. Он все еще стоит, и кровь на его лбу и щеках уже начинает засыхать.

Еще одна черная молния раскалывает небо, и в толпе звучат испуганные крики. Некоторые из гвардейцев нацеливают свои копья в небо, как будто ожидают, что оттуда прилетит еще зло. Но вороны больше не летают и не садятся на землю. Те, которые еще живы, клюют отравленный корм, и тоже дохнут, и превращаются в трупы монахов.

Даффран поворачивается к Кэлу, и лицо его больше не розовое, не заплаканное. Писец в ярости. Он открывает рот, и раздается жуткое карканье, такое громкое, что оно оглашает весь двор. Кэл видит, как писец взлетает с земли, как будто черная молния тянет его в небо. Он превратился в смерч, нависший над Джендером, вихрящийся, меняющий цвет. Его лицо огромно и искажено яростью, а руки и ноги ощетинились когтями, сверкающими и острыми, как бритва. Ветер поднимает с земли мелкие камешки и пыль, и Кэл моргает и щурится, держа в руке меч и пытаясь сосредоточиться на новом обличье Даффрана.

– Тебе меня не победить! – рычит Даффран, больше похожий не на человека, а на гигантскую ворону. Он вихрится, пока не касается булыжников двора. Даффран вытягивает руку, похожую на нечто среднее между огромным крылом и ужасающей когтистой лапой, и нацеливает ее прямо на Кэла.

– Кэл! – Это кричит Рима, стоящая рядом тоже с мечом в руке. – Я не могу шевелиться.

Кэл пытается поднять свой меч, но его рука страшно отяжелела, а ноги не двигаются. Все вокруг него неподвижно, как будто время остановилось. Даффран наложил на них всех заклятие. Как и Рима, Кэл чувствует, как его тело застывает, как будто он обратился в камень.

Глава 36

Сирень

Когда снаружи доносится шум, мы с Хансеном находимся в моих прежних покоях, окна из которых выходят во двор. Сегодня здесь побывали служанки, чтобы перенести отсюда все мои пожитки, и мы пришли сюда вместе, чтобы удостовериться, что они вынесли все. В камине горит огонь. Здесь остались только две вещи – маленькая миниатюра моей матушки, стоящая на каминной полке, и мои лук и колчан со стрелами, висящие на стене.

Слышится громкое карканье, и Хансен подходит к окну и открывает ставни.

Посмотрев в окно, он потрясенно ахает и пятится.

– Там летают вороны – их, наверное, сотни.

Я поворачиваюсь к нему, стоя у камина.

– Ты шутишь. С какой стати во дворе могли появиться сотни ворон?

– Говорю тебе, они там! – вопит Хансен. – Иди сюда и посмотри сама!

Хансен склонен к истерикам. Я ворошу огонь в камине, и одно из горящих поленьев скатывается вниз.

Хансен возвращается к окну.

– Они окружили этого странного худосочного мальчишку – того, который нем.

– Он не немой, – говорю я. – Если ты говоришь о Джендере.

– Да. – Хансен уже сам не свой. – Об одном из подручных Главного Ассасина. Во имя Деи! Что там происходит?

Гвардейцы, охраняющие покои королевы, вошли в опочивальню и стоят у двери, обнажив мечи, но с тем, что мы видим внизу, нельзя справиться с помощью оружия. Я оттесняю Хансена, чтобы видеть происходящее лучше, хотя у окна очень холодно и от дыхания Хансена стекло запотело.

Я сразу вижу Джендера, которого окружают вороны – вернее, они облепляют его. Их сотни, как и говорил Хансен.

Я едва сдерживаю крик. По лицу Джендера течет кровь, но он не сдвигается с места. Я знаю, что он делает, – мои тетушки рассказывали мне о таких вещах еще много лет назад.

– Они называли это втягиванием, – говорю я, дрожа, и, только когда Хансен спрашивает меня, о чем я толкую, до меня доходит, что я мыслю вслух. – Ты создаешь магический круг, чтобы запереть в нем свою жертву. Но опасность заключается в том, что тебе тоже приходится стоять в этом круге и тебя могут атаковать до того, как твоя магия начнет действовать. Если она вообще подействует.

– Какая нелепость. – Хансен принимается барабанить пальцами по оконному стеклу. – Если ему хочется истребить ворон, ему следует использовать стрелы или пращу, как делают здравомыслящие люди.

– Тут слишком много ворон, чтобы можно было использовать стрелы, – возражаю я, высматривая Кэла и чувствуя, что мое сердце пустилось в галоп. Сначала я вижу Риму с ее огненными волосами, а затем стоящего рядом с ней Кэла. Похоже, они оба готовы ринуться вперед. Но им хватает ума не входить в магический круг, они знают, что, пока он действует, это может быть опасно. Они ничем не могут помочь Джендеру.

– Посмотри – они падают наземь! – восклицает Хансен. – Должно быть, корм, который он им дал, не годится для пищеварения птиц. У меня был подобный случай: как-то раз я дал одному моему псу медовую конфету и он выблевал ее на мои туфли.

– Он травит их. – Одна за другой вороны клюют рассыпанную внутри круга отраву и, шатаясь, выходят за его пределы. Но я не понимаю, зачем он это делает.

– Во имя Деи! – опять кричит Хансен, стиснув мое предплечье. – Там афразианец!

Мы не верим своим глазам. Каждая издохшая ворона взрывается, так что на зрителей летят перья, и превращается в мертвого монаха в капюшоне и маске.

– Значит, вот как они проникали в замок! – говорю я, чувствуя стеснение в груди.

Черная молния раскалывает пелену туч, и перья усеивают двор, словно черный снег. К моему горлу подступает тошнота. Хоть бы это не повторилось – хоть бы эта демоническая тварь, состоящая из когтей и вихрящейся черноты, не растерзала еще одно живое существо. Она поднимается над грудами мертвых тел, и у нее человеческое лицо. Только бы она не растерзала Джендера! Кажется, мне знакомо это лицо, но его трудно разглядеть как следует из-за разлетающихся перьев.

– Почему никто ничего не делает? – вопрошает Хансен. Мне это тоже непонятно. Почему Кэл и Рима просто стоят, держа в руках мечи, но не шевелясь? Чего они ждут? Чтобы эта тварь растерзала всех на куски?

Они стоят совершенно неподвижно. Их позы неестественны, как будто на них наложили заклятие.

– Клянусь Деей, это Даффран! – восклицает Хансен. – Наш Главный Писец. Это он, он – но с когтями!

Хансен прав. Лицо Даффрана разрослось до гигантских размеров, и он в бешенстве. Так вот зачем он все время кормил этих птиц!

– Вот как они проникали в башню, – говорю я, прижавшись лицом к стеклу. – Через высокие окна. А внутри он мог снова превратить их в монахов.

– Но он же сам рассказал нам о них! – удивляется Хансен.

– Это чтобы нам не пришло в голову подозревать его, – отвечаю я, и мы оба отшатываемся. Даффран становится еще огромнее, теперь он почти касается окна. Его тело состоит из черного обсидиана, лицо искажено яростью. Мне знакомо это лицо. Оно было изображено на портрете, который я видела каждый раз, когда являлась в Виоллу Рузу, на портрете, который висел в вестибюле.

Король Фраз. Древний демон собственной персоной.

Хансен отскакивает от окна.

– Не может быть. Скажи мне, что мне это только чудится.

– Все вокруг него обездвижены с помощью колдовства, – говорю я, показывая на гвардейцев, застывших во дворе с поднятыми копьями. – Все, кого касались разлетающиеся перья.

– Мы должны отправить туда еще гвардейцев!

– У нас нет на это времени. Демон убьет Джендера. Он убьет Кэла и Риму. Он убьет всех.

– Рима, – произносит Хансен. Она ему не безразлична. Как же, она ведь такой великолепный ассасин, единственный, которому он доверяет. Демон поднимает с земли одного из гвардейцев, взявшись за его заколдованное копье, и шваркает его об стену.

Мне хочется закричать, позвать Кэла, я хочу спасти его. Демон смеется безумным каркающим смехом, разрывающим зимний день. Глаза у него желтые, как у дикого зверя.

– Держи! – кричит Хансен. – Давай!

Я поворачиваюсь к нему, чувствуя, как сердце мое замирает от страха. Он протягивает мне мои лук и колчан со стрелами, которые он сорвал со стены. Он сует лук мне в руки и выхватывает из колчана стрелу.

– У тебя есть один выстрел, – говорит он. – Я видел, как ты упражнялась, и знаю, что ты можешь это сделать.

– Подпали стрелу, – командую я. – Там, в камине. Давай!

Я перекладываю лук в левую руку. Мне нужно привлечь внимание демона, нужно, чтобы он посмотрел сюда. Когда я толкаю створки окна, оно с треском распахивается.

– Король Фраз! – кричу я, наклонившись над двором. – Это я, королева!

Демон вытягивает свою гигантскую шею и злобно смотрит на меня. Его желтые глаза горят.

– Я Деллафиоре! – кричу я. – Последняя и самая великая в моем роду! Ты убил моего отца, но тебе не под силу убить меня!

Демон открывает рот. Лицо его искажено яростью.

– Мы снова правим! – рявкаю я. – Мы объединяем королевства! Твое наследие будет разгромлено и уничтожено!

Хансен протягивает мне горящую стрелу, и я, держа лук, высовываюсь из окна.

– Давай! – говорит он. – Давай!

Я прицеливаюсь и пускаю стрелу. Она летит в демона, похожая на падающую звезду. Король Фраз протягивает обсидиановую руку, пытаясь перехватить ее, но ветер бросает ему в глаза облако черных перьев. Пылающая стрела впивается в него и пронзает его сердце.

Издав оглушительный рев, он оседает и превращается в груду обсидиана – при этом раздается треск, как будто на озере ломается лед. Куски обсидиана осыпаются на булыжники двора, и я слышу, как люди разбегаются, крича. В воздух поднимается пыль.

– Недурной выстрел, – замечает Хансен, и в голосе его слышится облегчение. – Хотя это, разумеется, была моя идея.

– Само собой, – отвечаю я, по-прежнему чувствуя, как колотится мое сердце. – Ты что-нибудь видишь?

– Нет, там слишком много пыли. – Хансен бросается к двери, гвардейцы бегут вслед за ним. Нам надо спуститься туда, чтобы удостовериться, что осколки никого не убили.

Мне надо найти Кэла.

Глава 37

Сирень

На этот раз нам нельзя допустить ошибку. Сегодня вечером члены Гильдии явились в замок, чтобы очистить его от черной магии. Когда со двора убрали вороньи перья и разгребли обломки обсидиана, под ними было обнаружено тело, старое, сморщенное, но без каких бы то ни было отметин. Даффран. Последнее тело, которым смог завладеть король Фраз. Наконец-то после многих веков мы сожжем его в огне Деи.

Урна для праха, стоявшая в катакомбах перед его гробницей, оказалась пустой. Гильдия знала, что его темный дух перемещался из одного тела в другое, продолжая держать Авантин мертвой хваткой.

Выйдя за пределы городских стен, мы предаем тело Даффрана огню, и члены Гильдии, живущие в окрестностях Монта, читают заклинания, встав вокруг погребального костра. В своих одеждах цвета земли, из которой мы все родились, они напоминают кучки льняного семени, которые Джендер насыпал на дворе замка. И то льняное семя, которым Даффран каждый день кормил ворон. Это льняное семя тоже содержало в себе могучее волшебство, и его было достаточно, чтобы афразианцы продолжали оставаться в обличье птиц и творить свои темные дела.

Джендер заменил это волшебство отравой, которая изгнала зло из умирающих ворон. Он рассказал мне, что изготовил зелье с помощью тети Меши, когда он, Кэл и Рима оказались в коттедже, где я выросла. Он и тогда уже подозревал, что с воронами что-то нечисто, но оставил свои подозрения при себе на случай, если это всего лишь еще одна ложная надежда.

Когда я пустила в сердце демона горящую стрелу, в небо поднялась туча пыли, и по этой туче члены Гильдии, даже те из них, которые живут далеко от Монтриса, поняли, куда надо прийти. Пока мы готовимся разжечь костер, на поле стекается все больше и больше пожилых женщин в коричневых одеждах. Мы все так давно ждали этого момента. Когда Фраз наконец был уничтожен, мы нанесли афразианцам смертельный удар. Без своего духовного вождя, без будущего их борьба утратила смысл.

Малый Совет разрешил мне присутствовать при предании последнего воплощения Фраза огню Деи, наверное, потому что теперь они все меня боятся. Ведь если я способна убить демона одной стрелой, то что я могу сделать с ними? Думаю, они забыли, что я Деллафиоре и история моего рода куда длиннее и овеяна куда большей славой, чем у какого-либо из монтрисианских родов. Они забыли, что до того, как стать королевой, я была ассасином.

Я спросила Хансена, хочет ли он увидеть ритуальный костер, который войдет в историю, и на минуту мне показалось, что он согласится. Но, когда стемнело и замок окутал промозглый холод, он решил, что для него было бы слишком рискованно находиться на открытом воздухе в течение нескольких часов. Он отказался даже тогда, когда Рима пообещала защищать нас обоих, даже если это будет стоить ей жизни.

В те судьбоносные минуты в моих покоях мы с Хансеном были на одной стороне. Это он сунул мне в руки лук. Это он поджег стрелу в огне камина. Но он не может измениться. Никому из нас это не под силу. Мы те, кто мы есть.

Фрагменты картинки-головоломки начинают вставать на свои места. Мы считаем, что отец Юнипер погиб, потому что в высокое окно часовни влетела ворона и он увидел, как она превратилась в афразианца. По словам Варии, обсидиановый яд, скорее всего, был засунут ему в рот насильно, поэтому-то вокруг рта моего бедного священника и был обнаружен черный порошок.

Главный Лекарь Мартин разгадал эту тайну – вместе с Варией и Джендером. Он также обнаружил следы каких-то семян, как рассказала мне Вария, и теперь мы понимаем, что это было льняное семя. Должно быть, он поделился своим открытием с Джендером, но Даффран этого не знал. Выходит, Мартина убили, чтобы заткнуть ему рот. Никто не должен был заподозрить Даффрана в том, что это благодаря ему афразианцы попадают в замок.

Леди Сесилия, как мы полагаем, была отравлена, чтобы в этом обвинили меня и чтобы монтрисианцы подняли мятеж, а может быть, даже попытались бы меня убить. А телом бедной леди Маргариты, когда она побежала во двор, чтобы помочь Даффрану подняться в свою комнату, завладела герцогиня Гирт, которая, разумеется, проникла в замок в обличье вороны. Герцогине, принявшей обличье леди Маргариты, дали заколдованный имбирный чай, чтобы его выпила я. Настоящая леди Маргарита вовсе не сочувствовала афразианцам, я это знаю. Она просто оказалась не в том месте не в то время, и ее использовали герцогиня Гирт и Даффран – чьим телом завладел король-демон, – чтобы способствовать достижению цели афразианцев.

Чтобы избавить мир от Деллафиоре.

В полночь члены Гильдии начинают скандировать заклинания и готовятся запалить костер. Среди них находится и Джендер. Похоже, Гильдия приняла его в свои ряды, поскольку он на деле показал свое магическое искусство. Это он заставил демона проявиться; это он разгадал загадку и уничтожил десятки и десятки афразианцев-убийц. И все благодаря своему острому уму, а не мечу.

И теперь его субтильная фигурка движется вместе с остальными, водящими хоровод вокруг погребального костра. Это он дал мне факел, чтобы запалить его. Думаю, мои тетушки гордились бы им, будь они здесь. Они хорошо его обучили.

Я стою вне их круга, но достаточно близко, чтобы чувствовать жар разгорающегося пламени на своем замерзшем лице. Рима стоит слева от меня, на шаг позади. Справа от меня находится Кэл. Сегодня вечером мы с ним почти ничего не сказали друг другу, но это и понятно. Думаю, мы все нервничаем, надеясь, что на этот раз огонь Деи избавит Авантин от вековых распрей и зла.

Одно только сознание того, что Кэл рядом, дарит мне чувство покоя. Я могла бы коснуться его руки, если бы хотела. И я этого хочу, очень хочу. Все должно будет измениться и в замке, и в наших объединенных королевствах, и в наших жизнях. Я не могу продолжать жить наполовину в разлуке с Кэлом. Я не могу и дальше оставаться пленницей.

Языки пламени взвиваются в темноту. От костра исходит жар, от дыма у меня щиплет глаза, но я не отхожу, и члены Гильдии – тоже. Они продолжают ходить по кругу, скандируя заклинания. Джендер, тоненький, похожий на беспризорного ребенка, ходит вместе с ними. Огонь освещает его бледное лицо, и оно словно сияет, как луна. Это не я, а он настоящий пленник – его много веков держало в плену проклятие короля-демона.

Когда пламя взвивается еще выше, горя ярко и жарко, Джендер ахает, словно от боли. Он спотыкается, схватившись за живот, и я инстинктивно бросаюсь вперед, чтобы помочь ему. Но мое левое предплечье сжимает чья-то рука – это Рима, – и мое правое предплечье тоже кто-то стиснул.

Это Кэл.

– Оставь его, – тихо говорит Кэл, и я чувствую на шее его теплое дыхание. – Его время пришло.

Ну конечно. Тело, которым владел король-демон, сгорает в костре, и проклятию, тяготевшему над Джендером, настает конец. Он выпрямляется и смотрит на меня с самой безмятежной улыбкой, которую я когда-либо видела. Кэл прав – его время пришло. У нас на глазах тело Джендера тает, растворяется в темноте. Члены Гильдии продолжают ходить по кругу, продолжают скандировать заклинания, но Джендера здесь больше нет.

Проклятие снято. На мои глаза наворачиваются слезы, и дело тут не только в дыме. Когда Джендер растворился в воздухе, это подтвердило то, что мы знали или на что надеялись. Демон, стоявший за магическим террором, терзавшим наши четыре государства, уничтожен навсегда.

Мне, конечно же, грустно оттого, что мы потеряли Джендера. Но я глубоко благодарна ему за то, что он избавил нас от зла. Он заслужил покой. Он заслужил свою свободу. Разве не этого заслуживаем мы все?

Затем, когда дым рассеивается, происходит еще кое-что.

В пепле, оставшемся от тела демона, появляется золотая шкатулка.

Мои глаза встречаются с глазами Кэла. Я знаю, что он, как и я, думает сейчас о том ключе, который мы нашли в кабинете герцога.

– Давай, – говорю я Кэлу и сжимаю его руку.

– Что здесь происходит? – шепчет толпа.

Кэл подходит в золотой шкатулке и вставляет в ее замок обсидиановый ключ. Его руки дрожат. Он откидывает крышку, и из шкатулки вырывается яркий свет.

– Это они? – спрашиваю я.

Его голос понизился до шепота.

– Это Свитки Деи.

Глава 38

Сирень

Кэл нашел свитки. Король Фраз связал свою жизнь со Свитками Деи, и, когда священный огонь пожрал его демонический дух, свитки появились вновь. Кэл исполнил обет. Отныне он свободен. Он вернет свитки моей матушке, как и обещал. Свитки будут отданы на хранение Гильдии Очага, и магия будет возвращена народам наших стран. Афразианцы потеряли своего вождя, и многие из них погибли. Если они поднимутся опять, то им будет противостоять такая же могучая магия, как и та, которой владеют они сами. Когда мы перед самым рассветом возвращаемся в замок, я чувствую такое головокружение от всего того, что произошло, что машинально иду по галерее в мои собственные покои, а за мною следуют Рима и Кэл, а за ними идут несколько гвардейцев.

– Ваше величество, – многозначительно говорит Рима, показывая в противоположную сторону. Да, конечно, мне полагается отправиться в покои Хансена. Теперь я должна жить со своим мужем. По крайней мере, пока что у меня там есть своя комната, которую предоставил мне Хансен и в которой Вария заботилась обо мне после нападения леди Маргариты. Сейчас у меня такое чувство, будто с тех пор прошло несколько недель. Неужели в самом деле прошло всего два дня?

– Да, конечно, – неуверенно говорю я, желая потянуть время. Когда я вернусь в покои короля, это будет конец. Я не смогу видеться с Кэлом, я больше не смогу с ним говорить – разве что при этом будет присутствовать Хансен или Малый Совет. Джендер ушел от нас, и сегодня я не хочу потерять кого-то еще.

– Вообще-то, – говорит Кэл, – мне надо поговорить с ее величеством наедине. Нам нет нужды беспокоить короля в этот поздний час. Мы могли бы пройти в ее прежние покои, если гвардейцы встанут у дверей, чтобы ее охранять.

– Хорошая мысль, – отвечаю я, пытаясь говорить деловито и надменно, словно я сама себе хозяйка.

Кэл смотрит мне в глаза, и я отвожу взгляд. Не сейчас, когда нас окружают гвардейцы и когда мы находимся в галерее. В его лице проявляется какая-то беззащитность. Я гляжу на его резкие чеканные черты и тревожные темные глаза, и мое сердце тает. Но я не могу позволить себе таять, пока мы с Кэлом не останемся одни.

– Я скажу его величеству, что вас… задержали на минуту, – говорит Рима. – Собственно говоря, он, скорее всего, уже спит. Я не стану его беспокоить.

– Спасибо, – отвечаю я. Я так ей благодарна, что мне хочется ее расцеловать. Когда мы уходили от догоревшего погребального костра, по ее лицу текли слезы. Ей тоже будет не хватать Джендера. Поверить не могу, что я потеряла столько времени и сил, ревнуя к ней Кэла, не доверяя ей. Она доказывала свою состоятельность опять и опять, так что неудивительно, что Кэл так высоко ее ценит.

К тому же теперь он волен делать все, что ему угодно. И любить, кого он захочет.

Но, даже если он меня больше не любит, даже если ему все равно, что скоро я стану женой Хансена не только номинально, мне хочется рассказать ему, что я чувствую. Ведь это, наверное, последняя моя возможность.

Рима вместе с двумя гвардейцами направляется в покои Хансена. Оставшиеся двое встают перед моими дверями, и я завожу Кэла внутрь. Секрет Королевы заперт и закрыт для нас навсегда, но сейчас мы вместе, и мы здесь одни. Наконец. Мы вошли в мои опустевшие покои через главные двери. Возможно, это в последний раз – не знаю, не знаю. Теперь я уже вообще ничего не знаю. Все должно измениться, но я не знаю, как сделать это возможным.

Когда за Кэлом закрываются двери, я подхожу к камину, но он холоден и темен, и в нем лежит зола. Кэл зажигает угли в двух жаровнях от принесенной им свечи, чтобы мы с ним могли видеть друг друга.

– Теперь ты свободен, – говорю я, но, прежде чем я успеваю сказать что-то еще, Кэл подходит и обнимает меня. И вот мы уже целуемся, и его губы мягки и теплы, сливаясь с моими. Я обвиваю его руками и чувствую под ладонями твердые мышцы его спины. Когда мы прижимаемся друг к другу, мне хочется лишиться чувств, хотя я никогда не была склонна к обморокам. Мне его так не хватало. Мне так не хватало нас.

– Кэл? – произношу я, немного отстранившись, но оставаясь близко от него, чтобы ощущать на лице его дыхание. – Я люблю тебя. Я никогда не переставала любить тебя.

– А я никогда не переставал любить тебя, – отвечает он, и мы опять припадаем друг к другу. Час уже поздний, и я устала, во всяком случае устало мое тело. Душа же моя бодра и весела, и мне хочется остаться так навсегда, чувствуя лицо Кэла рядом со своим.

Двери с грохотом распахиваются настежь. Мы отскакиваем друг от друга. Хотя в комнате холодно, мое лицо горит.

Это Хансен, лицо его мрачно, и он пристально смотрит на меня своими светло-голубыми глазами.

– Вон, – приказывает Хансен Кэлу, и голос его звучит сдавленно. И Кэл тут же выходит. Он ничего не говорит, я тоже. Все это происходит так быстро, что я не могу думать. А Кэл, я это знаю, не может ослушаться короля.

Глава 39

Кэледон

Несколько следующих дней и ночей Кэл проводит на пути в Реновию, чтобы вручить свитки королеве Лилиане, а потом – обратно в Монт. И лежит всю ночь почти без сна на своем топчане, устланном соломой, слушая ночные шумы – крики сов, храпение лошадей в денниках, перекрикивание караульных на стенах. Наконец пронзительное кукареканье петухов говорит ему, что скоро восход. Король Фраз побежден, свитки найдены и возвращены – Кэл выполнил свой долг и теперь свободен от обета на крови. Наконец-то он стал хозяином своей жизни, но в его душе нет радости, в ней царят раздрай и страх. Он подвел Сирень. Очень подвел. Остается надеяться, что Хансен не обрушил на нее свою ярость, но пока что Кэл не слыхал, чтобы король начал мстить ей за то, что застал ее в объятиях Главного Ассасина.

Разумеется, ему надо подумать и о собственной участи, но Кэл примет все, что ему выпадет. Он был брошен в тюрьму и уцелел. Возможно, теперь, когда афразианцы побеждены, ему надо будет возглавить возобновление работ в обсидиановых шахтах Реновии и проверить все тамошние штольни, чтобы заверить шахтеров, что там безопасно и им больше ничего не грозит. Странно думать о том, что он будет заниматься этим без Джендера и, возможно, без Римы, поскольку король попросил ее войти в его личную охрану.

Что ж, так тому и быть. Пока Сирень в безопасности, пока она окружена уважением, ему все равно – его могут посылать куда угодно и приказывать ему делать что угодно. Их желание быть вместе втайне от всех было всего лишь фантазией, несбыточной мечтой. Ему повезло, что они могли быть вместе несколько месяцев. Как она сказала ему той ночью, как он сказал ей тогда, они никогда не переставали любить друг друга и никогда не перестанут. Но государственные интересы – и правила этой королевской игры – не могли не вмешаться и не положить конец их мечте.

В его фантазии Сирень соглашалась уехать с ним, оставив позади все это лицемерие, весь этот бред. Теперь, когда афразианцы больше не представляют угрозы, они могли бы затаиться в болотах Реновии и жить своим умом в ее бескрайних лесах. Но в глубине души он понимает: этому не бывать. Королевы не сбегают. Как и Главные Ассасины, давшие клятву служить и защищать.

Перед ним лежит жизнь, в которой над ним больше не будет довлеть обет на крови, связывавший его с самого детства, и все же он не чувствует себя свободным.

Когда встает солнце, глаза Кэла сухи и зудят. Он давно не спал так мало, даже когда они с Джендером и Римой разбивали лагерь в Реновии под ледяным дождем.

Кто-то колотит в дверь, и Кэл вскакивает на ноги. Он лег полностью одетый, даже не сняв сапог, потому что знал: за ним могут прийти.

– Командир! – Это голос Римы. Он открывает дверь и, прищурясь, смотрит на нее. У нее тоже усталый вид.

– Вряд ли я буду долго оставаться Главным Ассасином, – говорит он ей, и она пожимает плечами.

– Знаешь, когда мы ездили в Реновию, мне казалось, что мы рано встаем. Но здешние придворные – какой бес в них вселился? Сразу после того, как рассвело, к королю явился этот толстый герцог, ну, тот, у которого на тунике пятна от подливы.

– Герцог Овинь.

– Точно, он. Он идет сюда.

– Чтобы встретиться со мной?

– Он хочет, чтобы ты собрал всех подмастерьев. Насколько я поняла, сегодня нам всем предстоит какая-то поездка.

– Но… но… – лепечет Кэл. Он понятия не имеет, что Рима знает и чего не знает о той роковой ночи, когда Хансен застал его и Сирень вместе.

– Просто собери всех наших, ладно? – говорит Рима, и в глазах ее он видит настороженность. – Кто знает, в чем там дело. Мы разберемся и все решим.

Кэл не понимает, что она имеет в виду, но на то, чтобы разбираться, просто нет времени. Он слышит, как по двору идет герцог Овинь, зычно отдавая приказы гвардейцам, и, надев камзол, выходит в конюшню. Рима заходит за денник и скрывается из виду. Ей явно не хочется и дальше слышать герцога.

– Вот вы где, Холт, – говорит герцог, нюхая воздух и кривясь, как будто запах конюшни непереносим для его аристократического носа. – Я рад, что вы уже готовы.

– Позвольте спросить, сэр: готов для чего? – Кэл надеется, что он произнес этот вопрос вежливо и почтительно. Он и так уже настроил против себя достаточно людей.

– Вам, конечно, неизвестны наши обычаи, ведь вы из Реновии, не так ли? – Герцог стоит, подбоченившись и расставив ноги. – Но сегодня особый день в монтрисианском календаре. В этот день каждую зиму наш государь выезжает в маленькую деревню, именуемую Чана, что расположена в предгорьях. Там устраивают одну церемонию, связанную с разбиванием льда в колодце, – все это, разумеется, чепуха, но это символизирует приход весны и все такое.

– Понятно, – отвечает Кэл, подавив зевок.

– Вообще-то мы думали, что в этом году церемония не состоится, ведь достоинству короля и королевы был нанесен публичный урон и ходили слухи о том, что королева замешана в черной магии. Но теперь все изменилось. Мы разослали глашатаев, дабы распространить весть о том, что орден афразианцев уничтожен, война выиграна и все такое. И что это королева пустила пламенеющую стрелу в сердце чудовища. Отличная работа.

Кэл согласно кивает.

– Так что церемония состоится. Сопроводите их величества в Чану, дабы их подданные возблагодарили их. Дабы они, так сказать, окончательно разбили лед. И возвестили приход нового года и прекрасной новой эры и все такое. Это будет хорошо для морального состояния нашего общества, а также для короля и королевы.

– Ассасины будут готовы.

– Рад это слышать. Нам нужно, чтобы безопасности их величеств ничего не угрожало и чтобы все были начеку. Сегодня для возникновения неприятностей нет причин, но надо быть настороже. Мы отправимся в путь, как только их величества будут готовы.

Герцог важно удаляется, и Кэл стоит, глядя ему вслед. Ему хочется сказать, что он всегда настороже. Мало ли что может случиться. Сегодня он будет оберегать короля и королеву, а о своей собственной участи побеспокоится позже. Мы разберемся и все решим, сказала Рима. Странная формулировка. Ассасинам положено разбираться, положено разгадывать тайны и разыскивать тех, кто не хочет быть обнаруженным. Но они никогда не могли решать собственную судьбу.

«Проживи сегодняшний день, – говорит себе Кэл, – а о завтрашнем начнешь беспокоиться позже».

Глава 40

Сирень

Я не могу не нервничать из-за этой новой поездки за пределы столицы. Наша последняя попытка посетить местную деревню закончилась катастрофой. Но с тех пор многое изменилось – мы это знаем, но в курсе ли жители Монтриса? Вскоре после победы над королем-тираном герцог разослал десятки гонцов во все уголки страны, но я не уверена, что монтрисианцы поверят всему тому, что услышат.

Деревня Чана недалеко от Монта, но у меня такое чувство, будто поездка туда займет несколько часов. Дороги скользки от покрывающего их льда, а далекие вершины гор одеты снегом. Светит солнце – полагаю, это хороший знак, – но день выдался очень холодный. Мне предложили поехать в карете, но мы с Хансеном оба решили, что нам лучше отправиться в путь верхом. Люди должны видеть нас и не думать, что мы все еще боимся показаться им на глаза. Когда королевский кортеж проезжает мимо ферм и через небольшие поселения, люди выходят из своих домов, чтобы посмотреть на нас, – мальчик, пасущий коз, мужчина с мешком картошки на спине, женщины с метлами в руках, матери, несущие детей.

Улыбайся, говорю я себе, даже если они не улыбаются и не машут при виде тебя. Хорошо уже и то, что они не кричат «Фу-у!» и не разбегаются. Никто не бормочет «Ведьма…» и не торопит своих детей, чтобы те ушли в дом. Сегодня наша задача состоит в том, чтобы выглядеть уверенно и спокойно и излучать радость от того, что угрозе со стороны афразианцев наконец положен конец и Свитки Деи возвращены Гильдии Очага.

Я еду рядом с Хансеном в окружении конных гвардейцев. За мной следует подмастерье Кэла, Рима. Хансен велел ей постоянно держаться рядом – думаю, в основном для того, чтобы у Кэла не было причины к нам подъезжать. После его возвращения из Реновии я его еще не видела. Он где-то здесь, он ведет наблюдение и командует своими ассасинами, готовый отразить любую угрозу. Я не вижу его и не видела ни разу с тех пор, как мы выехали из замка. Но, надо думать, так и должно быть, если речь идет о Главном Ассасине. Он находится одновременно везде и нигде. Я знаю, что он поехал с нами, потому что на этом настоял герцог Овинь. Должно быть, герцог тоже нервничает из-за этой поездки, хотя это и была его идея. Это монтрисианская традиция, напыщенно объявил он, и теперь, когда угроза миновала, мы должны ее соблюсти.

Он хочет, чтобы народ снова проникся расположением к нам, а значит, они должны узреть нас вместе.

Что до Хансена, то сегодня он почти не говорил со мной. Когда он явился в мои покои несколько дней назад и увидел меня в объятиях Кэла, мне показалось, что он в ярости. Но потом он всего-навсего отвел меня в свои покои и позволил мне спать одной в моей собственной комнате, той самой, где я находилась после того, как меня опоили дурманом. И в следующие несколько дней не беспокоил меня, так что я начала думать, что все обойдется. А сегодня утром Вария разбудила меня ни свет ни заря и сообщила, что герцог хочет поговорить с Хансеном и мной, а затем нам надо будет отправиться в эту поездку. У нас не было времени для разговоров, и, надо думать, это к лучшему.

И вот теперь мы едем бок о бок, закутанные в шерсть и меха, улыбаясь всем, но не друг другу.

Скоро мы прибудем в деревню Чана и спешимся, чтобы нам подали по кружке эля и чтобы возглавить разбивание льда в общественном колодце. Герцог описал эту церемонию только в общих чертах, Рима же рассказала о ней подробнее. О ней толкуют даже в горах, сказала она, и желают увидеть ее. Дети в венках из вереска будут петь песни, и нас угостят местным напитком, приготовленным из тутовых ягод. При этом нас постоянно будут окружать гвардейцы, держа наготове копья, чтобы пронзить любого, кто подойдет слишком близко или будет делать резкие движения. Я не уверена, что это то, на что рассчитывал герцог, но у всех нас нервы сейчас на пределе.

Теперь многое должно измениться – ведь афразианцы разгромлены, и Свитки Деи наконец найдены. И я тоже должна измениться. Я королева Монтриса и Реновии, и я должна принять эту страну и полюбить ее. Как бы прекрасна и внушительна ни была Виолла Руза, это всегда был дворец моей матери, а не мой дом. Мой дом в Реновии находился не там, а на ферме моих тетушек.

Так что же мне делать, как повернуть мое нахождение здесь в свою пользу?

Мы въезжаем в Чану, когда утро уже вступило в свои права. Как мне рассказывали, летом тут красиво, но сейчас, зимой, здешние улочки грязны и везде пахнет свиным навозом. Толпа встречающих невелика, и я не знаю, потому ли это, что жители деревни предпочитают держаться от нас подальше, или же потому, что гвардейцы решили так минимизировать риск.

Хансен терпеть не может такие встречи, но сегодня он полон воодушевления и даже снимает свои кожаные перчатки, чтобы было проще держать в руках кружку эля. Моя задача сегодня сводится к тому, чтобы стоять рядом с ним и играть роль его преданной жены.

Здесь стоит и местный сеньор в простецком плаще из заячьих шкурок, он кланяется и ведет нас к колодцу. Его зовут Форданом, и лицо его пухленькой жены Тарин раскраснелось от сознания того, что ей предстоит встретить такую важную особу, как я. Она приседает передо мной в таком долгом реверансе, что я начинаю гадать, не надо ли мне помочь ей встать. Но затем я вижу, что она добрая женщина и хочет, чтобы я чувствовала себя здесь как дома.

– Для нас такая честь принимать у себя ваши величества, – шепчет она, когда мы идем по узкой тропинке из соломы, которую набросали в грязь, чтобы было удобнее ступать. – Мы все слышали о вашей славной победе над афразианцами в Монте. Мы восхищены вашим искусным владением луком, ваше величество. Вы сами пустили ту смертоносную стрелу?

– Это была моя идея, – бросает Хансен через плечо. – Это я дал королеве лук и запалил стрелу в огне камина.

– Мы с мужем всегда действуем в полном согласии, – говорю я леди Тарин, и она улыбается мне так тепло, что мне хочется плакать. Возможно, жители Монтриса в самом деле примут и полюбят меня.

– Нам повезло, что вы здесь, – замечает леди Тарин. – Я говорю не только о Чане, а вообще о Монтрисе. Мы так рады, что вы среди нас. Я всегда надеялась, что Деллафиоре вернутся, но я не смела кому-то это сказать. Мы так долго жили во тьме, в окружении угроз. Но теперь у нас, возможно, есть шанс на спокойное и мирное будущее, и мы снова будем едины, как в прежние дни много лет назад.

К моим глазам подступают слезы. Моя матушка была бы рада это слышать. Мой отец – тот, которого я никогда не знала, – погиб, пытаясь нас объединить.

– Да благословит вас Дея, – говорю я, сжав руку леди Тарин, и она краснеет. Моя мать была бы в ужасе от того, что я прикоснулась к кому-то из местного мелкопоместного дворянства. Сама она, если речь не идет о членах нашей семьи, разрешает другим самое большее поцеловать свою руку, да и то через перчатку. Но мне все равно. Когда мы с Хансеном выехали из Монта в прошлый раз, люди были настроены против нас. Вернее, против меня. А теперь есть кто-то, относящийся ко мне по-доброму, – пусть это только один человек, но это все же лучше, чем вообще никто.

Вокруг колодца собрались дети – девочки в венках из вереска и мальчики, надевшие на головы сушеные свиные уши: это монтрисианский обычай, который мне никогда не понять. Хансен хлопает мальчиков по плечам и щиплет одну девочку за щечку с такой силой, что она вскрикивает. Один из мальчиков дарит свои свиные уши Хансену, и тот с бодрой улыбкой надевает их на голову. А одна из девочек отдает мне свой вересковый венок, и я увенчиваю им себя.

Дети поют песенку, коротко и нестройно, но очаровательно. Слова ее представляют собой какую-то путаную оду в честь грядущей весны, и немало человек в толпе подпевают им. Возможно, они сами пели эту песню, когда были детьми и родители Хансена приезжали в их деревню. Когда дети кончают петь, я улыбаюсь и хлопаю в ладоши, но тут герцог, которому явно не терпится вернуться в замок и погреться у огня, отгоняет их прочь.

Хансену вручают примитивную пешню для льда, и он начинает размахивать ею так неистово, что местные жители отступают на несколько шагов назад, хватая друг друга за руки. Он манит меня к себе, и я приклеиваю к лицу улыбку. Мне пора произнести речь. Мне пришлось попрактиковаться в ее произнесении сегодня утром перед Варией, пока я торопливо ела завтрак.

– В разгар зимы, – говорю я спокойнее, чем чувствую себя, хотя голос мой звучит немного сдавленно и выше, чем обычно, – мы смотрим на небо Деи. Мы смотрим на воду, которую она нам дает и которая являет собой источник всей жизни. Подо льдом бурлит свежая вода, выходящая из глубин. Здесь, сегодня, в самый темный день года, мы знаем, что скоро в Монтрис вернется весна.

Теперь уже местные жители улыбаются и хлопают в ладоши, довольные тем, что их королева смогла правильно произнести эту старинную речь, пришедшую к нам из глубины веков.

Хансен разбивает корку льда на воде колодца, и во все стороны разлетаются осколки. Некоторые из почетных гостей вокруг нас морщатся, как будто в них летят не льдинки, а ножи. Когда не происходит ничего ужасного, все разражаются приветственными кликами и рукоплесканиями, и по толпе прокатывается гул.

– Да здравствует король! Да здравствует королева!

Хансен широко улыбается и кивает всем, держа в руках пешню, пока ее не вынимают из его рук. Я вижу, что на нем все еще надеты свиные уши, которые дал ему мальчик, и делаю ему знак снять их. Он замечает мой жест и снимает их.

– Это прекрасная традиция, – говорит он, ни к кому не обращаясь. – Я так счастлив разделить ее в этом году со своей женой! После того как мы вместе разгромили афразианцев.

Все, кто слышит эту речь, приветственно вопят и неистово рукоплещут, и толпу охватывает такой энтузиазм, что шум становится оглушительным.

Мы направляемся обратно к нашим лошадям. Леди Тарин держит мой шлейф, хотя после того, как я приехала сюда верхом, подол моего платья уже пропитан грязью. Жаль, что я не надела сапоги, куда более подходящие для такой погоды, чем ботинки с толстыми чулками, позволяющие, однако, сырости доходить до моих костей.

Хансен явно весьма доволен собой, особенно благодаря тому, что перед тем, как снова сесть в седло, он ухитряется выпить вторую кружку эля.

– Мы добились успеха, – говорит он мне, когда мы поворачиваем лощадей, чтобы ехать домой, и нас снова окружают конные гвардейцы. – Похоже, все опять нас любят.

– Да, – отвечаю я, пытаясь унять дрожь. Солнце светит еле-еле. Хотя мы и возвещаем приход весны песнями и речами, но сейчас еще разгар зимы.

– С моей стороны это была хорошая идея, – говорит Хансен, помахав какому-то местному жителю, прислонившемуся к забору. Похоже, теперь, когда речь о прибытии королевского кортежа распространилась, к колодцу пришло еще больше людей.

Я решаю не указывать ему, что это была идея герцога Овиня. Да, Хансен делает это каждый год, но сегодня утром у него не было намерения покидать замок до того, как к нему рано утром не пришел герцог.

– Надо поддерживать наши ежегодные ритуалы, чтобы, так сказать, прощупать почву. – Хансен все еще говорит. – Ничего похожего на недоразумение, произошедшее на Зимних скачках, не так ли?

– Да, – соглашаюсь я, и так оно и есть. Что-то изменилось, и дело тут не только в приближении весны. И все-таки мне тревожно. Мне так хочется увидеть Кэла. Где он? Жаль, что я не могу спросить Хансена, как он намерен покарать Кэла или заставить его заплатить. Я не могу поверить, что Хансен просто спустит то, чему он стал свидетелем, ничего не сказав и ничего не сделав. Конечно, то, что мне он так ничего и не сказал, еще ничего не значит. Я пока не всегда понимаю, что у него на уме, – во всяком случае не сегодня. Но мне надо думать быстро и быть готовой противостоять тому, что он предпримет против меня или против Кэла. Я могу переиграть Хансена и могу победить его в бою.

– Посмотри, как они машут нам, как они рады, что мы уничтожили демона, – самодовольно говорит Хансен. Я не могу оставить это без комментариев.

– Это не мы, а Джендер понял, в чем дело, – возражаю я. – Это он завлек ворон в замок, чтобы отравить их и истребить афразианцев.

– Пожалуй, – задумчиво произносит Хансен, затем шмыгает носом и вытирает его рукой в перчатке. – Смешно, не правда ли? Эту тайну раскрыл подмастерье, а Главный Ассасин не смог.

Я напрягаюсь. Хансен что, хочет сказать мне, что Кэл понижен в должности, или уволен, или сослан, или… того хуже? Я этого не допущу. Пора переходить в контратаку.

– Джендеру была ведома премудрость Гильдии, накопленная за много веков, ибо он прожил несколько столетий, – говорю я, пристально глядя на моего мужа. – А Кэл еще молод. Молод, как ты, и я, и… Рима Картнер.

Хансен тут же переводит взгляд на стройную фигурку Римы, едущей прямо перед нами на своем гнедом коне. По ее позе видно, что она умелая наездница, узел рыжих волос на ее макушке колышется при каждом шаге ее коня.

– При чем тут это? – ворчит Хансен. – Пусть мы и молоды, но у нас есть наш долг. Мы должны выполнять свои задачи, играть свои роли. Те, которые возложены на нас.

Я отвечаю не сразу и вместо этого машу нескольким местным жителям, сгрудившимся у каменной ограды и смотрящим на королевский кортеж во все глаза. Когда мы доезжаем до поля, на котором только и есть, что грязные овцы, теснящиеся вокруг поилки, я снова поворачиваюсь к Хансену и придвигаюсь ближе к нему.

– Я думаю о том, какую хорошую команду мы составили с тобой, когда одолели короля Фраза, – говорю я. Обычно лесть действует на моего мужа.

– Это точно, – отвечает Хансен со своим всегдашним самодовольством.

– Разумеется. Король Монтриса и королева Реновии. Возможно, мы с тобой сейчас на пике нашей популярности и больше не сможем этого повторить. Я говорю об этом моменте и о нашей победе над афразианцами, хотя нам не пришлось участвовать ни в одном сражении.

– Знаешь, я уже бывал популярен среди них, – брюзгливо говорит Хансен. – До того, как женился на тебе.

– А теперь и я стала популярной, – ответствую я. – Наши подданные любят нас и здесь, и в Реновии. И нам надо подумать о том, как воспользоваться этим.

– Как это?

– Ну, я не знаю. – Мое актерское мастерство оттачивается все больше. Я не могу кричать, излагая мое предложение, пока мы едем по дорогам Монтриса, где нас могут услышать. Мне надо, чтобы Хансен сам пришел к этим выводам и решил, что они принадлежат ему. – Но мне кое-что пришло в голову… а может, и нет.

– О чем ты? – Хансен натягивает поводья так резко, что его конь становится на дыбы. Мы почти касаемся друг друга ногами, поскольку едем бок о бок.

– Возможно, это глупая мысль, – говорю я, махая группе женщин, несущих ведра воды из одного из колодцев. – Это касается наших дворцов. Виоллу Рузу, разумеется, необходимо восстановить. Но она находится в Реновии. А мы живем здесь, в Монтрисе. Вот я и подумала, что нам, возможно, следовало бы украсить и замок Монт, дабы придать ему еще более впечатляющий вид, чем у прежней Виоллы Рузы.

– Вообще-то это дворец, – замечает Хансен. – Не понимаю, почему ты все время называешь Монт замком.

– Мы могли бы сделать так, чтобы он стал еще больше похож на дворец. И даже более уютным, как твой летний дворец. Хотя я знаю, что здесь нет тамошнего великолепного озера…

– Это самое замечательное место для ловли форели, лучшего не сыскать. – Хансен гордо выпячивает грудь.

– Да… и то же самое можно сказать о тамошних лесах и горах. Но, если мы заново отстроим все три королевские резиденции, используя прибыли от обсидиановых шахт в окрестностях аббатства Баэр, то… мы могли бы передвигать наш двор, как нам заблагорассудится. Или иметь два двора, если мы того захотим. Тогда мы смогли бы всем продемонстрировать нашу силу. И наше богатство. У какого другого королевства есть такие ресурсы?

– Во всяком случае, не у Ставина. – Хансен состраивает гримасу. – Хотя они и корчат из себя невесть что, тамошний дворец убог. В его конюшне может поместиться всего сто лошадей, а псарня и того меньше. Их герцог может держать у себя только двадцать собак.

– И думаю, Аргонии тоже было бы далеко до нас.

– Аргонии? – Хансен фыркает. – Куда им до нас? Все толкуют о том, что там море и хорошая погода и все такое, но, по-моему, там жарко и сыро, и там во все щели лезет песок.

– Верно, – соглашаюсь я. – Рима Картнер – она с гор, и она утверждает, что самое лучшее место в Монтрисе – это горы. Но она, разумеется, не беспристрастна.

– Вообще-то она совершенно права. – В голосе Хансена звучит негодование. – Горы и составляют славу Монтриса. Тамошние леса полны диких кабанов, зайцев, лис. А еще выше водятся волки, но я, конечно же, никогда не стал бы охотиться на волков. Ведь должны же у человека быть принципы.

– Конечно, – соглашаюсь я. Думаю, настоящая причина заключается в том, что волки слишком уж похожи на собак Хансена и он опасается подстрелить своих охотничьих псов. – Жаль, что Малый Совет не позволяет нам проводить там больше времени.

– Это не дело Малого Совета! – рявкает Хансен. – Это мы король и королева. Без нас они ничто.

Мы въезжаем в еще одну грязную деревушку, и ее немногочисленные жители, собравшиеся в одном месте, громогласно приветствуют нас. Я машу и улыбаюсь им и на время оставляю Хансена одного. Будем надеяться, что я заронила в его голову кое-какие мысли. Но им надо устояться, чтобы он уверовал, что это его собственный план.

Я ищу глазами Кэла и вижу его вдалеке рядом с авангардом нашего кортежа. Он наклонился в седле, говоря что-то одному из гвардейцев. Я бы узнала его темноволосую голову и волевой подбородок везде. Инстинктивно я закрываю глаза, стараясь запечатлеть его образ в своей памяти. Я уже привыкла это делать – смотреть на него и запоминать то, что я вижу, навсегда. Та ночь, когда мы ненадолго оказались вместе, была похожа на сон. Тогда я могла вдыхать его запах, касаться его и чувствовать его сильное тело рядом с моим. И ощущать вкус его поцелуев, сводящий меня с ума.

Возможно, только это и останется у меня теперь – мечты о нем, память о тех жарких поцелуях, о пожатии его руки, о его запахе. У меня накопилось достаточно таких воспоминаний, их хватит мне на много ночей, пусть даже мне придется провести их в постели моего мужа. Будучи королевой, я ограничена во многих вещах – это касается протокола, окружающих меня придворных, охраняющих меня гвардейцев, – но никто не властен над моими снами, мечтами, воспоминаниями, надеждами и мыслями. Они принадлежат только мне, мне одной.

Глава 41

Кэледон

Вернувшись в замок, Кэл отдает своего коня конюху. День подошел к концу, и солнце уже зашло. Кэл не может не думать о Джендере. Лошадь Джендера стоит в своем деннике, накрытая попоной, и жует овес. Не прошло и недели с тех пор, как Джендер накрыл ее этой попоной, думает Кэл, и вот его уже нет – он покинул сей мир навсегда.

Это породистая кобыла, и надо бы найти ей достойного нового владельца. Но здесь, в Монте, такого, пожалуй, не сыскать. Возможно, думает Кэл, когда Хансен изгонит его из замка, ему будет позволено отвезти эту лошадь матери Сирени в Реновию. Она и Меша с Морией стали бы заботиться о кобыле, как о ней заботился Джендер. Когда дворец Виолла Руза будет восстановлен и королева Лилиана вернется туда, она сможет взять лошадь Джендера с собой, чтобы ездить на ней по крутым улицам Серроне. Лошадь будет напоминать ей о преданности Джендера и о тех услугах, которые он оказал короне.

Кэл докладывает в кормушку овес и гладит кобылу по лоснящейся холке. Если Хансен решит отправить его прочь, а он наверняка это сделает, думает Кэл, ему хотя бы удалось поцеловать Сирень в последний раз. Они смогли поговорить – и сказать друг другу правду. Они сказали, что любят друг друга, что их любовь не потускнела, несмотря на все произошедшее и разлуку. Теперь Сирени более не грозят афразианские убийцы и их темная магия. Если ему придется покинуть ее, то он по крайней мере будет уверен, что опасность ей не грозит. К тому же рядом будет Рима, она позаботится о Сирени.

Впрочем, Сирень может и сама позаботиться о себе. Она доказала это, пустив стрелу в самое сердце короля-демона.

Зайдя в свою комнату, Кэл начинает укладывать вещи. Их у него немного – он всегда был небогат. Пара смен одежды, компас, меч, нож, а еще сиреневый платок, самая драгоценная его вещь. Ему надо быть готовым уехать в любой момент.

Спустившись в кухню, он съедает свой ужин – ломоть хлеба с орехами, жареную курицу с луковой подливой. В кухне шумно и жарко, поскольку здесь целых три очага, но Кэл предпочитает ужинать здесь, а не в большом зале, хотя у него и есть право принимать пищу там. Кто знает, осталось ли у него право хоть на что-то.

Кто-то за его спиной кашляет. Кэл оборачивается, надеясь, что это одна из помощниц повара, принесшая вино или медовуху. Но это паж, облаченный в бело-зеленую ливрею служителей короля.

– Вас хочет видеть Малый Совет.

Значит, они не желают ждать до утра, думает Кэл. Что ж, немудрено. Сегодня ему было приказано сопровождать королевский кортеж в поездке в окрестности Монта, дабы укрепить ряды ассасинов. Теперь поездка завершена, и никто не кричал «Фу-у», не было никаких признаков недовольства или мятежа. Отношение монтрисианцев к королеве изменилось. Но для Кэла не изменилось ничего, и Хансен наверняка по-прежнему гневается на него после того, как застал его с Сиренью.

Должно быть, король сообщил об этом герцогу и лорду Берли и убедил их, что Кэл должен быть наказан или изгнан. И теперь для него наконец настало время узнать свою судьбу.

Кэл идет по двору, следуя за пажом. В донжоне, где находятся королевские покои, горят свечи. Интересно, думает Кэл, будет ли на этом заседании присутствовать Хансен или же он поручит всю грязную работу герцогу и лорду Берли? Так было бы лучше. Кэлу совсем не хочется видеть сейчас надутую физиономию Хансена и наблюдать его праведный гнев – и его желание отомстить. Хотя Хансена можно понять. Одно дело – когда в прошлом Кэл и Сирень встречались втайне, и совсем другое – когда Хансен увидел их вместе своими глазами.

Он не боится за себя – если бы его хотели арестовать, то прислали бы за ним гвардейцев, а не пажа. Но он боится за Сирень. Что Хансен и его подпевалы из Малого Совета сделают с ней? Теперь, когда им больше не грозит демоническая магия короля Фраза, они, вероятно, расслабились. Худшая из угроз миновала. Пусть же начнется нормальное правление – и нормальный брак.

А может, ее участь будет и того хуже. Что, если Хансен решит предать ее поруганию или даже заточить в тюрьму? Да, номинально Сирень является королевой двух объединенных королевств, но в замке Монт ее некому защитить. Хансен может наказать ее. Ведь она находится в его замке, в его стране. Из родни у Сирени только вдовствующая королева, но из-за черной магии дворец этой вдовствующей королевы сгорел дотла.

Да, горящая стрела Сирени положила конец могуществу этой магии в Авантине, но это было на прошлой неделе. Сегодня же ей опять надо играть роль королевы, показывать себя жителям Монтриса, разъезжая по стране бок о бок со своим мужем и произнося красивые речи. И теперь ей грозят не вороны, могущие превратиться в афразианцев, не демон, принявший обличье писца, а те, кто окружает ее при здешнем дворе.

Паж доводит Кэла до двери зала заседаний Малого Совета, и один из гвардейцев открывает перед ним дверь. Сегодня гвардейцев здесь больше обычного – их шесть, – значит, на заседании присутствует король. Кэл входит, ожидая увидеть знакомые лица, на которых написано неодобрение. Но здесь нет ни лорда Берли, ни герцога Овиня.

В зале присутствует только король Хансен, сидящий перед камином в окружении своих собак.

Король одет просто, проще, чем сегодня днем: на нем только зеленый охотничий костюм. Странный выбор для вечера, думает Кэл. И странно, что Хансен здесь один. Королю Хансену никогда не нравилось управлять своим королевством в одиночку. Ему вообще никогда не нравилось управлять.

Хансен кивает и показывает Кэлу на кресло, стоящее на противоположном конце стола. Одна из его собак, спящая перед огнем, дергается и скулит, словно ей снится дурной сон.

Какое-то время король молчит. Они сидят друг напротив друга, слушая, как потрескивает огонь. Со двора доносятся голоса. Что-то изменилось, и до Кэла не сразу доходит, в чем тут дело: больше не слышно карканья ворон. Слышен топот лошадиных копыт – наверное, это гонцы, везущие письма о победе над афразианцами в усадьбы монтрисианских дворян и в столицы других государств.

Начинают стучать молотки, и Кэл сглатывает. Похоже, во дворе сколачивают помост или эшафот. Возможно, его сейчас арестуют и во дворе состоится его казнь.

Хансен вздрагивает, как будто и ему, как и его собаке, приснился дурной сон.

– Знаете, нам следовало бы устроить тут торжество. – Он машет рукой в сторону окна. – Ведь королева как-никак уничтожила короля-демона. Нам надо впустить в замок наш народ, дабы они могли потанцевать вокруг вечнозеленого дерева. Пока мы ездили сегодня в Чану, городские гильдии прислали нам письмо. Вы знаете, чего они хотят? Включения в герб Монтриса пламенеющей стрелы или чего-то в этом роде. Герцог, разумеется, выступил против, а вот я говорю: почему бы и нет? Ведь теперь они любят королеву. Хорошо, хорошо, хотя, разумеется, это я вручил ей лук и стрелу и запалил ее в огне камина. Что вы об этом думаете, Холт?

– С вашей стороны это было бы очень дальновидно, ваше величество, – бормочет Кэл. Это не то, чего он ожидал. Зачем он был вызван сюда? Что Хансен планирует сделать с ним?

Он не может начать говорить снова, пока король не позволит ему. И они опять сидят молча, пока собаки чешутся и сопят и во дворе продолжают стучать молотки. Хансен стучит пальцами по своей щеке.

– Я тут думал, – говорит он. – Думал и говорил. Говорил с королевой, а также с вашим подмастерьем, Римой Картнер. Она умна, отважна и сильна духом. Она была так нам полезна в отражении всех этих атак. Это продолжалось ночь за ночью, так что нам трудно было спать.

Кэл кивает, но не решается улыбнуться. Ему все еще невдомек, куда клонит Хансен. Тот вздыхает и трет глаза, как ребенок, которому хочется спать.

– И в результате всех этих дум и разговоров я пришел к решению, – объявляет он громким голосом, разбудив одну из собак. – Я король, и никто не вправе указывать мне, что делать. Это верно, что я не питаю особого интереса к скучным деталям дела правления. Для этого и существует Малый Совет – для заботы о скучных вещах вроде налогов, законов и всего такого. А Сирени – я хочу сказать, королеве – такие вещи удаются хорошо. У Деллафиоре это всегда получалось – как и уничтожение демонов путем поражения стрелами их сердец, как мы выяснили.

Кэл решает, что можно чуть заметно улыбнуться, хотя Хансен и не улыбается в ответ. Он хмурится и трет виски.

– А ваша проблема, – говорит он, тыча в Кэла пальцем, – заключается в том, что вы забыли, что умеете вы сами. Чему вас учили делать.

Меня учили быть ассасином, в недоумении думает Кэл. Он никогда этого не забывает, ни на день. И он отыскал Свитки Деи. Так что он весьма умелый ассасин.

– Вас учили, – продолжает король, – оставаться незаметным. Держаться в тени… а не у всех на виду… рядом с королевой.

Вот оно. Кэл напрягается. Его изгонят из Монта, подальше от королевы. Он сохранит свою жизнь и в то же время потеряет ее.

– Люди верят только тому, что видят, Холт, и они увидят, что король и королева едины. Что они, так сказать, счастливая семья, – продолжает Хансен.

– Разумеется, ваше величество, – говорит Кэл.

– Но если что-то происходит в тени… там, где они не могут видеть… это их не касается, вы согласны? И пока все остается шито-крыто, все могут продолжать верить, что так оно и есть. – Хансен кашляет.

Кэл подается вперед. Он начинает понимать, о чем толкует Хансен и что до счастья ему, быть может, рукой подать.

– А это в наших руках, не так ли? Надеюсь, мы понимаем друг друга, потому что скоро многое должно измениться. И эти перемены устроят всех, а не только герцога и лорда Берли.

– Разумеется, сэр. – Лучше согласиться, думает Кэл. – Вся власть здесь принадлежит вам. Все остальные служат вам, как вы того хотите. Все сверху донизу.

– Верно. – Хансен пожимает плечами. – И вот еще что – на это мне указала ваша подмастерье, а сам я об этом не подумал. Это герцог и лорд Берли назначили Даффрана писцом в Малый Совет. Это сделал не я, а они! И он сидел среди нас во время всех заседаний, и все это время его телом владел король-демон! Я мог бы приказать их казнить – самое малое, за халатность. Но я этого не сделаю.

– Это великодушно, ваше величество.

– Я никогда не был сторонником кровопролития, – говорит Хансен. – Женившись, я рассчитывал добиться мира для обоих наших королевств, и так оно и будет – у нас будет мир. Везде – как у всех на виду, так и в тени.

Кэл ерзает на своем кресле, чувствуя, как щеки у него горят от огня, пылающего в камине. Кое-что приходит ему в голову, и он гадает, стоит ли ему говорить это королю.

– Возможно, ваше величество, мы могли бы обрести еще более прочный мир, чем тот, на который рассчитывали вы. Вы и королева – оба правители, каждый в своем собственном королевстве. Вы заслуживаете того, чтобы и дальше жить в богатстве и комфорте, как вы и хотите.

Хансен выпрямляется на своем кресле.

– У вас что, есть решение?

– Выслушайте меня, ваше величество. В настоящее время замок Монт не годится для того, чтобы в нем жили вы. Его затронула афразианская гниль.

– Верно, – соглашается Хансен.

– А сами вы, сэр, всегда предпочитали ваш летний дворец, тот, что расположен в горах. Тот, рядом с которым есть лес и озеро, где вы можете охотиться и рыбачить. Имело бы смысл переместить вашу столицу туда, вам так не кажется?

– Переместить туда столицу? – удивляется Хансен.

– И нельзя также забывать и о Реновии. Королева должна руководить восстановлением Виоллы Рузы.

– Само собой.

– Два королевских двора, – предлагает Кэл. – Реновия и Монтрис. И два монарха, правящих вместе. Счастливая королевская семья.

Хансен раздумывает над этим.

– Мне, разумеется, придется отрядить одного из моих ассасинов для охраны короля, – продолжает Кэл. – Мне казалось, что вам подойдет Рима Картнер.

Король поднимает брови.

– Мы, ассасины, всегда держимся в тени и стараемся оставаться невидимыми, – говорит Кэл.

– Два королевских двора, – задумчиво произносит Хансен. – Это могло бы сработать.

– Ваше объединенное королевство очень велико, ваше величество. И понятно, что вам с королевой необходимо находиться в разных местах. – Кэл пытается держать свои эмоции в узде, но, если Хансен согласится, это могло бы изменить все.

Хансен пристально смотрит на Кэла.

– Мне сказали, что скоро у королевы будет добрая весть, которой надо будет поделится со всем королевством.

– Добрая весть?

– Она носит во чреве моего наследника. Она беременна уже несколько месяцев, и это произошло задолго до того, как она перебралась в мои покои, – многозначительно говорит Хансен. – Но этого никто не знает.

У Кэла кружится голова. Если она забеременела несколько месяцев назад… это значит… король говорит ему, что…

– У нас будет счастливая семья, – продолжает король. – И никто ничего не узнает.

Ребенок Кэла станет наследником Хансена.

У всех на виду это будет королевский ребенок, а в тени – его дитя.

Даже после обнаружения Свитков Деи Кэледон остается связанным с короной. Никто никогда не узнает, что на самом деле это его ребенок, возможно, этого не узнает даже сам этот ребенок. Он никогда не избавится от теней, не освободится от тайн. Но у него будет его любовь. И его дитя.

– Да, ваше величество, – говорит Кэл, отвесив поклон, и лицо его неестественно красно.

– Пришлите ко мне Риму как можно скорее, хорошо? – говорит Хансен. – Она совершенно не похожа на остальных дам, которых я знал. Похоже, ее интересует то, что я имею сказать. – Одна из собак короля подходит к своему хозяину и тычется носом в его ладонь. Хансен нежно улыбается ей. – Хотя она все время болтает о том о сем.

Кэл знает все о болтовне Римы. И его не удивляет то, что она не меняет своего поведения даже в общении с королем.

– Рад это слышать, ваше величество, – говорит Кэл и снова отвешивает поклон.

– Удачи, Холт. – Хансен протягивает ему руку.

Они пожимают друг другу руки, как равные.

Кэл понимает, что у него никогда не было причин ревновать Сирень к королю. Они оба были пленниками своего долга. Но они проложили свой путь, путь, пролегающий в тени.

И они сохранят Секрет Королевы.

Глава 42

Сирень

Первого мая я возвращаюсь в Монт из Виоллы Рузы, сидя в карете, и меня встречают голубое небо, оконные вазоны, полные ярких цветов, а также улицы, на которых толпятся горожане, приветствующие меня.

– Да здравствует королева! – кричат они, и я улыбаюсь и машу рукой. Уже было объявлено, что я жду ребенка. На всем пути сюда – в каждой деревне, деревушке и на каждой ферме – меня приветствовали счастливые толпы, и сиреневые ленточки были привязаны и к оконным щеколдам, и к веткам деревьев. Маленькие девочки с цветами сирени в волосах делали мне реверансы и посылали воздушные поцелуи.

Я отвечала им такими же воздушными поцелуями. Да, Реновия – это снова мой дом, но моим домом является также и Монтрис. Мы договорились, что время от времени будем путешествовать туда-сюда между двумя королевствами.

Хансен, мой муж, тоже счастлив. По мнению всех, продолжение династии обеспечено. Я должна родить наследника двух объединенных королевств – Монтриса и Реновии. Мое благополучие имеет огромное значение, говорит Хансен, поэтому-то я и возвращаюсь в Монтрис, пока строится новый замок.

Король остается в летнем дворце рядом со своим любимым озером с толстой сочной форелью и полями и лесами, в которых полно перепелок и другой дичи. Мы договорились, что я вернусь в Монт до того, как мне станет слишком трудно путешествовать. Здесь меня ждет Вария, которая будет принимать у меня роды. В течение ближайшего месяца сюда приедут моя матушка и мои тетушки, и у меня будут и наилучшая забота, и наилучшее общество.

Мы все останемся здесь на несколько месяцев. Теперь, когда афразианская угроза устранена, обсидиановые шахты рядом с аббатством снова начали работать и в них больше не таятся волшебные звери, а шахтеров больше не пугает таинственный шепот.

Гильдия Очага работает над расшифровкой магической премудрости Свитков Деи, и вскоре откроются школы, в которых будут обучать пользователей магии всех четырех государств.

Мы проезжаем по главной площади Монта, где в мою честь были посажены кусты сирени. Над нами нависает громада замка – все те же серые камни, но мне кажется, что в солнечном свете у них стал менее унылый вид. Ров расчистили, теперь он наполнен водой, и в нем плавают лебеди и цветут водяные лилии, а берега его усеяны полевыми цветами. В конце следующей зимы, как мне сказали, там расцветут подснежники, а затем, весной, – нарциссы.

Над решеткой замка висит гербовый щит с новым гербом Монта – пламенеющей стрелой. Этого потребовали городские гильдии, и мы с Хансеном с радостью согласились. Герцог Овинь признал, что стрела выглядит великолепно и что она наверняка раздосадует великого герцога Ставина, поскольку напомнит ему, кто спас все государства Авантина от темной магии короля-демона.

Я поселюсь в новых покоях, просторных и с видом на ров. Выглянув из окна, я смогу любоваться лебедями, скользящими по воде, и цветами, красующимися на травянистых берегах. Комната Кэла находится по соседству, и из нее в мои покои ведет потайная дверь. И у меня есть ключ от нее.

Он мой возлюбленный, а Рима стала возлюбленной Хансена. Они так же любят друг друга, как я и Кэл.

Разумеется, жители Монтриса не знают, что отец моего ребенка – Кэл. Когда ребенок родится, Хансен вернется из летнего дворца и останется в замке надолго, чтобы мы вместе приняли участие в публичных церемониях, дабы мой ребенок был провозглашен наследником, как того велит обычай.

Но есть и кое-что, чего я не сказала ни Кэлу, ни Хансену. В тот день, когда я поняла, что жду ребенка, я сидела перед моим камином в летнем дворце, думая об обсидиановой фигуре, которую показала мне Вария в моем очаге. И это был не монах, как она думала, а что-то вроде птицы в капюшоне, под личиной которой скрывался демон.

И тогда в пламени камина появилась маленькая танцующая фигурка, которая затем разделилась на две. Они светились, танцуя вместе в сверкающих коронах. И одна фигурка была немного крупнее другой. В этом видении я увидела не одного ребенка, а двоих.

Один из них будет принцем, а другой – принцессой.

Детей будет двое. Потому что у Хансена появится его собственный ребенок. Ребенок Хансена и Римы будет жить с ними в летнем дворце. А другой ребенок будет жить в Реновии вместе со мной и Кэлом.

Оба королевских дома будут иметь по ребенку. Они будут расти отдельно, но в одной и той же семье. Потому что все мы одна семья. Моя матушка ошибалась – можно сочетать любовь и долг. Возможно, когда наши дети достаточно подрастут, чтобы бегать, мы будем приезжать к ним летом, когда на полях будет поспевать золотая пшеница, когда на цветущих живых изгородях будут петь птицы и жужжать пчелы, и дети смогут играть на солнце. В разгар лета, когда дни долги и когда возможно все.

В тени необязательно должно быть темно, как я поняла. В ней можно обрести покой. Мы по-прежнему можем чувствовать тепло солнца. Я и Кэл по-прежнему можем любить друг друга, королева и Главный Ассасин, любить друг друга втайне, в тени, любить всегда.

Благодарственное слово

Огромное спасибо королевскому двору издательства «Пингвин» и прежде всего ее величеству Эри Левин, моему редактору, и ее благородной помощнице Элиз ЛеМассена; а также моим королевам Джен Клонски и Джен Лодже; принцессе рекламы Элиз Маршалл и царице технического редактирования Энн Хозлер.

Спасибо моей команде в 3Arts Ричарду Эбейту, Марте Стивенс и Эллен Голдсмит-Вейн, а также всем в «Готэм-Груп». Спасибо всем моим друзьям и моей семье за всю ту поддержку, которую они оказывают мне уже много лет. И спасибо вам, мои преданные читатели.

Content

Мелисса де ла Круз
Секрет королевы

Предыстория

Пролог

I Король и королева

Глава 1 Кэл

Глава 2 Сирень

Глава 3 Сирень

Глава 4 Кэледон

Глава 5 Сирень

Глава 6 Сирень

Глава 7 Кэледон

Глава 8 Сирень

Глава 9 Кэледон

Глава 10 Сирень

Глава 11 Кэледон

Глава 12 Сирень

Глава 13 Кэледон

Глава 14 Сирень

Глава 15 Кэледон

Глава 16 Сирень

Глава 17 Сирень

Глава 18 Кэледон

Глава 19 Сирень

Глава 20 Сирень

Глава 21 Сирень

II Белое против серого

Глава 22 Кэледон

Глава 23 Сирень

Глава 24 Кэледон

Глава 25 Сирень

Глава 26 Кэледон

Глава 27 Сирень

Глава 28 Сирень

Глава 29 Кэледон

Глава 30 Сирень

Глава 31 Кэледон

Глава 32 Кэледон

III Ассасины

Глава 33 Кэледон

Глава 34 Кэледон

Глава 35 Кэледон

Глава 36 Сирень

Глава 37 Сирень

Глава 38 Сирень

Глава 39 Кэледон

Глава 40 Сирень

Глава 41 Кэледон

Глава 42 Сирень

Благодарственное слово