А. К. Блэйкмор

Ведьмы графства Эссекс

A.K. Blakemore

The Manningtree Witches

Copyright © 2021 by A. K. Blakemore

© Олейник А.В., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Предисловие

Книга, которую вы собираетесь прочитать, основана на реальных событиях. Насколько – писательница в свойственной ей ироничной манере рассказывает в небольшом послесловии. Однако нам показалось важным предварить текст романа описанием контекста, в котором живут герои книги. В 1640-е годы в Англии происходило столько важных для истории страны событий, что полноценный рассказ о них занял бы сотни страниц. В нашем небольшом предисловии неизбежно присутствуют упрощения, но читатели, которых эта эпоха заинтересует, смогут при желании найти множество прекрасной, подробной литературы.

Действие романа разворачивается в Эссексе во время Английской гражданской войны.

Конфликт между Карлом I и парламентом длился несколько лет. В 1642 году король созвал войска – его сторонников будут называть «кавалерами» – и двинулся на Лондон. В ответ парламент – точнее, Палата общин, чьи депутаты были созваны за два года до этих событий, но отказались расходиться по королевскому приказу – призвал к оружию своих сторонников. Их назовут «круглоголовыми» – из-за короткой стрижки, отличавшейся от аристократической моды на длинные локоны.

Эссекс оказался одним из графств, где влияние парламента было особенно сильным и где вскоре развернулась так называемая «Восточная ассоциация», собравшая отдельные местные ополчения в единую армию. Разрозненные и плохо обученные отряды парламента под началом умелых командиров скоро превратились в профессиональную армию, которая нередко одерживала победы даже над королевскими войсками, готовыми к боевым действиям. Среди командующих новоиспеченной армией парламента выделился и быстро завоевал популярность человек по имени Оливер Кромвель (впоследствии, как мы знаем, его ждала большая карьера, но это уже выходит за рамки нашего повествования). Командующие обеих сторон пользовались возможностью комплектовать свои армии через призыв, поэтому взрослых мужчин в некоторых городах, подобных Мэннингтри и Мистли, вскоре практически не осталось.

Конфликт между парламентом и королем одновременно был конфликтом между приверженцами новых представлений о том, какой должна быть Церковь, и теми, кого первые обвиняли в «папизме». Надо сказать, Англия отделилась от католической церкви еще в прошлом (XVI) столетии, когда король Генрих VIII объявил себя главой христиан на ее территории. Однако к 1640-м многим англичанам казалось, что новая – официальная англиканская – церковь слишком похожа на старую, а королева-француженка и фавориты Карла, видимо, хотят вернуть страну под власть папы, а потому не только королева, но и сам король – больше не богоизбранный правитель, а слуга тьмы. В армии же Кромвеля и на территориях, подконтрольных парламенту, преобладал радикальный протестантский дух: в 1643 году (в этом году начинается действие книги) парламент объявил, что в Англии должны быть разрушены все «памятники суевериям и идолопоклонничеству», и самоназначенные исполнители указа, такие как Уильям Даусинг, отправились по городам и селам сбивать скульптуры и бить витражи в приходских церквях. Радикальным протестантам не нравилось и устройство Церкви, власть внутри которой во многом продолжала принадлежать епископам, – вместо них, как предлагали многие парламентарии, общины верующих должны сами избирать себе священников среди образованных и достойных своих представителей. Роскошь в одежде и быте, многие развлечения, например театр, тоже считались пуританами признаком приверженцев короля и папы. Поэтому, хотя на самом деле многие аристократы были на стороне парламента и протестантов, в народном восприятии даже мелкие дворяне становились объектом нападок – вплоть до погромов в их имениях.

Важно, что новости распространялись как очень быстро – благодаря почте, бродячим торговцам и проповедникам, памфлетистам и газетерам, так и очень медленно, по пути обрастая невероятными подробностями и превращаясь в слухи. Вместе со слухами страну наводнял страх – перед неурожаем и голодом, перед эпидемиями, перед королевскими (а где-то – перед парламентскими) войсками, которые то ли вот-вот будут разбиты, то ли скоро войдут в город и начнут вешать честных людей перед собственными соседями или отправлять их как рабов в колонии.

Как и в другие времена больших потрясений, английские христиане ждали скорого наступления конца света, перед которым их должно было ждать явление Антихриста и разгул слуг Сатаны. «Избранные» – те, кто верил, что отмечены дланью Божьей и назначены в рай, – не забывали, что Дьявол близко. Дьявол и его слуги – это католические священники и те, кто прячет их в тайных церквях в своих поместьях или продолжает молиться на латинском наречии. Это и сторонники короля – поэтому солдаты армии Кромвеля видели себя чуть ли не «святым воинством». Это ирландцы, оставшиеся под властью папы. Наконец, это, конечно же, ведьмы. Женщины, оставшиеся без присмотра мужчин – равно без надзора, но и без защиты мужа, или отца, или хотя бы брата, – пугали, казались легкой добычей для бесов. Конечно, женщины должны, ради их спасения, учить катехизис, понимать слово Божье, – но кто знает, что они, предоставленные сами себе, могут надумать, как неправильно его истолковать? Ребекка Уэст (юная героиня романа), кстати, прекрасно способна упоминать в разговоре библейские стихи по памяти, наравне с мужчинами. И весь текст романа пронизан цитатами из Писания, что замечательно отражает ту роль, которую в мировосприятии современников описываемых событий играл священный текст. Слугой парламента и истинной веры объявил себя и Мэтью Хопкинс, чья деятельность по поиску ведьм легла в основу сюжета романа.

Возможно, это небольшое введение нарисовало слишком печальную, беспросветную картину Восточной Англии 1643–1644 года – такой она наверняка казалась и многим ее жителям. Что мы знаем точно, было немало тех, кто покидал родные края в поисках лучшей жизни – земли, хлеба или же настоящей праведности в «новом Иерусалиме», каким им виделся Новый Свет…

Но, как в любые времена, в этой тяжелой жизни было место – словно лучам солнца в сумрачный день – и человеческим чувствам, и дружбе, и повседневной радости.

Мы счастливы, что нам довелось перевести эту прекрасную книгу. Несмотря на намеренно тяжеловатый язык, она читается на одном дыхании; кажется, что главные герои были именно такими, какими их нарисовала нам Блэйкмор. Но, самое главное, тема не теряет актуальности и по сей день. Как и раньше, в смутные или тяжелые времена, появляются свои охотники на ведьм, основная масса населения превращается в более или менее равнодушных зрителей, а несогласные с таким положением дел либо становятся объектами этой охоты, либо смотрят в сторону иных берегов… И точно так же, как и на страницах книги, во все времена в человеческом сердце есть место для надежды и любви.

Анастасия Олейник, переводчица.

Анна Щетникова, историк, консультант в процессе перевода

Полу Блэйкмору

…тогда все они советуются с Сатаной, как спастись, и Сатана тут как тут, вопрошает: «Что мне сделать для вас, родные и самые любимые дети моего адского союза, соблюдающие мой завет и скрепившие договор своей кровью, мои нежные, соблазнительно-желанные…».

Мэтью Хопкинс. Обнаружение ведьм. 1647

1643

Если бы восприятие наших ведьм не было бы искажено, а их разум не был бы замутнен этими чудачествами, они не стали бы так добровольно и с готовностью признаваться в том, что ставит их жизнь под вопрос.

Реджинальд Скот. Обнаружение колдовства. 1584

1. Мать

Влажный холм в предрассветной дымке, куст боярышника с пожухлыми соцветиями – жалкий вид. Я проснулась, надела свое рабочее платье – в общем-то, мое единственное платье, – а она все еще спит. Старая кобыла. Выпивоха. Мать. Я стою у изголовья кровати и внимательно изучаю ее лицо. Луч восходящего солнца падает сквозь окно на ее левую щеку. Черные волосы разметались по подушке – спутанные, сальные, местами с проседью.

Когда она спит, от нее исходит запах. Его сложно описать; мне кажется, так пахнут мужчины. Похожий я чувствовала, когда меня, еще маленькую, отправляли за отцом в «Красного льва», чтобы позвать его к ужину. В трактире стоял гул мужских голосов, сдобренных кислым элем, и когда отец был как следует навеселе, он подхватывал меня и целовал в лоб, и от его плаща пахло свежестью большого поля после дождя. А потом мы вместе шли из пивной в Лоуфорд, взбираясь на холм, – моя крошечная ручка в его гораздо более крупной руке. Отец давно умер – пятнадцать лет назад.

Поэтому мы с матерью – сейчас она храпит так, что, как говорится, способна разбудить самого Дьявола, – спим вместе, бок о бок, в единственной спальне дома, который для нас построил уже-пятнадцать-лет-как-покойник. В доме три скудно обставленные комнаты; две кровати, одно окно, штукатурка, синяя от плесени. Подозреваю, в этих стенах заводится всякое разное. Я знаю наизусть все звуки, испускаемые ее плотью, и все ее трудно описуемые мужские запахи. Странно, что когда-то я была у нее внутри. Плоть от плоти, ее плоть.

Я заставляю свой взгляд задержаться на ее лице. Оно настолько спокойно, что кажется, будто его коснулась печать смерти или что это лицо статуи. Но даже неподвижное, оно далеко не так безмятежно, как у скульптур, которые я когда-либо имела удовольствие видеть, будь то в церкви или на кладбище, в Мэннингтри или Мистли (не то чтобы в Эссексе осталось особенно много подобных изображений теперь, когда Даусинг и его прихлебатели сделали свое дело, содрав святых мучеников с церкви Св. Марии и соорудив для них костер на ближайшем пастбище). Даже когда она спит, кажется, что ее характер определяет каждую черточку, каждую морщинку сухого лица, как штамп изготовителя ложится на оплывший кусочек масла.

Ее христианское имя – Энн, но все зовут ее Бельдэм Уэст. Это имя идет ей, потому что звучит размашисто и греховно; оно звучит будто название того грязного места из Библии, которое Господь поразил большими метеоритами. Бельдэм. «Belle» – французское слово, означающее «красивая» (это не про мою мать, хотя говорят, она такой когда-то была). А «дэм» напоминает о слове «демон». Полагаю, продолжать рассуждения дальше мне не стоит.

Я разбираю мать по косточкам – у меня есть эта возможность, пока она спит, – изучаю каждую деталь, одну за другой. Ее длинный нос искривлен, потому что был сломан. Это случилось по меньшей мере единожды – на моей памяти – четыре года назад в результате замечательнейшего хука справа от госпожи Роубуд, когда они поссорились поздней весной среди грядок с душистыми травами. Я не помню, по какому поводу они повздорили в тот раз, но помню улюлюканье мужчин, столпившихся за забором поглазеть на это. Я помню момент удара. Помню, как мать отбросило в куст розмарина – ладонь прижата к лицу, между пальцев сочится кровь; она упала прямо на горшки среди россыпи голубых цветочков – послышался сладкий аромат. Я и по сей день, едва чувствую запах розмарина, еле могу удержаться, чтобы не рассмеяться в голос. Госпожа Роубуд, конечно, уже покойница – именно так заканчивают все те, кто обижает мою мать. Смотрю на нее, вдыхаю этот запах – и меня уносит в иные места и иные времена. Или даже так: понимание иных мест и иных времен приходит ко мне, когда я смотрю на нее и вдыхаю ее запах, – это и значит иметь мать.

Но хватит отвлекаться. Щеки у нее впалые, коричневая кожа туго обтягивает скулы. Этот неосторожный солнечный луч из окна выбеливает ее подбородок и висок, сглаживая тонкие морщинки, которые возраст нарисовал в уголках глаз и вокруг рта (будто кошачьи усы). Лоб обгорел на солнце. Кожа на шее рыхлая, словно все эти складки расслабились от радости, что они на приличном расстоянии от жестоких глаз и острого языка, которые в такой немилости среди наших соседей; шея как у хорошо откормленного борова – мешковатая, бесцветная и отталкивающая.

Но хуже всего – ее рот. Когда она спит, ее тонкие губы слегка приоткрыты и в уголках, где скапливается, а затем высыхает слюна, появляется налет. Если заглянуть в это красное отверстие, можно различить атласную внутренность рта и увидеть коричневые от жевания табака зубы, рассмотреть, как шевелится влажный корень языка, будто во сне мать разговаривает с кем-то. Или, что более вероятно, ругается.

И тут меня посещает очень нехристианская мысль: как бы мне хотелось иметь что-нибудь мерзкое под рукой, чтобы засунуть ей в рот. Я воображаю, как держу извивающуюся мышь за розовый хвостик и опускаю ее между этими губами, а затем зажимаю этот рот рукой. Или нет. Банку горячей лошадиной мочи, горсть кроличьего помета, кровь – свиную кровь, – еще исходящую паром…

Глаза матери открываются, и она тихо произносит мое имя: «Ребекка? Бекки?»

– Да, это я.

Она неслышно бормочет что-то и прижимает ладонь к виску. Стонет.

– Никогда не старей, Ребекка, – говорит она. – Посмотри на меня, девочка. У меня все ломит и болит еще до того, как я подумаю о том, что сегодня надо сделать.

Я отвечаю, что у нее все ломит и болит скорее от выпитого у Эдвардса, чем в преддверии честного труда. Мать – большая любительница приложиться к бутылке; она часто говорит, что выпивка может утешить бедняка (или беднячку, если уж на то пошло, добавляет она и подмигивает черным глазом) гораздо лучше, чем Бог.

– Следи за языком, – бурчит мать, облизывая губы. – И не поминай этого имени в моем доме, – заявляет она, в равной степени высокомерная и непроснувшаяся. Не поминай – именно это слово она использует, воображая себя Моисеем.

Я спрашиваю, по-прежнему ли имя «Хобдей» достаточно благозвучно для ушей Господа или человека. «А то мне нужно подняться к Хобдеям, отнести им белье».

Тем временем мать встает и нащупывает ночной горшок. Она садится на карачки у кровати, натягивая измятую сорочку на колени, и облегчается. Наутро после каждой пьянки ее моча приобретает темно-желтый оттенок и пахнет дрожжами так, что этот запах заполняет всю комнату. Так пахнет по пятницам и, обычно, по субботам тоже. Когда мать заканчивает, она встряхивается, несколько раз резко хлопая ляжками друг о дружку, а затем залезает обратно на койку. В маленькой комнате жарко – солнце, – окна с восточной стороны.

Лежебока.

– Захвати молочную похлебку для Бесс, – говорит она, зевая. Затем укладывается, натягивает одеяло до подмышек и снова закрывает глаза. Я жду, будут ли еще указания с той стороны койки (или проклятия), но продолжения не следует.

Как только открывается дверь, вбегает Уксусный Том и запрыгивает на кровать к матери. Он оглядывается и мяукает мне на прощанье, пристраивается у бедра Бельдэм и начинает вылизывать из шерсти минувшую летнюю ночь. Она протягивает руку, чтобы почесать его за ушами.

– Дерзкая девчонка, – бормочет мать, – ты как бельмо на глазу, все у тебя шиворот-навыворот.

Так отрадно закрыть за собой дверь и оставить внутри это создание, которое произвело меня на свет.

Раннее утро. Прекрасное облако устроилось на горизонте, словно шапка взбитых сливок. На дворе одна из куриц делает осторожный шажок, склонив голову набок; она напоминает женщину в чудных юбках, остановившуюся проверить, не забился ли камень в подошву сапога.

2. Старуха

Деревни Мэннингтри и Мистли вместе образуют что-то похожее на город; они точно как два паттенна[1] – левый и правый – расположились аккурат у вод залива Холбрук, на изгибе реки Стоур. Во время прилива на голубой глади воды толкутся небольшие рыбацкие лодки и торговые судна, и их такелаж образует причудливый узор на фоне неба. Говорят, с наступлением ночи контрабандисты пользуются водным путем, чтобы попасть вглубь материка; они везут пары французских пистолетов, дарохранительницы и позолоченные молитвенники на латинском – этом черном наречии папы. Когда вода уходит, остаются широкие полосы мягкого серебристого ила, в котором кулики, кроншнепы и веретенники выискивают червей, оставляя за собой тонкие цепочки следов. Пахнет или воняет – зависит от вашего восприятия – морской пеной, птичьим дерьмом и высыхающими на солнце водорослями. Вдоль берега реки, от маленького порта Мэннингтри и белого Рыночного креста до старой церкви Святой Марии в Мистли, тянется единственная узкая дорога. Вдоль этой дороги в основном и живут люди – здесь притулилось несколько десятков домов разной степени ветхости и запустения, все с заплесневелыми соломенными крышами, с отметками приливов, полуухоженными садами и панталонами, сохнущими на веревках, растянутых от окна к окну по всей грязной улице.

Тропки и переулки ведут – вверх от реки и прочь от этой единственной дороги – к холмам и полям, туда, где истинное богатство Эссекса жует траву: золотистые коровы с жирным выменем, полным молока настолько, что от одного взгляда на них вашим собственным сиськам становится больно. И так же, как долина и вода – вотчина птиц, так и эти холмы с полями – мир, где обитают стада. И бродят стада по ухоженным поместьям, принадлежащим йоменам[2] и мелким дворянам (и эти йомены, имея такую выигрышную позицию – вверху долины, – могут смотреть свысока на простой народ, живущий внизу только рекой да своим умом).

Домик старой вдовы Кларк тоже расположился среди этих холмов и полей. Господа Ричард Эдвардс и Джон Стерн – последний, кстати, второй из богатейших людей в Мэннингтри – встают утром, раздвигают роскошные дамасские шторы, взирают на сладко-зеленое, как добрый гороховый суп, изобилие, и тут их взгляд спотыкается об ее лачужку, которая выглядит, словно хрящевой нарост посреди всего этого – торчащие подпорки, провисшая соломенная крыша и убогий сад, заросший вьюном и колючей ежевикой.

Сегодня замечательный ясный день, и у меня достаточно дел, чтобы до самого заката быть подальше от матери, так что я весела и веду себя как веселый человек, например, насвистываю и беззаботно размахиваю корзиной с похлебкой.

Телки в полях греют бока под утренним солнцем и не обращают на меня внимания. Когда закончу у вдовы, отправлюсь дальше, к Хобдеям – нужно отнести им их чистые простыни и заштопанные рубашки. Достопочтенная Хобдей – добрая женщина, она наверняка даст мне несколько монет за мой труд. И, может быть, кусок сливового пирога. Возможно, мы посидим у очага, поговорим обо всех передвижениях в Мэннингтри: кто из парней записался в ополчение – или кого призвали, зачем молодой брюнет, недавно приехавший из Саффолка в Мистли, арендовал постоялый двор «Торн».

Добравшись до дома вдовы Кларк, я останавливаюсь у калитки. Входная дверь широко распахнута, и там, прямо у порога, сидит кролик. Молочно-белый. Он смотрит на меня искоса красным глазом-бусиной. Кроликов часто можно увидеть в наших полях – заслышав тяжелую поступь пастухов, они ныряют в высокую траву, – но таких кроликов – полностью белых – я прежде никогда не встречала. Ему, настолько вызывающе безупречному, явно не место на грязном крыльце Бесси Кларк. Его нос подрагивает, но в остальном это существо полностью неподвижно, и взгляд необычного, будто капля крови, глаза направлен прямо в сторону калитки, где стою я. Это довольно жуткое зрелище – белизна создает ощущение, что у кролика на самом деле нет плоти, что он невесом, и мы изучаем друг друга с минуту, а потом я толкаю калитку и с опаской зову вдову Кларк: «Доброе утро!» Изнутри раздается шум, и белый кролик наконец отмирает и скрывается в подлеске. На пороге показывается Элизабет Кларк, вытирая одну руку о грязный фартук, а другой хватаясь за верхнюю перемычку. «Ребекка Уэст, – говорит она, щуря глаза от уже взошедшего солнца, – утро доброе, милая».

Я как-то спросила вдову Кларк, сколько ей лет, но она не знает точно. Достаточно одного взгляда на нее, чтобы понять: очень много. Она настолько стара, что, кажется, время уже не властно над ней и она может проводить его так, как ей заблагорассудится. У нее полный набор всех недугов, присущих старейшим жителям Мэннингтри, хотя обычно они встречаются по отдельности: скрюченные ручки-лапки все время трясутся, слезящиеся глаза подернуты пленкой и зубов почти не осталось. Она даже потеряла ногу – где-то, когда-то, каким-то образом. Я видела мужчин с таким увечьем – тех, кто воевал во Франции или Шотландии, но женщин – ни одной. Наверное, когда женщина достигает определенной черты в чересчур затянувшейся старости, ее конечности просто начинают отказывать и выпадать, как это происходит с зубами и волосами. Возможно, левая нога вдовы Кларк похоронена в безымянной могиле под каким-нибудь кустарником прямо здесь, в этом запущенном саду. Возможно, вдова Кларк просто встала однажды вечером, обнаружила, что жилка, соединяющая ногу с остальным телом, перетерлась, и швырнула непригодный теперь отросток в огонь вместе с куриными косточками – хе-хе – и пожала плечами. Вот что я вижу, глядя на вдову Кларк – неопрятную, высохшую старуху.

Однако есть люди, которые видят в ней что-то другое; они думают, что она кое в чем искусна. Городские девицы ходят к матушке Кларк за приворотами, амулетами и гребнями, с помощью ножниц или сита испросить у святого Павла имя суженого или узнать, будет их первенец девочкой или мальчиком. Думаю, это глаз-подернутый-паутиной побуждает людей верить в ее искусство. Выглядит он устрашающе – как будто пришел дух с зеленых холмов и прошелся щеткой по глазной мякоти, вычистив ее от пятен. Люди вообще ужасно суеверны в отношении таких вещей, как бельмо, и предпочитают верить, что Бог не может быть так жесток, чтобы просто лишить старую женщину возможности видеть этот мир и не снабдить ее возможностью видеть потусторонний (в качестве извинений). Можно подумать, они не знают Иова. Ходят слухи, что однажды, в День Всех Святых, в нее ударила молния, и вдова Кларк осталась жива.

– Бельдэм прислала тебя, – говорит она так, будто это ниспосланное ей свыше знание, а не субботняя традиция.

– Возле вашей двери только что сидел кролик, – сообщаю я. – Он был престранный.

– О. Да? – вдова Кларк равнодушно скребет щеку.

– Он был белый как снег. С красными глазами.

Она пожимает плечами. Я следую за ней в дом. Окна в единственной комнате заколочены. Из источников света – открытая дверь да слабый огонь, потрескивающий на решетке. Я принимаюсь очищать стол, насколько это возможно, от остатков вчерашней трапезы, выбрасываю несколько засохших корок за порог, в сад, достаю похлебку. В крошечном домике промозгло, словно в норе. Вдова опускается на табурет, ей безразличны мои старания. У нее есть деревянная нога, вся в зазубринах, но сейчас она не пристегнута, и вдова передвигается по дому, опираясь на развалившуюся мебель.

– Много лет назад, – говорит матушка Кларк, скорее даже не «говорит», а «начинает». – Много лет назад, – начинает она, – мой Джеймс был тогда совсем малюткой, мы жили в Ист-Бергхоулте. И вот. Должно быть, было около полудня, потому что солнце стояло очень высоко и во дворе почти не было тени. Я положила малыша и собиралась взять корм для кур, когда увидела кое-что чудное. Буквально в метре от порога сидела черно-коричневая зайка. Я и сейчас хорошо помню, как она принялась играючи порхать с места на место. Длинные пятнистые лапы и уши, черные на кончиках. Черные, как сажа. Посреди бела дня, посреди моего двора.

Я слушаю вполуха, потому что принялась подметать крыльцо – насколько это вообще возможно сделать пучком камыша, который заменяет вдове Кларк метлу.

– Как будто она танцевала там. Всего в метре от моего порога, – повторяет она, рассеянно теребя завязки своего маленького запятнанного чепца. – Это было удивительно.

– Не сомневаюсь, – бормочу я.

– Говорят, в этих краях когда-то жила великая королева, и она отправилась сражаться с язычниками, которые вторглись со стороны Франции. Говорят, утром…

Как скоро в дело вмешались поганые язычники, я думаю, что самое время мне покинуть это место. Я выпрямляюсь на крыльце и как можно выразительнее фыркаю, сдвигая назад чепец.

– В самом деле, мадам, – упираю руки в боки, – что это за чепуха?

Но она продолжает, будто вовсе не слышала меня:

– Говорят, утром перед большим сражением, когда она выехала в поля в золотых поножах и мантии, прямо перед лошадью выбежал заяц, точнее, зайчонок. И вот, – тут вдова Кларк поднимает голову и смотрит на меня с загадочной улыбкой, – в тот же самый день королева умерла от рук язычников. Знамение, видишь ли, – добавляет она, чтобы я уж точно поняла. – Зайцы.

Я оставляю в покое камышовую метлу, чтобы отвести вдову Кларк к столу; ставлю возле нее миску с полутеплой похлебкой.

– Ну, кролик не заяц, а вы не королева, мадам, – говорю я как можно громче, чтобы она наверняка обратила на меня внимание. – И вы сегодня точно не умрете. По крайней мере, не от голода. Вот, смотрите. – Я вкладываю ложку в ее трясущиеся пальцы. – Похлебка! А Бельдэм, возможно, позже принесет вам яиц.

Она несколько раз мигает, смотрит искоса грустным взглядом, затем набирает полную ложку похлебки.

– Холодная, – бормочет она, двигая серыми беззубыми деснами.

– Всегда пожалуйста. – Я приседаю перед ней в ироничном реверансе и иду перетрясти ее затхлую постель.

– Твоя мать – хорошая женщина, – продолжает мямлить Бесси с набитым ртом. В уголке ее морщинистых губ влажно поблескивает овес.

– Как скажете.

– Так и есть, – настаивает матушка Кларк, держа ложку перед ртом. С ложки капает. – Она словно краб – твердая снаружи, мягкая внутри. Мы встретились впервые в поле, вон там, у подлеска. Я собирала хворост для печи, и тут она, в своем полинялом платье, прислонилась к изгороди. Она сказала, что наблюдала за мной и заметила мои бедность и хромоту, и ей стало меня жалко. Она сказала, что есть способы и возможности, как сделать мою жизнь немного лучше.

– Эти «способы» и «возможности» зовутся, случаем, не «Ребекка» и «Уэст»? – спрашиваю я, складывая покрывало. Я оглядываюсь через плечо, чтобы ухмыльнуться старухе, и обнаруживаю, что сквозь полутьму комнаты она уставилась своим невидящим взглядом мне в спину, с загадочно-самодовольным выражением на лице. Может быть, старая матушка Кларк и почти слепа, но в этот момент я чувствую, что ее затуманенные глаза видят меня насквозь. Тем сильнее мне хочется покинуть эту полуразвалившуюся лачугу.

– Господин Джон Идс, не так ли? – спрашивает Элизабет; ее тонкие губы кривятся в усмешке.

Я застигнута врасплох и мое «что?» звучит с подозрительно излишней резкостью.

– Господин Джон Идс, – повторяет матушка Кларк, похлопывая ложкой по похлебке. – Клерк. Поговаривают, ты довольно сильно увлечена им. – Она снисходительно покашливает.

Я раскладываю покрывало и разглаживаю его, чувствуя, как краска заливает щеки. Бледнею, затем краснею. В этот момент я чувствую, что внутри все сжимается, меня одновременно охватывают глубоко запрятанный стыд и негодование. Негодование от того, что Бесси Кларк, эта отщепенка, эта убогая, чье родство с моей матерью и мной заканчивается географическим положением, и единственное, что вызывает к ней сочувствие – беспомощность и слабость, присущие любому младенцу или пьянице, – хочет проникнуть в мои сокровенные мысли и желания. Это чувство вторжения, правда, приправленное пониманием, что вторжение незначительное, – как мошка, попавшая вам в глаз майским утром, чтобы там умереть.

А стыд, потому что старуха по большому счету права. Я правда «увлечена» клерком, Джоном Идсом. Меня посещали самые неприличные мысли о его светлых усиках, слегка подкрученных над уголками губ, что делает его похожим на довольного кота. Я подолгу представляла, каково это – поцеловать его там, где усы сходятся с губами, и почувствовать одновременно жесткость и мягкость. Я наслаждалась формой его больших кистей на фоне четкого шрифта Евангелия от Матфея, наслаждалась тем, как он смачивает большой палец, чтобы перелистнуть страницу. Все эти воспоминания суматошно пронеслись у меня в голове, вызванные намеком на их существование и склеротичным взглядом Бесси Кларк, который я ощущаю на своем затылке. Поэтому я, краснея, скептически повторяю: «Что?» И обзываю ее свихнувшейся летучей мышью.

Вдова, черт бы ее побрал, достаточно повидала, чтобы понимать, что я лгу, и просто пожимает плечами, ухмыляясь. Неужели она видит меня насквозь? Неужели она может заглянуть в мою голову и подсмотреть, как господин Джон Идс ослабляет воображаемые завязки моего корсета своими прекрасными большими руками?

Я должна уйти, на всякий случай.

– Не сомневайтесь, мать заглянет попозже, – говорю я, поправляя чепец, подхватываю корзину и суетливо выхожу в сияющее солнечное утро, полное знакомых запахов влажной травы и коров, запахов, среди которых старая матушка Кларк могла бы жить, но все это не ее. Все это добро, золотая пшеница и скот, творения Божьи.

По мере того как проходит день, все труднее считать старую Бесси Кларк гениальной провидицей и все легче верится, что она просто побеседовала с моей матушкой. Вечером, когда мы садимся за работу в нашей маленькой гостиной, я в высшей степени раздражена, потому что слухи, однажды зародившись, дальше начинают жить собственной жизнью.

Назвать меня или мать «швеей», пожалуй, было бы чересчур, но у меня хорошая сноровка, я легко управляюсь с иглой, и у меня отличный глазомер для всех этих стежков и завитков, чтобы украсить узором плоские белоснежные голландские воротнички, которые входят в моду, или чепчики для младенцев. Мать умеет штопать, хотя и грубовато; зато все, кто видел ее у Омута Иуды (мы прозвали его так за глубину и загадочное вспучивание в зимние месяцы) в платье, повязанном вокруг бедер, с распущенным лифом, хлестающей камни кружевными нижними юбками, будто плеткой-девятихвосткой спины в Новой Англии, – признавали, что стирка – ее истинное призвание. Она могла бы перестирать все в городе только за «спасибо», так ей это нравится, вот, что я слышала, женщины говорят о моей матери. Или еще: эти камни точно знают, что я чувствую, когда Джордж возвращается после затянувшегося кутежа в кабачке. В последнее время работы меньше, чем когда-либо раньше – верные жены Мэннингтри обнаружили, что у них появилось время, чтобы занять руки относительно легкомысленным рукоделием, потому что многих мужей, сыновей и братьев забрала Восточная ассоциация, – но мы находим способы свести концы с концами. Хотя в некоторые недели с трудом. Итак, мы, как обычно, садимся за работу в маленькой гостиной, приоткрыв дверь навстречу безоблачному вечеру в напрасной надежде поймать сквозняк, и я не в духе.

Где-то совсем рядом, под огромными летними звездами, ухает сова.

– Наконец-то, – бурчит мать, откусывая нитку и указывая иголкой в сторону двери. – Какой-никакой разговор.

Я смотрю вниз, на вышивку; там на нижней рубашке мистера Редмонда уже вырисовывается ветка фруктового дерева, и произношу хм или да или что-то нечленораздельное.

– Дочь, – вздыхает она. – Немая, как манекен, вся в мрачных мыслях. Хорошо хоть есть ночные птицы для компании.

Я поднимаю взгляд.

– И о чем же мы можем поговорить, матушка, – спрашиваю я, с каждым словом делая тугой стежок в незабудке, – скажите на милость?

А затем. А затем она говорит, с обвинительным блеском в глазах:

– Я надеялась, что за время, проведенное с добрым господином Идсом, ты станешь грамотной женщиной. Настоящей клеветницей.

Я отбрасываю вышивку и смотрю на нее самым яростным взглядом.

– Салоньерка, матушка, так называют королеву Марию, видимо, ты это слово хотела употребить. Клеветница означает нечто совсем другое. А Джон Идс – да, вот это тема для разговора. Скажите мне, что именно вы наплели старой Бесси Кларк по поводу меня и господина Идса?

Матушка – тот еще фрукт. В ее глазах поблескивают лукавые мысли, будто форель в прозрачном потоке. Сперва она прижимает руку к животу и поджимает губы с фальшиво-оскорбленным видом.

– Честное слово, – говорит она хриплым голосом, с уязвленным выражением лица, на котором написано: надо-же-я-и-не думала-что-доживу-до-того-дня-когда-из-ваших-уст-прозвучит-подобная-клевета, но затем она решает сменить подход, голос и лицо немедленно твердеют. – Делать мне больше нечего, кроме как трепать языком о Джоне Идсе, – резко заявляет она. – Такие, как он, – она проводит языком по губам, смачивая нитку, – такие, как он, сунут свою Штуку хоть в треску, если епископ скажет им не делать этого.

– Матушка! – Мои щеки вспыхивают. А чресла передергиваются.

– Это правда, – фыркает мать. – Кто для меня Джон Идс? Я сразу узнаю труса, когда вижу его перед собой, труса, который готов упасть на колени и нагнуться перед любой толстой задницей с толстым кошельком. Обычный охотник до выпуклостей.

Я чувствую, как меня затопляет волна гнева, а потом ненависти. Я злюсь, что мне не позволено иметь ничего своего, ничего, на чем не лежало бы отпечатка ее мнения.

– Постыдитесь, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы, – вы не знаете ничего, что касается…

– Приди в себя, девочка, – обрывает она меня, предостерегающе подняв указательный палец и твердо глядя мне в глаза, – я знаю трусов, и я знаю мужчин. А еще многие говорят, что если ты знаешь первых, то и последних ты знаешь так же хорошо.

– Ага, – отвечаю я, пряча улыбку, и делаю очередной стежок для ветки фруктового дерева, – а многие из них и тебя знают – так говорят.

Это слишком. Уксусный Том рычит и чихает, подсвечник грохочет по полу, рассыпая искры. Я вскакиваю, опрокидывая стул, и вылетаю в открытую дверь как раз в тот момент, когда она хватает тяжелый кувшин, и он разбивается о перемычку прямо за моей спиной, разбивается с ужасным грохотом.

* * *

День Джона Бэнкса удался. Утром он продал свою старую серую клячу бондарю из Ипсвича, конечно, пришлось скостить пару лет. Затем он отправился в «Красного льва» и быстро спустил десятую часть ее цены на сидр, и теперь он должен не забыть сделать поправку на эту сумму, когда будет рассказывать достопочтенной госпоже Бэнкс, за сколько он продал зверя. Весьма подвыпивший, он идет размашистым шагом вверх по Лоуфордскому холму в направлении фермы и поместья, почесывая пятую точку и чувствуя, что все вокруг необыкновенно прекрасно. Плотная отрыжка оставляет на небе смешанную остроту яблок и желчи, и эту противоположность вкусовых ощущений он находит неестественно приятной. Луна и звезды коллоидно мерцают над ним, когда он останавливается помочиться у изгороди, возле дома Бельдэм Уэст.

Вскрик и грохот выводят его из пьяной задумчивости. Торопясь запихнуть себя в штаны, он спотыкается о собственную трость, пытаясь справиться с пуговицами на ширинке. Какое-то призрачное существо в белом проносится мимо него по тропе, по тропе от дома Уэстов, ужасно всхлипывая и подвывая, и скрывается в темноте леса, окаймляющего город. Позже, забравшись в постель, он расскажет об этом жене. Ей представится неубедительной версия посмертного происхождения призрака. В конце концов, именно вечером пятницы Дьявол вершит свою Мессу.

Вскоре Джон Бэнкс (и госпожа Бэнкс тоже) расскажет эту историю разным людям. Естественно, она разрастается с каждым рассказом, начиная с небольшой корректировки времени. Вскоре река событий выходит из своих берегов, ложный рассвет появляется над горизонтом его фантазии, прогоняя нежный лунный свет. Вскоре одно белое существо, которое он увидел, превращается в четыре черных, а «увидел», если на то пошло, – в «боролся, как Иаков с ангелом». Так что его собственная роль расширяется до размеров героизма. Бельдэм Уэст застывает, непристойно прислонившись к дверному проему, в одном нижнем белье. Шепча – предсказывая, – на лбу облачко, будто отметина. В таком виде история гораздо лучше, и, видит Бог, Джону Бэнксу больше нечего предложить обществу.

* * *

Свидетельство сэра Томаса Боуса, рыцаря, которое он произнес в суде относительно упомянутой Анны Уэст, в то время находившейся на слушаниях по поводу ее дела, 1645 год

Один честный человек из Маннингтри, в честности которого он был уверен, подтвердил ему, что однажды ранним утром, около четырех часов, когда он проходил мимо дома упомянутой Энн Уэст, светила луна, и, заметив, что дверь открыта так рано, он заглянул в дом, и оттуда выбежали три или четыре маленьких существа в виде черных кроликов; они стали прыгать и скакать вокруг, а у него в руке была добротная трость, и он стал наносить удары, надеясь их убить, но ничего не вышло, в конце концов он поймал одно и, держа его за туловище, стучал его головой о свою трость, намереваясь выбить из него мозги; но когда он не смог убить его и таким образом, то взял его тело одной рукой, а голову – другой и попытался свернуть ему шею; но шея просто выскальзывала у него из рук, как клочок шерсти; однако он не отказался от своего намерения и, зная о роднике неподалеку, решил утопить это существо; но как только он пошел к ручью, упал, и как ни пытался идти, все время падал, так что в итоге пополз на коленях до самой воды, и, держа существо в руке, он опустил руку в воду до локтя и держал под водой довольно долго, пока не понял, что оно утонуло, но когда он разжал руку, оно выскочило из воды в воздух и исчезло; а затем он вернулся к дому упомянутой Энн Уэст и увидел, что она стоит в дверях в одной сорочке, и он спросил ее, зачем она наслала на него бесов? На что она ответила, что они были выпущены не для того, чтобы досадить ему, а в качестве разведчиков совсем для другого дела.

3. Девица

По воскресеньям мы ходим в церковь, моя мать и я, вместе с остальными. С городскими. Высокие окна с цветными стеклами в церкви Св. Марии, Мистли, были разбиты на прошлые Святки, к Великому посту их снова застеклили, а к Первомаю снова разбили; казалось, весь город был вовлечен в какой-то безумный танец – только вместо «хлопнуть и притопнуть» было «разбить и заколотить». Теперь в окнах вместо стекол – доски. В нефе была аллегория Милосердия с прекрасными небесно-голубыми крыльями, аллегория Правосудия с завязанными глазами и Гавриил в желтых сандалиях, с мечом, украшенным драгоценными камнями и ягненком у ног. Говорят, пастор Лонг не станет восстанавливать эту божественную свиту; он рассудил, что если общество продолжит противиться окнам, отражающим славу Царствия Небесного, тогда пусть голые тяжелые доски, вставленные вместо цветных стекол, послужат ироничной данью самоотверженному пуританскому аскетизму его прихожан. И все же думаю, что, несмотря на свое ироничное отношение, ему должно быть неприятно, что даже сейчас, душным утром на исходе лета, он вынужден проводить службу при мерцающих свечах и том малом количестве света, которое просачивается между досками. Общественное мнение неоднозначно. Одни презирают римские изображения, другим просто нравится смотреть на витражи. Третьи относятся и к тем и к другим и предпочитают вовсе не затрагивать эту тему.

Церковь Св. Марии маленькая, но обслуживает и Мэннингтри, и Мистли, как единую общину. Со своей кафедры пастор видит стройные ряды лиц, распределенных вдоль церковных скамеек в более-менее точном соответствии с нашей степенью значимости, которую определил нам Бог. Слева от прохода сидят женщины, головы покрыты накрахмаленными чепцами, а справа от прохода – мужчины (те, что остались), мрачные в своих широкополых шляпах. На передних скамьях – бледные и спокойные лица зажиточной публики. Лица как изваяния, превосходные шелка, черные и гладкие, как шерсть испанских гончих. Благочестивые люди делают во время проповеди заметки, отмечая сомнительные и спорные места, чтобы по окончании проповеди задать пастору вопрос. По мере того как его взгляд удаляется от кафедры, лица мужчин и женщин, на которых он останавливается, будто начинают разрушаться, появляются отметины от непогоды, следы плохого питания и привычки к потасовкам; чепцы превращаются в потрепанные платки, нарядные платья сменяются тонкими, болотного или тускло-песочного цвета, с въевшимися пятнами. Оттуда, с задних скамей, где сидят бедняки, долетают шепотки и приглушенное хихиканье над непристойностями на тему обрезания, шлюх и всего такого, а время от времени «снаряды» – грецкие орехи или наперстки, брошенные детьми с неумытыми лицами, которые пока что ближе к природе, чем к Богу, и не могут усидеть на месте те два часа, что длится проповедь.

Мы с матерью сидим слева на предпоследнем ряду. То тут, то там взгляд выхватывает полоску изумрудного атласа или вызывающе алую ленту, которая сперва проглядывает в туго стянутых на затылке косах Пруденс, или Рэйчел, или Эстер, а затем стекает по голой белой шее, будто струйка крови. Здесь внутри душно и жарко, и женщины обмахивают себя платочками, так что в воздухе перемешаны эманации розовой воды, менструаций, мужского пота и гари. Поверх всего этого – круглое лицо пастора Лонга; он совсем недавно в Св. Марии, его прислали из Лондона вместо пастора Колдуэлла, которого прихватила лихорадка; видимо, Господь не был к нему так уж благосклонен, как он хотел нас заверить. Пастор Лонг довольно молод, и, по-моему, ему трудно скрывать свои чувства от окружающих, как это должен уметь мужчина, особенно священник. Иногда его светлые глаза с выражением безнадежности устремляются на покачивающиеся пуританские перья, и он утирает рукавом вспотевшую верхнюю губу, гадая, какие на этот раз споры о духовном возникнут по поводу его кроткой проповеди. Думаю, «Лонг» крайне неудачная фамилия для нашего пастора. Шутка напрашивается сама собой.

С предпоследнего ряда трудно разглядеть господина Идса, но я знаю, где он: второй ряд со стороны мужчин, между йоменом Джоном Стерном – тот иногда дает ему работу – и темноволосым джентльменом, которого я не знаю, так что это, должно быть, недавно прибывший в Мистли – мистер Хопкинс. Пока пастор Лонг пространно рассказывает об Илии и языческом царе, я вижу, как господин Идс поворачивается и шепчет что-то темноволосому мужчине, и я наслаждаюсь линией его носа в профиль. У мистера Хопкинса, если это он, тоже есть нос – острый, несломанный, с немного распухшими красными ноздрями; он прикасается к нему кружевным платком.

По окончании проповеди мы выбираемся из сумрака церкви в солнечный сентябрь, все моргающие и взъерошенные, как только что вылупившиеся цыплята. Приветствия и как-вэ-поживаете и Господь благослови – благослови вас Боже добрые господа – раздаются отовсюду, одни и те же, как и всегда, – привычные, как скрип старой лестницы. Благочестивые мужчины остаток дня проведут на церковном дворе, обсуждая тонкости проповеди пастора Лонга, а благочестивые женщины будут скользить между могилами – этакие похоронные шаланды, – чтобы мы все могли получше рассмотреть тонкое фландрское кружево их нижних юбок. Но у большинства из нас есть дела поважнее.

Дорога в Мэннингтри прокалилась на такой жаре, и пока мы спускаемся по склону, мелкая коричневая пыль вьется вокруг нашей вялой процессии. Время прилива: Стоур за линией кустарника и армерий – морщинисто-голубой. День безветренный, и звон церковных колоколов доносится через воды залива аж из самого Филикстоу. Мать, высоченная и жилистая в туго зашнурованном церковном платье из шотландской шерсти, идет впереди в компании Лиз Годвин и вдов Энн Лич и Маргарет Мун. Я держусь позади с Джудит – старшей дочерью Маргарет Мун.

Джудит – распущенная бледная девочка, моложе меня на два года, и, по-моему, она сущий бесенок. Ее пугающе красный рот сплошь покрыт воспаленными бугорками, из-за этого все время кажется, будто она только что неаккуратно ела ежевику. Злой рот Джудит – росчерк Господа, продуманный, проясняющий замысел (так же, как желтые полосы у шершня); она действительно не выбирает слова. Я рада, что из-за дружбы наших матерей между нами тоже приятельские отношения, – не уверена, что мне хватило бы силы духа выдерживать ее дурную сторону. Мы идем, рука об руку, вниз к городу этой долгой дорогой, по жаре, и вот Джудит откидывает голову назад и заявляет:

– «Госп», – немного кощунственно, – «Госп», мне было так скучно, что я была готова съесть ребенка. Малютку Эдвардсов, например. Он такой маленький и пухленький.

Я говорю, что проповедь была не так уж и плоха и что мне понравилась часть про ноги.

– Я вымыла – свои – ноги, – говорит Джудит, скорбно растягивая слова, подражая манере пастора Лонга, – и теперь, как же я могу их осквернить? – И она хлопает в ладоши, а я, смеясь, добавляю «аминь».

Джудит щурит глаза и наклоняется ближе ко мне.

– Не только я нахожу их нудными. Ты замечала, – она стреляет взглядом в сторону наших матерей, идущих впереди, – что Дамы выходят после проповеди с напрочь скисшими физиономиями?

И мы заговорщицки смеемся, когда сбоку от нас на пороге возникает Пруденс Харт с кривой, притворно-сладкой улыбкой. Она щебечет нам «утро доброе» и выразительно кладет руки на свой раздувшийся живот, как будто мы и так его не заметили. Похоже, она родит с наступлением зимы – рискованное дело.

– О как, госпожа Харт, – ухмыляется Джудит, поднимая, словно в удивлении, рыжие брови. – Посмотрите-ка на себя, разжирели, как тюлень!

Пруденс смеется.

– Мой Томас говорит, что мне идет. – Она поглаживает свой живот. – Такая жалость, ведь почти все парни ушли воевать с Антихристом. Кто же теперь напомнит вам, какие вы простушки… разве что лужи помогут.

Соперничество Пруденс Харт и Джудит Мун – соседских девчонок с разницей в возрасте с полгода, которые когда-то вместе играли у костра в «Ниточки», – сейчас по большей части демонстративно; это, скорее, ритуал, когда можно слегка развлечь себя и окружающих. Истоки этой вражды, если таковые вообще когда-либо существовали, сейчас затеряны в тумане тех многих лет, что предшествовали началу их размолвок, тогда мужчины еще ели бифштекс каждый день и успешно обуздывали приступы раздражения у свои жен (по крайней мере они так думали).

– О, – говорит Джудит и похлопывает Пруденс по руке, – не волнуйся, госпожа Харт. Мы знаем, что можем положиться на тебя в этом вопросе. Такая жалость, – как бы сочувствует она, – такая жалость, что твой дорогой Томас оказался ни к чему не пригодным в святом воинстве. Скажи, его не взяли на службу, потому что слишком стар? Или потому что в нем слишком много жира?

Пруденс издает еще один противный смешок и в конце концов с кривой улыбкой отступает дожидаться свою мать. Джудит триумфально ухмыляется.

– Кажется, победа за мной, – говорит она, помусолив, словно в награду, свой грязный большой палец. – Маленькая козявка, – оглянувшись, добавляет она задумчиво.

После унылой проповеди Маркет-стрит – как глоток свежего воздуха. Мы с Джудит с удовольствием гуляем на солнышке, высматриваем что-нибудь необычное в разгружаемых повозках, заглядываем в грязные окна торговой лавки. Жарко. Я чувствую, как под оборкой чепца выступает пот. Оборванная детвора играет в пыли, женщины, у которых, видимо, слишком большие семьи, чтобы считать грехом работу в День Господень, с молчаливым усилием оттирают грязь с крыльца. В воздухе висит терпкий запах конского навоза и сладкий – жареного сала и лука, а Джудит вдруг круто разворачивается и начинает щипать меня за щеки, приговаривая: «Ну-ка, ну-ка, давай-ка добавим немного румянца твоим щекам, Бекки!» Но когда я обнаруживаю причину, собственное смущение заставляет щеки пылать гораздо ярче, чем все щипки в мире, – я вижу, как из пекарни выходит господин Джон Идс и приближается к нам, и вместе с ним тот черноволосый незнакомец из церкви.

Идс кланяется и сдвигает шляпу на затылок, открывая свое прекрасное лицо.

– Мисс Уэст, мисс Мун, – приветствует он, – утра доброго вам.

– Господин Идс, – мы приседаем, приподнимая темные юбки и скромно опуская глаза.

– Господь благословил нас еще одним прекрасным днем. Можно подумать, сейчас середина лета, – улыбается господин Идс, кивая на безоблачное синее небо. Солнце мерцает в пряжке его шляпы, будто бы не веря в свою удачу, что ему удалось дотронуться до него; да и кто его осудит.

– Как по мне – слишком жарко, – не слишком любезно отвечает Джудит. Я не отвожу взгляд от спекшейся грязи, но мне видно, что любопытство взяло верх над скромностью и Джудит уже смотрит на темноволосого незнакомца. Я ощущаю липкий пот на коже, выбившиеся из-под чепца волосы.

– Что ж… Господь может ниспослать нам дождик. Это принесло бы приятную свежесть, – дипломатично поддерживает господин Идс, почесывая усы.

Под юбками у меня сполз чулок и повис на левом колене. Пристально гляжу на неровную шнуровку лифа, слегка перекошенный корсаж и чувствую еще больший стыд. Я бы хотела, чтобы я могла держаться, как Джудит. Джудит, смешливая девчонка с воспаленными губами и маленьким подбородком, вздернутым в знак протеста восемь раз на дню. Она стоит здесь жесткая, как колючка, незыблемая, как пень, глубоко убежденная, что моральные проступки – это все условности. Я и завидую ей, и готова расцеловать.

– Мисс Уэст? – повторяет господин Идс.

Я понимаю, что слишком глубоко погрузилась в себя и едва ли слышала хоть слово из сказанного, а сейчас вынуждена признать, что да, мисс Уэст это я, еще раз кланяюсь:

– Я… Прошу простить меня, сэр.

Он улыбается – аллилуйя.

– Ваш урок, – говорит он, – в четверг?

– Да. Приду около полудня, сэр.

– Хорошо.

Тогда я поднимаю глаза и смотрю на улыбающегося господина Идса взглядом, который вполне можно назвать – и я точно знаю, что так и будет, потому что хозяюшки с Маркет-стрит, лениво развешивающие постиранное белье, одним глазом подсматривают за нашей удачной встречей – кокетливым. Я встречаюсь с Джоном Идсом раз в неделю в его жилище над «Королевским оленем» и учусь грамотности. Думаю, в обычные времена, и в более благочестивом обществе, такое времяпрепровождение, несомненно, сочли бы выходящим за рамки приличия. Но в Мэннингтри, в 1643 году от Рождества Христова – когда, по мнению многих образованных людей, цивилизованное общество может быть разрушено, и очень скоро, – люди более или менее занимаются чем хотят, особенно если они готовы стать предметом городских сплетен на следующий же день. Так что господин Идс учит меня тому, чему обычно таких девочек, как я, учат отцы – читать Евангелие и понимать суть его уроков, писать свое имя, владеть основами арифметики, чтобы вести домашнее хозяйство и знать, когда меня надувают. Я учусь быстро и уже умею все перечисленное и даже больше. Но я пока не готова отказаться от терпеливого наставничества господина Идса, от тех двух часов в неделю, когда я произношу слова по слогам, и от этого прекрасного лица, склоненного рядом с моим. Кле-ве-та. Воз-дер-жан-ность.

– Позвольте представить господина Мэтью Хопкинса, – продолжает Идс, делая жест в сторону своего спутника, который равнодушно приподнимает шляпу.

– О! – восклицает Джудит. – Вы тот джентльмен из Саффолка, который арендовал Торн.

Мистер Хопкинс беспокойно переминается с ноги на ногу под взглядом Джудит, видно, что ему неловко от того, что его репутация обрела независимость от него самого.

– Я… – начинает он. Это все, что он говорит, взглядом прося поддержку у господина Идса. Он вытирает висок платком, скомканным в левой руке.

Идс смеется.

– В Мэннингтри новости распространяются быстро, Мэтью. Слишком много женщин, – говорит он, – и слишком мало у них занятий.

– Несомненно, – соглашается Хопкинс.

– Знаете ли, – вмешивается Джудит, – весть о том, что мужчина приехал – гораздо более редкая и желанная, чем о том, что мужчина уехал.

– Ясно. – Хопкинс касается пальцем верхней губы. Широкие поля шляпы отбрасывают тень на его глаза; он разглядывает что-то вдалеке, поверх наших голов. – Увы, – продолжает он, с оттенком хандры в голосе, – слабое здоровье не позволяет мне присоединиться к праведному делу. Но я рад, наконец, оказаться среди таких… богобоязненных людей.

Он говорит не слишком убежденно, уставившись в голубое небо над лавкой мясника. По-моему, он выглядит так, будто ничто в жизни не приносило ему радости. Свой кружевной платок он прижимает к виску, словно тот может нашептать ему инструкции правильной навигации по нашей встрече. Я чувствую неожиданное расположение к нему – этот мистер Хопкинс выглядит, как, должно быть, выгляжу и я, – он не знает, куда себя деть, что делать с этой нескладной сущностью.

– Господин Хопкинс, – поясняет Идс, – не так давно оставил Кембридж.

Мэтью Хопкинс джентльмен, да еще учился в Кембридже.

Осторожно я присматриваюсь к нему. Он достаточно молодой и красивый. Красивый тем образом, что побуждает женщин сказать он был бы красив, если бы… Просто он смуглый и почти по-женски изящный. С аккуратно расчесанными усами и тонким, своенравным ртом.

Его одежда так хороша, как только можно увидеть в Мэннингтри, и свидетельствует о хорошем, умеренном вкусе. Высокие сапоги начищены до блеска, кудрявые волосы спускаются чуть ниже плеч. Но есть в нем что-то неправильное, лишенное основательности, как будто во всем этом впечатляюще экипированном вместилище отсутствует обычное человеческое тело. Черные сапоги, черные перчатки, черный дублет, черный плащ, черные кудри, а потом это бледное лицо, теряющееся на фоне траурного наряда. Поверх его плеча я вижу мать, поджидающую меня у поворота на рыночную площадь; она уперла руки в боки с выражением крайней подозрительности на лице.

Я извиняюсь перед джентльменами и объясняю, что меня ждет мать. И Хопкинс, и Идс, проследив за моим взглядом, смотрят туда, где она стоит, вся загорелая, у белого Рыночного креста. Джон Идс приподнимает шляпу, приветствуя ее. Мать не хочет проявить вежливость и не отвечает.

– И моя, – замечает Джудит и со вздохом смотрит на вдову Мун, которая в нетерпении постукивает ногой у бакалейной лавки. – Прощайте, и удачи в «Торне» – добавляет она, бесстыже улыбаясь Хопкинсу.

Мать идет впереди меня вверх по Лоуфордскому холму целеустремленным, размашистым шагом. Мы поднимаемся, и вязкие смешанные запахи города сменяются свежестью лугов и легким ветерком. Справа от меня поля – до самой синевы горизонта, до Кента, до моря и дальше, – в которые вплетены вереницы скота. Слева – соломенные крыши города, купающиеся в золотом ангельском сиянии раннего вечера, и дым, поднимающийся от Феликстоу. Я думаю, какая это могла бы быть замечательная прогулка в такой день, с тем, кого любишь.

– Итак, – говорит матушка, оглядываясь через плечо, – расскажите же мне, кто этот друг господина Идса, с которым вы с Джудит так мило беседовали? – Она говорит слегка оскорбленным тоном, потому что я знаю что-то, чего она не знает, а она этого терпеть не может и теперь вынуждена притворяться, что спрашивает просто из вежливости, а не из подлинного интереса.

– Господин Мэтью Хопкинс, – я иду ей навстречу. – Который арендовал «Торн».

– Парень, а выглядит как молокосос. И этот траурный вид.

– Конечно, ни на одного трактирщика он точно не похож.

Я бью палкой, на которую опираюсь, по сохнущей куче травы у поворота, и оттуда суматошно поднимается в небо туча слепней.

– Ага, и сколько же ты видела трактирщиков, Бекки? – Мать фыркает от смеха и оглядывается убедиться, что я достаточно прониклась этим напоминанием об узости моего существования.

– Девочку как подменили, – вздыхает она. – Возможно, было бы лучше, если бы ты выпила что-нибудь. Добавить немного цвета на щечки, а? – А затем она останавливается, поворачивается ко мне и поднимает мозолистую руку прямо к моему лицу, со странным выражением в глазах. Я вздрагиваю, но она просто с нежностью прикасается ко мне. – Ты – все, что у меня осталось, Бекки, – тихо говорит она.

В вечернем свете, с выбившимися из-под чепца прядками, развевающимися на ветру, я вижу, наконец, следы былой привлекательности. Высокая, в своем воскресном платье с оборками, как из кошмарного сна. Я не могу придумать, что ответить, поэтому говорю только:

– Я не хочу быть всем, что у вас осталось, – отталкиваю ее руку, прохожу мимо и спешу подняться по тропинке, размахивая палкой из стороны в сторону.

– Я работаю только ради тебя, Бекки, – окликает она меня. – Богом клянусь, никто больше не работает ради тебя. Я вижу тебя насквозь, девчонка. Я столько работала, чтобы тебя вырастить!

Но я иду не останавливаясь, и в конце концов ее хныканье стихает. Иду дальше, прохожу мимо нашего двора, где чешутся куры, мимо покосившейся калитки, мимо давно опустевшего дома, что стоит через дорогу от нашего, и старого свинарника, обрушившегося у западной стены. Я переваливаю через холм, а затем спускаюсь с другой стороны, и закат, будто драгоценный камень, ярко вспыхивает напротив меня.

Наконец одна, думаю я, мой Бог. Все это отсутствие достоинства. Безнадежность. Хочется плакать, потому что для меня еще ничего не началось по-настоящему и, похоже, так и не начнется. Мой воскресный корсет слишком тугой, и, остановившись у забора в глубине нижнего поля Хобдеев, я распускаю шнуровку и вдыхаю терпкий запах коров. Замечаю, что кто-то вырезал крест на столбе.

Я бедная. Но, что еще хуже, я бедная и особенная. На высохшем поле Хобдеев есть участки сочно-зеленой травы, на тех местах, где коровы опорожнили кишечник, и это приводит меня к мыслям о покойниках, – все это в тот момент, когда я, прислонившись к изгороди, расслабляю шнуровку корсета. О покойниках, тех что под землей, бедных и особенных, и остальных. Я задумываюсь об отце, а это происходит не так часто, и о том, что в суете дней у нас не хватает времени для того, чтобы почтить его память. Если бы он был здесь, если бы он был жив, может, все было бы лучше? Скорее всего, нет. Насколько я помню, и, если верить слухам, он пьянствовал и скандалил. Мы были бы так же бедны – возможно, еще беднее – с никчемным человеком, который спит, когда все идут в церковь, и засыпает у огня, засунув руку в бриджи. Бедные, да. Зато муж, жена и ребенок – отец, мать и дочь – бесспорно, такое положение дел менее особенное.

Мать права. Она видит меня насквозь. Да и как иначе, если мы работаем, спим, просыпаемся, мочимся вместе, бок о бок, не давая вздохнуть друг другу?

Мы словно два дерева, что выросли слишком близко в лесной чащобе, отчего корни переплелись, и теперь, когда дует ветер, их ветви ломаются от тесного соседства. И я не вижу другого выхода. Никакого выхода, кроме него.

4. Беседы

Мэтью Хопкинс провожает глазами удаляющихся девушек, затем наблюдает, как белые чепцы матери и дочери Уэст поднимаются по холму, все выше и выше. Он спрашивает:

– Та девушка – глуповата? – и уточняет: – Темненькая.

«Она выглядит странно, – думает он, – ей бы больше подошло устроиться на лохматом краешке облака на небе, чем на скамье провинциальной церкви. У нее широко поставленные глаза и большие зрачки».

– Ребекка? Нет, – отвечает господин Идс. – Просто слишком робкая. Ее мать, знаете ли… – Идс издает смешок. Мужчины поднимаются по улице к рыночному кресту. – Бельдэм Уэст – ужасно сварливая старуха. Несколько лет назад она сидела в тюрьме за убийство соседской свиньи.

– Свиньи, сэр? – Хопкинс недоуменно моргает, рот твердо сжат под черными усами. – Боже милостивый. Как?

– Я не знаю всего в точности – это случилось до того, как я приехал из Лондона. Вроде была какая-то приличная перебранка у нее во дворе, и вот посреди всего этого Бельдэм Уэст уходит в дом, возвращается с мясницким ножом и прежде, чем ее успели остановить, закалывает несчастное животное прямо через плетень. Причем эта свинья даже не была предметом спора.

Идс смеется, но Хопкинс серьезен.

– Женщины, – устало выдыхает он.

– Женщина? Скорее, Лилит. Нет… Если вы приехали в Мэннингтри, чтобы найти себе жену, поиски могут затянуться, сэр.

– Нет, не за этим, – отвечает Хопкинс.

* * *

Парламент одерживает победу над королем в Беркшире, несмотря на превосходство противника; эта новость вызывает в деревнях и селениях Эссекса сумбурную атмосферу летнего карнавала, мужчины пьют и палят из мушкетов в сиреневые сумерки, во имя Божьего суда, который непременно вершится над неправедными. Они раздувают скупые детали битвы до все более экстравагантного проявления божественности, и вот уже над полем боя появляется архангел Михаил, и белые лошади скачут галопом сквозь их сны, навеянные сидром. Сентябрь сменяется октябрем, а за ним приходит ноябрь. Урожай собран, затяжное лето, наконец, исчерпало само себя, и на деревенском пастбище горит раскрашенное чучело папы римского.

Мэтью Хопкинс без всяких особых церемоний заново открывает «Торн Инн». К концу года его пристрастие к унылому костюму вызывает все меньше удивления и даже приобретает некоторый смысл. В то время как другие люди спешат сделать свои дела под моросящим осенним дождем как можно быстрее, чтобы вернуться к теплу и уюту домашнего очага, Мэтью Хопкинс расхаживает по городу, как длинноногий ворон, с Джоном Идсом и Джоном Стерном и самой ученой компанией, которую только можно было найти в таком отсталом месте, как Мэннингтри, все как Неемии; Хопкинс счастлив настолько, насколько вообще может быть счастлив пуританин. Некоторые считают его робким, будто птичка. Другие восхищаются: у Хопкинса нет семьи, зато, похоже, полно денег.

Мэтью Хопкинс скачет по полю и замечает в траве черное перо, гладкое и блестящее. Мэтью Хопкинс принимает гостей. Мэтью Хопкинс разъясняет. Мэтью Хопкинс ведет беседы, и самые передовые из городских самоучек подробнейшим образом разбирают его восторженную теологическую теорию.

– Ибо он, конечно же, Князь Воздуха, – говорит Хопкинс, приподнимая край своего плаща для верховой езды таким образом, чтобы его ученые собеседники могли лучше оценить искусность окантовки, гладкость собольего меха. И эта мысль, сформулированная таким образом, означает, что Дьявол может уподобиться маслу, проскользнуть под дверь кладовой и покрыть человека со всех сторон. Мужчину или женщину.

Они могут вообразить Дьявола всюду: как что-то большое, летящее по небу, или в тумане, наползающем с реки, вбирающим в себя дым от костров. Чтобы потом использовать. Или в миазмах, витающих над болотами и равнинами и приносящих лихорадку. В черном валуне, увенчанном продолговатыми красными листьями горного щавеля, в мотыле, у которого рот и спереди и сзади. Резвящимся в осенних облаках, похожих на полоски содранной кожи. Дьявол кривляется, и Дьявол танцует. Он танцует, как танцует девушка, с изящными бедрами и распущенными по плечам волосами. Воспламененный. Сейчас, когда ночи становятся длиннее, он может ходить по вечерам от двери к двери в облике чернявого коробейника, он распахивает свое пальто, и достопочтенные дамы и девицы глядят широко раскрытыми глазами на его товар, а там вместо шелковых лент и перламутровых пуговичек – чернушки и ящерицы: «Смотрите, это Прикер, а этот – Преттимен». А серый кот наблюдает за всем этим с клубничной грядки.

Дьявол в лесу, там, где влажно, под поваленными деревьями. Он приказывает сколопендрам и жабам, и они волокут мягкие брюшки по камням ли, по удобренной почве, чтобы покалечить лошадь джентльмена, проезжающего мимо по дороге в Ипсвич, или найти местечко и уютно пристроиться между раздвинутых ног какой-нибудь деревенской девки, из-за чего она мечтает выйти замуж за турка, который использует свой язык там, внизу. Он вселяет призрачные надежды. Он проскальзывает внутрь вас с этими призрачными надеждами.

– Сила творения, – снисходительно говорит Хопкинс Джону Стерну, когда они сидят вдвоем у камина, – принадлежит, конечно, только Богу.

Могут ли ненависть, страсть или голод поднять острова из пучины моря или усеять звездами пустое небо? Нет. А ведь они так же реальны, как вы или я, и никто не поспорит с этим. А его сила такова: он будет грызть вас, подобно пустому желудку, пока вы не возьмете в рот какую-нибудь гадость; будет умело и нежно ласкать розовые бусинки на груди и укромные места – и вы начнете умолять, чтобы его сила была внутри вас, наполняя до краев. Этот гнев, что овладевает вами, когда вы видите улыбающееся лицо причинившего вам зло человека, и вы готовы разорвать его своими руками, словно отсыревшую бумагу.

Насыщение. Если бы мы встретили его когда-нибудь, возможно, мы познали бы что-то вроде умиротворенности. Мы жаждем его. Это та иллюзия, которую он сулит нам, бесконечное переполнение, тьма, что касается каждой частички вашего тела, всех органов разом, и вы чувствуете корни, тянущиеся вниз, вниз и дальше, внутрь земли, внутрь всего, сквозь зеленые кости мертвецов, их сны, сменяющиеся у ваших ног, будто воды подземной реки.

– Это злобная противоположность единству, обещанному добродетельным людям у белых врат рая. Как луна – солнцу, как женщина – мужчине, – Хопкинс говорит все это, а мужчины внимают ему, их глаза блестят в свете камина, тени волнуются на стенах гостиной.

5. Мальчик

Миновало 5 ноября – день Порохового заговора, – разрисованный папа шипит, обугливаясь, на деревенском пастбище. Солнечное, но холодное утро, береговая линия пестрит оттенками пурпура – это морские астры в кристалликах соли. Стоур на пике отлива; отмель сверкает, так что трудно отличить, где кончается земля и начинается вода. Чудная компания стоит у причала – несколько женщин, укутанных в поношенные пальто и дешевые муфты, которые плохо спасают от холода.

– Выпить бы чего-нибудь, – говорит Бельдэм Уэст, дрожа от холода. – Просто чтобы немного согреться. Кружечку чего-то эдакого.

Маргарет Мун цокает языком.

– Еще даже не полдень, ты совсем распустилась!

Старше всех среди собравшихся – старая матушка Кларк; она опирается на свою палку и, похожая на рептилию, получает удовольствие просто от ощущения солнца на лице. Она откинула потрепанную шаль назад, приоткрыв голову в печеночных пятнах. Выше всех Бельдэм Уэст, жилистая и сильная, со стащенным где-то манто на плечах. Рядом с костлявой Бельдэм вдова Мун выглядит еще более мягкой – белое лицо под накрахмаленным белым чепцом, напоминающее посыпанную сахарной пудрой сдобу, завернутую в хрустящую обертку, и тело, туго обтянутое дешевым платьем. С ними стоит вдова Лич, которая настолько же похожа на пиявку, насколько вдова Мун[3] напоминает свою астральную тезку. Вдова Лич: была девицей, стала Пиявкой, и, похоже, таковой и умрет. Бойкая, черноглазая невысокая женщина с поджатыми губами, прекрасно улавливающая накал местных разногласий. Она выясняет что-либо и затем находит, как прицепиться; у нее три взрослые дочери, которые уехали из дома, поэтому ей больше нечем особо заняться, кроме как вмешиваться в чужие дела. Партию дополняет Лиз Годвин, стройная, хорошо сложенная женщина с пустыми кроткими глазами послушной лошади. Лиз Годвин свободно делится табаком, что очень удачно, потому что остроумия у нее не хватает.

Женщины говорят об именах. Об именах малышей. Время, когда они рожали сами, осталось в прошлом, но зато они со знанием дела критикуют соседей.

– Эдвардсы назвали своего очередного Ласка, – усмехается вдова Лич. – Слыхали когда-нибудь подобное?

– Ласка звучит скорее как имя для девочки, я бы так сказала, – размышляет Годвин, которая не понимает шутки.

– Это вообще на имя не похоже! – решительно заявляет Бельдэм Уэст.

– Я слыхала подобное, – утверждает Маргарет Мун. – Даже хуже. Вы слышали, как Кейты из Бергхольта догадались назвать свою малышку? Невинна, – выдает она ко всеобщему веселью, – «Невинна Кейт». – Следуют покачивания головами, «сроду-бы-не» и «в-мои-времена-такого-не-было». Затем Энн Лич добавляет, что в Торпе есть девочка, которую зовут Тишина, и что можно только предполагать, что родители этим именем хотели привлечь внимание к ее добродетели, учитывая, что Дьявол одарил ее заячьей губой.

– Вот как мне надо было назвать Бэкки, – вздыхает Бельдэм.

Маргарет Мун заявляет, что Ребекка Уэст – настоящая маленькая мадам, и удивительно, что до сих пор не нашлось мужчины, готового взять ее в жены, учитывая, что любой мужчина, который женится на ней, скорее всего, не услышит ни единого сказанного поперек слова до конца своих дней. Или, если на то пошло, ни единого слова вообще.

– О, неужели ты правда так думаешь, Мэг? – недоверчиво спрашивает Бельдэм и присвистывает. – Ей-богу, на людях моя Бэкки кроткая и милая, но эта девчонка плюется ядом, когда ей вздумается.

Только Лиз Годвин кривится по поводу этого упоминания Господа всуе.

– Да, – вмешивается, открывая мутные глаза, старая матушка Кларк, – так и должно быть. Вокруг достаточно ослиц и тряпичных кукол. Так что, если Бэкки может припечатать и у нее достаточно здравого смысла, чтобы это скрывать, значит, она точно готова к замужеству, – она завершает свою речь коротким хриплым смешком.

– По крайней мере, она делает то, что ей велят. А моя Джудит… – вступает Маргарет. – Третьего дня говорю ей принести вязанку хвороста из кучи во дворе. А она говорит «Не пойду», хотя ничего не делает, греет свои натоптыши у огня и пьет мое пиво.

Слышится ропот всеобщего недовольства.

– А я говорю, лучше бы тебе принести дрова, девчонка, – Маргарет делает паузу, чтобы удостовериться, что все собравшиеся уделяют достаточно внимания ее рассказу, – а то… А она отвечает: «А то что? Принесете хворостину и побьете меня, матушка?»

Намек на возможную расправу разжигает любопытство остальных женщин, но вдова Мун молчит.

– И ты, – в конце концов не выдерживает Бельдэм, – принесла хворостину и отхлестала маленькую негодницу?

– Нет, – отвечает вдова Мун, пожимая плечами. – Я надела шаль и принесла хворост сама. Такова вдовья участь.

Матушка Кларк вздыхает.

– Девицы в этом возрасте, – говорит она, – просто проверяют свою силу. Им нужно ломать что-то своими руками и улыбаться при этом. Мужчины для этого не годятся. Для девушек двадцати лет мужчина – не человек. Он что-то вроде Бога. Так их учат. Так они воспринимают мужчину. У него нет плоти, его не ранишь.

Некоторое время женщины молчат, обдумывая сказанное матушкой Кларк, стараясь вникнуть в ее доводы.

– Да, – вздыхает Лич, – все время про это говорю. Есть люди, а есть мужчины.

В этот момент из конторы напротив выходят господин Мэтью Хопкинс и господин Джон Стерн и медленно направляются по дороге из доков в город; свежий ветер колышет прекрасные меха на их воротниках. Они проходят мимо женщин, неохотно приподняв шляпы, будто вороны сунули свой клюв куда не надо.

Когда мужчины оказываются вне пределов слышимости, беседа возобновляется.

– Господин Хопкинс был в Кембридже, – авторитетно замечает Бельдэм.

Лиз Годвин щурит глаза.

– Это не то чтобы сильно впечатляет, – говорит она. – Мой Томас тоже бывал в Кембридже.

Томас – это ее муж. Едва ли найдется женщина, живущая в Мэннингтри осенью 1643 года, у которой нет мужа или сына по имени Томас.

– Ну ты и бестолочь, я же не про ярмарку говорю, – огрызается Бельдэм. – В Кембридже колледж. Философский. Если твой Томас там был, тогда он ведет себя с необыкновенной скромностью.

– А я думала Хопкинс – адвокат, – фыркает Лич.

– Эти черные усы, – бормочет Маргарет Мун. – Мне кажется, будто это сам Дьявол.

Повисает зловещее молчание. Начинающийся прилив захламил отмель зловонными комками переплетенных морских водорослей, обломками склизких веток и сломанных удочек. Посреди луж двое мальчишек – Томас Бриггс и Элиас Фрост – под жадными взглядами чаек играют в ловлю крабов. Босиком, они скачут взад-вперед к ведру, установленному в грязи между ними, лодыжки сплошь покрыты илом.

– Господин Томас Бриггс, – окликает мальчика Бельдэм, – что же вы тратите хороший бекон на крабов?

Бриггс останавливается на полпути и в замешательстве смотрит на Бельдэм, скручивая леску. Он вытирает нос рукавом и молчит.

Его молчание раздражает ее, и она снова обращается к мальчишке:

– Вы меня слышали, господин Бриггс? Не холодновато ли сегодня для игр на побережье? Вы подхватите простуду!

Бриггс по-прежнему стоит на месте и молчит, воинственно выпятив нижнюю губу. Второй мальчик тоже остановился посмотреть, как развивается разговор. Вдова Мун поворачивает розовое лицо, чтобы разглядеть за сверкающим илом настороженных мальцов.

– Отвечай Бельдэм, Томас Бриггс, – говорит она. – И вообще, где твоя мать?

Томас Бриггс вызывающе задирает подбородок и кричит в ответ:

– Моя мать говорит, чтобы я не разговаривал с тобой и тебе подобными!

С почти неестественной быстротой – ее спутницы даже не успели как следует ахнуть от такой дерзости ребенка – Бельдэм перемахивает через причал и спрыгивает в грязь, кожаная матросская куртка развевается на ветру за ее спиной, будто крылья огромной летучей мыши. Томас Бриггс с товарищем бросаются прочь, но слишком поздно – и господин Бриггс вопит и извивается, а Бельдэм тащит его за ухо к берегу, обзывая дерзким щенком, наглым сопляком и другими прозвищами в том же духе. Тот борется и сопротивляется, а его товарищ, никем не преследуемый, убегает в город, забыв на побережье свои маленькие ботинки.

Бельдэм поднимает мальчика на причал. Томас хватает ее за чепец и наполовину стягивает его с седеющей головы, но оступается и с грохотом падает на камни мостовой. Теперь он рыдает, позабыв о дерзости, подбородок расцарапан в кровь, а Бельдэм берет его за плечи и ставит обратно на ноги. Она сильно встряхивает его.

– Стыд и срам! Позор! – укоряет она мальчика. – Что бы сказал твой отец, если бы услышал, как дерзко ты разговариваешь со старшими?

Упоминание йомена Бриггса, находящегося в Восточной Ассоциации, неразумно, поскольку вызывает новые рыдания у юного Томаса. Бельдэм отводит руку, собираясь шлепнуть ребенка, но остальные женщины, до сих пор пребывавшие в ступоре, пытаются вмешаться.

– Хватит, Нэн, – выдыхает Маргарет Мун, схватив товарку за плечи, – этого вполне достаточно.

И вовремя, потому что Присцилла Бриггс – мать Томаса – стоит в конце Маркет-стрит, корзина с печеньем выпала у нее из рук и шлепнулась в грязь, а сама женщина показывает дрожащим, обвиняющим пальцем на пятерых злоумышленниц, собравшихся на берегу реки. Она издает пронзительный вопль и бросается в сторону этого беспорядка. Женщины подаются назад, когда Присцилла Бриггс падает на колени и заключает дрожащего сына в объятия, а затем гневно смотрит на Бельдэм Уэст.

– Потаскуха! – кричит она. – Мальчику одиннадцать, а ты лапаешь его своими руками!

И, продолжая обнимать сына одной рукой, она неистово грозит Бельдэм кулаком.

Какое-то мгновение Бельдэм выглядит растерянной. Она не хотела, чтобы все так повернулось; все чувствуют себя неловко. Она скрывает свою нервозность под смехом, глядя в заплаканное лицо госпожи Бриггс. Гортанным смехом, который словно ей не принадлежит. Подняв руки в знак того, что сдается, она сообщает госпоже Бриггс, что на севере мальцы вроде Томаса уже грузят драккары, так что она надеется, что этот парень вполне способен выдержать небольшую заслуженную головомойку за свои прегрешения.

– Но если вы собираетесь вырастить дерзкого негодника, госпожа Бриггс, – переходит она в наступление, уперев руки в боки, – тогда я больше не буду вмешиваться.

Привлеченные перепалкой, подтягиваются другие зрители (так же, как обычно поступает Лич): несколько работников дока, которые столбами стоят на пирсе с трубками во рту, пекарь вышел на порог, вытирая белые от муки руки о фартук. Господин Хопкинс и господин Стерн.

– Уж потрудись не вмешиваться! – кричит госпожа Бриггс, вскакивая на ноги. – Постаскуха! – повторяет она для полного эффекта.

В этот момент Хопкинс выходит вперед, откидывает свой плащ и, как настоящий кавалер из преисподней, предлагает Присцилле свою руку.

– Мадам, – ласково шепчет он ей, будто успокаивая испуганную лошадь. – Достопочтенная.

Вместо предложенной руки Присцилла Бриггс хватается за его плечо и, заливаясь слезами, зарывается в его кудри.

– Дурные женщины, – всхлипывает она, уткнувшись в бархат, – все они дурные женщины.

Томас Бриггс, открыв рот, наблюдает за происходящим своими покрасневшими глазами; кажется, все обиды полностью забыты. Изрядно озадаченный Хопкинс машинально похлопывает Присциллу по плечам.

Господин Стерн прочищает горло, моргая слезящимися от ветра глазами.

– Могу я поинтересоваться, милые дамы, – начинает он, – что здесь произошло такого, что дым стоит коромыслом?

Лиз Годвин испытывает облегчение – наконец-то кто-то задал вопрос, на который она точно может ответить, поэтому она отвечает, и ее ответ звучит примерно так:

– Так вот, сэр. Бельдэм Уэст спросила, отчего господин Бриггс тратит хороший бекон на крабов – видите ли, сэр, он ловил крабов, – и сказала, что он может подхватить простуду, но господин Бриггс не ответил. Поэтому она задала вопрос снова, а господин Бриггс ответил, сэр, с вашего позволения, очень дерзко, что мать наказала ему, чтобы он не разговаривал ни с Бельдэм Уэст, ни с ей подобными. Это его слова, сэр. Хотя я затрудняюсь сказать, что он имел в виду под «ей подобными», ведь юной Ребекки не было в нашей компании и…

Хопкинс поднимает руку, призывая к тишине. Лицо Бельдэм кривится, будто она все еще сдерживает смех, ее чепец съехал набекрень. Годвин сглатывает и раздраженно заканчивает рассказ:

– Поэтому она схватила его за ухо, Бельдэм Уэст. А юный сэр споткнулся и расцарапал подбородок. А потом прибежала госпожа Бриггс.

Смерив друг друга взглядами, напряженное собрание погружается в тишину, прерываемую лишь судорожными всхлипами госпожа Бриггс.

– Что ж, – говорит Хопкинс. – Я холост, и, таким образом, мне едва ли подобает давать рекомендации относительно самых священных женских обязанностей, который лежат в области воспитания детей. Но как смиренный слуга Господа и ваш сосед, возможно, я мог бы напомнить вам всем о добродетелях скромности, послушания и чистоты, – здесь его взгляд натыкается на забрызганные грязью юбки Бельдэм. Глаза Бельдэм опущены, но губы подрагивают от сдерживаемого смеха. Маргарет Мун и вдова Лич тоже поджимают губы, чтобы не расхохотаться, – и целомудрия, в которых…

Первой раскалывается вдова Лич, которая не успевает прикрыть рот рукой, чтобы сдержать заливистый гогот. За ней вдова Мун, затем Бельдэм; даже матушка Кларк смеется сквозь кашель.

– В которых вы должны бы служить примером всем дочерям нашего города… – Взгляд Хопкинса темнеет, поскольку его наставления остаются неуслышанными.

Он приобнимает госпожу Бриггс.

– Пойдемте, госпожа Бриггс, – вздыхает он. – Давайте вы придете в себя в трактире.

Господин Хопкинс и господин Стерн идут в «Королевского оленя», взяв с собой госпожу Бриггс и маленького Томаса. Оставшиеся женщины еще довольно долго стоят у причала и смеются. Затем они идут домой, готовят ужин, расчесываются и забывают о невинности и о том, что смеялись. Но Хопкинс – нет.

6. Гадание

Мы лежим бок о бок, в сорочках, на кровати Джудит.

– Ты только послушай, – Джудит кивает на закрытую дверь, где в соседней комнате спит вдова Мун. – Послушай-ка это.

Мы слушаем храп вдовы Мун. Сначала вдох – величественный, мощный, затем пауза – в два, три или даже четыре удара сердца, и потом выдох – столь же роскошный, как и вдох.

– По сто раз за ночь я убеждаю себя, что мадам наконец-то окочурилась, – сокрушенно вздыхает Джудит. – Но – нетушки.

Огонь прогорел до ярко тлеющих угольков, а на оконном стекле образовался мелкий иней.

– И что бы ты делала, если бы это случилось? – спрашиваю я. – Если бы она окочурилась, как ты сказала.

Джудит в задумчивости покусывает губы.

– Я бы перетянула грудь и пошла бы в моряки, – отвечает она.

Я бросаю на нее взгляд.

– Ну, или, не знаю, – говорит она, передернув плечами, изучая потрескавшуюся штукатурку на потолке. – Может, наймусь в служанки. В Колчестере или в Ипсвиче. Туда, где будет хоть немного приличная текстильная лавка. Туда, где будут продаваться настоящие синие ткани. А глубокий синий подойдет под мой цвет волос?

– Ты и недели не продержишься в качестве служанки, – уверяю я ее. – У тебя характер неподходящий. Хотя у тебя красивые рыжие волосы, и это, скорее, преимущество.

Я тянусь через подушку, чтобы потрогать ее красивые рыжие волосы, прекрасные и мягкие. И напоминаю ей, что когда я прислуживала в Ривенхолле, хозяин, бывало, возвращался домой пьяным, и тогда он мог побить меня ореховой тростью за любую мелочь, которая ему не нравилась. Джудит улыбается. Она любит будоражащие истории. Чем они кровожаднее, тем лучше. У ее отца был потрепанный экземпляр «Деяний и памятников» Фокса, и в детстве мы, затаив дыхание, подолгу рассматривали эту книгу, восхищаясь истерзанной плотью мучеников.

Джудит поворачивает ко мне голову.

– Раз уж мы заговорили о побоях, – спрашивает она, – отношения со старой Бельдэм Уэст наладились?

– А как ты думаешь, отчего я провожу эту ночь здесь?

На лице, белеющем в свете очага, появляется ухмылка, обнажая мелкие зубки.

– Из-за моих красивых рыжих волос?

– Джудит, это непристойно!

– О! – неожиданно восклицает Джудит и бьет себя по лбу. – Ты слышала, что утром, после костра, на набережной господин Бриггс повздорил с твоей матерью?

– Еще бы я не слышала. Весь город гудит. Дурные женщины.

– Говорят, господин Хопкинс вмешался. Весь такой из себя, настоящий джентльмен, – после короткой паузы Джудит фыркает. – Хотелось бы мне на это посмотреть. Великая Бельдэм и Пуританин-из-Кембриджа.

Прижав руки к груди, я выдерживаю паузу – один всхрап вдовы Мун, второй, – а затем спрашиваю фальшиво-безразличным голосом:

– А ты не знаешь, был ли там господин Идс?

– Черт побери Джона Идса, женщина, – говорит Джудит, падая обратно на кровать в припадке раздражения. – Ты вообще о чем-нибудь другом думаешь?

Натянув одеяло до подбородка, я с минуту размышляю над вопросом.

– На самом деле, нет.

– Ну тогда ладно. – Рот Джудит складывается в тонкую решительную линию, она перелезает через меня, встает с кровати, накидывает шаль и хлопочет, зажигая свечу.

– Что ты задумала? – спрашиваю я.

– Вернусь через два всхрапа, – говорит она, облизывая губы; глаза полны лукавства. Господи, прости ее.

Я устраиваюсь на боку, прислушиваюсь к звукам ее шагов. Вот Джудит спускается по лестнице, шлепает по вымощенной дорожке; скрипит дверь кладовой. Вскоре она снова появляется в комнате с кочаном капусты у бедра, торжествующая, словно Саломея с головой Крестителя, с которой еще капает кровь. С шутовским почтением Джудит кладет капусту на дощатый настил перед очагом, вместе с мятым куском бумаги и угольком для рисования.

– Вот, – говорит она, возвращаясь к кровати и отбрасывая с меня одеяло, – иди сюда!

Ночь холодная. Под мое нытье Джудит вытаскивает меня из-под одеяла, тащит за рукава сорочки и устанавливает насупленную меня перед бумагой и капустой.

– Скоро ты у нас согреешься от блудных помыслов, – ухмыляется Джудит. – Итак. В одну руку берешь уголек, а другую кладешь на капусту.

Я делаю как велено.

– Теперь, – говорит Джудит, – я завяжу тебе глаза. Ты ведешь ладонью по кочану, вот так. И переносишь образ на бумагу.

Она дышит мне в ухо; дыхание теплое и несвежее. На мои глаза ложится платок и как следует закрепляется. Я знаю, что за игру она предлагает. На самой грани дозволенного. Суеверия.

– Если твоя мать узнает… Кто-то посчитал бы это прорицанием, – бормочу я, но предвкушение уже прицепилось к моему сопротивлению, как репей на тонкий шелк, и я ничего не могу с этим поделать. Джудит чувствует мой трепет и смеется.

– Ну и был бы дураком, – говорит она, похлопывая меня по плечу. – Никаких прорицаний. Это просто капуста.

Отблеск свечи просачивается сквозь платок. Я чувствую пальцами листья капусты – прохладные, рифленые, с прожилками, резные. Прижимаю язык к нёбу, вспоминаю горьковатую сочность, когда кусаешь капусту. Кончики пальцев двигаются вдоль изгибов – это брови, задумчиво нахмуренные или сведенные в попытке сконцентрироваться; пальцы находят середину капусты, и кончик указательного пальца будто застревает между сомкнутых губ – влажный зеленый поцелуй. Затем круговое движение, впадинки и складки следуют одна за другой, листья то приникают друг к другу, то отступают, влажные под каждым крылом. Вот эта выступающая бороздка – уголок рта (и борода). Выше – ткань вен, словно рисунок на внутренней части запястья, висок. Я рисую то, что чувствую, пока не ощущаю дыхание Джудит на затылке. Тогда я снимаю повязку с глаз без малейшего представления, сколько времени прошло, пораженная тем, как меня захватило. Опьяненная чарами.

Прочь уголь, долой капусту. Сейчас, у края очага, они выглядят так невинно, так обыденно, так безобидно. Я чувствую между ног что-то похожее на прохладную плоскость лезвия и смеюсь; в комнате холодно, но щеки горят. Это один из тех странных, выходящих-за-рамки-обыденности моментов, которые врываются в вашу жизнь, как искры от горящих поленьев.

Джудит наклоняется и подхватывает смазанный рисунок.

– Что ж, – говорит она официальным тоном, – давай посмотрим.

Она подносит набросок к тлеющим уголькам, и желтый свет заливает бумагу; темные линии и рассыпающиеся мазки будто готовы вспыхнуть от молчаливого движения огня. Джудит начинает приписывать рисунку ряд положительных качеств – сильные руки для объятий, здоровые белые зубы и так далее, но я этого не вижу, – я не вижу ничего из того, о чем она говорит. Что я действительно вижу, так это груду смеющихся костей. Кажется, еще подобие красного отблеска – глаз леопарда, бушующую яму, которая поглощает и поглощает саму себя, словно лучик света на поверхности воды в глубине колодца, по которому только и можно понять, что он не бездонный, и эта тьма вовсе не бесконечна, но это все же не утешает. В этот самый момент я осознаю, что моя жизнь никогда не вернется в прежнее русло. Что-то случилось, и я будто поймана в сети.

– Ребекка?

Голос Джудит возвращает меня в комнату, она все еще держит рисунок у огня. Я говорю ей сжечь его, меня внезапно охватывает озноб. Я чувствую, будто с нами в комнате есть еще что-то или где-то совсем рядом – притаилось под кромкой крошечного окна и проводит странной пятерней по стеклу. Джудит выполняет мою просьбу, и мы наблюдаем, как почти затухшие угли разгораются и огонь пожирает бумагу.

– Точно, прорицание, – Джудит цокает языком. – По крайней мере, можно подумать, что ересь может принести пользу.

Я смотрю на руки, сцепленные на коленях, и замечаю, что они испачкались в угольной крошке. Я встаю и иду к раковине. Наливаю воду из кувшина – она чистая и ледяная. Опускаю руки в таз, вынимаю, вытираю о сорочку, и тут я вижу это – отражение моей собственной склоненной головы, изгиб шеи, а еще что-то темное позади. Похожее на руку. Руку, которая тянется к моему горлу. Во рту появляется металлический привкус, похожий на привкус крови.

Я вздрагиваю, Джудит смотрит на меня, между бровей залегла складка.

– Бэкки?

Я ничего ей не рассказываю, говорю только, что устала. Прикладываю влажные ладони к щекам.

– Я не хотела пугать тебя, Бэкки, – говорит Джудит осторожно. Она беспокоится, что я расскажу. Где она этому научилась? Скорее всего, у матушки Кларк. Очень похоже на ее штучки-дрючки. Но зачем Джудит понадобились умения этой женщины? У нее нет возлюбленного для заклинаний.

– Не беспокойся, – говорю я ей, возвращаюсь в кровать, поворачиваюсь на бок и натягиваю грязные простыни выше подбородка. Она недолго смотрит на меня, заинтригованная, но затем присоединяется ко мне, задувает свечу и накидывает на нас покрывало.

Я долго лежу без сна, в темноте, и размышляю о том, что увидела, или мне показалось, что увидела, а еще о том, есть ли на самом деле разница, когда что-то видишь и когда кажется, что видишь. Я не суеверна – я практична. Я приучила себя видеть и слышать. В своей жизни я насмотрелась достаточно страданий, чтобы знать, что больное сознание способно плодить всевозможные фантомы, которые якобы витают вокруг. Если скисло молоко или спуталась грива у лошади, гораздо проще оговорить какого-нибудь призрака или кобольда, чем допустить, что виной всему собственные неряшливость и неопрятность. По-моему, это и есть гордыня: все эти Иезавели, которые считают, будто они настолько красивы, что даже Дьявол соблазнится, выдумывают подворья, полные демонов, готовых сосать их красивые сиськи, а все потому, что их мужья предпочитают пялиться на дно пивной кружки, а не на свою женушку. Нет. Не нужно воображать себя ведьмой. Вообще не нужно себя никем воображать. Немного боли и почти никакой радости, влажные чулки и холодные кровати, но твое тело работает, Ребекка, твои глаза остры, придет время, и какой-нибудь мужчина предпочтет тебя или, по крайней мере, не скажет «нет»…

* * *

Этой ночью, свернувшись калачиком рядом с Джудит, я вижу сон. В этот сон вонзается копье солнечного света. Под его лучами истаивает сорочка на моем теле.

Я лежу на поляне у зеркальной заводи. Одна. Заводь окаймлена камышами и крошечными белыми и синими цветочками; ивы, склонившись, купают в ее водах свои листья. Это такое прекрасное место – несмотря на то, что на мне нет никакой одежды, я чувствую себя умиротворенно. То, что в этом сне я оказываюсь обнаженной, только усиливает мою радость: я нахожусь в своем распростертом теле и одновременно как бы смотрю на него сверху вниз, будто я – и тело, и солнце; и я наслаждаюсь своим телом – гладким, стройным и розовым, как внутренняя часть морской раковины, и так же приятно быть солнцем и любоваться таким прекрасным садом и девушкой. Тепло разливается по моей коже.

Неподалеку раздается какой-то скрежет. Я приподнимаюсь посмотреть, откуда он идет. По ту сторону заводи раскинулся бурно цветущий, густой фруктовый сад, растворяющийся в конце концов в мерцающей жаркой дымке. На дальнем берегу заводи стоит Маргарет Мун. На ней белое платье. Она поднимает руку, чтобы сорвать яблоко, которое покачивается на ветке над ее головой. Она смеется. Ее пальцы небрежно скользят по упругой красной кожице фрукта. Маргарет тянется выше, выше – удивительно высоко, – а затем подпрыгивает. И медленно плывет по воздуху – так пузырь всплывает в масле со дна на поверхность, – ее носки вытянуты. В радости своего величавого полета, кажется, она совсем забыла про яблоко и просто рассекает воздух руками. Пока она летит, чепец падает с ее головы, будто сорванный порывом ветра, хотя ветра нет – ветви деревьев неподвижны – и ее золотистые волосы развеваются за спиной. Затем она плавно снижается и, коснувшись земли, оставляет глубокие следы ступней в траве, как если бы она приземлилась на муслин, натянутый на пудинг. Странное, тихое место. Она подпрыгивает снова и снова, и каждый скачок сопровождается скрежетом. Кажется, что она весело и беспрестанно смеется, но сам смех я не слышу.

Но даже от того, что я вижу, как она плывет – так царственно, с таким ликованием – по теплому воздуху сада-в-моем-сне, сердце-в-моем-сне переполняется радостью, поэтому я падаю обратно в опьяняющий аромат трав и тоже начинаю смеяться.

На фоне нескончаемого солнца порхают две бабочки. Они огромные и черные; когда они садятся отдохнуть на мой живот, движения крохотных лапок щекочут меня. Я наблюдаю. Их тонкие компактные тела кажутся непомерно нагруженными весом этих необычайных крыльев, черных, с прожилками пурпурного и бордового. На кончике каждого трепещущего зубца точки-глазки, «нарисованные» сиреневой пудрой. «Как они прекрасны», – думаю я. И как трудно достается им эта красота. Они складывают и раскладывают крылья, подставляя их солнцу, передвигаются ниже, пристраиваясь в черных завитках волос прямо над моими чреслами. Там они почтительно замирают, как если бы мои потаенные места были бы цветком необыкновенной сладости.

Крохотные мурашки пробегают по моей коже. Шокирующее, чистое ощущение падающего на меня дождя – бабочки путешествуют между моих бедер, лаская их взмахами крыльев. Появляется третья бабочка и падает мне на грудь, а затем… затем верхней части моего тела становится прохладно – чья-то тень закрывает солнце. Я открываю глаза – бабочек больше нет.

Я открываю глаза и смотрю в лицо господина Мэтью Хопкинса.

Он ничего не говорит. Он кладет руку в перчатке на мое тело, и на меня накатывает волна удовольствия, и это стыдно, и мое счастье в этом саду безвозвратно разрушено. Когда он касается моего бедра, я хватаю его за руку и говорю, что мы не можем, и смотрю на дальний берег, где Маргарет Мун как раз достигла вершины очередного ленивого полета в темнеющем небе над кронами яблонь.

Он следует за моим взглядом.

– Ах, – говорит он, – нам не нужно переживать из-за нее.

И правда, потому что Маргарет Мун зависает в воздухе, сбрасывает руки и ноги, как при линьке, и превращается в холодный твердый камень – в настоящую луну, наконец.

Тогда он крепко обнимает меня за талию, припадает губами к моей шее и жадно целует ее. Я согреваюсь, становлюсь податливой, глаза начинают закрываться. Последнее, что я вижу – зеркальная гладь воды и отражающиеся в ней ветви деревьев. И там, с нижней ветки серебристого перевернутого дерева, свисает петля.

Когда я просыпаюсь, во рту кисло ото сна, и он болит, как будто его прикусили. Хитрые глаза Джудит смотрят на меня поверх смятого покрывала. Прохладное утро в маленькой каморке, маленький клочок неба цвета перины.

– Могу ли я поинтересоваться, что тебе приснилось? – спрашивает она.

Я отвечаю, что может, но будь я проклята, если расскажу ей.

– Ответ предполагает, что ты уже проклята, – заявляет она. Ее губы изгибаются за краешком покрывала, и мы принимаемся хохотать.

7. Катехизис

Катехизис. «Бог есть дух. Бесконечное совершенство Бога выражается в этих и тому подобных высказываниях: Я есмь тот, кто я есть. Я есмь начало и конец…»

Мои руки скромно лежат на коленях.

Юбки и чулки, но под ними ноги и чресла. Что дальше? «Бог есть свет, и нет в нем никакой тьмы». Никакой тьмы – никакой. Это очень трудно представить.

Я сижу напротив господина Идса. Он ободряюще кивает. Мне нравится думать, что он мной гордится.

– Сколько существует богов? – спрашивает он.

– Только один – но различаемый в трех лицах, суть: Отец, Сын и Святой Дух. Нет иного Бога, кроме Единого. Научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Джон Идс смачивает палец в уголке рта и переворачивает страницу. «Краткий катехизис, содержащий основы христианского учения», составленный доктором Уильямом Гуджем. На фронтисписе сам доктор Гудж, прославленный священнослужитель, подстриженный на манер «круглоголовых»[4] и с глазами разного размера. Когда господин Идс впервые показал мне его, я сказала, что доктор немного похож на вдову Лич, «при всем моем почтении к уважаемому священнику», – это рассмешило его, и на его щеках появился весьма очаровательный румянец. Все, что между нами происходит, я бережно сохраняю в памяти, как ребенок прячет фиалки между страницами молитвенника.

– Хорошо, очень хорошо, мисс Уэст, – говорит господин Идс. – Пойдем дальше: как Бог открывается нам?

Я повторяю слова катехизиса, чувствуя себя развратной и нечестивой. Утро. Сияющее, как колокол, утро затянуло серыми облаками, сквозь которые солнце пробивается лишь урывками. Мне нравится скромное жилище Идса над «Королевским оленем». Мне нравится видеть, как живет мужчина, как мужчины могли бы жить без женщин. Когда я вхожу сюда и оказываюсь в этих простых, приятных, без лишних деталей владениях Джона Идса, я испытываю большее благоговение, чем когда переступаю порог Св. Марии. Здесь царит благоговейная простота, удивительная аскетичность. Вид этой комнаты так отличается от убогого беспорядка в моем собственном доме, где Уксусный Том таскает повсюду свою потрепанную подстилку и исступленно расчесывает болячки, где на перекладинах сушатся пучки собранных матерью трав и с них постоянно падают какие-то ошметки. Когда я воображаю рай, я представляю его примерно так: деревянный, из твердых пород, стол Идса, на поверхности стола солнечный свет и ни единой крошечки, сохнет расстеленная у очага чистая рубашка, голубой глазурованный кувшин в умывальнике. Даже запахи жареного бекона и табака, доносящиеся из трактира, так же полезны и благотворны, как запах упитанного младенца. Ночью, когда я одна в постели, я представляю господина Идса за чтением – в этом чудесном чистом месте, в его чудесной чистой рубашке. Например, за чтением «Изречений» Джона Дода. Я добираюсь до двадцать третьего пункта: «Я в беззаконии завяз, и во грехе родила меня мать моя». Какая-то мерзкая тварь, до того дремавшая во мне, поводит носом. Я чувствую, как ладони на коленях сжимаются в кулаки.

– Зачатие, – вмешивается Идс.

Я поднимаю глаза, и наши взгляды скрещиваются над потрепанными страницами катехизиса. Он облизывает губы.

– В беззаконии зачат. – Он прочищает горло. – И как можно распознать гнусность этого?

– По трем признакам. Во-первых, это семя всех грехов. Во-вторых, заражает скверной всего человека. В-третьих, непрестанно склоняет человека к греховному, пока тот жив.

Еще и дня не прошло, как я потворстовала Джудит в ее глупой игре. Тот непристойный сон приснился мне этим самым утром. А теперь я сижу здесь и говорю о грехах и совращении. Ногти впиваются в ладони, неожиданно я чувствую, что должна встать, потому что будто что-то отвратительное вытекает из моего тела и заливает сиденье под моими юбками. Я встаю, словно меня заставили, и прижимаю дрожащую руку ко лбу. Господин Идс отрывает взгляд от книги.

– Ребекка, с вами все в порядке?

Я не знаю. Кое-что привело меня в ужас почище, чем любой призрачный коготь в умывальнике. Сердце трепещет и колотится.

В этот момент я понимаю, что совершенно невозможно быть любимой им или другим мужчиной, достойным любви. Больше всего на свете мне хочется, чтобы он увидел мою суть, узнал меня. Но если бы он по-настоящему это сделал, он отвратился бы от меня, отвратился бы от того, что я прячу глубоко внутри. Интересно, неужели каждой женщине рано или поздно приходится принять решение – скрыть свою истинную сущность в обмен на фальшивое уважение хорошего человека или позволить себе свободу быть такой, какая она есть, но связать себя с животным, которому нет дела до того, что она, как и он, огрубела, сломалась и не видит ничего хорошего впереди.

Или только мне выпала эта участь? Может, я по какой-то причине неправильная? Может, другие женщины скользят по линии жизни незапятнанными, с невероятной легкостью, на дюйм выше от липкой грязи, не ведая ни вспышек раздражительности, ни нечистых желаний? Я думаю обо всем этом, и я в ужасе – в ужасе и от самой себя, и за себя.

– О, – говорю я. Просто «о».

– Вы бледны, как смерть, – говорит господин Идс. – Присядьте, вот так.

Он встает и, заботливо придерживая меня за плечи, усаживает обратно на мое место. Да. Я отчаянно желаю, чтобы он сказал мне, что делать, чтобы наставил меня на путь истинный. Увязшую в беззаконии.

Я могла бы насладиться этим моментом, если бы не была так расстроена.

– Вот. Выпейте немного, – говорит Идс. Он достает бутылку порто[5], наливает нам по бокалу и сует один из них в мою трясущуюся руку. Не раздумывая, я делаю глоток, и тепло разливается по гортани. Делаю второй, и господин Идс, улыбаясь, возвращается на свое место. – Вот так, – подбадривает он. – Утолим свои печали.

Я благодарю его за доброту, но он машет рукой – не стоит – и, отхлебывая вино, захлопывает катехизис. Он теребит свои пшеничные усы и, наконец, останавливает взгляд на моем лице.

– Быть может, это не мое дело – спрашивать об этом, – тем не менее спрашивает он, – учитывая мои возможности оказать помощь, но… – он пытается подобрать слова, – что-то беспокоит вас, Ребекка?

Он выглядит искренним и серьезным, смотрит прямо на меня. Высокий веснушчатый лоб, усталые серо-голубые глаза. Объективно его зубы слегка крупноваты. Но мне это нравится. Мне нравится их львиный оскал, когда он смеется и запрокидывает голову, а это происходит довольно часто (для благочестивого человека). Вспоминается история о старом царе Давиде, который танцевал в храме, забывшись от восторга. Я хочу рассказать ему. Я хочу говорить с ним. Я нащупываю в своем мозге что-то похожее на начало.

– Меня многое беспокоит, сэр. – Это лучшее, что мне удается.

Он медленно кивает.

– Несомненно. Наступили темные времена, и мы готовы поверить, что Дьявол ходит повсюду, роняя семена порока в наши сердца, усугубляя наши земные страдания.

Я никогда прежде не слышала, чтобы он говорил что-то подобное – о Дьяволе.

– Вы верите в это? – спрашиваю я. – Что Дьявол в самом деле среди нас делает свое дело?

Он горько улыбается, пальцы обхватывают горлышко бокала.

– Верю ли я в это? Я знаю, что это правда.

– Но откуда?

– Потому что я человек, такой же, как и другие. Даже наш господь Иисус Христос подвергался черным дьявольским увещеваниям. И он устоял благодаря лишь великой силе духа.

Он сидит напротив, и теперь я замечаю кое-что, чего раньше не было. Что-то повредило его. Голова склонилась над закрытой книгой, словно в мольбе. Рот и нос – как у молодого человека, но лоб прорезали глубокие морщины, а глаза воспалены. Я вспоминаю, что помимо наших еженедельных встреч у него есть повседневная жизнь, работа. Он работает клерком, с морскими перевозками: ночи напролет просиживает над пыльными бухгалтерскими книгами и безжалостными колонками цифр, скрипя пером при свечах. Эта картина наполняет меня невыразимой нежностью. Мне хочется поцеловать веки его уставших глаз, взять его лицо в ладони и прислонить к своему плечу.

– По-моему, я видела его, – чуть ли не шепчу я.

Зачем я это говорю? Я немедленно жалею об этом. Господин Идс смотрит на меня, его лицо омрачается. Возможно, это из-за вина – ведь я пью очень редко. Или он поверит мне, и тогда в его глазах я навсегда буду запятнана этой связью, или он не поверит, а подумает, что я просто глупая девица, которая развлекает себя инфернальными фантазиями. Или, скорее всего, здесь вообще не во что верить или не верить, и все, что я делаю сейчас, – упрочняю нити обмана, протянувшиеся между нашими сердцами. Что бы я предпочла? Я пробираюсь к нему в темноте.

– Знаю, вы не стали бы говорить подобные вещи от нечего делать, Ребекка, – отвечает он наконец после долгого трепетного молчания.

– Словно тень. Позади меня. В воде, – поясняю я. Объяснение, которое вовсе не объяснение, и не может быть таковым для него, но, кажется, он принимает его. Принимает или игнорирует.

Он встает.

– Дни стали такими короткими, – говорит он и принимается зажигать свечи.

А я отвечаю, что должна возвращаться в Лоуфорд, пока матушка не потеряла меня, – но при этом не делаю ни единого движения, чтобы уйти, потому что, когда я тянусь за шалью, он внезапно садится, берет мою руку в свою и сжимает ее. Его ладонь прохладная и мягкая. Он снова произносит мое имя, произносит Ребекка, но как-то напряженно, будто споря, как если бы я пыталась ему помешать.

– Ребекка, – повторяет он, и я думаю, как чудесно слышать свое имя, произнесенное вслух, знать, что любимые губы двигаются определенным образом, чтобы произнести его. – Я говорю, что я знаю, что такое искушение, потому что я – мужчина.

Его глаза, синие, как стрекозки, пристально смотрят на меня, и я чувствую, что краснею. Мне кажется, я знаю, что именно он говорит мне, но я не смею в это поверить и тем более не смею ответить ему взаимностью.

Будто кукурузный початок застрял у меня в горле и скребет гортань. У меня за спиной, в углу комнаты, кровать господина Идса, застеленная чистым белым покрывалом.

– Разве Библия не учит, что женщины слабее духом, а потому легче мужчин поддаются искушению? – говорю я фальцетом, что в голову пришло, в надежде заполнить паузу.

Кажется, это ободрило господина Идса, и он крепче сжимает мою руку. Усмешка кривит его губы.

– Тогда, возможно, нам обоим следует хорошенько помнить о том, – говорит он, – что Дьявол, этот старый мошенник, усерднее всего трудится там, где, как ему кажется, его наиболее презирают.

Он кладет мою по-девичьи неловкую руку себе на колени и проводит пальцами по грубой коже у основания большого пальца. О Боже. Мои руки, огрубевшие и потрескавшиеся от щелочи и кипятка, покрытые тонкими шрамами от ухода за очагом. Маленькие руки и такие, такие грубые в сравнении с его длинными выразительными пальцами. Предполагаю, что всем этим – ежедневными хлопотами – занимается за господина Идса трактирщик. Или жена трактирщика. Или служанка трактирщика.

И тогда неожиданно на меня накатывает ничем не обоснованная волна собственничества по отношению к господину Идсу и к его комнате и неприятия каких бы то ни было шлюшек из местных служанок, которые, может быть, тут есть. Я чувствую, что нужно что-нибудь сказать, поэтому произношу его имя, «господин Идс», и меня снова захлестывает горечь. Мы одни, и он прикасается ко мне, но по-другому, не так, как я привыкла. И, может, потому, что все произошло слишком неожиданно, или потому, что еще слишком свежи ощущения от утреннего сна о саде – не могу сказать, – но что-то побуждает меня убрать руку и посмотреть на дверь, которую мы всегда оставляем приоткрытой, ради соблюдения приличий.

Господин Идс видит мой взгляд и тоже убирает руки, поднимая их в знак извинения.

– Простите меня, Ребекка, – вздыхает он. – Вы обеспокоены. Мне только хотелось предложить помощь. Но, возможно, это не мое дело.

Я знаю, что это ложь, но она звучит достаточно похоже на правду, чтобы ослабить комок нервов в моей груди, и я благодарна ему за это. Я наблюдаю, как он допивает вино, затем поднимается и снова наполняет бокал, и я не знаю, с какой стороны подступиться, как объяснить ему, чего я от него хочу. Это странно, что можно до ужаса хотеть чего-то – например, мужчину или умереть, – и в то же самое время бояться этого до глубины души.

В самом деле, думаю я, глядя, как он, склонив голову, стоит у очага, я так мало знаю о нем, и ничего такого, что он хотел бы сохранить в секрете. Мне бы хотелось узнать его тайну. Возможно, лучше всего было бы быть его тайной. Прелестной мукой. Неизбывным стыдом.

Я стою, а колокола церкви Св. Марии звучат снаружи, откуда-то из облаков и грязной улицы, созывая верующих на вечернюю службу и усмиряя мой порыв сладострастия. Идс стоит у огня, и мне хочется подойти к нему и припасть к пульсирующей жилке на его чистой нежной шее, но вместо этого я глупо стою у стола и говорю с вынужденной вежливостью в голосе, слишком громко:

– Как поживает в Торне господин Хопкинс?

Идс удивленно смотрит на меня.

– Господин Хопкинс? Нууу. Дела идут… медленно, конечно. Сейчас, когда погода изменилась. Ребекка… – он отводит взгляд от огня и теперь снова смотрит на меня, тон сдержанно-осторожный, – мне кажется, будет лучше, то есть, мне кажется, у вас хватит здравого смысла никому не рассказывать о… о том, о чем мы с вами сегодня здесь говорили.

О Дьяволе и его искушениях или о том, что мы держались за руки?

Кажется, лучше не спрашивать, поэтому я послушно киваю и накидываю шаль на плечи. Пора уходить, и я собираю свои вещи – корзину, плащ, изношенные шерстяные перчатки, – когда меня охватывает чувство опустошения.

Я украдкой бросаю на него взгляд – он стоит у огня, глубоко задумавшись. Мы как-то оба промахнулись сегодня, будто нитка прошла мимо узкого ушка иголки.

Нитка и иголка, вот оно. Но слишком поздно.

– Спокойной ночи, господин Идс, – говорю я, стоя на пороге и добавляю: – Храни вас Бог, Джон.

Он кивает, но не отвечает. Я закрываю за собой дверь.

Снаружи Маркет-стрит практически превратилась в пенящийся грязный черный водоем. Мелкий дождь моросит, застревая на ресницах. На мрачной улице почти никого нет, и кроме вечернего звона колоколов тишину нарушает единственный звук – заливистый хохот трех детей Райтов, тощих и плохо одетых. Толстый черный боров пробрался через разрушающуюся стену соседского дома в сарай госпожи Райт – так свиньи обычно и делают, потому что они умны и ничего не боятся, – и дети бранят и пинают его. Сама госпожа Райт, застыв от отчаяния, наблюдает за безрезультатными атаками своего выводка с крыльца, а довольный боров чавкает ее отложенными на зиму припасами. Как проста жизнь животных, не созданных по образу и подобию Божию. Что они видят и что хотят, туда идут и берут, довольные до невозможности.

Когда я начинаю долгую дорогу домой, перед моим мысленным взором встают заключительные строки катехизиса Гауджа: При кончине века сего пошлет Сын Человеческий Ангелов Своих, и соберут из Царства Его все соблазны и делающих беззаконие, и ввергнут их в печь огненную: там будет плач и скрежет зубов.

8. Огонь

Зимой, бывает, я рада вернуться домой, даже несмотря на то, что там мать. Рада огню и булькающему рагу, когда они есть, рада мешку с луком в шелестящей желтой шелухе, стойкому аромату тимьяна, что сушится у порога. Маленький уголок мира, где можно забыться, где нет тех, перед кем нужно притворяться. Но сегодня у матери очередной приступ философского настроения, она хандрит и склонна отпускать едкие замечания в мой адрес. Она сидит у стола, закутавшись в потерявшую белый цвет шаль; дурное настроение проступает в глубоких морщинах на лице, когда она, склонившись над очагом, заглядывает в кастрюлю. Когда я вхожу, мать видит грязь на моих башмаках и принимается соскребать ее. Спрашивает, не голодна ли я. Сообщает, что принесла баранью лопатку – взяла в долг у лавочника. Я вру, что уже поела у вдовы Мун. И добавляю, что ей не следовало бы ничего брать в долг, учитывая, что зима будет скудной, а весной будет еще хуже, потому что война есть война (и хотя сейчас она далеко, но она будто петля, затянутая на шее у страны).

Мать наблюдает за мной; в одной худой руке половник, другой она ухватилась за отворот своего грязного рукава.

– И где это вы задержались так поздно, мисс?

– У господина Джона Идса, – коротко отвечаю я, надеясь таким образом показать, что не потерплю дальнейших расспросов на эту тему, и принимаюсь греть у огня уставшие ноги.

– Ты видела Маргарет? – спрашивает она.

– Вдову Мун трудно не заметить.

Я довольна своей остротой, но матушка лишь цокает и снова проверяет мясо в кастрюле, бормоча, как я нелюбезна. Но ни в ее движениях, ни в словах, ни даже в ее укоризненных репликах нет убежденности – она слоняется по кухне, как призрак, предназначение которого – снова пройти через тяготы жизни смертного человека до трагического конца, и, черт побери, это бесит меня. Сидя у огня, я перебираю в уме, что я могла бы сейчас сказать ей такого возмутительного, чтобы поколебать это болезненно-застывшее выражение на ее лице. Как будто ее здесь нет. Мне кажется, я влюблена в Джона Идса, сказала бы я, например, и я могла бы съесть обрезки его бороды, если бы он попросил меня. Или еще, мне кажется, прошлой ночью, в умывальнике Джудит Мун, я видела Дьявола. Но вместо этого я говорю только: «Куда подевалось мое вязание?» И ослабляю промокший чепец. Мать передает мне вязание и безучастно говорит, что мы пока не должны разжигать камин в комнате. Этот камин разжигаю только я, и я не делала этого уже несколько недель, но у меня нет сил спорить с ней.

– Огня на кухне будет вполне достаточно, – вздыхаю я, разматывая темно-желтую шерсть.

Уксусный Том вылезает из-под лавки и от души зевает во всю пасть. Затем усаживается у двери, уши настороженно подергиваются, улавливая звуки, зарождающиеся в ночи по ту сторону бревенчатых стен. Из всех настроений матери именно это настроение – это угрюмое отречение от себя – я ненавижу больше всего. Оно вызывает во мне ненависть гораздо более сильную, чем если бы в мою голову полетели все груды кувшинов с нашей ежегодной сельскохозяйственной ярмарки. Оно ощущается как предательство.

Снаружи ветер треплет черные фалды туч, несущихся над Стоуром, и дымоход подвывает под стук моих спиц. Мать сидит напротив меня, притихшая, с выпученными глазами, и теребит дряблую кожу на шее. И жует свою щеку. А затем начинает рассказывать. Кажется, самой себе – настолько тихо она говорит.

– Это было вскоре после того, как ты родилась, – начинает она. – Твой отец, упокой его Господи, был в отъезде, кажется, во Флашинге. А я сидела у огня, в этой комнате, качая тебя на коленях. Ты была такой прелестной малюткой. Волосики нежные, как пух. Не верится… – В ее голосе сквозит что-то отдаленно похожее на грустную улыбку. – В такой же непогожий вечер, когда ветер бушевал в дымоходе, – продолжает она, устремляя взгляд на стенающий очаг, и ее улыбка угасает, – пришел человек в черном. Пришел человек в черном и встал вот здесь, – она показывает пальцем на пространство прямо перед очагом, на самый край половика. – Человек в черном, в высокой шляпе. Только что я была одна, и вот…

Я, замерев, смотрю на нее. Я уверена, что она видит этого мужчину прямо сейчас, ее налитые кровью глаза следят за передвижениями неизвестного гостя, как кошки следят за танцующими в воздухе пылинками солнечным днем.

– Никто не говорит тебе, пока ты не родишь, – тихо говорит она, глаза еще глядят в пустоту, – что только что ты была одна, и вот… ты опять одна. В юности ты думаешь, что ребенок – будто морской узел или шпилька, только ты не вставляешь его, а, наоборот, выталкиваешь, – мать горько улыбается. – Что родится ребенок и все расставит по местам, скрепит все вместе. Но этого не происходит. Я имею в виду, – наконец она смотрит на меня, – ты не сделала этого.

Что мне сказать на это? Я слушаю, спицы в моих руках все еще неподвижны.

– И вот стоит этот человек в черном, – продолжает она, – в длинной мантии, как у пресвитера, а я сижу в полном остолбенении. Он говорит, что было бы хорошо, если бы я – было бы хорошо, если бы ты, Энн Уэст, помню это, как сейчас, – бросила свое дитя в огонь. Прямо здесь и сейчас. И я целую твои маленькие румяные щечки и кладу тебя сюда, на очаг, прежде чем успеваю осознать, что я делаю… и человек в черном исчезает. Исчезает так же быстро, как и появился.

Я слушаю. Я помню историю юной женщины из штата Мэн в Новой Англии, о которой шептались на задних скамьях в Св. Марии года два назад. Она звучала ровно так, как должна звучать история, которая добралась из хвойных лесов Нового Света с их привидениями до гостиных в Эссексе – когда наши местные фантазии налетают на скуднейшие крупицы правды подобно стае грязных черных голубей. Рассказывали, что эта девушка была совсем юная и к тому же недалекая. Проповеди местного священника одновременно испугали и запутали ее настолько, что она решила бросить свое новорожденное дитя в колодец, прямо средь бела дня. Когда ее обвинили в убийстве ребенка, женщина из штата Мэн ответила, что поскольку она сама проклята, и, как она знает, и младенец тоже проклят, никому из них нет смысла заботиться такими пустяками, как земная жизнь. Разве не умно обойти жестокость, присущую Божественному замыслу, и гораздо более прямым путем привести все к безусловно угодному Ему концу. Все, что осталось, – во имя Правосудия завершить начатое, и эта простодушная женщина из штата Мэн просила, чтобы это произошло как можно скорее. Так и сделали. Ее повесили на поляне перед Домом собраний, среди елей, а эта печальная история превратилась в назидательный рассказ в грязной брошюре, купленной на подворье собора Св. Павла в Лондоне и прочитанной вслух возбужденным девственницам Эссекса проезжим вестовым. Урок против самомнения.

Мать продолжает:

– Угли были очень горячими, и вскоре ты уже корчилась и извивалась на очаге, как червяк на крючке. Я видела это, но неожиданно почувствовала огромную тяжесть и поняла, что я ничего не могу сделать, даже если захочу. А твои волосы, все эти черные волосы, уже полыхали. Мои ноги были крепко связаны. И тогда, – она улыбается, – раздается стук в дверь. Входит вдова Лич – только тогда она еще не была вдовой, – окидывает взглядом комнату и с криком хватает тебя и относит подальше от огня.

Уксусный Том вмешивается с непристойным мяуканьем, он возбужден этим рассказом о детоубийстве и желает возобновить собственную тиранию над местными вредителями, а потому требует, чтобы его выпустили во двор. Мать встает из-за стола, открыть ему дверь. Том выскальзывает наружу, а внутрь проникает ветер. Пламя свечи трепещет. Я снова начинаю вязать. Жестокость услышанного – горящее дитя, это дитя – я сама – меня не трогает. Волдыри на пухленьких ручонках. Нет. Это не про меня. И все же. Я размышляю об этом, о мужчине в черном, о девушке из штата Мэн, о младенцах, горящих и падающих в колодец. В этом есть какой-то узор, как в вязании, свой язык, причем женский, этот узор розово-серый, как кишки, и хранится в секрете.

– Лич дала мне увесистую пощечину, затем схватила за руки, – продолжает матушка, плотно закрыв дверь и вернувшись на место, – и мы вместе прочитали молитву. – Она немного молчит, а потом добавляет: – И я никогда больше не видела этого человека в черном.

– Человек в черном, – повторяю я. Кажется, звучит, будто я насмехаюсь над ней. Я надеюсь, что это звучит так, будто я насмехаюсь над ней и ее человеком в черном.

Она смотрит на меня с неодобрением.

– Думаешь, это был Дьявол? – Я пожимаю плечами. – Это Бог пришел к Аврааму и велел ему зарезать своего сына.

– Бог – Дьявол. Как глупая женщина, которая вместо подписи там, где должно быть имя, ставит крестик, должна различать их, когда их методы так похожи? – она вздыхает. – Может быть, это только мое воображение.

Я говорю ей, чтобы она так или иначе оставила все это, а то она никогда не сможет думать ни о чем другом, а мы не можем себе этого позволить, потому что у нас тушится баранья лопатка, а за нее надо платить. Она возражает, что купила ее у Риветта, а он пьет и потому вполне может забыть про долг. И она называет меня Кроликом и говорит, что если и есть что-нибудь, чему старая мать может научить свою дочь, так это тому, что в долг нужно брать только у мужчин с красным носом. И подмигивает.

Я говорю: «Одиннадцатая заповедь» – и улыбаюсь, чтобы она могла решить, что мы до чего-то договорились друг с другом.

Баранина хороша, и нам хватает ее почти на всю неделю, и на этой неделе мы с матерью не находим никакого значительного повода для ссоры.

9. Порча

Субботний вечер. Томаса Бриггса раздевают и водворяют в корыто, поставленное перед камином и на полдюйма наполненное тепленькой водичкой. Он подтягивает тощие ноги к груди и сидит так, уткнувшись в колени. Его мать, Присцилла Бриггс, втайне радуется этой зарождающейся мужественности, что проявляется в непримиримости перед лицом омовения, но радуется не настолько, чтобы позволить ему пойти в церковь с засохшей грязью под ногтями.

Сама хозяйка дома поднимается наверх приготовить для завтрашней службы лучшее выходное черное платье и припудренный воротничок.

Она наказывает Хелен, служанке, проветрить ее плащ. Затем греет Томасу чашку молока на сон грядущий – чтобы рос здоровым.

– И, надеюсь, на этот раз ты не забыл вымыть уши. Чистота – это…

Но постойте. Она распахивает дверь в гостиную и видит опрокинутое корыто и Томаса, распростертого на каменном полу лицом вниз, – его руки напряжены и раскинуты, как у соломенной куклы, его колотит в припадке.

Хелен и Присцилла вместе несут мальчика наверх в его спальню, а он брыкается и шипит на них, жалкий, будто лисица, попавшая в капкан, его глаза закатываются. О Господи, мой мальчик, мой Томас. Присцилла судорожно ловит воздух, склонившись над кроватью, откидывает волосы с влажного лица своего сына и пытается утихомирить его бешеные метания.

Хелен стоит в дверях.

– Позорище природы! – пронзительно верещит Присцилла. – Не стой здесь! Пошли Майкла за доктором Кроком.

И Хелен бросается прочь, путаясь в юбках.

– И за пастором! – кричит Присцилла ей вслед.

Уже за полночь прибывает доктор Крок, величавый в своем плаще, с длинными прядями седых волос; в его жестком чемоданчике клещи и ломики, колючки морских ежей и селитра. Госпожа Бриггс отходит от постели сына, только чтобы расчесать волосы и накинуть простое платье. Она чувствует себя немного виноватой даже за это кратковременное отсутствие, но утешается тем, что в конечном итоге это сделано в лучших интересах Томаса, учитывая, что доктор Крок видный вдовец, сама Присцилла тоже скоро овдовеет, и это обстоятельство она постарается исправить, как только позволят приличия.

Томас больше не бьется в припадке, а мелко дрожит, глаза блестят, кожа горячая и потная.

– Пупсики, – выдыхает он, – в угольном ведре. И у них дикие птицы, как будто домашние.

Доктор поднимает мальчику ночную рубашку и кладет ладонь на вздрагивающий живот. Томас пытается вывернуться из-под одеяла и встать на ноги. Присцилла мягко протестует, пытаясь уложить его обратно на подушки, но доктор знаком призывает ее помолчать и позволить мальчику подняться.

Томас Бриггс встает. Мгновение он стоит и дрожит у кровати, а затем начинает ходить, ходить с незрячим взглядом по комнате все расширяющимися кругами. Он волочит за собой подкосившуюся левую ногу – хромота, которая взялась невесть откуда, – и каждый его шаг сопровождает тяжелое прерывистое дыхание. Присцилла бормочет, она встревожена, что с сыном что-то совсем не так. Как будто здорового парня, которого она оставила бурчащим в ванной, унесли черти, а вместо него подсунули отжившего свой век пьяницу – разрушенное, разбитое параличом существо, бесцельно шатающееся по комнате.

В дверях возникает Хелен и говорит, что пастор обещал прийти, как только сможет. Она оправляет передник и бросает нервный взгляд на Томаса, волочащего левую ногу за собой, будто та гниет.

– Ха! – кричит Томас, кружась на месте и тыча пальцем в служанку. – Ха! Сестры и ласки перепачканных ушек! Как-то раз я видел ее дойки, – заявляет он со странной, похотливой ухмылкой. – Они были прекрасны, правда, левая больше правой. Она кормит меня булавками! – внезапно он издает вопль и падает на пол, как если бы кто-то положил руки ему на плечи и толкнул.

Доктор Крок подхватывает его на руки и возвращает, наконец, на кровать. Томас снова превращается в набор дрожащих поверх одеял конечностей; он бормочет нараспев, снова и снова, Капитан привез Королю обезьянку, хотя краснокожий умер, Капитан привез королю обезьянку, хотя краснокожий умер, и хнычет, и повторяет эту фразу на разный лад. Хелен отступает назад с выражением немого ужаса на лице.

Богобоязненная Присцилла мрачнеет. Она прижимает руку к губам и шепчет сквозь пальцы: «Не говори лишнего, как язычники».

Доктор Крок вновь принимается осматривать Томаса – оттягивает веки, чтобы проверить прожилки на мышечной ткани под его закатившимися глазами, затем захватывает челюсть и открывает ему рот, чтобы осмотреть гланды.

– Раньше у него случались подобные конвульсии? – интересуется доктор.

Присцилла качает головой:

– Никогда.

Доктор Крок издает низкое, задумчивое «мда-а-а» и посылает за широким блюдом и влажным полотенцем.

– Да, Хелен, и захвати для меня Святую Книгу, – вдруг вмешивается Томас с кровати высоким, требовательным голосом, который совсем не похож на его собственный, и вообще ни на чей не похож, – я желаю закусить ею перед сном.

Он разражается грубым смехом и барабанит кулаками по груди.

Госпожа Бриггс щелкает пальцами Хелен, и та очень рада поводу покинуть комнату. К тому времени, как она возвращается, недуг Томаса снова видоизменяется; теперь Присцилла и доктор Крок с немым беспокойством наблюдают, как Томас скачет галопом по комнате, как будто на невидимой игрушечной лошадке, руки крепко сжимают воображаемые поводья. Но вместо того чтобы щелкать языком, изображая цоканье копыт, как это обычно делают дети, играя в лошадку, Томас лает, как рассерженный терьер. Его вопиющий отказ от правдивости представления вызывает у всех глубочайшую тревогу. С огромным трудом – и при весьма неохотном участии Хелен – втроем им удается стащить мальчика с призрачного коня и усадить в кресло, затем на его голову накидывают влажное полотенце, чтобы доктор мог дать подышать ему парами нашатырного спирта. Спальня заполняется вязким, кислым запахом свежей мочи, и Присцилла, помогая доктору устроить Томаса над чашей с парами, задыхается и зажимает рот. Как только полотенце убирают с головы Томаса, у мальчика начинается удивительно продолжительный приступ рвоты, одним ударом он опрокидывает чашу, и его возвращают на кровать, дрожащего, мокрого от пота и собственных выделений. Это кошмар наяву.

– Общипанная и выпотрошенная сойка помогает от падучей, – бодро замечает доктор Крок, вытирая платком блестящий лоб, – хотя, признаться, может оказаться затруднительно достать сойку в это время.

Его черный юмор не находит поддержки у госпожи Бриггс, которая уже сама как в лихорадке.

Но, к счастью (только не для Томаса Бриггса), еще не все средства испробованы. Так что мальчика щиплют, пускают кровь, греют и охлаждают, посыпают порошками, натирают бальзамами и пастой из растолченных семян марьиного корня и кошачьей крови.

Пастор Лонг прибывает слишком поздно, чтобы засвидетельствовать удивительный характер рвоты, и вскоре жалеет, что вообще пришел. Он на ходу придумывает несколько разных методов диагностики состояния духа Томаса, и все соглашаются с тем, что в нынешнем положении обычно набожный Томас совершенно не способен прочитать Отче Наш без того, чтобы не залаять, и это должно что-то означать. Пастор, однако, видит, к чему все идет, но опасается сделать хоть что-либо, что доктор Крок и госпожа Бриггс могут принять за папскую церемонию изгнания бесов. (Втайне, однако, он желает, чтобы папа очутился здесь, – уж тот лучше знал бы, что делать.)

К рассвету они приходят к заключению, что единственное объяснение чудовищной болезни Томаса Бриггса – колдовство. Порча. К десяти утра эта новость облетела уже полгорода.

* * *

Свидетельство Грейс, жены Ричарда Глазкока из Мэннингтри, взятое под присягой перед названными судьями, 1645

Эта свидетельница говорит, что между Мэри, женой Эдварда Парсли из Мэннингтри, и этой Хелен Кларк, женой Томаса Кларка (и дочерью Энн Лич) была ссора, и эта свидетельница слышала, что упомянутая Хелен сказала, когда упомянутая Хелен проходила по улице мимо двери этой свидетельницы, что Мэри, дочь упомянутых Эдварда и Мэри Парсли, поплатится за все, после чего упомянутая Мэри, дочь, заболела и через шесть недель умерла.

10. Проповедь

На следующий день наступает настоящая зима; на улице крайне холодно и пасмурно, с неба на Мистли сыплется снег с дождем. Мать, стоя на пороге, кидает взгляд на эту огромную тучу и заявляет, что не выйдет из дома за все серебро Севильи, но я, будучи охвачена любопытством (это, конечно, первейший грех женщины), решительно настроена идти, несмотря ни на что.

Скамьи такие ледяные, что можно отморозить бедра даже через юбки, но тем не менее собрание, обещая возможность посплетничать, раздувается до приличного размера, несмотря на мерзкую погоду. Беспрецедентное отсутствие госпожи Бриггс на своем законном месте в первом ряду только подтверждает слухи, витавшие в рассветные часы по городу от двери к двери не без помощи мальчишек-посыльных и краснощеких домохозяек, опорожняющих зольники в мусорные кучи (и вдова Лич среди них). С первых же слов проповеди становится ясно, что предрассветное столкновение пастора Лонга с исчадиями ада прибавило ему определенную привлекательность в глазах паствы (Фрэнсис Хокетт, положив руку на грудь, заявляет, что она съела бы его, как пирожок, мне это заявление кажется чрезвычайно безнравственным). Пастор Лонг замечает это новообретенное уважение и, кажется, доволен этим фактом. Теперь это другой человек.

Он в упоении бушует за кафедрой, этакий эссекский Иеремия, откидывает прядь каштановых волос со своих глаз, кружевное жабо сбилось в сторону. Его проповедь приводит в восторг даже своенравные задние ряды.

– Как всем нам известно, – говорит он. – Как всем нам известно, дела Божьи на земле почти завершены. Все решительно стремится к своему концу. И вот, когда небесная стрела так близка к цели, Дьявол удваивает свои усилия, чтобы сбить ее с пути и ввергнуть мир в заросли анархии.

По-моему, метафора несколько надуманна, но прихожане внимают с широко распахнутыми глазами. Почтенные горожане на передних сиденьях бледнеют и хватаются за горло.

– И сейчас, – произносит нараспев пастор Лонг, – мы движемся на ощупь, в темноте, окруженные врагами рода человеческого. И кто-то протягивает нам руку сквозь эту тьму. Но как нам понять, поможет ли нам эта рука преодолеть тени сомнений и встать на путь истинный или, напротив, уведет нас прочь от спасения, прямо в пасть Зверя?

При упоминании Князя ада порывы ветра как будто нарочно хлещут по заколоченным окнам. Я вижу, как в третьем ряду Мэри Парсли хватается за руку сестры. Даже здесь, объясняет пастор, в Мэннингтри, в большом количестве водятся слуги Дьявола, подобно злобным жабам на дне мешка с зерном, они упиваются собственной слизью. И теперь их хозяин подстрекает их восстать против города, против соседей, что долгое время помогали и поддерживали их, против парламента и против самой Англии.

– Мир будет сотворен заново, – его глаза пробегают поверх голов, словно следят за полетом невидимой птицы, – не сомневайтесь в этом, ибо сказано, что придет день Господень, как тать в ночи, и тогда небеса с шумом прейдут, а стихии же, разгоревшись, разрушатся… – он делает вдох. Моргает. – Новый мир. Но будет ли это мир для праведников?

Он делает паузу и прикрывает глаза, как бы приглашая своих прихожан представить себе альтернативу: изгороди, конечно, полыхают в огне, сороки клюют головы мертвых ягнят, а свиньи и собаки ходят на задних лапах, опираясь на ржавые мясницкие ножи.

– И воскликнул он сильно, громким голосом говоря: пал Вавилон, пал, – и вот уже некоторые из наших более верующих соседей, хорошо знающих Откровение, молча шевелят губами, повторяя знакомый стих, – и сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу, пристанищем всякой нечистой и отвратительной птице, – пастор Лонг воздевает руки к стропилам. – Сколько славилась она и роскошествовала, столько воздайте ей мучений и горести! Ибо говорит она в сердце своем «Сижу царицею, я не вдова и не увижу горести». Бдительность! – кричит он и что есть силы бьет ладонью по пюпитру. Прихожане вздрагивают.

О ком говорит пастор Лонг? В Мэннингтри много вдов, и с каждым днем их становится все больше. Общее мнение в отношении вдов таково: как только притупляется острота утраты, они принимаются сетовать на жизнь и донимать своими просьбами остальных жителей деревни. Буханка хлеба здесь, кусок масла там, мне просто нужно встать на ноги, достопочтенная. Некоторые валяются в постелях, в то время как хозяйство приходит в упадок, а оставленные без присмотра дети проказничают на улицах. Некоторые, потеряв собственных мужей, берут курс на чужих – все эти пышные груди и большие умоляющие глаза пожалуйста, Джордж, я так давно не чувствовала мужского прикосновения. Да, левая сторона церкви может уступить этому натиску, они могут понять, как такая женщина, раздираемая пустотой, может обнаружить, что эта пустота поглощает ее. Они могут понять, что женщина будет искать что-то, что заполнит эту пустоту, примется набивать ее чем придется, призрачными лохмотьями, что укутывают ее плечи в ночи. Говорят, Дьявол – хитрый плут и двуличный любезник. И подставляет терпеливое ухо так же, как раздает красивые безделушки. А женщины ненавидят вдов еще и потому, что стоит случиться шторму на море, или прилетит шальная пуля, или опрокинутся леса на верфи – и они уже сами овдовели.

– Бдительность! – напряженно повторяет Лонг. – Бдительность и вера. Кто игнорирует грехи ближнего своего, сам грешен. Дьявол появляется среди нас во всевозможных обличьях, удивительных и низменных – распутная девица, фокусник, прекрасный Кавалер с перьями на шляпе, – его цель совратить и похитить вашу душу, или же он может прикинуться всего лишь… всего лишь кроликом у двери, собакой… собакой, что тенью следует за вами по дороге домой. Он неустанно увеличивает свои владения – с востока и запада, с севера и юга, и надеется, что вскоре его будут величать Властелином этого мира. Мы должны позаботиться о том, – он поднимает дрожащий палец к небу, – чтобы среди праведников не нашлось ему ни убежища, ни приюта. Бодрствуйте, говорит Петр, ибо противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить.

Он заканчивает, приложив руку к тощей груди. В церкви тишина, слышно только дыхание прихожан. Я чувствую, что на меня смотрят – на меня смотрят. Взгляд, скрытый ото всех, проникает через белый козырек моего чепца. Я сильно щипаю себя за запястье.

* * *

Церковный двор усыпан последними опавшими листьями, кожисто-коричневыми и желтовато-серыми, земля выглядит как тело прокаженного.

Женщины с необычайным рвением спешат к домашнему очагу, большинству из них чудится, что дома они обнаружат, что их простыни похищены призрачными ворами, котлы опрокинуты, а на нижнем белье – отпечатки грязных пальцев. Но мужчины остаются и толкутся на дворе, поздравляя пастора с удавшейся проповедью и обсуждая события минувшей ночи с мрачными лицами.

– Околдован? – подняв брови, спрашивает Джон Идс пастора Лонга. – Вы уверены, что мальчик не… ну, может, он всего-навсего так забавляется? Может, он решил пошутить, чтобы напугать свою мать? Или это колики? В конце концов, госпожа Бриггс – женщина нервная.

Пастор качает головой:

– Если мальчик и играет, он безмерно страдает от этого. Нет. По моему мнению и по мнению доктора Крока, его болезнь весьма реальна. А ее причины…

– Сверхъестественны, – вмешивается Мэтью Хопкинс, его воротник поднят выше подбородка. Он вставляет это слово осторожно, но в то же время с удовольствием, как ставят хрусталь на стол.

Пастор Лонг кивает. Теперь, когда он покинул кафедру и утратил власть, которой обладал, стоя на этой возвышенности, на его мягком лице проступает выражение покорности и немалого отчаяния. В своей гордыне он положил начало чему-то, с разговора о львах, осквернении и о нечистых и отвратительных птицах. Он похож на ребенка, который радостно подбрасывает мешочек с шариками, а потом ползает на четвереньках, чтобы шарики не укатились в темноту.

– Но. Но я бы настоятельно рекомендовал воздержаться от поспешных выводов касательно…

– Тело мальчика осмотрели на наличие меток? – перебивает Хопкинс.

– Меток? – моргает Лонг.

– Ведьминских меток. Дьявол отмечает ими своих детей, чтобы они не забывали о соглашении с ним. По крайней мере, так пишут, – добавляет он, раздувая покрасневшие ноздри.

Лонг сверлит взглядом Хопкинса. Как и все остальные, сбившиеся в небольшой круг у дверей церкви.

– Вы имеете в виду, что господин Бриггс сам является причиной своего недуга?

Хопкинс пожимает плечами:

– Нет, но, возможно, его выбрали в качестве новобранца. Живой, впечатлительный юноша, чья растущая жизненная сила может послужить зловещим целям, – он задумчиво качает головой. – Кто еще живет в этом доме?

Он говорит холодным, властным тоном, но очертания губ, когда он делает акцент на словах (растущая, зловещие), приятно возбуждают. Ричард Эдвардс, сосед Бриггсов, предоставляет информацию:

– Мальчик, его мать… и они держат прислугу. Их двое, насколько мне известно. Майкл Райт, перевелся из Клактона, и горничная Хелен Кларк, которая недавно вышла замуж.

– Ясно, – говорит Хопкинс. – Надеюсь, вы примете близкое участие в этом деле, пастор Лонг? Ваша проповедь уверила меня в вашем весьма великом желании защитить наш город от бедствия колдовства и остро напомнила мне о пороках, с которыми мы сталкиваемся.

Лонг поправляет жабо и энергично кивает.

– Конечно, господин Хопкинс. Я окажу достопочтенной Бриггс любую возможную помощь.

– Как и все мы, – отваживается Эдвардс под гул одобрительных возгласов.

Они еще некоторое время стоят там, щуря глаза от соленого ветра, каждый погружен в свои мысли, каждый про себя подсчитывает, насколько можно доверять припадкам подростка, беспокойству одинокой матери, профессиональному мнению бесхребетного священника и доктору-пьянице (последний, кроме того, по всеобщему мнению, симпатизирует католикам). Затем они расходятся, а служка гасит одну за другой десятки свечей, стараясь не поворачиваться спиной к надвигающейся тени.

Темнота рано опускается на маленький городок, морось превращается в шелковый туман, который дьявольской сетью опутывает разношерстные кровли и гасит звезды.

11. Инкуб

Проходит неделя, но все разговоры в городе только об околдованном Томасе Бриггсе и его болезни: о симптомах, природе, возможном лечении и, что более важно, о причине. Ученые мужи города ищут прецеденты в книгах: у Даррелла в «Правдивом рассказе о том, как Дьявол необыкновенно и мучительно досаждал семи жителям Ланкашира» или у Денисона в «Самой поразительной и правдивой истории о некоей ведьме из Стейпенхилла по имени Элси Гудридж». Эти и подобные брошюры передаются из рук в руки по тавернам и трактирам и активно обсуждаются за поеданием студня. А тем временем состояние Бриггса, как и погода, остается все тем же – не лучше и не хуже. Зубы по-прежнему выбивают барабанную дробь, глаза закатываются так, что видно одни белки. Маленькое тело Бриггса корчится и кривится, принимая такие ужасающие позы, какие, все признают, человеческое тело вовсе неспособно принять. «Его кормят жидкой овсянкой дважды в день», – говорит Грейс Глазкок. «Его рвет пыльными перьями и маленькими зубками, – восклицает Мэри Филлипс, – будто он съел сову». Доктор Крок периодически приходит и мажет его чем-то. Но не похоже, что это работает.

Слухи, сперва трезвые и рассудительные, исходят от тех, кто непосредственно знаком с оккультными делами. Посетителей скромного поместья Бриггсов, которое стоит в стороне от дороги между Мистли и Мэннингтри, среди небольшого унылого мокрого сада, облетевшего к зиме, становится все больше.

Я вижу вереницу визитеров, джентльменов и достопочтенных дам. Они несут печенье, пироги с голубятиной и горшочки с тушеной грушей, кровяную колбасу и липкий экзотический инжир. Все эти щедроты, конечно, бесполезны для миссис Бриггс, поскольку она постится в знак покаяния за какие бы то ни было грехи, послужившие причиной того, что Бог отвернулся от ее семьи. Но зато относительная расточительность или скупость подношения дает нам лишний повод для сплетен. Этакое зерно для городской мельницы грубого помола, репутация. Могу представить: женщины сидят в гостиной вокруг достопочтенной госпожи Бриггс, истово молясь о выздоровлении ее Томаса, или поют нестройным хором псалмы («Для чего, Господи, стоишь вдали?» – наверняка излюбленный). Подозреваю, большинству мужчин достанет храбрости лишь для того, чтобы заглянуть степенно в комнату одержимого мальчика, но, возможно, самые смелые рискнут постоять у его кровати, прочитать над околдованным отрывок из Писания, покачать головой, выражая свое бессилие перед безбожностью творящегося, – а Томас устремляет черный, обескураживающий взгляд поверх одеяла на любого, кто отваживается его навестить.

Поначалу посетители приходят по одному, но вскоре их визиты пересекаются, и что-то вроде траурного карнавала образуется на первом этаже в доме Бриггсов: там стоят йомен Хобдей со своей женой, строгие, самого благонравного вида, они принесли с собой форель, уже разделанную, осталось только потушить (это сейчас они вполне респектабельные граждане, но все помнят времена, когда госпожа Хобдей застала своего мужа с девицей, что пришла доить коров, а потом, когда он был в Ипсвиче, в отместку швырнула бережно хранимую им миниатюру матери в свиные отходы). Здесь пастор Лонг управляется с третьей порцией овсяного печенья, принесенного Мэри Парсли, восхищается рисунком груш на ее воротничке и вежливо изумляется, услышав, что она сама сделала эту чудесную вышивку, хотя руки у нее поражены водянкой (на самом деле вышивала не она, а я). Господин Хопкинс у кухонного очага пристально изучает книгу. Ричард Эдвардс увлекает юную Пруденс Харт в огород, его рука лежит возмутительно ниже ее талии. Люди говорят о посещении Бриггсов примерно так, как они сообщали бы об участии в танцах на Майский праздник[6] (хотя, конечно, визит к постели чахнущего ребенка – занятие куда более подходящее честному пуританину, чем все эти языческие весенние забавы). Вскоре те из нас, кто до сих пор не побывал у Бриггсов, начинают выделяться на фоне остальных.

Воздух проникнут безысходностью. Ощущение, что сейчас, как никогда раньше, нужно поддерживать видимость приличий. Светские беседы ведутся под грохот падений, доносящийся с верхних этажей. Присцилла Бриггс выглядит как самая настоящая старуха, и это произошло так резко, что ее тоже впору считать околдованной (такой разговор я слышу, проходя мимо стайки закутанных от холода женщин, болтающих у Рыночного креста). Говорят, щеки у нее впали и стали бесцветными, а глаза выпирают из усохшей головы. Как-то вечером госпожа Эдвардс видит, как с пальца госпожи Бриггс соскальзывает обручальное кольцо и катится прямо по коврику перед камином, и все сходятся – как только Присцилла покидает гостиную, чтобы проверить Томаса, – что это предвещает еще большие несчастья. «А она, похоже, и не заметила, – сообщает Мэри Парсли, которая была при этом, Роберту Тейлору, трактирщику, которого там не было, – и оно так и осталось лежать на полу. Совершенно точно, в этом доме поселился Дьявол».

Если Дьявол действительно обосновался у Бриггсов, его хитрости кажутся мне ужасающе избитыми, а его проделки во внешнем мире крайне произвольными. Господин Стерн истово клянется, что, выйдя по темноте в сад за водой, увидел резвящееся в подлеске существо, похожее на крылатую обезьяну. Почтальона сбросили с лошади, когда он въезжал в ворота. У Майкла Райта, скуластого парня, появляется безобразная сыпь, которую он пытается скрыть под неровно растущей (и еще более безобразной) бородой. Говорят, что каждое утро почтенная госпожа Бриггс находит за левым ухом Томаса булавку, воткнутую прямо в нежную плоть головы. Кто-то верит этому. Большинство – нет. Наверное, мне хотелось бы, чтобы что-то подобное случилось со мной: мне хочется увидеть какого-нибудь рыжего беса, носящегося по влажной лужайке. Обнаружить, что меня покалечили. Мне хочется, чтобы случилось что-то, что могло бы доказать, что я еще на стороне Господа. Вот почему в первое утро декабря я стою у заднего входа в дом Бриггсов с корзиной яблок – желтых и слегка пожухлых, – и сердце уходит в пятки, и в голове стучит: «Дьявол, сделай мне больно. Дьявол, покажи, что ты ненавидишь меня, ведь я стою среди избранных».

В последние недели все мои мысли были заняты этой необыкновенной цепочкой событий, которая, боюсь, началась с моей собственной шалости и заканчивается – по крайней мере я должна на это надеяться – здесь и сейчас: больным ребенком и его убитой горем матерью. Стоя на крыльце, я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя, что я виновата во всем этом. Не в том смысле, что я сделала это или что это произошло по моей воле, но в смысле, что я вывалила свои грехи в невидимую груду, из которой на всех нас выливаются нечистоты, как удобрение для черных цветов Дьявола. Кролик у двери, повязка и капуста, тень на воде, сон про фруктовый сад, дитя в огне – все это не может ничего не значить. Это все обжигающие нити в каком-то хитроумном замысле, но мне недостает внимательности или ума, чтобы его постичь. Конечно, я верю в Дьявола. Я знаю, что не заслуживаю его внимания. По крайней мере, я так думала. Впрочем. Впрочем. В конце концов, он может быть сразу в двух местах, даже сразу в десяти местах и больше. Что мешает ему стоять прямо за моей спиной, здесь, на крыльце – или возле умывальника у Джудит Мун, – даже если он, как считается, нашептывает скабрезности в надушенные локоны герцога Камберлендского, который сейчас за полстраны отсюда?

И, возможно, я немного рада этому. Во мне произошла заметная перемена, непонятная для других. Мать, подозрительно сощурив глаза, сообщила, что я очень хорошо выгляжу. Может, просто светлое шерстяное платье выгодно подчеркивает цвет моего лица. Это зимнее платье коротковато, и в прошлом году я сильно стеснялась этого. Но теперь я с удовольствием шагаю в нем по городу, угрожая при каждом шаге обнажить стройную щиколотку, и думаю, что булочнику, или бакалейщику, или кузнецу, или кому-то там еще, кто попадется мне по пути, вполне может посчастливиться увидеть маленький краешек моего белого чулка. Вечером, выпуская волосы из-под чепца, я касаюсь шеи и чувствую, что она похожа на лебединую. Я чувствую себя грациозной, как перышко, как женщина, любимая Сатаной.

Но уж лучше быть любимой Господом, потому что тогда ваши собственные чувства не имеют значения. Пред любовью Господа ваши чувства меркнут. Именно так уродливые мужчины – те, кто выглядят так, будто не пригодны ни для какой другой любви, кроме божественной, – пишут в своих книгах. Таковы мои мысли. Я хочу всего, но не заслуживаю ничего.

Итак, я стою перед задним входом в дом, крепко сжимая ручку корзины, дыхание вырывается из моего рта маленькими облачками. Если господина Бриггса действительно околдовали, я твердо хочу увидеть это своими глазами.

Аккуратный фасад поместья Бриггсов – добротный красный кирпич, крепкие выбеленные балки – покосился. В поместье есть второй этаж. Восемь комнат, а может, и больше. Я стучу в дверь и принимаюсь считать окна; к тому времени, как Хелен Кларк в грязном переднике и с подвязанными волосами – черные локоны подпрыгивают за ушами – открывает мне дверь, я насчитываю десять. Завидев меня на пороге, она награждает меня долгим, тяжелым, весьма нелюбезным взглядом, и я не понимаю почему – обычно мы общаемся достаточно дружелюбно (Хелен – младшая дочь вдовы Лич, и тем самым нам обеспечено одно и то же бесславное положение. Но я привлекательней, полагаю, даже с оспинками, а это всегда вызывает некоторую вражду между девушками, у которых нет лишнего шиллинга на ленту или румяна, чтобы хоть как-то подправить то, что дано природой).

– Хелен, – говорю я и, улыбнувшись, наклоняю голову. – Я подумала, что могу навестить почтенную госпожу Бриггс, передать ей мои добрые пожелания, и от моей матери тоже.

Я прокручивала эту фразу в своей голове всю дорогу, но все равно получилось плохо. Хелен что-то бурчит, но делает шаг назад, приглашая меня войти на кухню. Под большой решеткой горит огонь. Плоские медные и глубокие оловянные блюда и кастрюли, чаши и миски в огромном количестве мерцают в кухонном буфете. Немного денег, а столько красоты. За дверью, из гостиной, доносятся голоса трех или четырех человек.

– Лучше бы ты этого не делала, – резко говорит Хелен, забирая у меня корзину, чтобы осмотреть яблоки.

У Хелен Кларк нет той красоты, о которой мечтает большинство девушек, но она мягкая, ладная и приятно простая – в ней есть много такого, за что хочется ухватиться. Кроме темных волос в ней мало чего от матери – разве только задиристый характер и чуть заметные волоски над верхней губой.

Я притоптываю, чтобы согреться.

– И почему же лучше бы мне этого не делать?

Она оставляет корзину в покое и вызывающе смотрит на меня.

– Кто мы, – шипит она, тыча пальцем себе в грудь, – и кто они? – она указывает на дверь в гостиную.

Я смеюсь. Это глупый, натянутый смех.

– Я еще не имею удовольствия это знать.

Жесткий взгляд Хелен пресекает мою напускную веселость.

– Боже мой, – говорит она, шумно выдохнув, – женщин Уэст точно не обвинить в трусости. Были разговоры, – она понижает голос, – такого толка, что ведут к разным подозрениям. Этот господин Хопкинс здесь отирается слишком часто, – она передергивает плечами. – Тебе не кажется, что он будто горсть снега, которая попала тебе за шиворот? Он так смотрит на людей…

Дверь в гостиную распахивается, и она замолкает. На пороге стоит Джон Идс в изящном приталенном темно-синем дублете, застегивая верхнюю пуговицу плаща. Мне так нравятся те редкие моменты, когда я замечаю его прежде, чем он меня – он хмурится на упрямую застежку бесхитростно и естественно, прямо как детеныш какого-нибудь животного. Он поднимает взгляд, видит меня и, придя в себя от неожиданности, кланяется.

– Мисс Уэст, – приветствует он, мило смущаясь.

– Господин Идс. Удивительно видеть… – Нет. Не говори так, Ребекка. Ты не лондонская кокетка. Начни заново. – Господин Идс. Я подумала, что могу навестить почтенную госпожу Бриггс, передать ей мои добрые пожелания, и от моей матери тоже. И – яблоки, – повторяю я, чувствуя, как мои щеки начинают гореть, когда Хелен смотрит на нас и, криво усмехнувшись, отворачивается к огню.

– О. И я… Я уверен, ей будет приятно, – он неуверенно улыбается. – Надеюсь, вы извините меня. Я собирался… – Он показывает на дверь, через которую я вошла. Не успела я сделать реверанс, как он уже покинул кухню, не сказав даже Благослови Господи. Можно подумать, господин Идс избегает меня. На самом деле я уже знаю, что это все, о чем я смогу думать, когда вечером лягу в кровать, и это займет не меньше двух часов, и мне наверняка будет не до сна. Интересно, существует ли сорт близости между людьми, который бы не был сопряжен с чем-то греховным, и неужели некоторым людям нравится такое или все просто притворяются?

Через открытую дверь мне видны ноги человека, сидящего в кресле у камина. Ноги в высоких черных кожаных сапогах со шпорами на каблуке, которые поблескивают, когда на них падает свет от огня. Сапоги господина Хопкинса. Итак. Идс пришел с Хопкинсом.

– Что ж, как говорится, пришло время встретиться со своим создателем, – ухмыляется Хелен, проследив за моим взглядом. Затем вываливает на стол шар теста и неуклюже начинает его месить.

Я делаю глубокий вдох и поправляю передник. Спрашиваю Хелен, как я выгляжу.

Она на секунду отрывает взгляд от теста и фыркает:

– А какое тебе дело? Ведь твой возлюбленный только что ушел.

И она права. Какое мне дело? Но, однако, я стою, улыбаясь, до тех пор, пока она, закатив глаза, не сдается:

– Достаточно хорошо, полагаю. А теперь иди.

Я вхожу в гостиную, почтительно, не поднимая глаз, но так как это моя основная манера держаться на публике, я могу распознать каждого присутствующего по одежде ниже талии. На низкой лавке у дальней стены в плотных черных юбках сидят Пруденс Харт (руки, как всегда, поддерживают раздувшийся живот), Присцилла Бриггс и Мэри Парсли – скорбное трио. У камина, в кресле с высокой спинкой, сидит господин Хопкинс, руки в перчатках покоятся на бедре. У двери стоят пастор Лонг и Ричард Эдвардс, последний всегда носит шпагу, хотя все знают, что сам он даже свинью не способен заколоть. Когда я вхожу, все замолкают.

Я приседаю, сложив руки за спиной, и обращаюсь к вельвету госпожи Бриггс:

– Добрый день и Господь благослови вас. Я пришла засвидетельствовать мое почтение, госпожа Бриггс. Мы с матушкой горячо молимся за выздоровление Томаса. Я… Еще я принесла яблоки. Они… Они у Хелен.

Прежде чем госпожа Бриггс успевает ответить, сверху доносится требовательный вопль и затем ураганный топот, сопровождаемый грохотом.

– Ого! – Пастор напоминает ребенка, который прислушивается к разыгравшемуся в бухте шторму. – Серьезный приступ!

Его воодушевление повисает в воздухе. Женщины тревожно поднимают головы в сторону стропил, но, кажется, загадочная способность Томаса передвигаться временно сошла на нет.

– За ним присматривают? – спрашивает Хопкинс.

– Да, сэр, – отвечает госпожа Бриггс. – Сейчас с ним доктор Крок.

Когда я поднимаю голову, то вижу, что Присцилла Бриггс смотрит своими воспалеными глазами прямо на меня. Я пытаюсь улыбнуться, но то, что у меня получается, больше походит на гримасу. Мэри Парсли тянется к руке Присциллы. Подобно любой необычной девушке, мне хорошо известны женские хитрости и проделки: обоюдоострые смешки, паучок, которого роняют в нарядную туфельку, безжалостные гадости, которыми мы жалим друг дружку, будто втыкаем булавки в восковую куклу. Я в точности знаю тот взгляд, которым обмениваются женщины, если они только что говорили про вас, точно так же, как взгляд мужчин, если они только что мысленно вас раздевали. И Присцилла, Мэри и Пруденс явно едва закончили обсуждать меня. Пруденс Харт наклоняется к старой Мэри Парсли и что-то шепчет ей на ухо.

– Я подумала, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, – я подумала, может, я могу повидать господина Бриггса? Мне бы хотелось… Мне бы хотелось пожелать ему здоровья лично. – Я кусаю губы.

– Мне не хотелось бы… – вырывается у Присциллы, и я знаю, какие слова остались невысказанными: «подпускать вас к нему», но Мэри Парсли чувствительно сжимает ей руку, напоминая почтенной госпоже Бриггс о правилах приличия. Присцилла успокаивается, выпрямляет спину в корсете.

– Я хочу сказать – сейчас Томас отдыхает. Мне кажется, будет не очень…

– Я провожу мисс Уэст в его комнату, – вмешивается Хопкинс, поднимаясь со своего места у огня.

Госпожа Бриггс, открыв от удивления рот, смотрит то на меня, то на Хопкинса. Я уверена, ей очень хотелось бы возразить, но она не хочет – не может – вступить в спор с мужчиной. Кроме того, Хопкинс не просто какой-нибудь мужчина. Он тот самый мужчина, с кембриджским образованием и европейскими привычками. Говорят, он знает французский. Его поведение свидетельствует о тайном знании устройства вещей. Внезапно мне в голову приходит образ господина Хопкинса, поднимающего свою шляпу с высокой тульей, чтобы продемонстрировать затейливую механическую копию мира в миниатюре, будто механизм часов; на карликовые океаны налипли пушистые облака, словно гниль на поверхность персика. Так говорит Хопкинс, значит, это так и есть.

Пять пар глаз провожают Хопкинса, пока он идет через гостиную ко мне, стуча шпорами по каменному полу, и указывает мне на лестницу.

– Пожалуйста, мисс Уэст, – с холодной улыбкой говорит он, – следуйте за мной.

Комната Томаса Бриггса тускло освещена светом единственной травяной свечи; стоит гнилостный запах. Над кроватью висит вышивка: «Страх ГОСПОДЕНЬ – источник жизни». Доктор Крок сидит на низком стульчике у огня и, кажется, спит, но Томас при звуке наших шагов приподнимает голову, глаза поблескивают, как спинка у жука-навозника.

– О, – тихо говорит он. – Вы кого-то привели.

Хопкинс кладет руку на мое плечо, останавливая меня буквально на пороге.

– Ты знаешь эту девицу, Томас? – спрашивает он.

– Да, – отвечает мальчик. – У нее отец погиб в море.

Его рот дергается, возникает подобие улыбки, как будто на мгновение его дух оживился при мысли о морских опасностях. Да, там все еще есть маленький мальчик.

– А что еще? – продолжает Хопкинс, его пальцы крепко сжимают мою руку.

Я принимаюсь рассказывать Томасу, что пришла пожелать ему скорейшего выздоровления, но мальчик выглядит расстроенным.

В какой-то момент он со всей силы откидывается на подушки и хнычет. Его тонкие трясущиеся ручонки поднимаются вверх и начинают молотить по воздуху, как будто отгоняя невидимого захватчика от своей вздымающейся груди.

– Пусть она перестанет! – хрипит он. – Мне больно!

Я пытаюсь сделать шаг назад, но Хопкинс продолжает крепко удерживать меня на месте.

– Скажите, что вы видите, Томас. Кто нападает на вас?

Похоже, что бы то ни было изводит Томаса так знатно, что он едва может выдавить из себя слова, руки судорожно мечутся в воздухе, на лице ни кровинки.

– Оно… оно сидит на мне, – хрипит он. – Словно тень. Черное существо!

– Боже правый!

Доктор Крок, наконец разбуженный воплями мальчика, подпрыгивает к кровати. Прежде чем я могу осознать, что происходит, Хопкинс за руку оттаскивает меня с порога в соседнюю комнату, захлопывая за нами дверь. Я напугана. Как только он отпускает меня, я отступаю как можно дальше и оглядываюсь: скамья, сломанная прялка, пустой шкаф. Хопкинс стоит, подпирая дверь, с мрачным, торжествующим выражением на лице. Мое плечо горит там, где он держал его. Я касаюсь этого места – должно быть, будет синяк.

– Как вы это сделали? – спрашивает он.

Он улыбается.

– Что именно, сэр?

– Инкуба, – просто отвечает он.

Я ему объясняю, что не могу даже предположить, что такое Инкуб, а тем более вызвать его. У окна на книжном шкафу стоит потускневший подсвечник – если бы только я смогла дотянуться до него – и что тогда, Ребекка? Ударила бы его по голове подсвечником?

– Инкуб – это демон, мисс Уэст, – выдыхает Хопкинс, облизывая губы. – Демон, призванный из ада, чтобы служить ведьме, в силу ее соглашения с Дьяволом.

Хопкинс возбужден. Возбужден, как возбуждаются мужчины, когда читают о войне или турецких танцовщицах. Его зрачки расширены, черный локон прилип к уголку рта. Солнечный лучик, должно быть, пробился из-за туч и светит мне в спину через окно, потому что на пыльных досках вырастает моя тень и касается его сапог.

– Я ничего не видела, сэр, – настаиваю я. – И тем более не призывала.

Хопкинс делает шаг ко мне.

– Разве Бельдэм Уэст не ваша мать? Она произнесла проклятие, когда господин Бриггс играл на набережной. Ее собственные спутницы рассказали мне про это.

Я издаю звук, выражающий что-то среднее между страхом и радостью.

Он ничего не знает о моих духовных проступках. Его интересует моя мать. Как всегда, моя мать, Бельдэм Энн Уэст, корень всех проблем, ось скрипучего колеса. Тело, в котором выросла я, словно раковая опухоль.

– Господин Хопкинс, – говорю я твердым и ясным голосом. – Сэр, если бы слова моей матери имели бы хоть какой-нибудь вес, я бы скакала верхом на невидимой лошади до самого Молдона и обратно.

Я скрещиваю руки на груди.

– Мать и дочь, – говорит он, продолжая сокращать расстояние между нами, – совсем одни, в доме на склоне холма.

Он улыбается.

– Говорят, когда женщина думает в одиночестве, она замышляет дурное.

– Если вы думаете, что у меня есть знания и средства, чтобы причинять кому-либо вред, сэр, – говорю я, – тогда, возможно, вам следует быть более осторожным со мной. А сейчас я хочу уйти.

И когда я это говорю, я понимаю, что уже делаю это. И прежде чем Хопкинс снова успевает шевельнуться, я протискиваюсь мимо него и выхожу из комнаты. В коридоре царит суматоха – женщины, привлеченные воплями Томаса, стоят в растерянности, я прохожу мимо, задевая по дороге к лестнице госпожу Харт, кровь стучит в ушах. На кухне я хватаю свою шаль и выбегаю через дверь, оставляя позади ошеломленную Хелен Кларк и корзину с пожелтевшими яблоками.

* * *

Допрос Хелен Кларк, проведенный в присутствии названных судей, 1645

Эта обвиняемая признается, что около шести недель назад Дьявол явился ей в ее доме в образе белой собаки и что она называет этого фамильяра Элиманзером; и что эта обвиняемая часто кормила его кашей на молоке; и что упомянутый фамильяр говорил с этой обвиняемой внятно и велел ей отречься от Христа, чего она никогда не хотела, но затем она согласилась, но она полностью отрицает убийство дочери упомянутого Эдварда Парсли.

12. Месса

Он осторожно достает яблоки из корзины, по одному, внимательно осматривая каждое. Всего шесть яблок. Иссохшие ломкие черенки; холодная, уже потерявшая упругость плоть под дряблой, ноздреватой, желтушной кожицей.

В качестве эксперимента он швыряет одно из них в огонь и садится к самому очагу, наблюдая, как оно горит. Запах, хотя и едва уловимый, – одновременно сладкий и едкий, как от конского навоза. Эпидерма медленно пузырится, затем трескается; шипенье вытекающих соков – и через несколько минут остается лишь обугленная сердцевина и два ошметка опаленной кожуры, напоминающие надбровные кости черепа.

Второе он пронзает длинным железным гвоздем. Когда он вытаскивает гвоздь, раздается приятное влажное «чмок». Он подносит поблескивающий металл к пламени свечи и нюхает соки на нем. Он дотрагивается до них языком, но железо перебивает сладость яблока и оставляет во рту привкус крови. Третье яблоко он разрезает точно пополам. Черные косточки в белой мякоти – половинки яблока походят на маленькие комичные совиные лица (он везде и всюду видит лица – в серых водах реки, в цветах, в тенях). Четвертое он просто оставляет на подоконнике, чтобы наблюдать за ним. Пятое закапывает во дворе, не очень глубоко.

Шестое он прижимает к губам, сидя в кресле у камина тем же вечером, когда Джон Стерн, лениво перелистывая туда-сюда липкие страницы «Увещеваний» Джона Мильтона, спрашивает:

– Есть ли новости от Бриггсов, Мэтью?

Мэтью Хопкинс вздыхает:

– Состояние мальчика мало изменилось.

– Ну, что ж. По крайней мере, неизменность симптомов свидетельствует о том, что он не притворяется.

Стерн листает брошюру, почесывая переносицу. Джон Стерн – бледный, болезненного вида мужчина тридцати с лишним лет, подающий надежды и не оправдывающий их, сплошь ходячее опровержение тезиса, что этот возраст является расцветом хоть чего-нибудь. Он расплывается и растекается, стремясь заполнить пространство, которое ему обеспечили деньги. Мэтью обнаруживает, что в ничем особо не примечательной, по общему мнению, внешности Стерна есть что-то, вызывающее немедленное отвращение. Он чем-то напоминает пузырь на молоке – этакая колышущаяся белесая оболочка. Но, следует признать, у него есть связи, и он их весьма активно использует, чтобы помочь Хопкинсу обосноваться в Мистли.

Постоялый двор «Торн» расположился ровно в том месте, где дорога круто поворачивает на Харидж, где река в своем устье становится широкой и глубокой. Свежевыбеленный, «Торн» выглядит чище всего, что есть в округе, за исключением лебедей, плавающих в Лесничьем пруду. Сегодня здесь пусто – мало кто готов оставить домашний очаг и выйти на пронизывающий холод. Упомянутые джентльмены используют гостиную в дальней части нижнего этажа.

– Неважно, притворяется он или нет. Никто не смог бы подделать несуществующее, – рассуждает Хопкинс.

Стерн на мгновение откладывает брошюру и хмурится, пытаясь уловить суть высказанного Хопкинсом аргумента. Стерн не вполне понимает его, но знает, что он наверняка имеет под собой основание. Хопкинс вздыхает и поясняет:

– Даже если мальчик всего лишь изображает околдованного, это означает две вещи. Первое, что-то внушает ему такой ужас, раз он дошел до таких крайностей. Второе, он где-то приобрел знание о том, каким образом проявляется колдовство. Порок процветает в этом городе, незаметно и безнаказанно. Первыми его всегда ощущают невинные. Из уст младенцев и грудных детей…

– Псалтирь, восемь-четыре, – будто на уроке отвечает Стерн, с уверенностью отличника.

– Восемь-три.

Стерн краснеет.

– Это правда, – признает он, прочищая горло. – Мне не приходит в голову, где мальчик вроде Бриггса мог бы узнать о подобных вещах. Колдовство, одержимость… В наших краях давно не слышно про ведьм, наверное, уже целое поколение или больше… Полагаю, со времен старой Мэри Кларк… Было, конечно, то дело в Сент-Осите…

Хопкинс заинтригован.

– Кларк, говорите? Служанка Бриггсов имеет к ней какое-то отношение? Хелен, кажется…

На самом деле Хопкинс уверен, что девушку зовут Хелен, потому что Хопкинс ничего не забывает.

Но он считает, что пока рано привлекать лишнее внимание к своим подозрениям.

Испуганная ведьма может ускользнуть или, хуже – прибегнуть к своим средствам.

Стерн потирает щеку и делает глоток вина.

– Нет-нет. Она была матерью Элизабет Кларк, хоть и сложно поверить в то, что эту старуху когда-то родили, – усмехается он. – В то время я был мальчишкой. Мы купали[7] ее в нашем пруду, здесь неподалеку. – Он с ностальгией смотрит на стропила, а затем добавляет: – Хелен – старшая дочь вдовы Лич.

Хопкинс задумчиво кивает, прижимая яблоко к небритой щеке.

– Лич. Между прочим, многие полагают, что склонность к колдовской ереси передается от матери к дочери. Подавляющее большинство авторов сходится в этом. То ли потому, что мать склоняет дочь присоединиться к ее сговору с Дьяволом, то ли вообще из-за присущей слабому полу духовной немощности, просто более усугубленной, что делает их особенно уязвимыми перед его соблазнами…

– Что ж, – бормочет Стерн, поднимаясь с кресла и натягивая пальто, потому что у него недостает терпения слушать заумные речи Хопкинса, – в это легко поверить, глядя на старую хрычовку вроде матушки Кларк.

Он берет свою широкополую шляпу.

– Уже поздно, Мэтью. Лучше мне отправиться к себе на ферму, пока Агнесс не принялась беспокоиться, что я сам угодил в когти Сатаны, – он со смешком запрокидывает голову и, осушив последние капли вина, приподнимает брови. – Мм… Благодарю за кларет.

Хопкинс рассеянно машет ему рукой на прощанье и слушает, как Стерн, пошатываясь, проходит через передние комнаты и уходит прочь. Выждав немного и убедившись, что остался в одиночестве, он встает и подходит к шкафу в углу комнаты. Щелкая верхней панелью, Хопкинс открывает личную библиотеку: «Демонология» короля Якова и «Молот ведьм» стоят рядом с потрескавшимися корешками «Disquisitionum» Дель Рио и «Tractatus de Hereticis» Бодена и Реми. И, конечно, восхитительная подборка неотериков: незаменимые «Рассуждения о проклятом искусстве ведьмовства» Перкинса, «Astronomia Carolina» Стрита, «Эфемериды». Здесь же зачитанные до дыр книжицы и небольшие трактаты, повествующие о судебных процессах над подручными дьявола в Уорбойсе, Берике, Пендле и Сент-Осите, Ютландии, Копенгагене, Каррикфергусе и других местах. Он знает женщин, что извиваются на этих страницах.

Знает их имена, их тела, что ныне покоятся в безымянных могилах или развеяны пеплом. Знает и их методы. Он достает из шкафа свои записи.

За окном падает первый снег зимы. Большие прекрасные хлопья сплющиваются, ударяясь о стекло, подсвеченное пламенем свечи. Ночь безлунна, и больше ничего не видно. Ничего по ту сторону. Инстинктивно он меняет яблоко в своей руке на то, что лежало на подоконнике, – полушарие твердое и холодное от близости к стеклу.

Он возвращается на свое место с яблоком и бутылкой кларета.

Расстегивает верхние пуговицы дублета. Шестое яблоко он съедает.

* * *

Проснувшись, он видит, что в углу комнаты выросло огромное дерево и дальняя стена рассыпается под натиском его мощных корней, луна и звезды беспрепятственно заливают турецкий ковер своим фиолетовым светом. Тихо. Только тающий снег капает с изломанных стропил. Камин давно прогорел.

Хопкинс покидает кресло – встает на затекшие ноги, весь растрепанный. Дерево огромно; сизый плющ, словно дымок, обвивает толстый ствол, покрытый шершавой корой. Запрокинув голову, он всматривается в темноту кроны. Нащупывая выступы в коре, он начинает карабкаться вверх, сквозь проломленную крышу к ночному небу, усеянному смертельно-прекрасными звездами. Достигнув вершины, он смотрит вниз, на черные болота и пастбища Эссекса, простирающиеся до самого горизонта, подобно дамасскому покрывалу, накинутому на согнутую спину Англии.

Затем появляются ведьмы. Одна за другой они приземляются и скидывают свои мантии; их обнаженные тела серебрятся в лунном свете. Юные и старые, светлые и темные, толстые и худые – все прекрасны и все отвратительны. Одни прилетают, другие скачут по полям верхом на каких-то несуразных животных; присмотревшись, он понимает, что это мужчины – мужчины на четвереньках, взнузданные, словно лошади.

Вот уже организовано роскошное пиршество – жаркое из пяти птиц, жаркое из двенадцати птиц, дымящиеся красные хлеба и серебряные блюда, переполненные сладостями, вишней и черным виноградом. Здесь же ананасы, блюда с мельчайшей сахарной пудрой, леденцы с темными знаками на них, три молочных поросенка – вместо яблок у них во рту скукоженные человеческие головы. А в самом центре этого дьявольского великолепия – свирепая голова черного борова, увенчанная засахаренными кузнечиками, и так умело, что кажется, будто они вот-вот взлетят. Крошечные человеческие уши рассыпаны по столу словно лепестки роз.

Старая Элизабет Кларк, опирающаяся на посох из полированной кости, первая занимает свое место – во главе стола; она такая хрупкая – ее тело словно просвечивает. Призвав Князя воздуха, она двумя руками поднимает огромный кубок с темной жидкостью. Она пьет, и кровь вытекает из уголков ее рта и красными ручейками устремляется вниз, прямо на покачивающиеся груди. Ее сестры присоединяются к ней в этом нечестивом таинстве, воздев белые руки к ночи.

Но где же их повелитель? Вскоре из всех кустов и щелей выползают всевозможные паразиты, скользят среди мокрой травы, чтобы присоединиться к ведьмам, бесстыдным в своей мерзости. Гадюка освежает брюхо в блюдце с розовой водой. Четыре маленьких кролика устроились на коленях ужинающей Ребекки Уэст, и она нежно ласкает их. Морщинистое горло Элизабет Кларк обхватила толстая коричневая сколопендра, ее хитиновый панцирь выглядит будто перламутровое ожерелье на шее богатой леди. Хопкинс испытывает нарастающий ужас, но не может отвести взгляд.

Не должен отвести взгляд. Теперь ведьмы пустили по кругу книгу, каждая прокалывает палец и пишет в ней свое имя. Старая матушка Кларк грозно возвышает голос и говорит, что любого, кто нарушит скрепленный кровью Договор и расскажет кому-нибудь о том, что произошло здесь сегодняшней ночью, разорвут клещами и рассеют останки в пламени большой печи. Затем она спрашивает каждую из присутствующих, что ей пообещал Дьявол. Один за другим выкрикиваются ответы: алое платье, певчую птичку, мужа, годы мира и изобилия, несчастья на голову тех, кто меня обидел.

И тогда он приходит к ним, и они потоком устремляются к нему, падают на колени, земля превращается в живой ковер из насекомых, мелких зверушек, пауков, долгоносиков, тараканов, земляных червей, мотыльков, и все это выглядит как пузырящаяся смола, раздающаяся, когда он раздвигает полы рясы и выставляет копыто, которое ведьмы целуют, преклоняясь. Он протягивает темную руку: длинные пальцы унизаны драгоценными перстнями, и по очереди возлагает длань на голову каждой женщины, словно благословляя, или ласкает их груди. Но затем он выпрямляется – что-то привлекло его внимание – и устремляет взор на ветви дерева, среди которых прячется Хопкинс; его глаза – будто две черных семечки в белой мякоти. Хопкинс чувствует, что его хватка ослабела, и вот он падает…

Когда он просыпается, во рту пересохло и боль просверливает виски. Солнечные лучи, проникающие через окно гостиной, кажутся ему раскаленными веретенами, вонзающимися в глазные яблоки и протыкающими насквозь ставшую словно желеобразной голову. Застонав, он оглядывается. Рядом пустая бутылка кларета (кажется, это была третья) и яблоко – мякоть стала коричневой в месте укуса.

Шатаясь, он встает и подходит к окну. Поля покрыты девственно чистой, безукоризненной белизной, и небо над тонкой линией деревьев совершенно прозрачно. Не потрудившись захватить пальто, он выбегает в поле. Но нет ни малейшего следа нечестивой церемонии. Виднеется лишь цепочка лисьих следов, ведущая вверх по холму. Он стоит здесь, дрожащий и босой, с каждым выдохом над всклокоченной бородой возникает облако пара. Снег превосходит всякое понимание, уничтожает всякую мысль, он такой яркий, что ослепляет. Хопкинс падает ниц перед этой всеразъедающей белизной и молится с особой силой.

Мужчина, лежащий в снегу в одной рубашке лицом вниз, представлял собой весьма необычное зрелище с точки зрения Уильяма Колфхилла, который как раз выгуливал своего лерчера на соседнем поле, поэтому неудивительно, что он половине города доложил о необъяснимом поведении нового соседа.

* * *

Устанавливаются крепкие морозы, выстужая дороги и крыши, вынуждая сидеть по домам и поститься. Свиньи в загонах замерзают насмерть. Ручеек новостей застывает. Письма теряются или перехватываются по дороге – как сердечные послания юных влюбленных, так и сухие доклады генералов. Ходят слухи, что обе армии расквартированы на Рождество, но ничего определенного на этот счет не приходит. Потерять одну армию – уже сложно, но потерять две – слишком смахивает на беспечность.

В то время как приказы на марши тактические директивы развеиваются студеными ветрами, пиротехническое шоу грядущего апокалипсиса, как и прежде, расцветает над скованным льдом горизонтом.

В Ипсвиче видели, как колдунья пронеслась над Оруэллом вниз по течению, пуская молнии. В Брентфорде нашли расчлененное тело женщины, над которой еще при жизни надругались.

В самом Мэннингтри происходят в высшей степени странные и необъяснимые события, которые можно истолковать только происками дьявола.

Уильям Роубуд, пивовар, рассказывает об из ряда вон выходящем случае – его жена, новая госпожа Роубуд, морозным воскресным утром сидела на кухне, они как раз собирались отправиться в церковь. И вдруг она обнаружила, что в ее юбках полно вшей – «их было столько, хоть сметай помелом». Это было тем более странно, что госпожа Роубуд – чистоплотнейшая женщина и, по общему мнению, в здравом уме. Зажав одну из этих ужасных тварей стаканом, Роубуд обнаружил, что она не похожа ни на одну вошь из тех, с кем он имел несчастье быть знакомым; она была длинная и тонкая – словно женский мизинец.

Отношения в семьях обостряются. Люди прикованы к дому суровой погодой, и вот сестра выступает против сестры, брат против брата, служанка против хозяйки и муж против жены. Под обеденными столами пихаются ногами, с тарелок утаскивают пельмени, воротят носы в течение короткой обеденной молитвы, неуклюжие малыши портят амбарные книги. Все то же серое платье на кровати, все тот же серый туман, наползающий со Стоура, все то же деревянное распятие на выбеленной стене. Рано или поздно вы хотите вытащить гвоздь, на котором оно висит, и перевернуть его вверх тормашками, просто чтобы хоть что-то выглядело иначе. Ну, вы знаете, что говорят о праздных руках и Дьяволе.

В праздничный день веселья не наблюдается – слово «Рождество» неразрывно связано со словом «Месса» – самой католической из лексем, поэтому большинство Благочестивых горожан решает, что лучше сделать вид, будто этот день вовсе не особенный. Церковь Святой Марии закрыта, а магазины открыты (хотя на полках почти ничего не осталось). Спустя неделю, или около того, накануне морозной Двенадцатой ночи, приходят новости в виде местного адьютатора[8], прибывшего из Уилли – он стоит у Рыночного креста, размахивая перед недоумевающей толпой намокшим экземпляром «Mercurius Civicus», и вещает что-то про Чешир. Он говорит, что в Бартомли в Чешире люди короля под командованием лорда Джона Байрона обнаружили приверженцев парламента – двенадцать, или двадцать, или около ста двадцати человек, в зависимости от того, кого спросить, и все добрые пуритане, – засевшими в церкви. Кавалеры разожгли костер, чтобы выкурить их оттуда. Обгоревшие, задыхающиеся, еле стоящие на ногах люди выбрались наружу, в морозное сияние Сочельника, где на них злобно набросились люди лорда Байрона. Людей парламента раздели, избили, и тело каждого из них в тысяче мест тысячу раз пронзили сияющие королевские мечи.

Голодные и изнывающие от скуки мужчины и мальчишки воспринимают эту новость как своего рода сигнал; это причина возобновить грабежи, которые стихийно вспыхивали в долине Стоура весь этот год. Поскольку на приемлемом для поездки верхом расстоянии почти не осталось подтвержденных католиков, малейшее подозрение в симпатиях к папизму становится достаточным условием для их внимания: даже безобидного доктора Крока разбудил брошенный в окно кабинета кирпич, а из кладовой доктора пропали три банки квашеной капусты.

Дома аристократов грабят, старинные портреты сваливают в ухоженных садах – скоро их сожгут; лица над старинными оборками накрахмаленного кружева благосклонно взирают на своих преследователей. Мальчики возвращаются домой в промокших бриджах, липких до колен от хорошего портвейна из затопленных винных погребов, что выглядит так, словно они побывали в кровавой переделке. Один парень скачет на своей кобыле галопом по Саут-стрит – к седлу приторочено разорванное желтое шелковое платье – и кричит: «Смерть королеве Марии! Адский огонь епископам!» И кто-то аплодирует им, а кто-то говорит, что они немногим лучше левеллеров[9], раз такое вытворяют. А те, у кого еще остались дорогие украшения или хорошая посуда, выходят ночью в свои сады и хоронят их в стылую землю, насколько могут глубоко. В конце концов, есть шанс, что конец света наступит еще не скоро.

Томаса Бриггса, которого на второй неделе января съела лихорадка, похоронить не смогли. Он и до болезни был маленьким мальчиком, а к концу стал едва ли толще прутика, но тем не менее в мерзлой земле не получится выкопать достаточно глубокую могилу. Его тело лежит в сарае, медленно разлагаясь. Прослышав об этом, оборванные дети Райтов однажды ночью проникают туда и, затаив дыхание, подначивают друг дружку потрогать его, – потрогать мальчика, которого Дьявол и его прислужницы унесли в ад.

1644

И все же есть мнение, что в мире живут некоторые, и из этих некоторых небольшая часть – в Англии, которые ведают больше, чем говорят, и, либо через Видения, либо через Голос, они имеют представление о грядущих событиях, да, даже от благословенных Ангелов.

Уильям Лилли. Звездный вестник. 1647

13. Бродяжничество

Представьте скрюченную старуху, одетую в лохмотья, которая в одиночестве пробирается по глубокому снегу. Теперь оборвите подол ее платья, и пусть он намокнет от снега, покройте лысеющую голову тонкой вязаной шалью. От нее разит – вы можете чувствовать этот запах на расстоянии вытянутой руки – жиром, куриным дерьмом, плесенью и смущением. Волосы, что еще остались, не прибраны и сбились в грязные колтуны. Покройте прозрачную синеву ее глаз пеленой бельма. Теперь пусть она еле тащится, сгорбившись, опираясь на трость. Медленно. Нет, еще медленнее. Она бредет, а вокруг – тишина, быть может, только пара ворон перекликается в прозрачном подлеске. Старуха совершенно одна в этой глубокой, не обещающей ничего хорошего белизне. Теперь добавьте совершенно пустой желудок. А теперь решайте. Вы предложите ей помощь? Вы вообще захотите прикоснуться к ней?

Старая матушка Кларк известна, в частности, своими цыплятами. Она поет им старые матросские песни. Вот и в начале этой зимы она поместила цыплят в доме, и ей доставляло удовольствие наблюдать, как они робко клюют крошки вокруг непривычно большого корпуса кровати или вокруг котла, такие жирные, с глазами, как у рептилий. Она не обращала внимания ни на белые полоски экскрементов на ножках стола, ни на вонь от их линьки. Когда цыплята начали умирать, она не могла заставить себя их есть, так что выносила их, таких легких у нее на руках, на мусорную кучу, где их с благодарностью принимали лисы. Никто не приходил к старой матушке Кларк неделю или даже больше. Ни какая-нибудь ясноглазая забеременевшая мисс из города, ни какая-нибудь рассеянная старая мадам, появившаяся просить покровительства у святого Петра или Павла с помощью сита и ножниц, чтобы нашлось пропавшее памятное кольцо или зарытый браслет. Ни Бельдэм Уэст, ни Маргарет Мун, ни вдова Лич. Ни я. Она предполагает, что дороги из города замело. Или что про нее забыли. Или что она, возможно, уже умерла, и эти нетронутые поля девственно чистой белизны и тишины – это уголок Чистилища.

Я не представляю, чем она могла заниматься в своей лачужке, одинокая и голодная, в те пронзительно ледяные недели посреди зимы.

Но сейчас она держит путь через Уормвудский холм. Возможно, ей грезится, что она единственная осталась в живых во всей этой жалкой местности. Что она проспала звуки труб, под которые ангелы вытаскивали всех, еще сонных, из кроватей и забирали на небеса, а ее случайно проглядели. Возможно, она мечтает, что когда доберется до фермы Миллеров, там никого не окажется, а когда она войдет, то обнаружит на кухонном столе дымящуюся свиную отбивную.

Возьмите старуху. Отрежьте ей ногу, и пусть ее желудок будет пуст. Оставьте ее на милость соседей. Поместите перед ее внутренним взором свиную отбивную под яблочным соусом, большую и сочную, и кружку приличного пива. Почувствуйте, как ее рот наполняется слюной от предвкушения.

Обогнув вершину холма, матушка Кларк видит тонкую струйку дыма из дымохода Миллеров. Джеймс Хокетт, их работник, колет дрова на дворе, когда она добирается до входа.

Заслонив глаза от невыносимо яркого утреннего солнца, Хокетт выпрямляет спину, чтобы посмотреть, как скрюченная фигура пробирается по снегу к усадьбе хозяина. Он видит, как старуха осторожно спускается по холму, открывает калитку и ковыляет по садовой дорожке, которую он утром как раз очистил от снега. Прежде чем матушка Кларк доходит до двери, Лиа Миллер – его хозяйка, статная женщина двадцати пяти лет, с дремлющим ребенком на руках и еще одним на подходе, судя по большому животу, – открывает ее. Госпожа Миллер настороженно смотрит на матушку Кларк. То же самое делает ребенок на материнских руках, сунув в рот большой палец. Прелестное дитя со светлыми кудряшками – именно таких представляют, когда рассказывают сказки про колонии, о том, как краснокожие похищают маленькую девочку ночью из ее кроватки и уносят прочь, чтобы отдать своему вождю на съедение.

– Привет вам, госпожа Миллер.

Матушка Кларк поднимает скрюченную руку, чтобы заслонить от солнца глаз, который еще видит.

Дверь лишь слегка приоткрыта, и в основном отделяет хозяйку от посетительницы.

– Доброго утра, матушка, – говорит госпожа Миллер без особого воодушевления.

– Она уже такая большая, не правда ли? – решается продолжить разговор матушка Кларк, показывая на Прелестное Дитя, которое с материнских рук смотрит широко распахнутыми глазами на столь древнего гостя, ничем не отличающегося от вызывающего жалость привидения из сказок на ночь.

Лиа Миллер позволяет себе благосклонную улыбку.

– Да. Весной будет четыре. С Божьей помощью.

С Божьей помощью, потому что с Прелестными Детьми то и дело случаются всякие ужасные вещи.

– Да благословит вас Господь и сохранит вас обеих.

Тишина. Матушка Кларк стучит ногой об ногу, будто стряхивая камень. Хокетт видит, как ее пошатывает.

– Могу я попросить… – она опускает голову, скорее от усталости, чем в мольбе, – видите ли, я пришла попросить, если я могу побеспокоить вас такой просьбой, немного хлеба и, возможно, капельку масла.

Госпожа Миллер поджимает губы. Она оглядывается через плечо.

– Не знаю, есть ли у нас что в запасе, Бесс. Дети, – еле слышно добавляет она, надеясь, что это послужит достаточным объяснением ее скупости. И, возможно, это на самом деле так.

По всему Эссексу запасы в магазинах подходят к концу. Никто не знает, когда в следующий раз появится сахар или хороший хлеб. Клубника столь же драгоценна, как гранатовые серьги.

Матушка Кларк дрожит и принюхивается. Она с трудом удерживает вертикальное положение – это видно невооруженным глазом.

– Хоть что-нибудь – самую малость, что будет в ваших силах дать мне, почтенная госпожа Миллер. У меня не осталось ни крошки, и я не смогу добраться до города. Господь благословит вас. Господь благословит вас, – повторяет она, и снова – в третий раз, уже едва слышно.

Лиа Миллер покусывает губы и кидает еще один виноватый взгляд назад. Затем медленно качает головой:

– Мне жаль, Бесс. Я не могу.

И вот она, нужда. Жизнь медленно сжимается вокруг вас, как хитроумные стены гробницы. Сначала у вас есть что-то, но потом это что-то разваливается на куски, и вот уже нужда начинает опустошать и тело, и разум. Нет никаких мыслей, только голод. Дыра, у которой края все больше растрепываются, и она начинает разрастаться. Элизабет хрипит:

– Тогда… тогда можно хотя бы погреться у огня, хоть немножечко? Я не хочу доставить тебе сложностей, Лиа… Я была бы очень благодарна.

– Подожди здесь, – Лиа вздыхает и закрывает дверь.

Возлюби ближнего своего, повелевает Господь. Но также ворожеи не оставляй в живых. Старая матушка Кларк – ворожея, ведьма? Она гадалка, а различить ведьму и гадалку в лучшем случае трудно. Перед мысленным взором Лии Миллер, несомненно, мечется в припадке бедный Томас Бриггс, упокой Господи его душу. Ведьма? Так говорят некоторые. Ее мать точно была ведьмой.

И она сама выглядит так же дурно, как ведьма. Она еле стоит, но за ее потускневшими глазами угадывается некое присутствие, некое знание. И запах от нее исходит своеобразный, будто она, подобно Лазарю, подняла саму себя, наполовину сгнившую, из могилы. По сути, это кажется неразумным, что человек, настолько старый и бедный, все еще продолжает жить. Какой еще может быть повод держаться за столь жалкое бренное существование, кроме обещания вечных мук после смерти?

К двери возвращается уже не Лиа Миллер, а ее муж, Ричард. Его щеки дрожат от негодования, когда он выходит на крыльцо.

– Матушка Кларк, – заявляет он дрожащей женщине, – у нас нет пищи в запасе ни для вас, ни для кого другого, и я не позволю, чтобы моей жене докучали, когда она в таком деликатном положении, – он упирает кулаки в боки, впечатленный своим выступлением. – Я прошу вас уйти, или я информирую констебля о ваших бродяжнических поползновениях.

Как и для многих женщин в ее возрасте, лучшее бодрящее средство для матушки Кларк – возмущение. Она покрепче берется за палку. Высовывает обрубок ноги из-под юбок для наглядности и медленно, будто дитю малому, объясняет свое положение:

– Вы хотите уморить меня голодом, хозяин? У меня нет еды, и нет никакой надежды добраться еще куда-то. Проявите немного доброты к хромой старухе.

– Для этого, – отвечает Ричард Миллер, – в церкви существует полка с едой, госпожа. Возможно, вам было бы это известно, если бы вы ходили на службу.

Все сходятся в том, что было сказано после этого.

– Разрази тебя чума, Ричард Миллер, – это первое, что сказала матушка Кларк. – Чума и геморрой.

Она наклонила голову, став похожей на взъерошенную птицу, и сверлит его единственным зрячим глазом.

– Я ни о чем не просила тебя, я разговаривала с твоей третьей женой, – продолжает она. – И она действительно хорошенькая – но не чувствуешь ли ты себя в некотором роде рогоносцем, сэр? В конце концов, ты женился на ней слишком быстро после того, как она овдовела, так что вряд ли этот комок под шнуровкой ее платья – твоя работа.

Джеймс Хокетт стоит у дровницы с колуном и давится от смеха. Лиа, придерживая рукой большой живот, проталкивается из-за спины мужа, ее веснушчатые щеки ярко пылают алым.

– Ах ты, грязная кобыла! – ругается она.

Сейчас в ней немного проглядывает прежняя Лиа Миллер – вернее, Лиа Райт, с ее легендарным несгибаемым духом и струящимися золотыми волосами, которая, говорят, обменивала у речников поцелуи на сладкий ром.

– Ой, остыньте, госпожа Миллер, – сплевывает матушка Кларк. – Я не держу на вас обиды. В конце концов, у нас у всех есть рты, которые нужно кормить. Эх, если бы я знала, сколько стоит порция, я бы догадалась надеть выходное платье.

Она задирает подол своего порванного платья и пытается изобразить сцену соблазнения, своими движениями она напоминает куклу, которую кто-то дергает за веревочки. С усмешкой она хватается за свою увядшую левую грудь. Хокетт и Миллеры наблюдают за этой скорее устрашающей джигой со все нарастающим отвращением. В том, как выгибается ее тело, пародирующее привлекательность, действительно есть что-то дьявольское, что-то сверхъестественное, как если бы коза со стройными девичьими лодыжками танцевала на полях гримуара. Расстроенная Лиа всхлипывает и отступает обратно в дом. Йомен Миллер остается на пороге и медленно качает головой.

– Вижу, ты хотела, – говорит он, – попасть ко мне в дом, погреться у огня, и какая мерзость ожидала бы нас потом? Прихватила бы локон моей жены, чтобы сделать восковую куклу? Оставила бы одного из своих бесов за плинтусом, чтобы ночью он кусал нас и пировал нашей кровью? Я не так уж несведущ относительно ведьминских проделок. Видит Господь, – он вздыхает, положив мясистую ладонь на сердце, – хотел бы я быть таким. Но ни один человек в эти темные времена не может похвастаться такой невинностью.

– Моим бесам, – смеется матушка Кларк, – моим бесам двери не препятствие. Они идут туда, куда я им прикажу. Через любую щель, будь она узкой, как у монахини, или широкой, как у вашей жены.

Миллер хватает ртом морозный воздух. Хокетт пытается сообразить, должен ли он помочь или, наоборот, помешать своему хозяину избавиться от наглой непрошеной гостьи – и как это лучше сделать, – но Миллер хватает трость и устремляется к попятившейся матушке Кларк. Он заносит трость над головой. Старуха с кошачьим визгом оступается и падает навзничь в снег.

Вот что рассказал господин Хокетт моей матери, когда появился, запыхавшийся, на нашем пороге и попросил нас как можно быстрее пойти к Миллерам, потому что там произошел несчастный случай. Путешествие занимает целый час, потом мы наполовину несем, наполовину волочим матушку Кларк и ее деревянную ногу, а безлунная ночь наступает нам на пятки. Миллеры оставили матушку Кларк лежать в снегу, как животное. Затем мы начинаем разборки, на чью кровать уложить ее, и, конечно, получается, что на мою. Я выражаю свое неудовольствие по поводу такого расклада, указывая, что от старухи воняет хуже, чем от пары хорьков, но матушка просто говорит, что вши – вот о чем я должна беспокоиться, и просит развести огонь, чтобы согреть матушку Кларк.

Мы снимаем с больной грязную промокшую одежду, и я выношу ее во двор, чтобы сжечь. Уксусный Том важно расхаживает между спальней и гостиной, наблюдая за этими хлопотами, как будто это ему доставили ужасное неудобство. Очень похоже на мужчину, только милого.

Вскоре огонь разгорается. Мать берет влажные, грязные руки Лиз Кларк в свои и начинает растирать их, сперва левую, затем правую. Она пытается влить ложку водянистой похлебки в ее вялый, безвольный рот. А я, стоя в дверях, наблюдаю за всем этим и удивляюсь своей матери, как ласково она заботится о нашей соседке, ведь эта старуха все равно что пылинка, практически пустое место, почти что изгой. Может показаться абсурдным, но я вспоминаю Марию Магдалину, как она вытирала ноги Господу нашему Иисусу Христу своими чудесными волосами. И в какой-то миг мне все становится совершенно ясно. Все это имеет смысл. Я имею в виду, Бог имеет смысл. Не столько как самодовольная скотина, каким его представляет пастор Лонг, но как то, что называют Духом; тепло, втираемое в окоченевшие руки больного, осушение слез, милостыня и все такое. Прерывистое дыхание матушки Кларк выравнивается и становится уверенным. Румянец скоро оживляет ее морщинистые щеки. Критическая точка пройдена, она вернулась с перекрестка дорог и теперь просто спит, тепло и беспокойно.

Мать откидывается на спинку своего кресла возле кровати, потирая усталые глаза. Я присоединяюсь к ней, плюхаясь на табурет рядом. Надо что-то сказать, а я никак не соображу, как это сделать, чтобы это прозвучало разумно и деликатно.

– Они думают, что она ведьма, – говорю я в конце концов. – И что ты – ведьма и, полагаю, что и я тоже ведьма. Хопкинс и другой достопочтенный народ.

Мать устало улыбается и снимает чепец со своих седеющих волос.

– Ведьма, – бормочет она. – Ты придаешь слишком много значения сплетням, Кролик. Ведьма – это просто такое ругательное слово, которым они называют любого, по чьей воле что-то происходит, кто движет историю вперед. Эти люди, вроде Хопкинса, или такие, как этот недоумок Ричард Миллер, которые каждый день молятся, чтобы Господь поразил его конкурентов или чтобы хорошенькая молодуха посмотрела в его сторону. И если так и происходит, они считают это чудом, изумляются и считают доказательством своей принадлежности к праведникам. Сдается мне, все, что делают предполагаемые ведьмы – это просто оказывают всем любезность и озвучивают эти молитвы вслух и на людях.

– Ведьмы произносят молитвы, но отвечает на них – Дьявол.

– Ну, если Дьявол действительно так внимателен к бедным старым негодникам вроде Бесс Кларк, возможно, тогда ему и в самом деле стоит поклоняться.

Я знаю, что должна достучаться до нее. Но она вспыльчива и непредсказуема. Если я расскажу ей о происшествии с Хопкинсом, что она вытворит? Для нас все может стать еще хуже. Потому что это мы. Нас связывают имя, и судьба, и кровь – больше ничего не надо.

Я хватаю ее за запястье. Я напоминаю ей, что это преступление. Которое карается повешением. Порча. Одно мертвое тело уже есть, и будет не так трудно найти еще.

– Спокойно, Бекки, – она начинает раздражаться. – Сейчас все уже не так, как раньше, во времена королевы Елизаветы. Уже нельзя связать человеку пальцы рук и ног и искупать в городском пруду. Нельзя подвесить его кучей способов – за лодыжки или как-то еще. Если они начнут нападать на каждого несчастного бедняка, который когда-либо задел пуританина, половина Эссекса к лету будет раскачиваться на ветру. Поверь. Я уже проходила все это раньше, – она кивает сама себе один раз, второй. Растирает онемевшие пальцы ног. – Нет. Присяжным нужны доказательства. Доказательства или признание. Но в нашем случае у них не будет ни первого, ни второго. Правда, Бекки? – она смотрит на меня.

Я молчу.

– Правда, Бекки? – спрашивает она снова и хмурится.

Внезапно от досады у меня из глаз сплошным потоком начинают литься слезы, и я опускаю голову пониже, чтобы она не увидела, и отвечаю, что просто не понимаю, почему именно нас в народе называют ведьмами. Уткнувшись лицом в свои юбки, я словно окунаюсь в темноту и густые запахи сегодняшнего непростого пути по снегам, и чувствую себя уютно и защищенно, словно зверь в своей норе. Слезы жгут мои щеки. А затем я чувствую нерешительное прикосновение между лопаток. Мать неуверенно поглаживает меня.

– Эй, а ты бы предпочла, чтобы мы были какими? – В ее голосе мягкий упрек. – Предпочла бы, чтобы я была из тех матерей, что выдали бы тебя замуж за йомена Миллера, едва ты научилась бы сама подтирать задницу?

– Нет, – кротко соглашаюсь я, – но господин Идс…

Я произношу его имя и чувствую себя недостойной его, и меня снова душат слезы.

– Ну вот. Прекращай нытье, – вздыхает матушка, неловко обнимая меня. – Бедная девочка. Ты просто немного озабочена. Или что там бывает с девицами, которым не терпится раздвинуть ноги.

Я слабо улыбаюсь в ответ, злюсь на себя, а потом говорю:

– Я не хочу умирать, матушка.

И как только я произношу это вслух, я понимаю, что это и есть то, чего я боюсь, – умереть. И начинаю рыдать. Мать закатывает усталые глаза.

– А что делать, – раздраженно говорит она, – все рано или поздно умирают. Придет и твое время – но это будет далеко отсюда и через многие годы. Верь мне, детка, я знаю, о чем говорю.

И тогда я думаю о своей матери и о ее особенностях. Своей безрассудной тягой к выживанию она похожа на животное, дикое и непознаваемое. Ее гордость, которой у нее так много и которую она хочет передать мне, как иные матери передают своим дочерям тонкое белье или жемчужные серьги. Она хочет передать мне гордость, но я не собираюсь ее брать – уже насмотрелась, как отчаянно матери приходилось бороться, чтобы сохранить ее. Но мастерство выживания – это более многообещающее наследство. И если мы собираемся выжить, мы сможем это сделать только вместе.

Так что я задерживаю дыхание и выдаю:

– Я сказала господину Идсу, что видела Дьявола.

Я чувствую, как напряглись обнимающие меня руки. Некоторое время она молчит, и я слышу только протяжное хриплое дыхание Бесси Кларк. Один вдох, другой.

– Где?

– В воде. В комнате Джудит Мун, в умывальнике.

– Дьявол в воде… – бормочет мать, прижавшись подбородком к моей макушке. – Дьявол в воде означает зло глубоко в сердце.

Я снова начинаю всхлипывать, но матушка ободряюще сжимает мое плечо.

– Спокойствие, Кролик. Не в твоем сердце, дитя. Дьявол правит миром с согласия Господа, пусть так, но только сам по себе его образ не обладает особой силой. Никто не знает, что значит «король» в наши дни. Что уж говорить о Дьяволе. Странные времена. Многое из того, что, казалось, будет существовать всегда, ныне плавится в пламени человеческих сердец. Да, – вздыхает она, – и в пламени женских сердец в том числе. Твоя жизнь будет совсем не похожа на мою. Она не будет похожа ни на какую из известных нам. Я знаю это наверняка. Ты выживешь и увидишь, что я была права. Когти и зубы, Бекки. Это все, что нам нужно.

Еще довольно долго мы сидим в обнимку у кровати, прислушиваясь к треску огня. Я думаю, она ошибается, – но за это я ее и люблю.

14. Ордер, показания

На следующее утро Стерн поручает слуге седлать лучшую лошадь – прекрасную гнедую кобылу по кличке Кассандра – и отправляется верхом в Брэдфилд-холл.

Я никогда не видела Брэдфилд-холла, но слышала, что баронет держит белых павлинов, а в доме не меньше шести дымоходов.

Сыплется мелкий снежок с дождем, снег тает на лету, и к моменту прибытия Стерн уже промок до костей. Кассандра скачет по широкой дубовой аллее к обширным конюшням баронета. Лошадь расседлывают, а всадника лакей в ливрее ведет в кабинет сэра Харботтла Гримстона, 2-го баронета, лорда-наместника Эссекса. Стерну говорят ждать. Его сапоги влажно скрипят по полированному мрамору. Он садится, потом снова встает, затем снимает шляпу. Пусть он второй из богатейших людей в Мэннингтри, но в глазах такой высокой особы, как баронет, с его шестью дымоходами и бесчисленными павлинами, он остается простой деревенщиной.

В ожидании, когда его примут, он рассматривает пыльный гобелен, висящий на двери: по серебристой траве пробирается лиса, преследуемая егерями в старинных рейтузах и дублетах, а в синее бархатное небо взметнулась стая обеспокоенных уток с золотистыми крыльями. Мне нравится представлять, что как раз в тот момент, когда дверь распахивается и его приглашают внутрь, господин Стерн обнаруживает, что ему отчаянно хочется отлить, и всю аудиенцию он сидит в кресле, обитом дамасским шелком, перед внушительным столом из красного дерева, и нервно раскачивается туда-сюда. Но никто не расскажет об этом, ввиду отсутствия свидетелей. Стерн покидает кабинет с ордером на арест Элизабет Кларк, приказом обыскать всю собственность попрошайки и инструкциями добиться, по возможности, признания в том, что она наслала порчу (в присутствии не менее двух уважаемых свидетелей, как предписывает Второзаконие).

Я провожу этот день на коленях, соскребая засохшее куриное дерьмо с поверхностей в домике матушки Кларк, – готовлю его к ее возвращению.

Я одна. Здесь есть вещи, к которым не хочется прикасаться: например, сморщенный, воняющий кислятиной предмет, похожий на сливу, утыканную гвоздями, – у нее под подушкой, или жирные флакончики с мутной жидкостью.

К середине дня мокрый снег прекратился, и вместо низких серых туч появилось солнце в дымке. По дороге домой господин Стерн должен был проехать по верхнему краю деревенского пастбища, откуда открывается вид на мокрые тростниковые крыши Мэннингтри, за которыми так красиво сверкают отмели. Вдалеке видны бесчисленные огни верфей в Феликстоу и сгрудившиеся вокруг задымленной гавани мачты кораблей.

Тающий снег капает с водостоков и отливов по всей Саут-стрит. Кажется, весна энергично сметает зиму прочь, земля наливается соками.

Позвольте предположить. Стерн доволен собой, доволен результатом прошедшей аудиенции с баронетом. Он знает, что впереди напряженная неделя, предстоит много работы. Найти свидетелей, собрать и оформить показания.

Когда Кассандра скачет мимо «Красного льва», Стерн великодушно улыбается собравшемуся под навесом простому люду – народ курит трубки и пьет пиво, – слуге мясника, соскребающему красноватую жижу с крыльца хозяйской лавки, нежно-юной Пруденс Харт, спешащей вниз по холму с корзиной печений и ребеночком в животе. Их невинность умиляет его. Они не слышат, как бесы скребутся за штукатуркой, не видят проклятий, вспоровших эфир над их головами. Но господин Стерн из Мэннингтри слышит и видит.

Джон и Мэтью, Иоанн и Матфей. Полагаю, они мнят себя апостолами – в доспехах Бога, с высоко поднятыми огненными мечами.

По улицам курсирует небольшая компания мужчин, они чувствуют свое предназначение – предназначение, известное всему городу. Они – инквизиторы. Впереди – Хопкинс, высокий и библейски-черный, его шпоры клацают по мокрым булыжникам. За ним – дородный господин Стерн, в подбитом тонким мехом плаще для верховой езды и улыбкой на тысячу фунтов. В нескольких шагах позади них идет мой милый Джон Идс, шляпа низко надвинута на глаза, под мышкой потрепанная кожаная папка с бумагами. Они знают несколько домов, которые им стоит навестить. Определенных лиц они вызывают через мальчишку Райтов, который за блестящий пенни готов хоть пешком до горы Синай и обратно. А еще, прослышав о праведном начинании этих джентльменов, некоторые добровольцы сами приходят на допрос – скромные и благочестивые или наглые и злопамятные – Хопкинсу это без разницы. Все сходятся в одном – довольно давно происходит что-то неладное. Все судачат, что несчастья, преследующие город, слишком суровы. Дети рождаются чахлыми, пироги не поднимаются, кошки орут в переулках ночь напролет, и масло не взбивается. Мир замерз и гниет изнутри.

Они начинают называть Хопкинса «Разоблачитель ведьм». Оборванная детвора на спор бегает за ним или степенно шлепает по грязи, подражая его решительной манере, распевая про старую Матушку-Гусыню верхом на ее прекрасном гусе. Некоторые говорят, что у него всегда с собой книга, в которой записаны имена всех слуг Сатаны, со всего мира, и что такая книга должна быть очень большой или же почерк мелкий и убористый. Это, конечно, неправда. Все наши имена он держит в голове, ему не требуются банальные заметки.

Говорят, господин Идс – настоящий профессионал: он все методично записывает. В Торне, или за скудным кухонным столом, или даже на верстаке у плотника он раскладывает папку, зажигает огарок свечи, чинит перо и удобно располагает чернильницу и горшочек с порошком. Интересно, приглушает ли этот ритуал его тревогу?

Интересно, он что-нибудь чувствует? Твердой рукой он датирует и озаглавливает лист – отдельный для каждого визита: 1 марта. 1644, 2 марта. 1644, 3 марта. 1644. Свидетельство _________. В то время как методы Хопкинса явно непоследовательны и последовательно мистифицируемы. Конечно, порой ему вовсе не требуется использовать никакой метод; некоторые и так знают, что они должны сказать, какие имена упомянуть и какие убедительные детали предоставить. Других же нужно уговаривать, умасливать, как детишек перед обеденной молитвой, – чтобы они открыли свой рот и черную ленту аккуратно размотали с их языков. Столько всего им можно поведать о том, что именно с ними произошло.

Некоторым требуются гарантии, что их защитят от дальнейшего урона. Другие, напротив, желают его, потому что лучше быть замеченными, пусть самим Дьяволом, чем оставаться в тени. Я слышала, двое рыдали. Могу догадываться, кто из них бушевал, буйствовал и стучал кулаком по столу, так что господин Идс подпрыгивал на стуле и на его совершенной стенографии появлялось чернильное пятно. Могу представить, как смущались некоторые, когда приходилось говорить весьма странные вещи. Кто-то, полагаю, сочинял слово за словом, прямо по ходу дела. Я думаю о девицах. Девицах, таких, как я. Девицах, возможно, знакомых со мной. Девицах с их болезненной бледностью и изящными кружевными воротничками. Как бы я повела себя, столкнувшись с заботливым вниманием трех мужчин, двое из которых молоды и не женаты? Краснела бы и хихикала или не могла бы связать двух слов от смущения? Нам никогда не хочется говорить, что произошло с нашим телом, описывать ту штуку, которая сидела у нас на груди, или другую, которая гладила нас по животу. Представляю, как тяжело было добиться ответов от девушек. Представляю, что девушки не хотели, чтобы мужчины вообще обращали свое внимание на то, что у них есть тела. А другие хотели этого слишком сильно, изнывая под туго затянутыми корсетами, с искусственным (втирание цыплячьей крови) румянцем на щеках. Кто бы мог подумать, глядя на нас, так похожих друг на друга внешне, что под этими накрахмаленными, идеальной белизны чепцами скрываются настолько разные девушки с настолько разными мыслями.

Пастор Лонг – в числе первых добровольцев. Я представляю: вот дрожащий пастор сидит на ларе в своем доме приходского священника, под вышивкой – жена предшественника вышивала, несмотря на слезящиеся глаза. Он рассказывает, как немногим более года назад возвращался из Колчестера верхом. В левом нагрудном кармане у него лежал экземпляр новых «Метаморфоз» в переводе Сандиса (эта деталь смущает его, потому что на обложке изображены две полуобнаженные богини, но Хопкинс заверяет нервничающего молодого пастора, что он и сам почитатель этого языческого поэта, хотя и не имеет обыкновения упоминать об этом).

Пастор рассказывает, что на повороте, где возвышается старый дуб, на другой стороне дороги он увидел собаку. Большую собаку, похожую на дирхаунда, с черной шерстью. Собака бежала навстречу, совершенно не обращая внимания на пастора и его лошадь.

– Как если бы у нее были неотложные дела в Колчестере, – нервно хихикает Лонг, облизывая губы.

Он рассказывает, что тогда его охватило какое-то необычное чувство. Кожу на затылке начало покалывать. Видя, что никто не едет следом за гончей, пастор натянул поводья и собрался окликнуть ее, как обнаружил, что эта огромная собака остановилась на повороте и смотрит на него через мохнатое плечо. И еще он увидел, что ее глаза совершенно не похожи на собачьи и вообще на глаза какого-либо животного. Он говорит, что ему показалось, что эти глаза одновременно полыхают огнем и источают черноту, а длинная морда похожа на старую тряпку. Его лошадь – спокойная и мирная кобыла – рванула с места. Пастора выбросило из седла примерно в полумиле от того злополучного поворота.

Должно быть, на некоторое время он потерял сознание, и он уверен, что эта адская гончая прибежала бы и выпустила бы ему кишки, если бы сила Господа не превосходила дьявольскую. Но его лошадь все же занемогла и издохла, не прошло и месяца.

Роберт Тейлор, что торгует продуктами. Он рассказывает им свою историю в комнате над лавкой на Маркет-стрит, где приятная луковая кислинка маскирует запах нечистот, стекающих снаружи вдоль дороги по глубоким колеям. Тэйлор – крепкий мужчина, с загрубевшей от непогоды кожей, и воображение рисует, что он ведет рассказ с некоторой долей скептицизма, приподняв одну густую бровь. Его рассказ касается Лиз Годвин – новое имя, но не такое уж неожиданное. Тейлор рассказывает, что пару недель назад к нему в магазин зашла Годвин и спросила, может ли он дать ей в долг полфунта сливочного масла. Тейлор отказал ей, заявив, что не имеет привычки что-либо давать в долг беднякам Мэннингтри.

– Тогда она ушла, – говорит он, покусывая губу, – бурча и бормоча что-то непонятное.

Но вскоре она вернулась с деньгами, и он отрезал ей масло и больше об этом не думал. Тем же вечером, когда он преклонил колени у кровати, чтобы помолиться, его встревожил какой-то шум из лавки внизу.

– Странный грохот… – он хмурится и для убедительности хлопает мозолистой ладонью по столу; чернильница господина Идса жалобно дребезжит. – Стены тряслись.

Он взял фонарь и пошел, как был, в ночной рубашке, на шум – оказалось, он исходит из конюшни – и обнаружил свою старую ослицу в исключительно возбужденном состоянии. Она осатанело билась и бросалась на стены своего загона, снова и снова, с такой силой, что шкура окрасилась кровью. Ее невозможно было успокоить, Тейлор не понимал, что могло ее напугать. Тогда он позвал кузнеца, а потом второго, и оба они сказали, что ничего нельзя поделать, остается только стреножить ее и надеяться, что буйство пройдет. Так они и сделали. Но всю ночь она выла и закатывала отчаянные глаза, как будто ее атаковал невидимый рой или будто раскаленные искры прожигали насквозь ее седеющую шкуру. Тейлор говорит, что никогда не видел ничего подобного, по крайней мере у ослов.

– Разве что… – он сглатывает, его глаза увлажняются.

– Разве что, хотите вы сказать, – подхватывает деликатно Хопкинс, – у господина Бриггса. Господь, упокой его душу.

Тейлор медленно кивает. В его глазах блестят слезы.

– За свои годы я слышал много проповедей, джентльмены, – он вздыхает. – Кучу священников с их разговорами о грешниках, вечно горящих в аду. Но я никогда – я никогда не понимал… – он шмыгает носом, вытирает его рукавом, прочищает горло. – Она была хорошей старушкой.

Пастор потерял лошадь, а лавочник ослицу, но йомен Ричард Эдвардс не собирается уступать ни в чем, претендует на настоящую бойню. Поглаживая тонкие усики, он рассказывает, как однажды, в солнечный воскресный день, он погнал свое стадо пастись на Уормвудский холм, неподалеку от лачуги старой матушки Кларк. Вдруг белая телка будто охромела – оступилась и упала, глаза ее закатились, и она тут же окочурилась. В следующую среду, в том же самом месте, в тот же самый час, черная также встретила свой конец. И еще одна, и еще – как будто каждую поражала невидимая молния. Он вскрыл этих коров – заставил работников проверить каждый дюйм еще дымящихся внутренностей, – но ни язвы, ни следов яда, которые могли бы стать причиной столь внезапной кончины, обнаружить не удалось. Он так и не смог объяснить эту загадочную – и дорогостоящую – напасть, по крайней мере до сего момента. Он благочестивый и праведный человек, отец четырех здоровых сыновей. Бог щедро осыпал его всяческими милостями. Так с чего бы ему теперь отворачиваться и насылать проклятия? Он чувствует, что кто-то вмешивается в его дела, и, как человека с определенным положением в обществе, его крайне беспокоит чувство, что кто-то вмешивается в его дела.

Господин Идс, возможно, сомневается в том, что показания Ричарда Эдвардса следует принимать во внимание.

– Его послушать, – шепчет он на ухо Стерну, – так можно подумать, что старая матушка Кларк караулит у окна с мушкетом.

Для большинства жителей Мэннингтри потеря здорового бычка или дойной коровы – огромная беда. Потеря ребенка, особенно девочки, – меньшее несчастье. Конечно, будут плакать, будут и поститься. Но об этом не скажут открыто, потому что такое случается постоянно и потому что так угодно Господу. В целом городе вряд ли найдется дом, в котором не было бы маленькой неосвященной могилки, приютившейся под ежевичным кустом, имени или пары-тройки имен, накорябанных на внутренней стороне обложки семейного молитвенника. Но наше время отличается тем, что в Мэннингтри практически не рождается здоровых младенцев, и совсем мало детей доживает до отлучения от груди. Полагаю, Хопкинс, Стерн и Идс навещают повитух и кормилиц, выслушивая истории о загадочных лихорадках и скрюченных ручках и ножках. Как будто Ангел Смерти незваным гостем прошелся по городу ночью, как в далекие времена в Египте. Или про существо, родившееся с тремя болтающимися мертвыми ногами на каждом бедре. Один большеглазый мальчуган просто умер в своей колыбели. Малыш, споткнувшись у ручья, упал и утонул. Нет сомнений, они насмотрелись на рыдающих женщин. Интересно, они считали такое поведение неподобающим? Интересно, предлагал ли им Хопкинс, всегда такой уравновешенный и любезный, помолиться вместе – может, он взял их руки в свои, опустился на колени и прочитал «пустите детей и не препятствуйте им приходить ко мне, ибо таковых есть Царство небесное», или «в доме Отца Моего обителей много. А если бы не так, Я сказал бы вам: „Я иду приготовить место вам“»?

А после молитвы не спрашивал ли он у подавленной женщины, где умер ее малыш, и знает ли она, кто живет поблизости, и кто нянчился с малышом, и кто его гладил и называл прелестным ребенком, трепал за щечку? И какие ответы он получил – Уэст, Мун, Годвин, Кларк, Лич?

15. Прелюбодеяние

Я одна дома, когда раздается стук в дверь. Этот стук означает «пришли проблемы», потому что уже почти полночь, а если бы это мать вернулась домой из кабака, она бы не стала тихонько стучать, а просто проорала бы в окно, чтобы я открыла дверь, да поскорее. Поэтому я беру железную кочергу и чуть приоткрываю дверь. Там, у порога, стоит запыхавшийся господин Джон Идс, его воротник высоко поднят, закрывая лицо, а на полях шляпы блестят капли дождя. Его взгляд перемещается с моей головы – я краснею, вспоминая, что она непокрыта, – на кочергу в моей руке.

– Я пришел один, – выдыхает он. – Не бойтесь, мисс Уэст.

«Да, – думаю я, – но зачем вы пришли?» Мы не виделись около двух недель. На самом деле я держалась подальше, потому что где Идс, там и Хопкинс. Я открываю дверь немного шире и выглядываю наружу.

Влажный воздух на редкость прозрачен – луна выглядывает у тучи из-за плеча. В одном направлении – устье реки и далекие крыши спящего города, из-за дождика создается впечатление, будто они покрыты бархатом. В другом – открытая местность, широкие, влажные, еще не засеянные поля, где нетопыри устраивают свои ночные игры. Все верно, он пришел один. Я снова перевожу взгляд на него. Надо сказать, я достаточно осмотрительна; я и прежде задавалась вопросом: мое влечение к господину Идсу – моя неумолимая вера в его неотразимую красоту – это все настоящее или всего лишь результат крайне скудного опыта, и мое праздное воображение тянется за самым доступным яблоком и натирает его до блеска. Но вот он стоит здесь – рука на ремне, грудь вздымается, пока он пытается перевести дыхание, голубые глаза устремлены на меня, – и я чувствую, что мое священное почитание Идса полностью оправданно. И еще я чувствую слабое покручивающее ощущение между ног. Я еще ничего не сказала. Что делать? Что я делаю? Поспешно я хватаю чепец и шаль с лавки и устраиваюсь под ними как можно лучше.

– Бельдэм в «Красном льве», – сообщаю я и прислоняю кочергу к дверному косяку.

– Я пришел увидеть вас, – отвечает Идс, совершенно не уловив, что я имела в виду, Господи, благослови его. Но, когда я выхожу под моросящий дождь, я вижу, что он бледен и встревожен. И я понимаю – что-то случилось. Что-то необычное. Он выглядит как человек, который изменил сам себе.

– Вы приехали из Торна? – спрашиваю я. – Хопкинс?

Он многозначительно кивает.

Ну что ж. У нас мало времени. Я прошу его подождать и, захлопнув дверь, нахожу пальто и свечу, затем снова выхожу, прикрывая тусклый огонек дрожащей рукой.

– Он знает, что вы здесь? – спрашиваю я, засовывая ноги в паттены. Кидаю еще один взгляд на поблескивающий в отдалении Стоур, на мешанину крыш и дымоходов, нагроможденных у самого устья.

– Нет, – говорит он. – Но скоро меня хватятся. Он отправил меня за пастором…

– Идемте.

Я беру его за руку и веду через задний двор, а затем вверх по узкой тропинке, стук моих башмаков приглушается, когда мы выходим с утоптанного двора на мягкую лесную почву. Я почти не соображаю, что делаю. Я действую инстинктивно, будто кошка, которая прячется под кроватью, если ее позовет кто-то чужой. В доме я чувствую себя плохо, скованно, мне нужно уйти куда-нибудь, где я смогу думать. Мне нужно уйти куда-нибудь, где может что-то случиться, если я пойму, что хочу этого. Здесь деревья. Они смыкаются над нашими головами, приветствуя нас музыкальной серебристой капелью, когда мы задеваем нижние ветви. В конце концов мы выходим на поляну, и я останавливаюсь, а господин Идс останавливается в примерно в ярде от меня. Он наконец оправился от своего забега, в крошечном свете свечи его еле видно.

И что же дальше? Господин Идс первым нарушает молчание, он говорит быстро и мрачно:

– Господин Стерн добился ордера на арест матушки Кларк. И он собирает улики против вашей матери и Маргарет Мун и…

– Джудит?

– Джудит Мун в Торне. Судя по всему, ее околдовали.

Я непонимающе смотрю на него, чувствуя, как холодные капли дождя стекают мне за шиворот. Он принимается рассказывать. Оказывается, этим вечером Хопкинс, Стерн и он сам собрались у камина в «Торне», чтобы разобрать показания, накопившиеся за день, как вдруг раздался робкий стук в дверь. Это была Джудит Мун, или, как ее называет Стерн, «эта рыженькая с паршивым ртом». В дверях она заявила ошеломленному Хопкинсу: «Я пришла рассказать тебе о грехах моей матери, Маргарет Мун, коих много, и все они весьма тяжкие».

Джудит отвели в гостиную, где Идс как раз массировал свою покрытую чернильными пятнами руку. Хопкинс предложил ей присесть у очага, и Идс заметил, что она с большой тревогой теребит свой рукав (потому что она не думает наперед и обнаружила, что теперь придется импровизировать, думаю я с горечью). Мужчины расположились напротив, в другом конце комнаты. Хопкинс предложил Идсу взять новый лист, и Джудит принялась рассказывать.

Она сообщила им, что несколько месяцев назад мать велела ей принести дров со двора, но у нее как раз шла женская кровь и она мучилась от страшной боли (господин Идс краснеет, пересказывая ее показания) и сказала, что не пойдет.

– И тогда мать пригрозила, – утверждала Джудит, – что лучше бы мне принести дрова, а не то… а не то меня постигнет что-то ужасное.

Хопкинс спросил, говорила ли Маргарет Мун что-то более определенное о природе этого ужасного зла? Джудит ответила, что нет. Но следующей ночью, когда она лежала в своей кровати, она почувствовала, как что-то копошится у нее в ногах. Нащупав свечу, она обыскала всю кровать – но там ничего не было. Хопкинс заморгал. Господин Идс явно увидел, что тот разочарован (он, наверное, предвкушал, как будут полыхать багрянцем адские узоры, а получил всего лишь отсыревшую петарду). Но Джудит утверждала, что это еще не все. Маргарет Мун сквернословит и вообще нередко безо всякого стыда говорит такое, что Джудит из скромности не решилась бы повторить. Маргарет просит Дьявола забрать того-то или преследовать его или ее. И у нее есть бес! Услышав эти слова, Хопкинс вскочил. Идс дважды подчеркивает это слово: БЕС. Может ли Джудит описать этого беса?

Он маленький и серый и «очень похож на мышь», сказала она. Но это не мышь? Девочка пожала плечами.

– У этого беса есть кличка? – задал он следующий вопрос.

– Джек, – ответила она.

А что насчет шабаша? Хопкинс продолжал задавать всевозможные вопросы, надеясь обнаружить связь между вдовой Мун, матушкой Кларк и Бельдэм Уэст – предположительными сообщницами в преступном сговоре с Дьяволом. Знает ли Джудит, эти три женщины когда-нибудь встречались в неподходящее время суток, возможно, на лугу или в лесу? Джудит беспомощно отвечала, что не может наверняка припомнить, чтобы слышала о чем-то таком.

В этом месте своего рассказа господин Идс в явном смущении понижает голос и не поднимает взгляда от своих ботинок. Я буквально на шаг придвигаюсь к нему, чтобы услышать, что затем Хопкинс расспрашивал Джудит, есть ли у ее матери, возможно в укромных частях ее тела, какие-нибудь ведьминские метки или сосцы. Джудит скорчила гримасу и ответила – щеки Идса полыхают, когда он пересказывает мне это:

– Я не видела ее укромных частей, сэр, с тех пор, как через них появилась на свет. Но если бы вы захотели взглянуть сами…

И тут она принялась хохотать, и все они заметили в ее глазах странный лукавый блеск. Закинув голову назад и выдвинув бедра вперед, она начала задирать юбки, обнажая голые икры, и при этом все время хохотала. Господин Идс отвел глаза от этого странного, похабного зрелища. Хопкинс, однако, решился урезонить ее и протянул руку, чтобы схватить дрожащую девушку за плечо, но в тот самый момент она с ужасным воплем отбросила стул, упала поперек каминного коврика на спину и порвала шнуровку от корсета и чепец.

Мистер Хопкинс закричал, что она одержима, и удерживал ее за плечи, в то время как Стерн пытался взять под контроль ноги, молотящие по полу.

– Как только мы подбираемся к истине, Дьявол закрывает ей рот! – воскликнул Хопкинс.

Идса немедленно отправили за пастором.

Идс вскочил на ноги и спросил, должен ли он также привести доктора Крока, но Хопкинс настоял, что здесь нет необходимости лечить тело, но, однако, попросил его поспешить и привести еще какую-нибудь благочестивую женщину, например, почтенную госпожу Бриггс или Мэри Парсли, чтобы поискать на теле девочки ведьмины метки. Пока он инструктировал Идса, Джудит выла и извивалась на полу между ними с искаженным лицом.

– Господи! Избавь меня! – визжала она. – Избави меня от зла! У меня полный рот его… весь рот его… – И она начала задыхаться и непристойно булькать.

Дьявол был там, рядом с ними, и Хопкинс не мог бы выглядеть более довольным тем, что наконец-то выманил Его самого с воздушных баррикад.

Господин Идс описывает, что, когда он смотрел на Хопкинса, опускающегося на трясущуюся девицу, на бисеринки пота, выступающие у него на лбу, его внезапно охватил безотчетный ужас. Хопкинс был прав. В комнате было что-то, невыразимое и незыблемое, полное злобы, тьма, притулившаяся где-то наверху, с длинным раздвоенным языком. В какой-то момент Хопкинс встал и пристально оглядел кабинет, будто гончая, почуявшая кролика.

– Я знаю, вы здесь, – сказал он, будто обращаясь к воздуху. – Я знаю, вы здесь, – повторил он уже громче, чтобы заглушить жалобный скулеж Джудит, – и я сброшу вас обратно в бездну. Ибо выше звезд Божьих вознесет Он престол свой и станет подобен Всевышнему.

Затем он упал на колени возле Джудит, схватил ее за плечи и начал трясти, словно вышибая из нее дух о каменный пол.

– Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней! Изыди, лжепророк! Изыди! – орал он, а Джудит корчилась в судорогах, как будто через ее тело проходил электрический заряд. И тогда господин Идс убежал, и в ушах его звенели адские стенания Джудит, а в глазах стояли фиолетовые отблески огня. Он бежал – не на юг, не в приход, куда отправил его Хопкинс, а в Мэннингтри. Он миновал ныне опустевший дом Бриггсов, их сад, заросший сорняками, и коттедж Парсли у воды, и тропинку, огибающую Уормвудский холм. Он бежал сюда. Он бежал ко мне.

Он рассказывает все это, а сам вздрагивает от каждого лесного шороха; у него затравленный вид, он ищет мой взгляд сквозь дрожащее пламя свечи. Закончив рассказ, он делает глубокий вдох, протяжный выдох и принимает решительный вид, как будто готовится выдержать удар. Но я смеюсь. И не могу остановиться. Я смеюсь громко, от души и со всей силы топаю, вгоняя башмак в грязную землю. Конечно. Вот что я должна была сделать. Вот как мне надо было защититься. Умная Джудит почуяла, откуда ветер дует. Интересно – я могу сделать то же самое или уже слишком поздно? Явиться к Хопкинсу и сдаться на его милость, этакой дурочкой, попавшей в когти Дьявола? Господин Идс в замешательстве смотрит на меня.

– Не переживайте, – напрасно пытается успокоить он меня, – Джудит… она в порядке.

– О, еще бы.

Его нижняя губа дрожит. Я понимаю, что у него было представление, как все должно произойти. Он надеялся, что я сочту его героем за то, что он порвал с Хопкинсом. Он надеялся, что я буду благодарна ему за то, что он пришел предупредить меня. А я не выказываю ничего такого, и он остался один посреди бесплодного сада своих ожиданий.

– Ребекка… – безнадежно бормочет он.

– Она притворяется, вы это понимаете? Она притворяется, чтобы спасти себя и подставить мать.

– Я… – господин Идс щурит глаза и приглаживает кончик влажных усов. – У меня была такая мысль. Но я не хотел ставить под сомнение слова вашей подруги.

Я издаю еще один нервный смешок.

– О, я прекрасно знаю, что она – лгунья. И актриса. Я просто чувствую себя дурой, что сама не додумалась до этого.

Я принимаюсь ходить по поляне взад и вперед, прижав руку ко лбу. Свеча шипит у моего опущенного лица.

– Может быть, – рискует Идс, – может быть, вам лучше уехать. По крайней мере на время. Пока не утихнет их пыл. Есть торговцы, они отправляются в Колчестер, вы могли бы…

– Колчестер? – перебиваю я. – Я не думаю, что десять с небольшим миль остановят господина Хопкинса. В конце концов, он расправил ангельские крылья за спиной. Когда они придут?

Идс объясняет, что завтра утром они явятся с ордером, полученным от лорда-наместника, к матушке Кларк. Они задержат ее и обыщут ее домик на Уормвудском холме.

Я беру себя в руки. Останавливаюсь.

– Почему вы мне помогаете? – спрашиваю я его. Хотя, мне кажется, я достаточно хорошо понимаю теперь, зачем он здесь, я принимаю решение, что не позволю ему и дальше молчать по этому поводу. Пусть скажет это вслух.

Он облизывает губы.

– Потому что, если и есть какие-то соглашения с темными силами, я уверен, вы не замешаны в них. Или – втянуты против вашей воли, случайно, возможно, вашей матерью, – пылко говорит он. А затем подходит ко мне и берет меня за руку, наши лица оказываются совсем рядом, и тут дождь заливает свечу, она гаснет, и его глаза теряются в тени, которую под светом луны отбрасывают поля его шляпы.

– Я благочестивый человек, Ребекка, – говорит он осипшим голосом, продолжая крепко сжимать мою руку.

Не замешана, так он считает, в каких-либо соглашениях с темными силами. Я не могу сдержаться и снова смеюсь. Злым смехом, как в бреду. Он обнимает меня за талию, и я чувствую, как мои ноги перестают держать меня. И тогда, внезапно, на меня накатывает гнев, я чувствую себя зверем, загнанным в угол, и думаю: «Как он посмел, как он посмел».

– Я? – слышу я свой вопрос. – Не замешана, говорите? Но я так не чувствую, сэр. Я читаю катехизис и пою псалмы, и я ничего не чувствую, никакой благодати. Будто у меня камень вместо сердца. Вдруг на самом деле это и есть Дьявол? Не ваш лев, не француз в цилиндре – а эта бесчувственность. Так что вы чувствуете, Джон? Вы, как благочестивый человек?

Я дрожу в его руках и близка к тому, чтобы разрыдаться, но в этот момент он решает поцеловать меня, у него мокрая и холодная борода, но мою кожу словно обдает жаром, и, когда мы отрываемся друг от друга, мы оба дрожим. Я не могу его видеть, но я его чувствую: биение его сердца передается через дублет, сквозь гладкую холодную стеклянную стену дождя и проникает через мою тонкую ночную рубашку.

Свечной огарок выскальзывает из моей ладони, когда я протягиваю руку к полоске кожи на его шее – теплой и трепетной, пахнущей душистым мылом, – туда, где я чувствую биение пульса. Как странно ощущать всем телом подобную близость другого настоящего живого организма, гул его крови. Я сглатываю. Говорю ему, что мне хочется, чтобы кто-то рассказал мне, каково это – чувствовать, что мне необходимо почувствовать, что чувствуют возлюбленные, возлюбленные Господом.

И, конечно, затем мы падаем на лесной ковер. Паттен соскальзывает с ноги, когда господин Идс двигается сверху, неуклюже расстегивая ремень, костяшки пальцев ударяются о землю возле моих бедер, и вот – вот оно внутри, любопытное ощущение, поначалу жгучее, но в некоторой степени достаточно приятное; своего рода сладчайшая боль. Я закрываю глаза, чтобы как можно лучше запомнить это ощущение. Жар в глубине живота, все-вы-собранные вместе и перевязанные алым бантом. Он двигается вперед-назад, дыша мне в шею.

«Меня лишают невинности, – думаю я, чтобы осознать реальность. – Я больше не девственница. Я грешу. Я грешу, весьма решительно. Я прелюбодействую с господином Джоном Идсом, клерком». Деревья над нами сомкнули кроны, и я понимаю, что любуюсь получившимся изящным узором. Холодная грязь просачивается между пальцами ног. Толчок, еще толчок. Интересно, делал ли он это раньше. Я хочу спросить у него, делал ли он это раньше, в другом лесу, под покровом другой ненастной ночи? Ранит ли меня ответ «да»? Вероятно. Нужно ли практиковаться совершать такие движения? Являются ли они свидетельством опыта? Я не могу ответить. Как и где мужчины вообще учатся этим вещам? Или это врожденное знание? Я изо всех сил стараюсь вернуться в настоящий момент, чтобы насладиться мощью и весом мужчины; он подталкивает меня к границам моего страха, он наполняет меня. Я хочу свободно отдаться восхитительности греха. В конце концов, грешить беззаботно – единственная привилегия проклятых. В голове возникает образ младенца, падающего в колодец, – на дне колодца он просто растворяется, как комок сахара, – и образ стройного тела, раскачивающегося на пышной ели в Новой Англии. Я не права. Вы сами видите, что я не права. Дьявол склонился надо мной. Я рождена, чтобы идти этим путем, это передается по наследству, получите свое удовольствие, сэр, и сотрите меня в ничто. Стоп.

Я пытаюсь занять свой ум мыслями о господине Джоне Идсе, и только о господине Идсе: вот Джон Идс смеется, свежий речной ветер развевает пряди его волос, Джон Идс, счастливый и добрососедский, встав на колени, помогает госпоже Райт с огородом. Розовая шея Джона Идса, сгоревшая на солнце. Джон Идс в своем кресле, купающийся в мягком лунном свете, читающий «Путь простого человека в Рай». Но это не помогает. Он стонет и дергается резкими толчками – один раз, второй, и еще, а затем, я полагаю, изнемогает, отодвигается и замирает. Я замечаю, что мои груди обнажены – его жесткая влажная щека пристроилась между ними. Впервые за все время я ощущаю грязь, прилипшую к задней поверхности бедер, мокрую ночную рубашку под нами. Я пытаюсь очистить разум от всего, кроме непосредственных ощущений его присутствия, но вместо этого чувствую, как холодная капля дождя пробирается по изгибу шеи ко впадинке у ее основания. Это бесполезно. Протянув руку, я дотрагиваюсь сквозь влажные волосы до кончика его уха.

– Джон, – говорю я, хотя совершенно не понимаю зачем, – я люблю тебя.

Он отшатывается от моего прикосновения, будто человек, только что очнувшийся от кошмара. Я не вижу его лица в темноте – только очертания неподвижной фигуры и облачко пара от его дыхания. Я смотрю на невидимого его, а он – на невидимую меня. Затем что-то шумит в кронах, и он поспешно вскакивает на ноги, рука снова на ремне. Не говоря ни слова, он накидывает плащ на плечи и устремляется в сторону города, с такой поспешностью, что забывает шляпу. Я поворачиваю голову взглянуть на нее, лунный отблеск обозначает тулью. Я верчу шляпу в руках. Подношу к лицу и вдыхаю запах его волос, смешанный с запахом потертой кожи. На мгновение я, чтобы просто проверить, прижимаю ее к сердцу – затем думаю «нет» и швыряю ее в темноту. И вот я лежу в грязи одна, раскинув руки, необъяснимо умиротворенная; облака редеют, и показывается луна, будто серебряное блюдо на небесном куполе. Небеса безмятежны, усеяны мерцающими звездами – как мне хотелось бы. Мне кажется, что я почти готова опуститься в грязь и почувствовать, как она смыкается над моим лицом – нежной удушливой тьмой. Что сделано, то сделано. И у меня нет энергии, чтобы придать произошедшему какое-то значение. Я встаю и сдираю порванные чулки с ног, покрытых гусиной кожей, и с удивлением понимаю, что плачу – горячая слеза капает на мое голое колено. Стоп. Я обнимаю дерево.

– Слышите меня? – громко говорю я тьме и мрачным деревьям, но никто не отвечает. – Говорят, что если позвать Дьявола, он приходит. Что ж, в хорошенькое дельце вы меня втянули, сэр. Надеюсь, это вас забавляет. Нищая, ведьма, а теперь еще и шлюха.

Ветерок шелестит в ветвях, словно кто-то легонько смеется в ответ.

* * *

Мистер Хопкинс слишком возбужден после встречи с Князем Ада, а потому никак не может уснуть. Он мечется и ворочается на своей большой перине; тяжелые шторы колышутся и покачиваются – ему мерещатся призраки. Также его немного беспокоит местонахождение господина Идса. Клерк так и не вернулся в Торн – похоже, в последнее время опасность подстерегает благочестивого человека на каждом шагу. Он впадает в полубессознательное состояние и спустя пару часов обнаруживает себя – нервы натянуты до предела – на Саус-стрит, омываемой холодными утренними лучами.

Зарождающийся солнечный свет гонит туман прочь от залива, а Хопкинс направляется в Мэннингтри, не имея ни малейшего представления, куда он идет и зачем. Провидение и интуиция ведут его вверх по холму, к Лоуфорду. Встретив на своем пути домик Уэстов, он узнает его по описанию: убогая низкая постройка из выбеленного солнцем камня, покосившаяся крыша, утесник, пробивающийся сквозь фундамент, куст шиповника, заслоняющий окно. Хопкинс стоит на противоположной стороне дороги, отступив за старый заброшенный соседский сарай. Он полагает, что именно здесь жила та самая свинья, о которой Джон Идс рассказывал ему несколько месяцев назад. Свинья. Которую зарезала через плетень Бельдэм Уэст. Он наблюдает за домиком, представляя спящую Ребекку Уэст. Поначалу в обычной манере – она спит под одеялом, дыхание ровное и спокойное. Затем она загадочным образом, подобно летучей мыши, висит на балках. И наконец он представляет, как она спит, уткнувшись в подмышку самого Дьявола, ее милое личико в оспинках зарылось в грубую черную шерсть, а руки обвивают его шею. Хопкинс выжидает, но из дымохода так и не появляется дымок. Маленькие окна остаются закрытыми. Уверившись, что его не заметят, Хопкинс переходит через грязную дорогу и, минуя двор Уэстов, огибает дом.

Петушиный крик пронзает утреннюю тишину, и он прижимается спиной к стене – но все вокруг остается неподвижно, за исключением навозных мух, которые взлетают из кучи куриного дерьма, когда на них ложится его длинная тень. И тут он замечает следы – две цепочки следов, ведущие к лесной тропинке, начинающейся там, где заканчивается двор. Естественно, он идет по следу. Тот неминуемо приводит его на поляну.

Первое, что он находит, – почти догоревший огарок свечи, торчащий из раскисшей грязи подобно выпавшему зубу. Он поднимает его, внимательно осматривает и кладет в карман. Затем замечает комковатый коричневый предмет, который сперва принимает за тело какого-то животного. Приблизившись, он видит, что это никакое не животное, а шляпа. Он поднимает ее и счищает грязь уголком своего плаща. По квадратной латунной пряжке на ленте он сразу определяет, что эта шляпа принадлежит господину Джону Идсу.

Он чувствует, чувствует, как все внутри сжимается в тугой узел. Он вертит шляпу в руках. Без всякого сомнения, это та самая шляпа, которая была на господине Идсе вчерашним вечером. Хопкинс обследует мягкую лесную почву, вдыхая запах влажной земли, и его взгляд цепляется за что-то, белеющее у основания старого платана, там, где солнце сквозь туман падает на толстые корни. Не что-то – нечто. Пара мокрых чулок. Он разворачивает один из них, полупрозрачный, хрустящий от засохшей грязи, похожий на остатки кожи, сброшенные гадюкой. Они могли бы быть чьи угодно, но они не чьи угодно. Они принадлежат Ребекке Уэст. Он заталкивает шляпу и чулки под плащ. И уходит. Чулки. Он достаточно ясно может представить себе, что произошло там, под деревьями. Вот она, в высшей степени отвратительная, химероподобная, постепенно проявляется перед его мысленным взором – извивающаяся тварь, наполовину Идс, наполовину Уэст, – пока он бредет назад, через пробуждающийся город, пропуская мимо ушей все «добрые утра», которыми его приветствуют. Он возвращается в Торн, где наверху в гостевой комнате томится околдованная Джудит Мун.

Оказавшись в своей комнате, он снова забирается в постель и плотно задергивает безвкусные занавески. Ему снятся стройные лодыжки и белые шеи. Девушка, сбрасывающая кожу, подобно змее. Это возбуждает. От этого становится нехорошо. О, эти нежные соблазнительно-желанные…

16. Арест

Именно здесь, скажут впоследствии, все началось: Уормвудский холм, поздний март, вечер, небо над устьем все в осколках горящих, кроваво-красных облаков. Коровы нервничают на полях в ожидании бури. Небольшая процессия движется по тропинке на склоне холма. Первый – Джон Стерн, с ордером и связкой кандалов под плащом. За ним его помощник, Мэтью Хопкинс, прямой, в своем черном богословском одеянии. Затем констебль, затем Присцилла Бриггс и ее свояченица Эбигейл, стройные приспешницы в закрытых платьях и накрахмаленных чепцах. Господина Идса все еще не нашли, но отсутствие клерка не имеет значения – события грядущей ночи навеки отпечатаются в памяти всех, кто станет их свидетелями.

Стерн стучит в дверь, и матушка Кларк неуверенно отзывается.

Она вернулась в свой дом всего несколько дней назад, и она все еще не чувствует его своим домом. Стараниями Ребекки он слишком пахнет чистотой, а привычных запахов нет. Стерн, перекрикивая завывания ветра, сообщает ей, что властью парламента и лорда-наместника графства Эссекс она задержана по подозрению в наведении порчи и она сама и ее собственность будут подвергнуты обыску с целью обнаружения улик, указывающих на это злодеяние. Их факелы, совершенно лишние на фоне неба, окрашенного багряной акварелью, можно сказать, театрально шипят и плюются.

– Сколько вас? – выслушав это обвинение, спрашивает она, щуря больные глаза.

Стерн отвечает, что их пятеро, но следом могут прийти другие.

– Понятно, – отвечает она и ковыляет от двери, чтобы дать им войти.

А следом приходят другие. Они ступают в дом и видят старушку в сорочке, сидящую у очага со связанными руками.

Она наблюдает, как мужчины переворачивают ее постель и кастрюлю. Они копаются в ее белье и мешках из-под муки. Они обнюхивают пучки трав и ржавые заколки. Особенный ужас вызывает старый огарок сальной свечи, оплывший и отдаленно похожий на человеческую фигуру. В куче мусора полно обгрызенных костей. Старуха устала, веревки натерли кожу на запястьях. Слышно, как она, словно заклинание, повторяет имя «Уильям Бедингфилд» – это имя никому неизвестно. Она предлагает помощь в обыске, если только ей скажут, что именно они ищут.

Она спрашивает, можно ли ей выкурить свою трубку, но ей отказывают.

Разворотив убогое жилище, мужчины уходят. Пришло время госпожи Бриггс и госпожи Хоббс, они знают, что должны быть храбрыми, они знают, что должны облечься в Божьи доспехи. Их хорошо проинструктировали. Их научили, что нельзя смотреть в лицо ведьме и нельзя поддаваться на ее уговоры.

Они знают, что Дьявол – мастер заморочить голову; он может сделать свои черные глаза круглыми и влажными, как у котенка, попавшего под дождь.

И вот как обнаружить ведьму. Подозреваемую кладут на спину. Юбки распускают, а сорочку задирают поверх головы. В случае матушки Кларк им предстает бледное тело, морщинистое и сверх ожидания крошечное – но задача достается тяжелая: родинки, прыщики, пятнышки, ячмени, пустулы, веснушки, чиреи, мозоли, коросты, синяки, укусы, ожоги, нагноения, язвы, нарывы, сыпь. Каждое пятнышко должно быть тщательно осмотрено. На каждом теле их всегда больше, чем вы ожидаете. Каждое нужно уколоть иглой. Лучше всего работать методично. Начать от самой макушки, затем медленно двигаться вниз. Кровь у матушки Кларк течет медленно, но все-таки бежит, и со временем маленькие созвездия образуются на обвисших грудях и животе – Змея и Малая Медведица из теплых рубиновых капель. Они обрабатывают ее конечности с равнодушной расторопностью повитух. Они, не краснея, осматривают ее подмышки и сморщенные синие складки половых органов. На это дело должно смотреть как на привилегию, как на акт доверия. Только лишь Бог может дать разрешение на осмотр женского тела таким образом. Они соединяют руки над ее телом и молятся, в то время как ее сорочка окрашивается алым. За то, что ты не служил Господу, Богу твоему, с веселием и радостью сердца, при изобилии всего, будешь служить врагу твоему, которого пошлет на тебя Господь [Бог твой], в голоде, и жажде, и наготе, и во всяком недостатке; он возложит на шею твою железное ярмо, так что измучит тебя. Острие встречает плоть. Пусть ничего не будет скрыто, и да придет понимание. Говорят, на сгибе бедра у матушки Кларк была красная распухшая, будто присосавшаяся, отметина, из которой так и не пошла кровь. Говорят, она не сопротивлялась, и это означает, что она ничего не чувствовала, потому что ведьмы сделаны из дерева – поэтому они не тонут и поэтому им все равно, что вы их раздеваете и тыкаете булавками. Более жестокий слух гласит, что она плакала.

С наступлением темноты возвращаются мужчины. Элизабет Кларк, теперь одетая в свои замаранные вещи, сидит на краю кровати, раскачиваясь взад-вперед. Хопкинс берет табурет и садится напротив. Он спрашивает, сразу по существу: «У вас есть бесы, матушка Кларк?» В любой форме, пчела бабочка хорек красный петух кот белая собака похожая на мужчину мужчина в черном костюме. У вас есть бесы? У вас когда-нибудь были бесы? Вы знаете, что такое бес?

Она раскачивается вперед-назад. Она говорит, что иногда ее навещает кролик.

Эта тварь питается от ее тела? Питается ее кровью?

Она смеется и ничего не отвечает на это. Конечно, ей предъявляют факты: она произнесла проклятия в отношении господина Миллера и она угрожала ему, что подошлет к нему своих бесов. На ее теле найдены отметины – сосцы, из которых Дьявол сосал ее кровь. Она отрицает это? Крошечный домик полон мужчин, с ног до головы одетых в черное. Она не может их сосчитать, и некоторые ей незнакомы. Высокие шляпы достают практически до стропил, свечи отбрасывают их тени на облупленную штукатурку.

Она голодна и очень устала.

«Я отрицаю», – говорит она, язык распухший и сухой, ей кажется, что у нее во рту подошва сапога, – что когда либо имела дело с Дьяволом или его демонами в какой либо форме. И просит, пожалуйста, сэр, глоток воды, и они говорят, что если она хочет воды, то вон, на кухонном столе, кувшин, и она подходит к столу, но не может как следует ухватиться за горлышко своими связанными неловкими руками, и кувшин падает, и старая матушка Кларк падает, и вода выплескивается на камни, а Стерн и констебль смеются.

Хопкинс кривится.

– Матушка Кларк. Зачем же вы угрожали господину Миллеру напустить на него ваших бесов, если никаких бесов не существует? Где они? Где ваши фамильяры?

Она снова смеется – лающим смехом – и принимается жевать свои губы.

Хопкинс поднимает руки, как будто он сдается:

– Я подожду, пока вы не ответите.

И, в отличие от угроз старой матушки Кларк, угроза Мэтью Хопкинса – не просто сотрясание воздуха. Он ждет. Проходит несколько часов – они ждут. Они ждут всю долгую теплую ночь. Как только матушка Кларк начинает засыпать, как только ее глаза закрываются, а голова медленно кренится вперед, Хопкинс говорит:

– Ну же, матушка Кларк, когда появятся ваши бесы, вы должны быть готовы встретить их.

И ее грубо подхватывают под локти и заставляют ходить, ходить вокруг кухонного стола, круг за кругом, и она все больше бредит. Приходит рассвет, проявляя кровавые розы на полу. Стерн дремлет в углу у дымохода. Хопкинс сидит напротив матушки Кларк, ни на миг не отрывая от нее взгляда.

Она облизывает потрескавшиеся губы. Она спрашивает его, не устал ли он следить за ней?

Хопкинс улыбается. Хопкинс цитирует Псалмы:

– Не дам сна очам моим, и веждам моим – дремания, доколе не найду места Господу, жилища – Сильному Иакова.

Бледный утренний свет ползет по беспорядку, учиненному при обыске, по разбитой вдребезги глиняной посуде, по разбросанным повсюду кукурузным листьям. Затем он наливается сочно золотым и карабкается по стенам. Мир суживается до одной-единственной убогой комнатушки; ни матушка Кларк, ни Хопкинс не спят. Вот сидит Хопкинс, в высшей степени ненавистный – переплел пальцы на груди, откинулся на спинку стула, – с видом подмастерья каменщика, бездельничающего на солнышке после длинного трудового дня. И вот его следующая уловка: он начинает скрести шпорой по камням. Раздается металлический скрежет и визг. Матушке Кларк кажется, что этот визг раскалывает ее череп. Прошу вас, сэр, и с протяжным стоном прижимает связанные руки ко лбу, униженно втянув голову в плечи. Он снова просит назвать имена ее бесов. Скажите мне их, матушка.

Она клянется, что у нее нет никаких бесов и что она не насылала проклятье на Миллеров.

Может, Дьявол приходил к тебе в человечьем обличии? И она слабо смеется, она почти отчаялась, она хихикает:

– Да, Дьявол приходил, как самый что ни на есть английский Джентльмен, и с кружевным воротником.

Хорошо, говорит Хопкинс неторопливо. Хорошо, повторяет он с нажимом. А теперь она назовет имена бесов? Гори оно огнем. С коротким всхлипом старушка сгибается пополам, расцарапывая голову, выдирая остатки седых волос. Жалкое зрелище. Хопкинс начинает снова скрежетать шпорой.

Сестры Бриггс принесли бесстрашным Божьим инквизиторам легкий завтрак (хлеб, сыр, пиво). Матушка Кларк, обессиленная, тащится между Стерном и констеблем, заканчивая очередной круг вокруг стола, ее культя покрылась свежими волдырями, распухла и кровочит каждый раз, когда она наступает на грязные камни. О, ее бедная голова, она плывет, словно пух от чертополоха между тенями и размытыми силуэтами незваных гостей, блеск миры остается за пределами ее зоны видимости. Если бы только кто-нибудь просто прикоснулся к ней, с любовью (у нее когда-то были сыновья). Она чувствует боль в затылке – кто-то ущипнул ее, наверное, она опять сидит на кровати. В ее голове сами собой возникают слова – совершенно произвольно, – например, «угорь» или «порох». Еще она вспоминает мать – ей связали большие пальцы рук и ног, продели под ними веревку, притащили ее к бледно-зеленым камышам, прощай. Она смотрит вниз – ее собственные морщинистые и худые руки лежат на животе, а живот под сорочкой весь в пятнах крови, и это шокирует ее. Она не может вспомнить, как вышло, что она так изранена.

– Почему, – спрашивает она тихо и испуганно, – я вся испачкана в крови?

Хопкинс живо подается вперед. К этому времени он уже два дня не спал, и это начинает проявляться на его внешнем виде – под глазами залегли тени, волосы сальные и спутанные.

Но он наготове и полностью сосредоточен на задаче.

– Скажи мне, Элизабет Кларк, – спрашивает он, – каковы имена твоих бесов?

О, он наслаждается этим вопросом. Он любит этот вопрос. Он может задавать его час за часом хоть до Покаянного дня или дольше. Об этом говорит его косая улыбка, палец, небрежно лежащий на ремешке пистолета.

Матушка Кларк смотрит вниз на связанные руки.

Она выдвинула голову вперед, будто ее вот-вот стошнит.

– Моего мужа звали Уильям, – наконец говорит она, сжимая руки в кулаки и снова разжимая. – Простите меня, я бедна, как Иов.

Это продолжается уже некоторое время. Речь бессвязна, сознание совершенно изношено и мечется между настоящим и явно предпочтительным прошлым. Стоящий снаружи констебль говорит Стерну, что, если бы Сатана считал старую каргу своей приспешницей, он ведь наверняка уже вмешался бы.

– Ваши бесы, мадам? – снова спрашивает Хопкинс.

Стерн вздыхает.

– Мэтью, – говорит он тихо, чтобы слышал только Хопкинс, – это бесполезно…

В этот момент матушка Кларк, раскачиваясь на месте, как говорят, издала во весь голос протяжный, пронзительный визг. Было десять свидетелей.

Что можно сказать? Говорят, сначала прибежала упитанная собака, или что-то похожее на собаку, белая, с песочными пятнами, ее звали Иамара. Затем вторая – что-то-вроде-гончей, худая и с длинными лапами, ее звали Пийуакетт. Несомненно, всех передернуло от адской гнусности этих чужеродных прозвищ, которые явно не под силу выдумать простым смертным. Она говорит, что следом придет черный бес, он придет за господином Стерном, который хватает с пояса пистолет и выставляет его, готовый противостоять невидимому противнику. И хотя больше никто не появляется, а все существа, прибывшие ранее, исчезают, Присцилла Бриггс подбирает юбки и запрыгивает на табурет, а Эбигейл взвизгивает и хватается за ее талию. Несколько человек могут подтвердить каждую деталь этой истории, в частности о бесах, названных Пийуакетт и Иамара. Также они говорили, что матушка Кларк рассказала им, что у нее и моей матери было гораздо больше бесов, чем эти два, так что можно только представить, что эти бесчисленные ужасные существа воистину должны были бороться за то, чтобы присосаться к ее ведьминской метке, словно поросята вокруг живота свиноматки. И в самый разгар этой суматохи звучит признание матушки Кларк, хотя в нем больше нет необходимости, потому что многие видели ее отвратительных животных.

Мэтью Хопкинс призывает всех успокоиться, хватает старуху за связанные запястья и приказывает сознаться, состояла ли она в сговоре с Бельдэм Энн Уэст и знает ли она наверняка, является ли упомянутая Энн Уэст приспешницей Дьявола?

– Энн Уэст, – повторяет матушка Кларк, как будто это имя она знала, но в другой жизни. – Она сказала, что она жалеет меня, потому что я – бедная калека. Она сказала, что есть способы и возможности, как можно сделать мою жизнь немного лучше.

Это все, что она говорит о Бельдэм, но этого достаточно. Все споры бессмысленны, кандалы защелкнуты. Первая ведьма, огненное семя. Они выводят ее в ветреную ночь. Тучи снова клубятся в лучах заходящего солнца, багровые, готовые пролиться дождем. Звеня цепями, она в последний раз переступает свой порог.

Хопкинс аккуратно берет матушку Кларк под локоть, а она смотрит на него пустыми серыми глазами и говорит: «Джеймс, сегодня слишком холодно, чтобы спускаться к реке. Мы можем посмотреть на лодки завтра утром, после церкви, если ты будешь хорошим и благочестивым мальчиком и будешь слушаться».

И тут наступает момент, о котором потом говорят многие месяцы, момент необъяснимой и дивной нежности, который отводит место Хопкинсу в сердце каждого пуританина. Хопкинс наклоняет голову, чтобы встретить взгляд матушки Кларк, и ласково обнимает ее за плечи. Говорят, он говорит вот что:

– Я молю Бога, чтобы он простил вас, Элизабет Кларк. Ваше тело познало много страданий в этой жизни, и я молюсь, чтобы вы раскаялись и оставили свои грехи позади, чтобы ваша душа была избавлена от мук в следующей.

Он ласково берет ее лицо в свои руки, обтянутые перчатками. Стерн и констебль наблюдают за этим в молчаливом недоумении.

– Даже сейчас, – шепчет Хопкинс, – Бог рядом, полный любви и милосердия. Иоанн говорит, что если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды.

И он запечатлевает благопристойный поцелуй на челе старухи. Quo modo deum[10].

Матушка Кларк непонимающе смотрит на него. За молочной пеленой глаз не осталось и следа злобы. Есть ли там жизнь? Она стоит, раскачиваясь взад-вперед, и спрашивает, будет ли ей теперь позволено поспать?

Хопкинс улыбается. И говорит ей, что они и господин Стерн отправятся в город, и там она сможет спать столько, сколько пожелает.

17. Ковен

Конечно, бегство кажется самым мудрым поступком – когда больше не осталось возможности сбежать. Но опять же, куда было бежать? Я слышу, как они, грохоча, поднимаются на холм. Теперь это уже небольшой отряд. Их число увеличилось с тех пор, как господин Джон Стерн триумфально въехал в город, возвышаясь в седле, со старой матушкой Кларк, дрожащей на подушечке за его спиной со связанными руками. Ведьма, лишенная своей силы. Мужчины вышли из домов, чтобы следовать за Мэтью Хопкинсом, Разоблачителем ведьм, который едет верхом впереди толпы с высоко поднятым над головой факелом, будто некий мистический знаменосец. У некоторых мужчин пики или шпаги, у других – мотыги или топоры, захваченные с поленницы. Они не знают, зачем им все это может понадобиться, – они просто почувствовали необходимость иметь подобающую экипировку. Они пришли посмотреть, увидеть. Увидеть что? Женщину, летящую к закату на кожистых крыльях? Черную собаку, извивающуюся на конце веревки?

Лязг становится громче, и мне кажется, что я бы уже увидела их – с горящими факелами, они словно муравьи поднимаются по склону Лоуфордского холма, – если бы, если бы я только могла подойти к окну. Но я не могу.

Я слишком напугана. Я стою в темноте, в гостиной, прижавшись спиной к прохладной штукатурке. Я чувствую каждый дюйм своего тела. Затем окно заливает красное зарево, и я слышу гул десятка голосов, визг возбужденной гончей. Они уже возле изгороди. Я представляю, как констебль и его ополченцы[11] оттесняют толпу у калитки от господина Хопкинса. Они молча подчиняются, впадая в почтительное благоговение, будто по ту сторону маленькой садовой калитки находится вовсе не наша грязная дорожка, не наш курятник, не заросшие полевой горчицей грядки, а самая настоящая огненная печь Навуходоносора, из которой никто, кроме Разоблачителя ведьм, не сможет выйти невредимым. Слаженный вздох раздается, когда он открывает калитку. Громкий возглас восхищения, когда он бесстрашно идет в одиночку, с развевающимся за спиной черным плащом, по тропинке через огород самого Дьявола.

И тогда реальность сталкивается лицом к лицу с моим испуганным воображением – его рука в перчатке стучит в дверь, один раз, второй, – и я должна решить, что мне делать. Не позже, как если бы у меня было время подумать над этим, а сейчас. Каждая возможность и ее возможные последствия многократно разветвляются передо мной. Может быть, мне вылезти через заднее окно и добраться до леса? Но они отправят по следу гончих – у них есть, я слышу. Просто открыть дверь? Дверь.

Под дверью трепещет узкая ленточка пламени. Просто отворить ее. Отлично. Или, как ослица, стой на месте, пока они не выбьют ее. Тень движется по окну. Кто-то заглядывает внутрь.

Я вся дрожу, но медленно, медленно нахожу в себе силы двигаться. Движение успокаивает. Мне вдруг захотелось на свежий воздух. На самом деле я жажду этого. Я не выходила из дома с тех пор, как арестовали матушку Кларк.

Я открываю дверь. Воздух прохладный и приятный, а затем горячий – на правой щеке, потому что на пороге с факелом в руке стоит господин Хопкинс, там же, где четыре дня назад стоял господин Идс.

– Властью парламента, – объявляет он, – и лорда-наместника графства Эссекс…

– Она ушла, – заявляю я как можно быстрее, имея в виду мою мать. – Она не… Ее здесь нет, сэр.

Хопкинс замолкает. Уголек падает с факела и угасает на мокром крыльце. Когда прошел дождь? Интересно. Как долго я стояла, прижавшись к стене гостиной? Я смотрю через плечо Хопкинса на обветренные лица мужчин, блестящие в свете факелов, как грязные монетки. Я вижу Джошуа Нормана, которого однажды оштрафовали и посадили в колодки за то, что он явился пьяным в церковь. С чувством разочарования вижу йомена Хобдея, опирающегося на вилы для сена. Вижу молодого господина Хокетта, над которым мы все смеялись, когда он сказал, что если покойника похоронить, надев на него скапулярий, то, даже если он был закостенелым грешником, Бог не сможет отправить его в ад. И, разумеется, господина Хопкинса. Его губы кривятся, когда он смотрит на меня. Я хочу сорвать с него эту улыбку и продемонстрировать ее мужчинам, толпящимся у ворот. «Смотрите, – могла бы я сказать, – смотрите, он наслаждается этим». Его улыбка повисла бы в моем крепко зажатом кулаке красным кусочком шелка, а я закричала бы во весь голос: «Горе тем, которые зло называют добром и добро злом, тьму почитают светом, и свет – тьмою», – потому что я тоже знаю Писание, и вот, эти мужчины задрожали бы и разбежались во все стороны. Господин Хопкинс, Разоблачитель ведьм. Его глаза скрыты в тени широкополой шляпы. Я вижу только эту улыбку, необычную и интимную. Я дрожу. Когда он собирается ответить, я изо всех сил отвешиваю ему пощечину.

Из толпы доносится вздох, и ополченцы смыкаются, чтобы удержать толпу на месте. Хопкинс опускает голову и вытирает горящую щеку, на скуле пульсирует нерв. Он делает глубокий вдох, затем снова выпрямляется. Он больше не улыбается.

– Могу я войти? – спрашивает он, подразумевая под этим «я сейчас войду», и проходит мимо меня в дом; за ним следует констебль – я понимаю, что он связывает мне руки, и даже не успеваю запротестовать – и двое из ополчения, которые начинают обыскивать дом. Один устраивает чрезвычайно громкий шум тем, что тянет на себя обеденную скатерть, и оловянная посуда с лязгом обрушивается на пол – я думаю, что он делает это только для того, чтобы поиграть на моих нервах, так как я сильно вздрагиваю от каждого громкого звука. Странно видеть дом, мой дом, с мужчиной внутри. С мужчинами внутри, как они шумят и грохочут. Они повсюду. Со времен отца ни один мужчина не переступал этого порога, а теперь сразу четверо. Я, покачнувшись, отступаю назад, и Хопкинс конвоирует меня до скамейки.

– Где Бельдэм Уэст? – спрашивает он.

– В «Красном льве», – не задумываясь, отвечаю я. – По крайней мере, она собиралась пойти именно туда.

Я спрашиваю его, обязательно ли меня связывать. Хопкинс не отвечает. В суматохе обыска раздается жуткий вой, потом крик, потом отвратительный, мерзкий хруст. Я пытаюсь подняться, но Хопкинс толкает меня назад. Констебль торжествующе кричит из спальни, что он убил его насмерть, и появляется в гостиной, тяжело дыша, с дубиной наперевес, неся в свободной руке искалеченный мешок с костями и окровавленным рыжим мехом.

– Вышибли ему мозги, сэр, – говорит он, красуясь перед Хопкинсом, – просто замечательно.

У него в руке висит обмякший Уксусный Том. Или то, что было Уксусным Томом, а теперь – мешанина из раскуроченного меха, мяса и крови, и кровь вытекает из прорех. И я думаю, насколько хрупко то, что поддерживает жизнь, сохраняет тепло внутри и силу снаружи. Я закрываю рот рукой, чтобы не дать захватчикам насладиться моим всхлипом. Констебль передает всклокоченный мех Хопкинсу, который хмуро осматривает его.

– Есть еще? – спрашивает он.

– Больше не видно, сэр, – отвечает констебль, вытирая большую руку о штанину брюк. – Хотя на заднем дворе есть куры, – с надеждой добавляет он.

– Это просто кот! – слышу я свой голос (и всхлип). – Кот, сэр.

Хопкинс вздыхает.

– Да, кот, – повторяет он ошарашенному констеблю, возвращая ему трофей за загривок. – Бросьте это в мусорную кучу.

Передняя лапа Тома дергается. Три капли крови на голых досках стола. Я не могу смотреть на раздробленную голову – я заставляю себя не смотреть на раздробленную голову. Я чувствую вкус желчи, поднимающейся к моему горлу, – будто холодный палец, будто маска позора давит мне на корень языка[12], и в голове становится пусто. Следующее, что я чувствую – дождь на затылке и покачивание рысящей лошади подо мной. Я лежу, перекинутая через колени незнакомца, в глазах двоится, я чувствую, что меня везут вниз, вниз по склону. Бесполезно, бесполезно. Желчь снова подступает к горлу.

Вредительницы, сосуды греха, я вижу, как наш домик становится меньше, исчезает. Он превращается в размытую, черную фигуру, теряющуюся в дыме от факелов, окруженную танцующими пятнами огней.

Нашлись мужчины, которые не присоединились к мрачной процессии Разоблачителя ведьм, поднимавшейся на Лоуфордский холм, – а вместо этого пошли пить в город, чтобы обсудить это событие. Они толпятся под навесом рынка, пол которого устлан истоптанной грязью и сеном. Они теснятся по трое вдоль узкой мостовой у «Королевского оленя», где над их головами раскачивается вывеска с изображением белого оленя, обвешанного золотыми цепями.

Им интересно, кто из нас умеет летать. Им интересно, с которой из нас предпочитает резвиться Сатана. Хорошая ночь для петушиных боев – лучшая для двух шлюх Мэннингтри.

«Красный лев», притулившийся на углу деревенского пастбища, забит до отказа. От столика к столику переходит плутоватый человечек в серой шапочке, торгующий осколками изумрудного и алого стекла размером с ладонь; по его словам, это осколки витража, который приверженцы парламента выбили из окон великого собора в Уинчестере, хотя он не может объяснить, как они оказались у него. Мужчины Мэннингтри делятся на социальные группы по питейным заведениям так же незыблемо, как и по церковным скамьям; и в «Красном льве» обитает худший сорт: по большей части это убогая, совершенно неграмотная масса, у которой зубов меньше, чем пальцев. И поэтому, когда вбегает парень и сообщает собравшимся, что Разоблачитель ведьм и его благочестивые помощники взяли меня – «девчонку Уэст», – новость приветствуется не демонстрацией великоправедного триумфа, а всеобщим недоуменным ропотом. Матросы, контрабандисты, оскопители скота, бродячие торговцы и пахари, толпящиеся у бара, не принимают особого участия в этой интриге, но наблюдают за ней с мягким отстраненным интересом, как меннониты[13], увидевшие кулачный бой. Несчастья и страдания для них слишком обыденны, чтобы приписывать их высшим силам или инфернальным существам, а охота на ведьм, как и охота на все остальное, – не более чем развлечение джентри[14].

– Возвращайся, когда девчонку будут вешать, – окликает паренька какой-то шутник из угла, – хотя бы будет над чем позабавиться.

Мне хочется верить, что в тот момент кровь моей матери застыла. Несомненно, она знала, что это произойдет, но, вероятно, не подозревала, что так скоро. Вот она стоит одна у двери во двор для телег, с полупустой кружкой пива, а ее единственное дитя – в руках закона, ее ресурсы внезапно сократились до того, что она взяла с собой, когда со мной прощалась, уходя из дому ранее тем вечером, в предвкушении нескольких пустых часов за выпивкой. Египетский день[15]. Возможно, неуклюже проведя инвентаризацию карманов фартука, она обнаруживает там всего лишь наперсток, иголку, потрескавшуюся глиняную трубку и несколько грошей. Несомненно, она гадает, почему я не сбежала.

Скорее всего, на мгновение она задумывается о том, чтобы сделать это самой. Но она этого не делает. Вместо этого она кричит: «Куда они ее забрали, парень?» – и проталкивается к входу в трактир, где, переводя дух, стоит гонец в поношенных штанах, его щеки блестят после длительного забега из Лоуфорда. В то время как устрашающая Бельдэм Уэст уставилась на паренька, в зале воцаряется тишина.

– Ну, – говорит Мозес Степкин, мелкий разносчик, – это ли не сама Повелительница Ада!

– Князь воздуха хорош в постели, Нэн? – говорит другой, изображая бедрами недвусмысленные движения.

– Фу, джентльмены! – рявкает моя мать, расставляя ноги и уперев руки в боки. – Вам хорошо известно, что этот пуританский идиотизм чреват беззаконием. Но вам-то что за дело? Забулдыги и проходимцы, что с вас взять, кроме ваших жизней, да и те вряд ли стоят хлопот.

Ее нападки встречены неприличным весельем – все чокаются, кружки звенят, дешевое пойло выплескивается на столешницу.

– А теперь, – Энн повышает голос, перекрикивая шум, – будьте добры, скажите, куда этот так называемый Разоблачитель ведьм забрал мою дочь?

– В постель, если у него есть хоть капля здравого смысла! – кричит Джон Бэнкс, что приводит к новому взрыву веселья (Боже, храни нас всех от мужчин, когда они напиваются вместе). Мать топает ногой с досады.

– Почему бы не спросить у него самого? – спрашивает стоящий у выхода только что прибывший человек с бегающими глазками, срывая шляпу и приглаживая рукой волосы. – Встретил его по дороге сюда, похоже, господин Хопкинс с людьми констебля движутся в эту сторону через пастбище.

Упоминание о констебле быстро пресекает общее веселье. Контрабандисты и карточные шулеры в темных плащах бурча направляются к задней двери, продавец стекла прощается со своим товаром через открытое окно в живую изгородь. Мать кивает.

– Благодарю вас, сэр, – говорит она, – и – думаю, я так и сделаю.

Она расправляет плечи и выходит на улицу, вызывая шквал активности – оставшиеся завсегдатаи «Льва» в состоянии сильного возбуждения хватают шляпы и плащи и выходят вслед за Бельдэм на Саут-стрит. Навстречу своей погибели или к погибели Хопкинса – никто не может сказать наверняка, чего бы он предпочел или чего ожидает; но безусловно, это будет событие, которое стоит увидеть.

Идти им приходится недолго. Дождь усилился – превратился в настоящий ливень. Моя мать стоит у горла Саут-стрит, на вершине холма, когда Хопкинс и его благочестивое сборище огибают угол у подножья и начинают подъем к «Красному льву»; факелы шипят под струями падающей воды. Разоблачитель ведьм скачет впереди.

– Мэтью Хопкинс! – моя мать выкрикивает это имя на всю улицу.

Отряд Разоблачителя ведьм притормаживает у подножия холма. Раздается ропот, но Хопкинс поднимает руку, призывая к тишине.

– Я буду говорить с тобой, Мэтью Хопкинс!

Грозную Бельдэм и Разоблачителя ведьм разделяют каких-то двадцать ярдов залитой водой дороги. На вершине Саут-стрит пестрая компания деревенщин и правонарушителей из «Красного льва» суетливо и настороженно толкается локтями, занимая позицию позади нее. Внизу, на стороне Хопкинса, твердо стоят пуритане, бормочущие молитвы и размахивающие вилами для сена. Бросив косой взгляд на Стерна, Хопкинс пришпоривает коня и рысью – Предводитель праведников Божьих – мчится навстречу своей жертве. Он останавливается перед ней, иронично приподняв намокшую шляпу. Он обращается к ней, госпоже Энн Уэст, и произносит торжественные слова, именем закона. Властью парламента и лорда-наместника графства Эссекс я задерживаю вас и т. д.

Она фыркает, не дрогнув.

– Хопкинс. Куда ты дел мою дочь?

– В Торн, мадам, – отвечает он. – В ожидании дальнейшего расследования в отношении госпожи Элизабет Кларк и вас – известных распутниц и развратниц и подозреваемых в приспешничестве самому дьяволу.

Из толпы, собравшейся у входа в трактир, доносится гул.

– Мэтью Хопкинс, я верну свою дочь.

– Мадам, она дочь Божья, – усмехается он, и дождь капает с его шляпы. – Матфей говорит: «и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах».

– Да, – мать сплевывает, – и она не сделала ничего плохого в его глазах и была воспитана достаточно благочестиво. У тебя нет власти задерживать ее.

Хопкинс вскидывает бровь и бросает взгляд через плечо на пуритан-ополченцев в тяжелых черных плащах, нервно опирающихся на свои пики. Ему не нужно спрашивать, достаточно одного этого взгляда, и он уже понимает то, что узнает на своем опыте большинство женщин: мужчины не придут на помощь.

Хитрые глаза Бельдэм мечутся по сторонам. Она смягчает голос.

– Мы всего лишь бедные женщины, господин Хопкинс, да… – начинает она, – но в нашей бедности Бог одарил нас духовным богат…

– Тогда, возможно, эти печальные события научат тебя способам и средствам жить лучше, мадам, – перебивает Хопкинс, внимательно наблюдая за ее лицом.

Эти слова моя мать узнает, вне всякого сомнения.

– Бесс Кларк.

Хопкинс наслаждается, наблюдая, как понимание проступает на ее лице, как знание смыкается вокруг нее.

– Госпожа Кларк призналась, мадам, – продолжает он, – в самом отвратительном преступлении – наведении порчи – и назвала тебя своей сообщницей.

– Она лжет, – отвечает моя мать без промедления.

Мужчины, столпившиеся за ее спиной, замолчали, чувствуя, что ставки в этом противостоянии гораздо более высоки, чем они думали. Все мы любим поострить, но никто на самом деле не хочет видеть повешенной женщину, когда юбки пропитаны мочой и кровь из горла пенится на мешковине. Это ужасно. Это больше не забавляет.

Или все же хотят видеть? Любопытная штука человеческая натура – даже в таких весомых вопросах, как смерть и жизнь, большинство, похоже, соглашается с тем, кто говорил последним. Разоблачитель ведьм со своим ярким арсеналом улыбок, моя мать, промокшая до костей и заметно дрожащая, несмотря на всю свою свирепость, – некоторые из наблюдателей с каждой стороны начинают нехотя отделяться от толпы и направляются в сторону дома через пастбище, рассудив, что дело оборачивается неважно. Другие гневно переговариваются. Если подумать, возможно, что этим женщинам – этим бесовкам – пришлось несладко. Такие, как Кларк, Уэст и Мун, в конце концов, уже много лет держатся за оборванный край Мэннингтри – кто такой этот выскочка пуританин из Саффолка, чтобы нарушать с таким трудом завоеванный мир в городе, каким бы непрочным он ни был? С нас достаточно того, что идет большая война. Нам не нужна своя собственная гражданская война, пусть и меньшего масштаба.

– Да, старая Матушка лжет, – слышно бормотание кого-то из мужчин.

Хопкинс поднимает голову и обводит взглядом собравшихся, их лица размыты и расплываются под проливным дождем.

– Если вы говорите, что не виновны ни в каких правонарушениях, мадам, то вам нечего бояться путешествия в нашей компании. Только наше почтение к твоей… – тут он вращает в воздухе тонкой рукой в перчатке, словно подыскивая нужное слово, – твоей исключительно трепетной женственности… – теперь настала очередь пуритан смеяться, – служит причиной того, что мы не стали брать тебя силой.

Его голос становится жестким.

Я представляю себе лицо матери, свирепое и угловатое в мерцающем свете факела. Она дрожит. Ее подбородок опускается, и она говорит ему, что Бог всех нас рассудит, Хопкинс. Вся занемевшая, сломленная дождем, наконец, она протягивает свои запястья, чтобы их связали. Бог всех нас рассудит.

– …и ты, – говорит она, вглядываясь в мрачное лицо Разоблачителя ведьм, – отведаешь крови.

– Аминь, – отвечает он с улыбкой и разворачивает лошадь, оставляя Бельдэм Уэст на попечение ополченцев.

18. Иконоборчество

Я просыпаюсь полностью одетая на чужой жесткой кровати. Я знаю, что это Торн. Выбеленный и мрачный, он стоит в устье реки, словно кость, застрявшая в горле. Меня держат где-то на верхних этажах. Дверь в комнату заперта на ключ; этот факт, установленный вчерашним вечером, привел меня в состояние еще большей паники. Сейчас утро. Я осторожно прислушиваюсь к тихому пенью половиц внизу, низким мужским голосам, скрипу лестницы. Есть искусство понимать язык дома, и обычно у меня это хорошо получается, но Торн мне совершенно не знаком. И когда я слышу царапанье или звук, похожий на рычанье, то не могу сказать – это женщина, которую держат в соседней комнате, или просто крыса, устроившая гнездо в стене? Что будет со мной?

Где-то снаружи петушиный крик возвещает, что уже рассвет. Я встаю, подхожу к окну и вижу, как солнце отбрасывает первозданный блеск на краешек залива. Похоже, всю ночь шел дождь, и пустая мощеная улица сияет решетчатым отражением неба. Внизу всадник в черном выезжает со двора на запад, но мне не видно его лица, только затылок. Я оглядываю комнату. Подсвечник, пустой комод, умывальник, тонкие занавески из накрахмаленной желтой тюли. Открывается дверь. За ней появляется бледное лицо Джона Стерна. Он прочищает горло. Через руку перекинут плащ для верховой езды.

– Мисс Уэст?

Я не отвечаю.

– В э-э-э Колчестер отправлен всадник, – продолжает он. – Мы должны отвезти вас в «Королевского оленя» и там ожидать ополченцев.

«Олень» – господин Идс. Я чувствую, как мой живот волнуется, но не так радостно, как раньше.

Я смотрю вниз, на ноги в чулках.

– У меня нет обуви, сэр, – говорю я.

– Мы поедем верхом, – говорит он, категорически не желая утруждаться и думать про обувь. Думаю, он доволен моей кажущейся покорностью – вероятно, он предполагал, что я, словно кошка, кинусь с шипением выцарапывать его водянистые глаза. Стерн подходит ко мне и начинает снова связывать мне руки, напевая себе под нос веселую балладу о круглоголовых. Из соседней комнаты доносится невеселый женский смех. Значит, здесь есть и другие. Он небрежно застегивает плащ на моей шее. Плащ слишком велик и пропах табачным дымом. Стерн выталкивает меня за дверь, и я сталкиваюсь с другой фигурой в черном плаще. Я поднимаю глаза и оказываюсь лицом к лицу с матерью.

У нее усталые, налитые кровью глаза, она сутулится – голова и плечи непокрыты, она шепчет Бекки одновременно с облегчением и разочарованием, потому что я здесь и жива. Но я – здесь. Мне кажется, мы делаем движение навстречу друг другу, чтобы обняться, но со связанными руками нам удается лишь прикоснуться друг к другу на миг, прежде чем господин Стерн и констебль снова разнимают нас.

– Ну разве это не мило, – говорит Хелен Кларк с лестничной площадки.

Похоже, что ее схватили прямо в собственной постели, потому что на ней все еще смятая сорочка. Ее руки связаны, на лице застыл мрачный оскал, на затылке рука ополченца.

Я собираюсь спросить, когда ее сюда привезли, но Стерн подталкивает меня к лестнице, и наша печальная компания протискивается в общий зал, где много мужчин с пистолетами и шпагами у бедер сидят, оперевшись о барную стойку, или курят глиняные трубки в креслах с высокими спинками – Хобдей, Хокетт, Эдвардс, Норман, Райт, даже пастор. Целая стая пуритан, пришедших довести дело до конца, усталых и довольных собой. Господина Идса здесь нет. Любопытно, что нет и Мэтью Хопкинса.

– Бесси Кларк тоже у них, – бросает Хелен через плечо, когда ее толкают к двери. – Я видела. Это все точно из-за нее. Распустила язык, – горько усмехается она. – Вот подождите. Я задушу эту старую сороку голыми руками.

– Почему бы не позволить этим добрым джентльменам сделать это за вас? – бормочет моя мать, косо поглядывая на собравшихся. Несколько наиболее смелых окидывают ее торжествующим и любопытным взглядом, барабаня пальцами по пистолетам на коленях; но большинство отводят глаза от дьявольских невест, что стоят у него по левую руку, – либо из чувства вины, либо из суеверия. В конце концов, ведьма может проклясть одним только взглядом.

На улице светло и прохладно. Соленый ветер бьет мне в лицо, словно мир хочет, чтобы я знала, что пока здесь хозяйничали мужчины, он соскучился по тому, чтобы доставить мне неудобства. Лошади в нетерпении притоптывают, уже оседланные, и Стерн поднимает меня на седло с надсадным хрипом, прежде чем забраться сзади. Я не могу поверить в реальность происходящего, все это слишком – вот я сижу верхом на лошади, обдуваемая ветром, когда в любое другое утро я бы еще не разомкнула глаз. На устье реки сквозь предрассветную дымку поднимаются белые птицы. Я наблюдаю за ними через плечо Стерна, смотрю, как они кружатся и собираются в стаи, когда он пришпоривает коня и мы во главе нашей скромной процессии направляемся в Мэннингтри. Мокрые дымоходы и далекий шпиль церкви Св. Марии немного румяные, как сахарная корочка. Я вспоминаю, что уже почти апрель – буйный и дождливый, сезон заячьих бегов.

И мой двадцатый день рождения – через неделю.

Вскоре мы уже в самом городе. Толпы не рассеялись со вчерашнего вечера, а бродят по дорогам, взъерошенные и взбудораженные вездесущностью Сатаны, как будто он может в любой момент выскочить из-за угла и быть пойманным в сачок, как бабочка (с призом первому, кто это сделает). На Хай-стрит и у рыночного креста беспорядочно выстроилось целое скопище горожан, а солнце еще едва взошло. Когда мы приближаемся, раздаются крики и пьяные возгласы.

Докер с синим синяком на правой щеке отделяется от группы, собравшейся на Саус-стрит, и бросается к лошади Стерна.

– Мой брат, – говорит он, – мой брат Джошуа Тёрнер погиб в море, – кричит он, протягивая руку, чтобы ухватиться за мой подол. – В этом была рука Дьявола? Во имя Господа, скажите мне! – Он опрокидывает себе в рот брагу из кувшина.

– Отойди, парень, – кричит Стерн и пускает лошадь резвой рысью, но Тёрнер не отстает, хватая в кулак мои нижние юбки. Я бью его по запястью, но его хватка не ослабевает.

– Джошуа Тёрнер, – требует он, – мой брат! Он должен был жениться в середине лета!

– Тёрнер, говоришь? – кричит моя мать с лошади констебля позади. – Это была моя работа! – она разражается лающим смехом, и грузчик отпускает мои юбки и замирает, чего она и добивалась. – Мой хозяин велел мне забрать его душу. Это я подняла бурю и приказала морю поглотить его корабль, славный парень. Молитесь, чтобы священник услышал, как его отпевают под раскаты грома, иначе гореть ему в аду!

Эта речь вызывает массовый ропот и вой Джорджа Тёрнера, который со словами «дьявольская шлюха» бежит к ней, расплескивая пиво по камням. Констебль достает пистолет, и я вижу бледные лица, столпившиеся у окон, поднятые с постелей шумом на улице и страдальческим воем Джорджа Тёрнера.

– Спокойствие, – бессмысленно кричит Стерн, – спокойствие!

Но его деньги и власть сейчас ничего не значат.

С дребезжаньем распахивается окно.

– Убийца! – кричит жена пекаря со своего карниза, и кто знает, кого из нас она имеет в виду; крики «ведьма» и «она призналась» и тому подобное нарастают, звучит и 22-й стих Исхода, столь похвальный в своей ясности: «ворожеи не оставляй в живых».

Все больше народа стекается с Сайт-стрит, насмехаясь и показывая на нас пальцами, медленно проводя ими по своим шеям, слово перерезая горло, а моя мать смеется и приветствует их, беззаботно и почти по-королевски, пока маленький Эдвард Райт не зачерпывает горсть грязи из сточной канавы и не швыряет ее в лошадь констебля; раздается всеобщее ликование, когда брызги грязи попадают на щеку матери. Лошадь взвивается на дыбы, и тут же узкая улочка оглашается оглушительным треском – это констебль заорал и разрядил пистолет в редеющий туман. Облако дыма и белый камень Рыночного креста в косом свете утра, затем меня хватают сзади и бесцеремонно затаскивают внутрь.

Мы сидим и дрожим от холода на скамье в гостиной наверху «Королевского оленя», все в разной степени одетости: старая матушка Кларк, которую привели сюда первой, затем Хелен Кларк, Лиз Годвин, я и, наконец, Бельдэм Уэст, гордая и колючая. Наши связанные руки лежат на коленях. Снаружи продолжает собираться толпа – оживленная и шумная. Хопкинс и Стерн спорят с констеблем.

Констебль настаивает, что беспорядки можно сдерживать, пока из Колчестера не прибудут представители закона.

Хопкинс мрачнеет.

– Полгорода возмущенных на улицах, а надо привезти еще двоих.

Он смотрит на нас, а мы на него.

– Еще двоих, – вздыхает мать. – Неужели вырвали из службы Дьяволу саму королеву Марию?

Я пытаюсь успокоить ее. Холодные глаза Хопкинса мечутся в нашу сторону.

– Баронет, – вмешивается Стерн, теребя себя за блестящую верхнюю губу, – баронет не потерпит этого. Они едут сюда даже из деревень… Непорядок. Абсолютный…

Он прерывается и выглядывает в окно со стоном отчаяния. Если бы баронет сам описал ситуацию Стерна, он мог бы сказать, что тот оказался между Сциллой и Харибдой: чтобы сохранить расположение баронета, Джон Стерн притворяется, что имеет большее влияние на горожан, чем есть на самом деле, и тем самым подвергает себя опасности потерять это расположение, когда горожане делают что-то, что не нравится баронету и что Стерн не смог бы остановить, даже если бы попытался. Что для него означает потеря расположения – ведь у него есть большой дом, прекрасная одежда, зеркало – одно из двух имеющихся в Мэннингтри? Потеря расположения не означает смерть. И даже ничего близко к ней. И все равно он потеет, как свинья.

Крики нарастают, когда приближается группа ополченцев, они ведут связанных вдову Лич и вдову Мун. Прежде чем трясущихся женщин присоединяют к нам, им неизбежно приходится пройти сквозь поток выкрикиваемых проклятий и гнилых продуктов. На объемной груди Маргарет Мун трепещет локон салата. Их лица под платками состарились и побледнели.

– Здравствуй, мама, – вздыхает Хелен.

Вдова Лич вздыхает и качает головой, приговаривая «О, Господи Иисусе», «О, Хелен» и тому подобное, и мы все теснимся, чтобы освободить место.

– Не могу говорить за других, но я такая же ведьма, как и вы, сэр, – внезапно мурлычет Лиз Годвин в спину Хопкинса.

– Силы небесные, – бормочет Лич, – побереги дыхание, Лиз, избавь нас от лишней головной боли.

Входят Мэри Парсли, Присцилла Бриггс и Эбигейл Хоббс, теперь уже опытные в деле определения ведьминских меток, – их руки чинно переплетены над фартуками с красными пятнами.

– У Энн Лич и Маргарет Мун обнаружены метки, – спокойно сообщает Хопкинсу Мэри, – у вдовы Лич целых три соска на ее укромных местах.

– И это не геморрой, сэр, – серьезно добавляет госпожа Парсли, – ибо я хорошо знаю, как эти шишки выглядят, поскольку сама страдала от него.

Хопкинс прочищает горло и благодарит добрых женщин за их службу, выражая благодарность и от имени Бога, в качестве гарнира. Затем они уходят, чтобы наконец уложить свои тела в жесткие, безупречные постели. Хелен удается рассмеяться. У меня болит голова и сводит живот – уже почти полдень, а я не съела ни крошки и не пила воды с вечера.

Маргарет Мун садится и смотрит на меня через скамейку.

– Что происходит? – шипит она. – Где моя Джудит?

Я говорю ей шепотом, что Джудит якобы околдовали.

– О, надо же, – Маргарет откидывается назад со свистящим вздохом. – Вот маленькая сучка. – Затем она встает и снова садится, оглядывая меня: – Я бы очень хотела, чтобы ты мне этого не говорила, – произносит она, в голосе сквозит паника.

Я отвечаю этой неблагодарной, что рассказала только потому, что она попросила, и Маргарет начинает судорожно объяснять, что теперь будут думать, что это сделала она, что она околдовала дочь:

– Потому что откуда бы я могла узнать об этом, если бы не делала этого? Разве что мне удастся изобразить удивление, когда мне скажут об этом, – продолжает она, заламывая связанные руки, – но я не умею притворяться, «о, смилуйтесь…» и так далее. – Ее лицо жалобно трясется.

Моя мать закатывает глаза и говорит, что не имеет большого значения, что кто-либо из нас сделал или не сделал, и говорит, что мы должны держать себя в руках и не распускать языки. А я, чувствуя, что меня тошнит от матери и ее самомнения, что она все знает лучше всех, говорю ей, чтобы она заткнулась, и добавляю, что все, что она сделала до сих пор, – только усугубила наше положение своими разговорами о хлопаньи дьявольского грома, и что, действительно, толпа повесила бы нас тогда и там, если бы не…

И как раз в тот момент, когда я вхожу в раж, нас всех до смерти пугает Хопкинс, который с силой хлопает пистолетом по столу и орет, что хочет тишины. Я подчиняюсь. Никогда прежде я не видела, чтобы Хопкинс терял самообладание. Его стройное тело угрожающе подрагивает, как кнут в руке Божьей. Стерн с сомнением косится на своего компаньона. Может, мы и замолчали, но толпа – определенно нет. Из общего рокота то и дело выделяются отдельные возгласы и жалобы: козни, Папа, знамения. Даже гул летней ярмарки или пожара в сарае явно уступают гомону за окном.

Господин Хопкинс делает решительный вдох, поправляет шляпу и дублет.

– Я пойду и поговорю с ними, Стерн, – говорит он, и в его глазах появляется неземной свет. – Когда Господь успокоил бурю на Галилейском море, ученики исполнились великого благоговения и сказали друг другу: кто же Сей, что и ветер, и море повинуются Ему? Смотрите, чтобы они… – он машет рукой в нашу сторону, – смотрите, чтобы они сидели тихо.

Стерн пытается удержать Хопкинса:

– Мэтью, ты уверен, что разумно… – но Хопкинс уже вышел.

Мы слышим, как толпа затихает, когда темная фигура Разоблачителя ведьм появляется на пороге трактира. Напряженная тишина, вопрошающая тишина.

Те, кто стоит в глубине толпы, те, кто приехал из соседних городов и деревень, вытягивают шеи, чтобы получше разглядеть этого Божьего воителя. Такой ли он, как они ожидают? Интересно. Моложе, наверное, в свои двадцать пять. Хрупкий и осунувшийся, как ученый, его распущенные черные волосы свисают по плечам. Длинная, жесткая фигура, держащаяся с утонченной грацией, наводит на мысль о настороженном пауке. Он выглядит так, словно его сердце было много раз разбито. Как будто под его черным бархатом оно тихо разрывается в этот самый момент. Вот Мэтью Хопкинс, Генеральный разоблачитель ведьм, с суровой душой воина и впалыми щеками святого.

Нервная женщина, стоящая у переднего края толпы, тянется через сцепленные руки ополченцев, стоящих на страже у входа, чтобы дотронуться до кружева на рукаве Хопкинса.

– Говорят, – всхлипывает она, голос дрожит, – что ведьмы устроили мессу в лесу…

Медленно он поворачивается, чтобы взглянуть на нее, и берет ее руку в свою, imitatio Christi.

– Не бойся, достопочтенная, – говорит он, – их козням пришел конец.

И тут словно прорывается плотина, и на него обрушивается поток протестов, сплетен, вопросов и просто ужаса. Одна женщина сетует, что нет солдат и Эссекс остался без защиты.

– Да, – говорит ее соседка, – и если Лондон достанется королю…

– Вам не нужны здесь солдаты, милочка, поверьте мне! – кричит в ответ язвительный корабельщик.

Другой адьютатор настаивает, что паписты каждую ночь высаживают в Харвиче людей с кораблей, присланных королевой Марией. Он сам был свидетелем этому.

– Мои дорогие соседи… – начинает Хопкинс, но его слова теряются в общем гаме. Толпа зубоскалит, препирается и трется друг о друга, это кипящая масса лохмотьев, оспы и страха, их зерно посинело от плесени, их скот околевает на полях, красные руки войны и голода вкривь и вкось перекроили их маленький мирок.

– Люди добрые… – пытается он снова, но обнаруживает, что теперь его одолевает приступ кашля. Привкус крови. Он прижимает платок к губам, и на шелке остаются алые пятна. Он видит алые пятна.

Он быстро сжимает платок в ладони и прячет его в кулаке. Но недостаточно быстро. Сколько человек успело увидеть? Достаточно, чтобы позже я узнала об этом. Те, кто стоит впереди, близко к нему, – женщина, которая трогала его за рукав, – молчат, пораженные. Кровию агнца. Гнилые яблоки. Сглотнув кровавую слюну, он вытирает губы о манжету рукава. Наконец он говорит, хрипло и с влажными глазами.

– Мои добрые соседи, – снова приветствует он их, – я знаю, что вы праведны, как никогда прежде. Говорят, где у Бога своя церковь, там и Дьявол построит свою часовню. Меня зовут Мэтью Хопкинс.

По толпе пробегает волнение, ропот, бормотанье, рокот, усеянный мрачным «читель» этого нового зловещего звания – Разоблачитель ведьм, Разоблачитель ведьм. Мэтью Хопкинс, Разоблачитель ведьм.

– Да, – продолжает он, снова обретая силу, скромно улыбнувшись, его слова пробиваются сквозь красную мокроту в горле, – «Разоблачитель ведьм», так меня называют. Но я не знаю ничего, кроме Божьего Слова, не вижу ничего, кроме того, что Он решил открыть мне. Семь женщин мы задержали этой ночью, – продолжает он, делая широкий жест в сторону трактира позади него – широкий и неразумный, потому что толпа снова зашумела, заглушая его голос. Теперь раздается крик: «Вздернуть ведьм», и камень бьется о выбеленную крышу трактира. «Изгоним Дьявола отсюда!» – и еще один. Толпа снова нахлынула, ополченцы пытаются оттеснить ее своими шестами, ругаются и плюются; Христос в них действительно восстал, как кипящее молоко, которое грозит пролиться из ведра.

– Мои добрые люди! – кричит Хопкинс, уже в отчаянии. – Не бойтесь, ибо Господь дает силу народу Своему, Господь благословляет народ Свой, избранных Своих, миром! Эти женщины должны быть судимы по законам нашей страны. Ибо разве они не презирают нас, благочестивых людей, каковыми мы являемся, как похотливых бунтарей? И любителей анархии? Они говорят, что мы просто компания сапожников, мясников и лавочников, которых радует и забавляет беспорядок! Это не так! Наша новая и освященная нация будет… – Усилия Хопкинса утихомирить толпу оказываются тщетными, и он отступает, широко раскрыв глаза, в сторону гостиницы.

– Неудивительно, что Князь ада пришел творить свою тьму здесь, где нет ни святых, ни распятий, чтобы отпугнуть его! – кричит какой-то несчастный в задней части толпы, и эти лодианские[16] настроения вызывают целый поток воплей и проклятий. Смерть епископам, и не делай себе никакого изображения того, что на небе вверху. Слово переходит в удар, затем в пинок, затем в драку, и достопочтенные дамы разбегаются во все стороны, трубя, как гусыни, или же вырывают клочки из волос своих сестер и бьют своими маленькими ручками по закрытым плащами спинам всех, до кого могут дотянуться. Черно-красные и грохочущие, разъяренные почти до восстания, и если бы сам дьявол разгуливал среди них, никто бы не заметил, – настолько они поглощены происходящим. Мужик из Бергхолта – огромный грубиян, вываливающийся из своего потрепанного дублета, принес кувалду. Он поднимает ее к незабудковому небу и обрушивает на поросший мхом камень старого рыночного креста (который стоял здесь, по словам некоторых, со времен Эдуарда Исповедника[17].

Мы сидим и внимаем беспорядкам, разворачивающимся на улице внизу, это все, что мы можем делать. Мы смотрим, как Стерн наблюдает в окно. Пытаемся прочесть мимику его лица, как моряк читает бесконечно малые колебания точки компаса, и таким образом оцениваем вероятность того, что нас разорвут на части под дневным палящим солнцем позднего марта, пока птенчики трезвонят с крыши. Все рушится, вот так. И приидет Царствие Его.

19. Подозреваемые

День сходит на нет. Толпа редеет, да и ярость ее рассеивается. Кто-то, набравшись эля, ковыляет через болота обратно в свои деревни. Кто-то удаляется в «Красного льва», чтобы набить брюхо мясным пирогом. Другие отправляются с приспешниками Даусинга к Св. Марии, чтобы посмотреть, как они сбивают лики ангелов на надгробиях. Поэтому к тому времени, когда на закате прибывает повозка, чтобы отвезти нас в Колчестер, стыд, усталость и быстротечный весенний ливень сговорились очистить улицы, и господин Стерн выводит нас в сумерки; никем не замеченные, босые, мы ковыляем по грязной улице. Там, где стоял рыночный крест, теперь лишь тупой остов, напоминающий лошадиный зуб, а грязь усеяна белесыми обломками камня. Наши руки по-прежнему связаны, одежда грязна, а лица под чепцами унылы. Все мы голодны, но только Лиз Годвин достаточно глупа, чтобы, пока ополченец подсаживает ее в повозку, хныча, сказать поджидающему нас Хопкинсу, что мы целый день ничего не ели. «Вы голодны. Так что? – думаю я злобно. – Вся Англия голодна».

Хопкинс игнорирует Лиз Годвин. Хопкинс, кажется, игнорирует все.

Выпрямившись в седле, он смотрит в пустоту серо-голубого неба, и, когда нас уводят, на его лице не видно радости.

Может быть, его гложет чувство вины, потому что мы – Мун, Лич, Кларк, мать и я – кое-как одетые, в разной степени подавленности, дееспособности и нездоровости, представляем собой жалкое зрелище. Или нет, дело не в этом. Мне кажется, дело в том, что это не конец, а начало. Нам связали руки и скоро запрут в камере, но на этом все не закончится. Нет. Как говорится, кота выпустили из мешка. Кот на самом деле истерично выпрыгивает из щели между облаками и несется через всю округу, туда, где теплые незасеянные поля ждут первой грозы. Интересно, чувствует ли он себя глупо, взвалив на себя такую ношу? Возможно, он чувствует себя глупо, потому что умирает. Есть ли хоть одно начинание, которое не кажется в высшей степени неважным человеку, столкнувшемуся с таким ярким свидетельством своей смертности, как красная кровь из его собственного тела на белом платке? Мы все видели этот платок, высунувшийся из его кармана, когда он спорил со Стерном и констеблем. Мы все слышали этот влажный кашель, когда он стоял под окном. Кровь. Ваша кровь должна оставаться внутри вас. С этим согласится каждый христианин – хоть папист, хоть пуританин. Насколько я знаю.

Я забираюсь в повозку последней. Хопкинс смотрит в мою сторону, когда я устраиваюсь на тюфяке.

– Вам предстоит много работы, сэр, – говорю я.

– Да укрепит Господь мой дух, – тихо отвечает он и разворачивает лошадь. Телега выезжает из Мэннингтри, и мы с Хелен, примостив наши подбородки рядышком на край борта, выглядываем из-под чепцов и смотрим, как город уменьшается в последних лучах вечернего солнца, до тех пор пока крыши домов не превращаются в бурые пятна на берегу Стоура.

– Ну и колымага, – вздыхает Хелен, почесывая подбородок.

Я чувствую, что взгляд ее черных глаз переместился на меня, и решительно смотрю на горизонт, чувствуя, что у меня нет настроения болтать. Но мои чувства ничего не значат.

– Уже тоскуешь по своему милому, да? – говорит она.

– Что? Нет.

Но я тоскую. Я думаю о том, что он не пришел. Что Джона Идса нигде не было видно. Думаю о том, как мы лежали вместе и я сказала ему, что люблю его, и он ушел. Оставил меня на милость Хопкинса и Стерна. Оставил меня умирать – ведь он знал, что происходит. Я поворачиваюсь и смотрю на Хелен. Она старше меня на несколько лет и больше знает про жизнь.

Точнее, знает настолько, насколько это возможно в Мэннингтри. Я могла бы спросить ее, что означает его поступок и как она думает, вернется ли он еще. Но, конечно, я оставляю эти вопросы при себе. Вместо этого я спрашиваю Хелен, получила ли она весточку от своего мужа Томаса, который сражается за парламент. Внутри этого вопроса есть еще один: пошлешь ли ты ему весточку? И вернется ли он, чтобы здравый смысл встал между нами и смертью?

– Нет, с самого Рождества, – зевает она. – Тогда он был в гарнизоне в Тонтоне.

– А где находится Тонтон?

– Откуда мне знать, черт возьми? Где-то на западе.

Я спрашиваю, не думала ли она последовать за ним в армию, как некоторые другие женщины. Она криво усмехается:

– Что? Присоединиться к каравану шлюх и костоправов? Это вряд ли. Ты же слышала, как люди короля обращаются с женами тех, кто воюет на стороне парламента? – Ее глаза сверкают. – Разрезают тебе ноздри и полосуют щеки своими кинжалами, а потом говорят, как я слышала: «Оказываю услугу твоему благочестивому мужу – освобождаю от плена похоти».

Она издает довольно жестокий смешок, и я думаю, как жаль, что она родилась девочкой и поэтому не может поскакать на войну и полностью отдаться своей пьянящей жестокости, как мог бы мальчик. Она противоестественно невозмутима, несколько черных прядок выбились из-под потрепанного чепца. Пухленькая, симпатичная Хелен.

– Лучше пара шрамов на лице, чем если тебя повесят, – отвечаю я и смотрю внутрь повозки, где пожилые женщины развалились на тонкой соломенной подстилке. Их убаюкало мерное покачивание – всех, кроме моей матери, которая сидит с прямой спиной в самом дальнем углу, за сиденьем извозчика, ее губы подрагивают.

– Никого не повесят, – бормочет Хелен, поднимая взгляд к синеющему небосводу. – Никто не повесит меня.

– Они вешают ирландских женщин, – мрачно замечает Бельдэм. – Гэлы[18].

Мы с Хелен поворачиваем головы и смотрим на нее.

– Ирландских женщин в караванах, которые следуют за своими мужьями, сражающимися на стороне короля. Круглоголовые быстренько их вздергивают.

– Они паписты, – пожимает плечами Хелен.

– А вы, мадам, ведьма, – улыбается моя мать. – Что, в общем-то, одно и то же.

Мы замолкаем и слушаем, как дождь тихонько стучит по крыше. Когда небо проясняется и повозка поворачивает на север, поднимаясь к Колчестерской дороге, заходящее солнце рисует на полотне тень Хопкинса, скачущего рядом, – каждую деталь, вплоть до слепней, вьющихся у морды его лошади. Старая матушка Кларк бормочет что-то сквозь сон.

В сумерках наш маленький караван останавливается недалеко от Дедхэма. Нам дают попить воды и поесть хлеба – я ем впервые за прошедшие сутки. Душные сумерки, какие часто бывают в конце весеннего дня: трава в свете последних лучей солнца будто покрыта темно-зеленым глянцем, над верхушками деревьев уже показался месяц. Но в повозке жарко, и в этой тесноте, потея в наших грязных платьях, мы все довольно быстро становимся злыми и нетерпимыми друг к другу. Начинается с того, что Лиз Годвин, пережевывая свой последний кусок хлеба, вслух размышляет о том, что она могла бы спастись из нашего нынешнего неприятного положения, заявив, что ей нужно отлить, а там добежать через поля до леса, где можно перетереть веревки об «острый камень». Вдова Лич язвит, что Годвин прочитала слишком много книжиц, а вдова Мун выражает сомнение, что Годвин вообще умеет читать. Годвин негодующе настаивает, что умеет. Моя мать говорит, что хотела бы посмотреть, как Годвин попытается осуществить свой план побега, и что ей, безусловно, стоит попробовать, – нам всем не помешает посмеяться. Годвин говорит, что мы превратились в злючек, а Хелен досадливо отвечает: «Любезнейшая, весь мир стал таким». Тогда Лиз Годвин пытается прекратить препирательства; она говорит, что уже вечер и нам следовало бы закончить разглагольствовать, учитывая, что мы оказались здесь по той причине, что некоторые из нас любят поболтать – и чтобы о них поболтали – больше, чем это подобает христианкам.

– Фи, – фыркает моя мать, – не надо ходить вокруг да около, Лиз. Говори прямо, – ощетинивается она со всей присущей ей язвительностью. – Лиз Годвин, со своим мужем и вечно задранным носом, да и сам муж такой же, хотя это не принесло ей особого счастья. Ну и где сейчас твой дорогой Томас, а, Лиз? Уже скачет из Мэннингтри, чтобы спасти нас всех, да, этакий Бэв из Антона?

Тогда Лиз Годвин начинает плакать, а остальные отводят друг от друга глаза, упираясь взглядами в стены, не в состоянии найти сил, достаточных, чтобы утешить ее.

Проходит несколько минут, и кажется, что мир наконец-то восстановлен, но тут Хелен приходит в голову снова разбудить спящего медведя.

– В любом случае, – говорит она, облокотившись на задний борт повозки, и ухмыляется, крайне довольная собой, – мы здесь по милости матушки Кларк. Если мы ищем виноватого.

И старая матушка Кларк, заблудившаяся в разрушенных чертогах своего разума, улыбается пустой улыбкой при звуке своего имени.

– Я сказала ему, – говорит она, – что мы можем спуститься посмотреть на корабли.

И взбешенная Хелен вскидывает свои связанные руки с криком: «Осподи! Она уже совсем тронулась!» Затем моя мать обзывает Хелен косорылой потаскушкой и велит ей придержать язык, а Лиз Годвин продолжает причитать над всем этим, а Маргарет Мун призывает к миру и спрашивает, что хорошего в том, что мы перегрыземся.

– Госпожа Мун совершенно права, – говорит незаметно подъехавший мистер Хопкинс: он приподнял тент, чтобы посмотреть, что за перепалка происходит в нашем дурно пахнущем застенке. Он прикрывает рот платком. Мы все тут же умолкаем – как вам угодно, – и он смотрит на нас с мрачным любопытством, словно мы – опытные экземпляры, пришпиленные к сукну. Он опускает руку, и мы видим его приводящую в бешенство улыбку.

– Почему бы не направить вашу явно неуемную энергию на молитвы? – предлагает он, и это предложение звучит как-то издевательски. – Молите Бога об освобождении ваших душ, вместо того… – тут он бросает взгляд на Лиз Годвин, – вместо того чтобы строить планы с намерениями освобождения тел с помощью собственных… бестолковых измышлений.

Его лошадь встает на дыбы и бьет хвостом, а мы уставились на свои колени, как дети, пойманные на лжи.

– Я бы этого не сделала, сэр, – тихо говорит Лиз, подтягивая колени к подбородку. – Это были только разговоры.

– Хорошо, – отвечает Хопкинс и заверяет нас, что несмотря на то, что земные страдания могут приблизить нас к Богу, ему не доставит никакого удовольствия, если кого-то из нас придется выпороть. Он опускает ткань и снова переходит на рысь – черная тень на светящемся полотне – и созывает ополченцев и извозчика. Пока запрягают лошадей, мы сидим молча; вскоре процессия движется дальше, прочь от заходящего солнца.

– Они ужаснутся, – тихо бормочет матушка Кларк, потирая нос шишковатым пальцем, – судороги и боли охватят их; будут мучиться, как рождающая, с изумлением смотреть друг на друга, их лица разгорятся.

А Лиз Годвин чопорно заявляет, что, поскольку она узнала вышеупомянутый отрывок из Исайи, она надеется, что все вопросы о том, что она неграмотная и непросвещенная, будут сняты.

20. Колчестер

Колчестер вы учуете прежде, чем увидите. В сыром вечернем воздухе стоит запах нечистот и дыма, а еще запах пороха и грязи, напоминающий смардный душок преисподней. Я еще ни разу не видела города. Я откидываю тент и вглядываюсь в сумерки. Повозка движется по дороге среди зарослей кустарника, окруженного глубокими траншеями и земляными валами, высокими заборами из острых кольев, которые в наступивших сумерках напоминают узкую зубастую челюсть гавиала.

Я чувствую, как Хелен пристраивается рядом. Слава богу, кажется, она потеряла дар речи, наконец-то. Это называется «укрепления», я читала о них, но раньше не видела, и думается, что сам Иона не видел зрелища страшнее этого, даже когда попал в глотку кита.

Должно быть, мы добрались до ворот, потому что позади нас раздается требование предъявить документы, запоздалый необходимый оклик от парня-дозорного, отбившегося, кто знает, от парламента или короля? Когда привратник поднимает полотняный тент, чтобы осмотреть человеческий груз, мы съеживаемся и как можно плотнее закутываемся в потрепанные шали. Он высоко держит фонарь, и мы видим его рябое, как шмат мяса, лицо.

– Однако, – гогочет стражник, разглядывая наши белые фигуры сквозь полумрак, – выглядят они не очень, но пахнут будь здоров.

И хотя всего за последние сутки половину из нас раздели догола и малознакомые люди втыкали в наши тела булавки, сейчас мы испытываем гораздо большее унижение: этот чужак, этот мужчина из Колчестера, имеет право смотреть на нас, пересчитывать нас и говорить, как, по его мнению, мы пахнем.

– Если ненависть прикрывается обманом, то откроется злоба их в собрании праведников, – грустным голосом цитирует Притчи Хопкинс с высоты седла, и я глубоко ненавижу его за это.

– Да, полагаю, так и будет, – жизнерадостно отвечает сторож.

Затем Хопкинс произносит еще несколько коротких общих фраз официального толка.

– Семеро в замок! – выкликает сторож.

Я слышу, как скрипят открываемые ворота. Здесь тоже слухи опередили Разоблачителя ведьм. Ополченцам приходится ехать впереди, чтобы расчищать повозке путь через центральную улицу, запруженную беженцами из эссекских деревень, гонимых из своих домов огнем, или голодом, или иными причинами, – исхудавшие лица, руки, воздетые навстречу благочестивому джентльмену, одетому в безупречно-черный бархат. Я не отрываюсь от прорехи в тенте, потому что мне важно знать, как выглядит город. Он выглядит так: калеки шаркают по улицам с чашами для подаяния и табличками на шее, на которых написано «ПОЖАЛУЙСТА Я ГОЛОДЕН БОГ БЛАГОСЛОВИТ»; у трактиров и домов собраний другие люди, вряд ли более богатые, проповедуют перед неулыбчивыми зрителями на фоне облупившихся стен с объявлениями о травле медведей и исследованиях мочи от лекарей-шарлатанов. Вижу бродягу, у которого на поводке паршивая полулысая обезьянка, танцующая под звуки тростниковой флейты. Здесь много того, на что можно посмотреть, но еще больше запахов: разит потными лошадьми, дымом горящих дров и табаком, мочой, пивом и болезнями, селедкой и язвами. Увидев повозку с эскортом солдат, уличный прорицатель выкрикивает: «Возмездие за грех – смерть!», и содержимое переполненного помойного ведра выплескивается на тент. Женщина скрючилась в колодках, седые волосы затвердели вокруг темно-красной окровавленной раны. Город, оказывается, это голод, но также наслаждение. Есть и другие женщины, наверное, это и есть шлюхи: на их платьях из грязной яркой тафты вырез до половины груди, волосы уложены напомаженными завитушками и локонами. Некоторые из них выглядят такими красивыми; они высовываются из окон верхних этажей – румяные щеки, мужские руки на талии, – и я удивляюсь, что их жизнь проходит во грехе, но они не страдают от этого, как я. И я желаю быть на их месте, хотя это само по себе грех.

А потом все уходит, исчезает. Тяжелая железная решетка опускается между мной и миром и грехом, который, я полагаю, будет совершаться дальше, как совершался до того, хотя я об этом не знала.

Повозка протискивается по мосту, перекинутому через зловонный канал, и заезжает под вторую, более глубокую арку, принадлежащую замку. Я высовываюсь из-за холста над бортом, чтобы увидеть всю высоту этих крепостных стен. Несомненно, это самое грандиозное строение, что я когда-либо видела: кажется, что стены замка могут достать до грозовых туч, а вороны машут крыльями в вышине у водостоков, словно бабочки. Нас выгружают в строении, похожем на сторожку, и мистер Хопкинс следит за тем, как надзиратель меняет веревки, связывающие наши запястья, на тяжелые железные кандалы. Поначалу приходит облегчение: я снова могу расправить плечи и пошевелить руками. Но очень скоро железная цепь становится тяжелой – на руках теперь вес упитанного ребенка, и нас отправляют одной колонной по извилистым коридорам – нетвердо стоящая на ногах свита в лохмотьях, и снова повсюду этот запах, присущий мужчинам – нотки пороха и парящей кожи, – потому что на верхних уровнях замка размещается гарнизон солдат парламента.

Мы подходим к длинному коридору, вдоль которого расположены камеры. Узники знают тяжелую поступь тюремщика, как непослушные дети знают шаги своей матери.

Он спускается по узкому проходу, словно рассвет на землю, и узники начинают шевелиться, они сообщают ему о своих страданиях. Эти звуки – крики, удары, стенания, утробный смех – сливаются в единый долгий животный вой, средоточие боли и нужды. И запах здесь еще хуже: отбросы и слизь, заплесневелый хлеб. Он заставляет меня вспомнить Библию и то, что в Библии говорится об аде, и я думаю, что Бог, предначертывая все, что грядет, не мог предполагать, что люди возьмут самые запоминающиеся части, самые смачные отрывки и используют их в качестве учебника, в соответствии с которым они смогут сделать свой земной мир полным крошечных адов под крышами из соломы и глины и заявить, что это их владения, и затыкать в них друг друга. Но, конечно же, он – Бог, и он должен был точно знать, что люди будут делать, и не позаботился об этом, или даже предусмотрел это в своих планах.

Человек в последней камере примечателен своим молчанием. Проходя мимо, последняя в нашей жалкой колонне, я заглядываю сквозь решетку в камеру и вижу исхудавшего человека, распростертого на узкой койке. С первого взгляда я узнаю в нем кавалера, одного из людей короля, и удивляюсь, как получилось, что его схватили здесь – в городе под властью парламента. Это случилось недавно, поскольку он все еще в своей одежде – в шляпе с высокой тульей и плаще из темно-синего бархата с прорехой у плеча и серебряным кружевом на манжетах, который наброшен на ноги, как одеяло. Его грязные волосы – длинные. Он ловит мой взгляд сквозь решетку, склоняет голову набок и ухмыляется.

– О, – говорит он мурлыкающим голосом, – я слышал, вы были очень плохими девочками.

21. Тюрьма

Мы заперты все вместе в двух сырых камерах без окон в недрах замка. Без окон – это не значит, например, маленький кусочек неба над головой, через который может пробиться лучик утреннего солнца или пение птиц, сладкое и целительное, пусть и далекое; не значит зарешеченную дырку, пропускающую порывы ветра и брызги апрельских ливней; не значит, что имеется вытесанный проем, выходящий на голый, безликий двор, на котором маргаритки, закатывающие свои бледно-желтые глаза из-под камней, которыми вымощен двор, могут стать аллегорией хрупкой надежды в невзгодах; это значит – без окон. Две камеры без окон, примерно двадцать на двадцать ярдов, полы из грубых досок, покрытых соломой, два ведра для наших испражнений. Чтобы был хоть какой-то свет, мы должны целый день жечь свечи, но каждый огрызок сальной свечи стоит два пенса – долг, который послушно записывается в журнале тюремщика и должен быть выплачен нами после освобождения. Или нашими родственниками (они не будут этому рады), если таковые имеются, – после нашей смерти.

Ничто не указывает на время дня и ночи в этих камерах, кроме приглушенных ритмов замка над головой. Наши тела теряют свою уникальность в вечном мраке, и в моих глазах Ребекка становится Хелен становится Энн становится Элизабет становится Маргарет, серые лохмотья и рваный чепец; особенности формы ноги или острота ключицы, выступающей из сбившегося набок выреза ночной рубашки, потеряны. Мы спим, привалившись друг к другу. Наши тела дергаются во сне, словно уже подвешенные на виселице. Мать молчит. Мать беспощадно трезва.

Тюремщик приходит один раз, должно быть утром, чтобы опорожнить вонючее отхожее ведро, и еще раз уже позже, как придется, – приносит черствый бобовый хлеб и воду. Именно по его визитам мы определяем продолжительность нашего плена в днях. В первые недели от скудной тюремной пищи у нас сводит кишки, у нас перехватывает дыхание от зловония испражнений и червей. С животными обходятся лучше. У животных есть объедки мяса, кости, которые можно грызть. Три дня, и мои зубы ужасно хотят укусить чего-нибудь стоящего.

Сам тюремщик – человек с блестящей проплешиной на макушке и длинными причудливыми усами. Его зовут Эдмунд Ферритер. Говорят, что он вымогает деньги у большинства своих подопечных, причем делает это с редким, почти располагающим проворством; однако нас – ведьм из Мэннингтри – он боится. По крайней мере, поначалу. По шаткой лестнице он спускается с верхних этажей в наши камеры, быстро-быстро, насколько это возможно на его кривых ногах (думаю, это последствия перенесенного в детстве рахита), чтобы унести отхожее ведро или принести свечи, его губы шевелятся, неустанно повторяя «Отче наш», в качестве защиты от нашей демонической силы. Однако вскоре, как животное, он становится более смелым – как, например, сорока, которая постепенно привыкает к присутствию спящей собаки, – и уже задерживается на пороге камеры и снова и снова любопытствует, можем ли мы продемонстрировать ему что-нибудь из дьявольских хитростей или магию (или хотя бы пусть Хелен приоткроет чуть больше свои прекрасные лодыжки). Хелен соглашается – распутная улыбка, мелькает грязное тело. Ее оковы должным образом сняты. С ее матери тоже, в обмен на несколько ласковых взглядов и поглаживание длинных черных усов.

Проходит неделя, потом десять дней, потом еще несколько дней, и вот уже две недели, и тут наша система дает сбой, потому что господин Ферритер-надзиратель все чаще навещает нас, чтобы строить глазки Хелен, и поэтому, не имея другого повода для перепалок, мы, естественно, избираем вопрос о дне года подходящим предметом для спора. Моя мать настаивает на том, что сейчас максимум начало мая, а вдова Мун считает, что скорее середина лета. Вот такие у нас забавы.

У нас есть и другие игры. Мы ловим друг у друга вшей, осторожно подносим их к нашим драгоценным язычкам пламени и смотрим, как они оплывают и сморщиваются. Лежа на соломенной подстилке, голова к голове (головы зудят), и глядя на покрытый каплями потолок камеры, мы устраиваем соревнование на самое трепетное воспоминание о небе. Начинает старая матушка Кларк, что она помнит одно высокое золотое летнее утреннее, все усеянное крошечными облачками, как будто ангелы бранились всю ночь и выдирали друг у друга перья из крыльев, и эти перья падали и оседали на небе, словно на стекле (матушка Кларк теперь слишком беспомощна, чтобы ее ненавидеть, хотя Хелен очень старается и поэтому не играет в игру-про-небо). Я вспоминаю, что видела, как морские птицы взлетали стаей сквозь туман на бледно-зеленой воде, такой совершенной, что она казалась нарисованной. Вдова Лич помнит ночь, когда дым под луной, казалось, складывался в идеальный флер-де-лис, и это, по ее мнению, было очень плохим предзнаменованием господства папистов.

Спустя две недели я начинаю понимать, что эти подземелья совсем не похожи на ад. Страдания здесь не похожи на кипящее серное озеро – ничего настолько же абсолютного. Здесь это медленное и мучительное накопление вещества в ноздрях, за ушами и в слезных каналах. Это зуд и вонь, как от шавки нищего. Целый сонм тварей, мышей, вшей, крыс и крысиных блох, все они собираются на тонких границах плоти. Интересно, как я выгляжу для отважного клеща-краснотелки с его шестью красными целеустремленными лапками, пробирающегося через покрытую коркой грязи Линию Жизни, чтобы найти мягкий мешочек с кровью у основания моего указательного пальца? Я наблюдаю за ним почти с нежностью, как за домашним животным. Рыжик. Наша кожа, наша кровь больше не принадлежат нам. Невозможно содержать себя в чистоте, невозможно соблюдать скромность, невозможно использовать тело надлежащим образом.

Тюремщик рассказывает нам, что наверху уже по-летнему жарко. Вор-карманник и угонщик скота умерли ночью, с открытыми глазами – дурная примета, – тело напоминает запеченную оленину: оно будто вареное от лихорадки и в пятнах сыпи.

– Похоже, дьявол последовал за вами сюда, – говорит он нам.

По ночам (мы думаем, что по ночам) раздаются стенания. Полагаю, что в таких древних замках, как этот, водятся призраки, волоча по извилистым коридорам позеленевшие горностаевые меха, их знамена развеваются на не несущих никаких запахов ветрах Чистилища. Меня это не пугает. Все мы тут живем под властью призраков. И под властью старика Дьявола. Матушка Кларк разговаривает с ним во сне – по крайней мере, я слышу, как она с кем-то разговаривает. «Я принесла их, – говорит она сладким голосом, – я принесла их тебе…», а иногда добавляет: «Банберийские пирожные, ведь ты так любишь их, мой милый», и я понимаю, что ей снится что-то менее приличное, чем пудинги, но иногда – иногда ей снится что-то другое.

В этой темноте я всегда держу один глаз открытым. Он может быть прямо здесь, рядом со мной, но я едва ли замечу его. Можно зажечь свечу и увидеть, что он разлегся в углу, свесив со стройной ноги красную бархатную туфельку, и гордо улыбается своей проделке. Раньше я не знала, во что верить, а теперь знаю еще меньше. Рука – это может быть чья угодно рука – перекидывается через мою грудь. Холодные пальцы касаются щеки. В темноте я вижу мать, которая сворачивается калачиком, упираясь рукой в бок, словно выковыривая эльфийскую стрелу[19] – после опорожнения возникают судорожные боли.

Я вижу сны. Наполнившись запахами леса, я переворачиваюсь, открываю глаза и вижу господина Джона Идса, он смотрит на меня, и в его глазах кипят укоризненные слезы. Или еще: господин Джон Идс уже мертв, а там, где раньше были его глаза, теперь копошатся личинки и светлячки. Иногда мне снится Дьявол, который заворачивает меня в восковые лепестки какого-то огромного цветка и говорит, чтобы я не шевелилась, иначе они схватят меня. Но проснувшись, я никак не могу вспомнить ни его лицо, ни от кого он намеревался меня спрятать.

Хелен достает из обтрепавшегося манжета своей ночной рубашки моточек ниток, и мы играем в «Ниточки». Остальные молча с восторгом наблюдают, как мы именуем фигуры: колыбель, бриллианты, рыба, кóзлы, две короны. Другие наши развлечения не столь легкомысленны. Мы подолгу обсуждаем, кто виноват в том, что мы оказались здесь, где мы постоянно голодны, где мы постепенно сходим с ума. Имена падают с наших губ, повторяются нараспев – это наша ежедневная молитва: госпожа Миллер, госпожа Харт, Бриггс, Хобдей, Тейлор, Кроук.

– Дьявол их побери, – презрительно усмехается моя мать. – Дьявол побери их всех. Ибо я желаю этого, прямо сейчас, – хотя это будет стоить мне души.

Никто из нас не спорит.

– Как вы думаете, они отрубят нам головы? – сглатывает Маргарет, массируя складку на шее.

– Мадам Мун, – преувеличенно вежливо начинает Хелен, рот ее приоткрыт, и посередине губы виднеется ранка, – не теряет самомнения, даже когда дрожит на краю могилы. Они не отрубят вам голову, дорогая, – они вздернут вас, как треклятое отродье.

Она издает звук «ччч», выпучивает и закатывает свои блестящие черные глаза. Самомнение – одно из худших качеств, которые могут быть у женщины.

– Боже, помоги нам, – хнычет Маргарет.

– Он не поможет, – отвечают хором трое других, но я не знаю, кто именно: свеча погасла, их голоса слились в темноте.

Вдова Лич рассказывает нам про женщину из Ипсвича, которую сожгли на костре за колдовство, когда вдова была еще девочкой.

– Говорили, что она убила своего мужа, совершив Черный пост[20].

– Женщин сжигают только за измену, – объясняет моя мать, наш знаток-рецидивист. – Например, за убийство короля или убийство мужа. Или если попросить об этом Дьявола.

– Но полстраны желает смерти королю, – хмуро говорит Лиз Годвин.

– Я сделаю это для них, если они меня выпустят, – закашливается мать.

Мы едим, спим, смотрим, думаем, воняем – хотя все это, кроме последнего, лишь едва-едва. Бесконечность нашего заточения порождает состояние сознания, похожее на сон, – как это лучше объяснить? Я начинаю чувствовать, что больше не существую как личность, ни в каком смысле. Я уже не образ Бога или Адама. Я – набор изношенных органов, мятежных позывов и кожи, исстрадавшейся без солнца. То, чем я являюсь сейчас, – не есть человек, не заслуживает имени.

Жизни тоже нет – слова, которыми мы именуем опыт, придаем ему вес, теперь ничего не значат, они притупляются, заглушаются этой сплошной густой тьмой: день, ночь, дождь, вниз, вверх, шаги, ничто, ничто. Ребекка истаивает. Но так же я способна и расцвести. Моя личность, такая хрупкая и пока еще неопределенная, выскальзывает из-под сапог тирана, как вуаль; моему разуму, который уже в своих мыслях так часто не соглашался с надлежащим, теперь нет дела до подчинения правилам общества, которого мы здесь лишены. Нет. У меня нет желания оставаться – если бы надзиратель оставил дверь открытой, я бы сбежала в мгновение ока. Но и это положение более или менее меня устраивает. В другой жизни я могла бы стать отшельником или даже мученицей. Или, как святой Симеон Столпник, укрыться ото всех на высоких стенах пятнадцатифутовой башни. Наконец, я рада быть особенной – совершенно опустошенная, я приглашаю Дьявола на трапезу, чтобы быть узнанной.

Я мало говорю и много слушаю. На тридцать шестую ночь нашего заключения, когда мы улеглись на наше ложе из тряпья и погасили тусклую свечу, – я слушаю. Храп Маргарет Мун, бормотание матушки Кларк и новый звук поверх стонов страдающих от лихорадки узников, содержащихся уровнем выше. Я слышу шаги и скрежет шпор по лестнице. Я дергаюсь, когда дверь распахивается и свет фонаря внезапно режет глаза.

– Мисс Уэст, – зовет Хопкинс (хотя его лица не видно, голос невозможно не узнать), – следуйте за мной.

22. Часовня

Поначалу я не уверена, смогут ли ослабевшие мускулы ног унести меня дальше порога. Но они делают это. Прочь из камеры, вверх по лестнице, вдоль коридора; глаза слезятся от изобильного пламени фонаря Разоблачителя ведьм, сияние этого огня кажется почти божественным после долгого месяца взаперти, в темноте.

Мы проходим мимо других заключенных, они стонут и мечутся в лихорадочном забытьи. Хопкинс идет быстро и даже не оглядывается, чтобы убедиться, что я не отстаю. Он крепко прижимает ко рту платок.

Любопытно, что я больше не обращаю внимания на этот запах, наверняка тошнотворный, наверняка убийственный. Благодаря длительному и близкому знакомству я свыклась с этим зловонием.

Я плохо запомнила эти коридоры с того раза, как нас сюда привезли, поэтому удивляюсь, когда внезапно мы оказываемся в сторожке. Хопкинс достает связку тяжелых железных ключей и принимается снимать с меня кандалы, молча и деловито. Чтобы отомкнуть замки, он стоит совсем рядом. Настолько, что я могу чувствовать на его одежде запах свежести, запах летнего дождя и полей. Под черным плащом поблескивают доспехи и набедренные щитки из полированного металла – зачем? Неужели дороги стали такими опасными или охота на ведьм?

Та же широкополая черная шляпа, тот же меховой воротник под тем же худым хищным лицом.

– Вы должны держаться рядом, мисс Уэст, – инструктирует он.

Я потираю запястья, ошеломленная внезапным освобождением от бремени кандалов. Такое странное ощущение – будто руки, ставшие такими легкими, могут просто выскочить из запястий и взлететь к потолку. Он подходит ближе и застегивает на моей шее тяжелый плащ с капюшоном. Смесь возбуждения и ужаса встряхивает жалкое содержимое моего желудка.

– Здесь недалеко, – говорит он.

Мне приходит на ум, что, возможно, меня отведут куда-то, откуда я уже не вернусь. Он берет меня за руку, но я остаюсь на месте.

– Сэр, я вернусь? Моя мать…

Он испытующе смотрит на меня.

– Вы вернетесь сюда, – говорит он.

Темно-синее волшебное ночное небо. Огромная луна освещает крыши за стенами замка. И звезды. Звезды! У меня перехватывает дыхание от свежести всего этого, трепетности всего почти забывшегося, от такого количества звездных скоплений и блуждающих звезд, маленьких и больших, тусклых и безжизненных, звезд, которых не счесть. Наблюдающий за мной Хопкинс издает что-то вроде удовлетворенного возгласа.

– Иногда красота – единственный аргумент, в котором Он нуждается, – говорит он, положив руку мне на плечо.

Я смотрю на него, он все еще смотрит на меня. Мне странно слышать, что такой человек, как Хопкинс, выражает свою веру в столь изящных выражениях.

– Я забыла это, – говорю я.

Тогда он ждет – оставляет меня на несколько минут наедине со звездами, – а затем властно берет за руку и ведет прочь от враждебной громады замка, к арке в толстых стенах, огораживающих его территорию. Оттуда на узкую улочку, застроенную покосившимися домами и дощатыми лавками, в которых царит тишина, – должно быть, уже поздно. Или очень рано. На улице ни души, только двое стражников на расстоянии следуют за нами от самого замка, их шлемы сверкают в лунном свете. Полагаю, они здесь на случай, если дьявол соизволит одолжить мне свои зубы, чтобы я могла вырвать Хопкинсу глотку. Я осторожно ступаю босыми ногами по склизким булыжникам. Дождь капает из водосточных труб, и где-то неподалеку я слышу негромкое ржанье лошадей в стойлах – они спят и видят свои лошадиные сны. Я чувствую их запах. Они пахнут лучше и благороднее меня. В конце улочки стоит приземистое квадратное каменное здание с высоким сводчатым окном на северной стене. Хопкинс распахивает тяжелую дверь и вводит меня внутрь. Это часовня. Или бывшая часовня. Сейчас это голая каменная зала с пустым алтарем и оборванными драпировками, стены исцарапаны непристойными надписями и рисунками. Пахнет застарелой мочой.

Хопкинс снимает шляпу и ставит фонарь на алтарь.

– Что вы знаете о святой Елене? – спрашивает он, подтаскивая из угла опрокинутый табурет и пустой ящик. – Садитесь, – приказывает он, подталкивая меня к нему.

Святые. Это тест.

– Я ничего не знаю о святой Елене, сэр. В священных писаниях нет упоминаний о ней, сэр, насколько я помню.

Я послушно сажусь на ящик у алтаря. В часовне холодно, и каменный свод, будто пересмешник, вторит моим голосом – Я ничего не знаю о святой Елене, сэр. Я понимаю, что, сама того не осознавая, держусь за запястья, – настолько я привыкла к тяжести оков. Без них я чувствую себя обнаженной; тем временем Разоблачитель ведьм вглядывается в мое грязное лицо.

– Она была матерью императора – первого императора, который отказался от языческой веры своих предков и принял единственно истинного Бога, – объясняет он с живостью и, что любопытно, будто не считает меня глупышкой. – Говорят, что она построила эту самую часовню. Я подумал, что, возможно, вы захотите помолиться, пока мы здесь?

Еще одна проверка. Я оглядываю грубую каменную кладку и облупившуюся штукатурку и пожимаю плечами.

– Мне не нужно посещать часовню или церковь, чтобы молиться, сэр, – отвечаю я колко. – Бог повсюду.

Рот Хопкинса складывается в знакомую гримасу.

– Совершенно верно, – отвечает он. – Тогда еда?

Он вынимает из-под плаща промасленный пакет из оберточной бумаги и раскрывает его на алтаре. Румяные, толсто нарезанные ломтики ветчины и клин сыра. Я чувствую, как мой пересохший рот наполняется слюной от одного только запаха, и с жадностью набрасываюсь на это угощение, раздирая мясо голыми грязными пальцами. Наверное, я выгляжу словно волк, но я слишком голодна, чтобы заботиться об этом.

Хопкинс наблюдает с отстраненным интересом. Я замечаю, что он наблюдает движения моих пальцев – как они попадают в рот, двигаются около рта. О, соблазнение.

– Я боялась, что вы пришли отвести меня на суд, сэр, – говорю я, проглотив пищу.

– На суд? Нет, – отвечает Хопкинс. – Вас будут судить на летних слушаниях.

Когда нас арестовали и конвоировали, был конец марта. Сейчас, должно быть, уже почти июнь. Летние слушания должны состояться очень скоро – считаные дни. Я чувствую внезапный приступ тошноты, который тут же прекращается, потому что Хопкинс продолжает: «…на следующих летних слушаниях».

Значит, нам придется ждать год или больше.

– И нас будут держать в замке? – спрашиваю я, в моем голосе сквозит возмущение, несмотря на все мои усилия сохранять сдержанность и казаться послушной.

Он смотрит на меня. Кивает. Достает маленькую записную книжку в кожаном переплете и карандаш и кладет их на алтарь.

Вот так. У тех, в чьей власти судить наш случай и вынести решение по данному вопросу, есть дела поважнее. Ведьмы из Мэннингтри ниже внимания таких высоких особ, и Мэтью Хопкинс, обычный деревенский джентльмен, тоже. Видно, что его это задевает.

Я вытираю губы тыльной стороной ладони.

– Это очень долгий срок для закованных в кандалы, сэр, – говорю я. – Наверху – тюремная лихорадка, а матушка Кларк уже совсем слаба…

Он поднимает руку, призывая к молчанию, он всегда так делает. Снова надевает улыбку.

– Возможно, вы в самом деле благословенны этими оковами, – говорит он, – потому что подобные испытания приближают нас к Богу, в Его бесконечной милости. Вдали от любых искушений человек более готов умолять Господа указать ему на его грехи и с ясным разумом покаяться. Воистину, – продолжает он, – не думаю, что есть на этом свете мужчина или женщина, чья душа не выиграла бы от столь… сосредоточенного периода размышлений. Ибо Господь есть Дух, а где Дух Господень, там свобода.

Я наблюдаю за ним, пока он говорит все это, и не вижу ничего, кроме пустоты.

Где он прячет себя? Кто такой Мэтью Хопкинс на самом деле? Была ли у него мать? Жива ли она и знает ли она своего сына? Что заставляет его смеяться? Приходили ли ангелы ночью с ножами из серебряного стекла, чтобы вырвать его корчащееся смертное сердце и унести прочь?

– Да, – говорю я. – Я буду молить Бога.

Он прижимает карандаш к чистой странице.

– Итак, – говорит он. – В доме, который вы делите с матерью, жил кот. Большой, песочного цвета.

– Уксусный Том.

Мелькнуло обмякшее тело, хромая лапа, рыжая шерсть. Однажды у нас был кот. Кот в доме, свернувшийся калачиком у огня. Как мало я ценила эту незатейливую милоту, эти простые человеческие вещи.

– Уксусный Том, – повторяет Хопкинс, неразборчиво стенографируя. Стенография – впервые за столько недель в моем бодрствующем сознании возникает Джон Идс в нарядном синем дублете, с потрепанной кожаной папкой под мышкой.

– Ваша мать крестила этого кота? – спрашивает Хопкинс. – Или проводила над ним иные таинства, например с елеем?

– Не думаю, что Том дал бы подвергнуть себя помазанию, сэр.

– Откуда взялся этот кот? – спрашивает Хопкинс; линия рта прямая, как лондонская дорога. Я отвечаю, что не знаю. Что помню его еще котенком. Что Том был у нас, сколько я себя помню. Карандаш Хопкинса резко останавливается, и Хопкинс смотрит на меня.

– Сколько вы себя помните, говорите? Необычное долголетие для кота, вы не находите?

– Это лишь оборот речи, сэр, – я пожимаю плечами. У меня нет сил на эти игры. – Вы считаете его бесом, сэр, – фамильяром, как вы их называете. Но это был обычный кот. На самом деле хорошо ловил мышей. Любил свернуться калачиком на солнышке, как и все кошки.

Хопкинс качает головой, как бы говоря: возможно, так, а возможно, и нет, затем ловко переворачивает страницу и роется в своей наплечной сумке. На этот раз он достает два действительно особенных предмета и кладет их рядышком на алтарь, прямо на жирную бумагу. Это две куколки, размером с ладонь, одна похожа на женщину, другая – на мужчину, в миниатюрных шляпах и платьях, лица выцарапаны на восковых головах. Из-под крошечного чепчика куклы-девочки торчит клочок желтого конского волоса, а в ее перевязанную лентой талию воткнута швейная игла. Показывая мне эти фигурки, он следит за выражением моего лица.

– Вы узнаете их? – спрашивает он.

– Нет, – говорю я ему. Но мой желудок сжимается, потому что эти изображения сделаны с определенной целью, и они сделаны где-то в Мэннингтри или поблизости, раз уж Хопкинс показывает их мне.

– Как по-вашему, есть ли в них сходство с каким-то конкретным человеком? – спрашивает он.

Я опускаю взгляд на лица фигурок с их похабными бескровными улыбочками. Они напоминают мне об Англии – и, следовательно, о смерти.

– Они напоминают кого угодно, – говорю я.

– А эта, в частности? – он берет куклу-девочку в руку и держит ее передо мной, взбивая большим пальцем пучок желтых конских волос.

– У Джудит рыжие волосы, – говорю я.

Его улыбка становится шире, и я не сразу понимаю причину. А потом догадываюсь, что дала ему что-то. По его лицу видно, что я дала то, чего он желал. Пара кусков ветчины, любезное обхождение, и он заставил меня забыть, что я в одной лодке с гадюками. В наказание я резко чиркаю пальцами по нежной коже запястья. Не кто иной, как господин Идс рассказал мне о том, что Джудит Мун околдовали, в ту самую ночь, когда это якобы стало явным. Идс, Стерн и Хопкинс – кто еще мог знать? Никто. И теперь я показала Хопкинсу, что я знаю. И он сам не говорил мне, и Стерн тем более, так что только вопрос времени, когда он догадается о том, кто это сделал, и о том, что для того, чтобы сообщить мне эту новость, Идс должен был встретиться со мной, и о том, что мы делали, когда встретились…

– Джудит Мун? Нет, – он кладет куколку назад, рядом с ее неподвижным братом. – Нет, – пауза. – Хотя интересно, что вы упомянули ее. Нет. Я имел в виду госпожу Харт. Она носила ребенка, когда вы в последний раз были в Мэннингтри… – Он вовремя спохватывается, что нужно спрятать улыбку и притвориться, что все это не доставляет ему удовольствия. – У нее случился выкидыш, около двух недель назад. Сын.

– О, – говорю я. – Я молюсь, чтобы Господь утешил ее в ее горе.

Хопкинс смотрит в мое неподвижное лицо. Я смотрю в ответ, кротко и невыразительно. Он облизывает губы.

– Госпожа Харт сказала, что вы долгое время считали ее своим большим врагом, – рискует он.

– Это неправда, сэр, – отвечаю я.

И рассказываю, что, хотя мы с госпожой Харт не были подругами, я никогда не желала ей зла и не говорила против нее ничего плохого.

Хопкинс кивает.

– Вы помните, что она была вполне крепка и здорова, когда вы покинули Мэннингтри, – говорит он.

Он продолжает говорить об этом в такой манере: покинули Мэннингтри, когда вы в последний раз были в Мэннингтри, как будто я решила переселиться в колчестерскую тюрьму из-за комфортных условий.

Я снова пожимаю плечами. Хождения взад-вперед, по кругу начинают меня утомлять. Я перекатываю зажатый между зубами свиной хрящик, чтобы показать ему, что он больше не заслуживает даже того, чтобы я притворялась, что у меня есть хорошие манеры.

– Если вы хотите сказать, сэр, что она потеряла ребенка из-за какого-то проклятия, то я никак не могла этого сделать. Мы в Колчестере уже больше месяца.

– Ведьма, – улыбается он, – легко может находиться в двух местах одновременно, в силу своего соглашения с дьяволом – расстояние не имеет значения для эффективности ее черных дел.

Тогда что я могу сказать в свое оправдание? Слышит ли он вообще, что он говорит, этот образованный человек?

– Вам не кажется, сэр, – неразумно огрызаюсь я в ответ, – что если бы все было так, то с нашим заключением было бы гораздо больше хлопот?

Нашим. Почему я сказала «нашим»?

– Эти фигурки были найдены в доме миссис Годвин, – говорит он. – В угольном ведре.

Итак, миссис Годвин делала изображения и втыкала в них булавки. Делала изображения, втыкала в них булавки, а потом прятала их на дне угольного ведра. Если Хопкинс говорит правду, это не тот случай, которому можно найти невинное объяснение. Я твердо решаю молчать. Мои слова ничего не значат. Я просто собака, тявкающая на конце веревки. Я снова смотрю на фигурки, на выцарапанные восковые лица, на их крошечную одежду из тряпочек. Казалось бы, предметы, используемые для совершения зла, должны бы иметь более зловещий облик. Как сам Хопкинс.

Он делает долгий, глубокий вдох.

– Посмотрите на меня, – приказывает он.

Я послушно поднимаю глаза. Когда он берет мои руки в свои, его голос становится мягким, почти нежным. Темная кожа его перчаток кажется мягкой и дорогой. Я понимаю, что никогда не видела его руки без перчаток.

– Какой бы грех ни тяготил вас, Ребекка, – говорит он, – Бог простит, если только вы дадите имя своему греху. Я хочу помочь вам, а не навредить. Вы были как Даниил в логове льва, ваша душа была в опасности…

Я осознаю, что глотаю слезы – от разочарования, хотя кто знает – может, Хопкинс думает, что он их причина.

– Была моя душа в опасности или нет, сэр, – говорю я, – но я не могу сказать вам того, о чем не знаю.

Хопкинс делает резкий вдох сквозь добрую маску, которую он нацепил на свое лицо. Он крепко сжимает мои руки.

– Есть ведьмы, которые приносят в жертву дьяволу своих только что появившихся на свет малышей, еще блестящих от слизи, – говорит он, – они отправляют своих отпрысков в ад, даже не успев дать им имя. Он приходит к вам, Ребекка? Приводит ли ваша мать его к вашей постели? – Язык Хопкинса подергивается в уголке рта. – Вы его ублажаете?

И снова, вот оно – возбуждение. Дрожь, угнездившаяся в черноте его глаз. Я выдергиваю руки, и его пальцы в перчатках смыкаются в воздухе. Возможно, думаю я, вспоминая человека в черном, о котором говорила моя мать, я должна допустить возможность, что он прав. Я все время чувствую пустоту внутри себя. Когти дьявола могли послужить причиной – когда-то давным-давно он поцарапал меня и тем самым посеял во мне свою злобу. Меня всегда одолевали греховные мысли. И иногда я совершаю греховные поступки. Я прижимаю ладонь к горячей щеке и понимаю, что у меня перехватило дыхание…

– Ваша мать, Энн Уэст, – продолжает Хопкинс сдавленным голосом, – призналась перед свидетелями в том, что вызвала бурю с помощью дьявола. Вы соучаствуете в наведении порчи, Ребекка, если только, – его голос опускается до свистящего шепота, чтобы лучше проникать в трещины, которые начинают появляться в моем гудящем черепе, – если только вас не принудили к этому.

Вот оно. Сделка предложена, условия изложены: моя жизнь в обмен на жизнь моей матери. Он не может выразить это более ясно, не нарушая своего благочестивого поведения. Хопкинсу нужны выстраданные показания некогда целомудренной девицы, которую собственная гнусная мать принудила быть наложницей Сатаны – какой судья не сжалится над первой? И не осудит вторую?

– Я ничего не знаю ни о дьяволе, – говорю я, – ни о колдовстве, ни о фамильярах, сэр.

Его рот злобно кривится.

– Скажите мне, Ребекка, вы еще девственница?

Одно мгновение распадается на многие, они бегут по каналам моего сознания, которое с грохотом обрушивается, не способное поддержать себя. Будто стая скворцов, кружащая в небе, где каждая птица – отдельное ощущение, и я снова чувствую все: влажную рубашку, прилипшую к спине, тяжесть Джона Идса на мне, его колючую бороду, от которой горит моя шея. Я краснею – я чувствую это здесь и сейчас, сидя в разрушенной часовне на перевернутом ящике, а Хопкинс смотрит прямо на меня. Я не должна ему говорить.

Имеет ли он вообще право спрашивать? Я вынуждена сделать вывод: вероятно. Мой голос дрожит, когда я лжесвидетельствую: «Я не замужем, сэр, и сохранила свою добродетель». Грех порождает грех.

Хопкинс фыркает. Хопкинс смягчается. Он захлопывает записную книжку и убирает куколки, сделанные Годвин, в сумку. Меня отведут обратно в замок, в просторную могилу нашей камеры. Света больше не будет. Теперь, когда мое возвращение неизбежно, я чувствую, что готова на все, лишь бы остаться здесь, над землей, где люди двигают руками и смотрят на звезды, когда им вздумается. Весь разум растворяется в черном, нахлынувшем отчаянии. Я могу сделать это сейчас – признаться. Это так просто – произнести несколько слов, ведь слова – это все, что ему от меня нужно, не более. Он выжидающе смотрит на меня; один удар, два, три, но я так ничего и не сказала. Тогда он встает.

– Я направляюсь в Олдборо, – говорит он мне, поднимая фонарь.

– Олдборо, – повторяю я, только для того, чтобы продлить свое пребывание на свободе.

– В самом деле, – вздыхает он. – Без отпора дьявольский заговор расцветает пышным цветом. Умоляю вас, Ребекка, – говорит он, беря меня за плечо, когда я поднимаюсь со своего места, – подумайте над моими словами. Подумайте о своей душе. Я вернусь, как только смогу.

Стражники ведут меня обратно в замок, на моих запястьях снова скрипят кандалы. Они боятся меня, их лица спрятаны глубоко в воротники, чтобы уберечься от моего Дурного Глаза, – но им не стоит беспокоиться. Облака рассеялись с наступлением рассвета, и я не могу оторвать взгляд от ярких утренних звезд, как жаждущий путник от источника; все мысли об аде и Хопкинсе в эти мгновения меркнут перед ярким далеким светом. Завтрашний день я снова проведу в темноте.

23. Разоблачитель ведьм

Июнь сменяет май, июль сменяет июнь, но как можно знать наверняка? Дождь – неослабевающий, неутомимый, – эта всепоглощающая пепельно-серая стихия, выстукивающая фугу смерти по крышам и полям, на которых лежат разорванные на куски останки людей. Он барабанит по лугу в Хантингдоне, когда промозглым днем Разоблачитель ведьм приказывает мужчинам копать, и в конце концов они выкапывают полусгнившее соломенное чучело, походящее на человека: вытащив железный гвоздь из соломенного туловища, Хопкинс способствует чудесному выздоровлению дочки местного землевладельца, бьющейся в припадке, – и еще трех ведьм заковывают в цепи. В Ските обнаруживается женщина, которая кормит большую жирную пчелу кровью из кончика большого пальца. Слухи расползаются. Зачем пятнистая кошка запрыгнула к вам в окно? Почему ваш горошек так пышно растет, хотя он пострадал от шторма? Сейчас таким вопросам придается большое значение. Отряд Хопкинса по прибытии в Ратлсден обнаружил жену викария торчащей из окна сыроварни вниз головой и молотящую лодыжками по воздуху. Юбки задрались так, что можно было сразу на месте осмотреть ее зад на наличие сосков, из которых она кормила Дьявола. Мэтью Хопкинс, генерал над охотниками на ведьм, все знают это имя. И женщины знают, что надо его бояться, и знают, что надо скрывать свой страх.

Судьи, председатели гильдий и пасторы – его покорнейшие слуги, как они пишут. Они хотят его. Они присылают письма с приглашениями – в Шотли, Таттингстон, Уитхем и даже в такую даль, как Нортгемптоншир. Они сулят деньги. Не слишком много, чтобы не оскорбить чувства аскетичного пуританина, но достаточно. Достаточно, чтобы более-менее разбогатеть, коль скоро его лошадь хорошо подкована и содержится в стойле, барашек освежеван и несколько шиллингов перекочевывают в липкие руки тех, кто орудует булавками. Достаточно, и даже немного с избытком, чтобы долгие ночи поисков и скачек по ухабистым, залитым водой проселочным дорогам были бы выгодны. Конечно, он делал бы все это и бесплатно. Он продолжил бы Божье дело, даже если бы на его пути встала целая армия. К счастью, никто не стоит. По крайней мере, из значимых людей.

Ясно, что не время для благопристойности, если хочется загнать в угол приспешниц дьявола. Божьи воители не могут себе позволить держаться на приличествующем расстоянии, когда подозреваемые брыкаются и вертятся под иглами. Подозреваемые частенько сопротивляются, и нужен кто-то, чтобы держать их, пока их тыкают острием.

Тела. Их так много – женских тел. Худые и толстые, дряблые и юные, вся эта плоть, как она есть. Подозрительные места, родинки, родимые пятна на шее, бородавки и волдыри, груди с прожилками вен, напоминающие куски голубого сыра. Он наблюдает все это с медицинской беспристрастностью.

Никакие из этих тел не возбуждают его, ему даже становится интересно почему. Он полагает, это одно из проявлений неестественной силы Дьявола. Или избранные не подвержены даже греховным помыслам? Он представляет, как протягивает руку, чтобы коснуться обнаженной груди или внутренней части бедра, и видит в своем воображении, как от его легкого прикосновения кончиком пальца плоть сморщивается и тысячи черных пауков прорываются в том месте, где он коснулся кожи, стряхивая икру со своих мохнатых лапок. Да – это не женщины, это мешки с пауками в женском обличье. Оболочки, заполненные темной дрянью. Боже. Это ужасно. Это восхитительно.

Ему снятся пещеры. Он часто и подолгу постится. Ему снится Ребекка, у него снова встает. Дело не в ее теле, а в чем-то другом. Может, это ее душа? Почему она так волнует его? Большие глаза, как у лесных существ. Он вспоминает, как прикоснулся к ее плечу там, в часовне. Он спасет ее, она не такая, как другие. Отойди от меня, Сатана.

А что делает господин Джон Стерн? Все, что скажет ему Хопкинс. В их партнерстве он тот, кто действует гибко, именно он располагает к ним местные власти и судей, он заставляет повиноваться провинциальных констеблей, он сдабривает едкую щелочь Хопкинса порцией шуток. Он пьет хорошее вино, которое им вручают в качестве благодарности благочестивые граждане. Он покупает жакет с разрезами на рукавах, подбитый шелком фисташкового цвета. Жакет принадлежал покойнику, но какое это имеет значение?

Похоже, он наименее проклятый Господом человек во всей Англии, – почти духовный, раздражающе бодрый, этакий кошелек для приема и выдачи монет. На постоялом дворе в Ярмуте он, хорошенько набравшись, не переставая говорит об Агнес, своей дорогой Агнес, самом милом создании из всех творений Божьих, готов поклясться в этом, которую он любит сейчас вдвое больше, чем когда женился на ней.

Хопкинс очень хорошо знает Притчи: «Вино глумливо, сикера – буйна; и всякий, увлекающийся ими, неразумен». Еще Хопкинс думает, довольно не по-христиански: «Надеюсь, вы – рогоносец. Надеюсь, Джон Стерн, что пока мы тут беседуем, ваша милейшая Агнес заманивает на ваше супружеское ложе парня из булочной». Затем его пугает собственное бессердечие и он переживает, не заразился ли он дьявольской скверной от плоти ведьмы, как от оспины, хотя прикасался к ней только глазами. Он снова постится, на этот раз три дня, принимая только воду и хлеб.

В городских тюрьмах уже тридцать шесть, затем тридцать семь женщин – и еще двое мужчин. Почти все из них – бедняки. Некоторые – бродяги, вынужденные сосать молоко прямо из вымени коров, пасущихся без присмотра. Еда – ее не хватает, ее необходимо добывать – вот первоочередная забота у всех. Англия охвачена голодом. Поля не засеяны, потому что те, кто мог работать в поле – теперь солдаты, а то, что могло быть собрано, гниет на полях. Пшеница поражена спорыньей и сводит мужчин с ума, им начинается чудиться разное – в небе, в глазах их жен. Солдаты, которые раньше работали в полях, угоняют скот и грабят погреба – по злому умыслу или забавы ради. Крестят лошадей. Насильничают. Детей порют за то, что те кормят собак сыром, затем за то, что вообще кормят собак, затем, когда становится нечего есть, за то, что отказываются есть этих собак. Бесов посылают воровать шкварки и остывающие на подоконнике лепешки. Никто не может сказать наверняка, в какой момент они исчезли, но факт остается фактом. Прислушайтесь к далеким раскатам летнего грома, и вы услышите, как вдруг захлопнулась дверь. Все перевернуто с ног на голову. Если бы селедка и форель выпрыгнули из водоемов и полетели, как птицы, это никого бы не удивило, потому что все уверены, что до Судного дня рукой подать, и тогда град и огонь смешаются с кровью и падет на поля саранча с железной броней и лицами человеческими.

Генеральный разоблачитель ведьм – не единственный из сынов Восточной Англии, который в 1644 году врывается в анналы истории на крыльях ветра. Герой Марстон-Мура[21] генерал-лейтенант графа Манчестерского – Оливер Кромвель. Он любимец женщин, потому что, как известно, горячо любит свою мать. Подобно Хопкинсу, он утверждает, что учился в Кембридже (в отличие от Хопкинса он говорит правду). Подобно Хопкинсу, он мог бы считаться красавцем, если бы. Его глубоко посаженные глаза смотрят с помятых листовок по всей Англии.

У него хорошее лицо трезвомыслящего человека, хотя и лишенное утонченности. Мужественный, выдающийся, словно святая гора Афон, нос. Вспоминаются Притчи: помыслы в сердце человека – глубокие воды и т. д. А откуда еще мы можем черпать наши надежды?

Королева, эта Медичи, бежала во Францию, и это уже кое-что. Благочестивые жители Лондона отдают свое имущество парламенту: повозки, полные оловянной посуды и добротной одежды, тащатся мимо хрустальной оболочки Уайтхолла. Жгите и солите землю, ибо Он грядет; сровняйте с землей этот нечестивый Альбион. Сплошное сумасшествие, безрадостное и жаркое.

К сентябрю Хопкинс и Стерн, наши святые странники, приезжают в Садбери, Саффолк, где местная ведьма, среди всего прочего, послала своего пса-фамильяра к соседу, и тот так злобно и с такой силой раскачал колыбель с новорожденным сыном, что малыш выпал и сломал шею. Словоохотливая старушка, о которой идет речь, легко признается, что рыжеватого пса подарил ей джентльмен в прекрасном черном костюме с шелковыми завязками и довольно нагло приказал звать животное Сатаной. Из метки в левой подмышке женщины не идет кровь, сколько в нее ни тыкают иглой, и пока ее колют и заставляют ходить перед очагом, она неустанно осыпает бранью и проклятиями всех присутствующих. В общем, легкие двадцать шиллингов.

Но этим вечером, садясь ужинать со Стерном, Хопкинс кажется беспричинно меланхоличным. Он тычет вилкой в приличный кусок свинины. Вялый разговор перескакивает с темы на тему и в конце концов затрагивает женщин из Мэннингтри, томящихся в подземелье Колчестера.

– Если их не осудят, – говорит Хопкинс, – все будет напрасно. Все предприятие.

Он невольно морщится от слова «предприятие». Это неправильное слово, вызывающее образ квитанций, банковских счетов и бухгалтерских книг. Но именно это слово первым пришло ему на ум.

Стерн не сомневается, что их осудят. Он загибает пальцы, считая доказательства: два признания, куклы Годвин и предостаточно подозрительных образований на их телах, чтобы состряпать дело.

– Кроме того, – добавляет он с ядовитой усмешкой, – половина благочестивых горожан имеет на них зуб и с радостью даст показания.

Хопкинс возит кусочком свиного хрящика по тарелке и ворчит, что не собирается превращаться в орудие мести какой-нибудь мелочной жены рыбака.

Стерн пожимает плечами, его не слишком заботит, кем быть, лишь бы не быть голодным.

– Какая разница, если конец один и тот же? – спрашивает он. – От злоумышленниц избавились, а богобоязненный народ…

– Свободен от дьявольских козней, – вздыхает Хопкинс. – На какое-то время.

Вот такие разговоры они ведут – будто они герои. Возможно, один из них даже верит в это.

Стерн улыбается:

– Наш долг выполнен.

Хопкинс устало откидывается на спинку стула.

– Князь воздуха действительно коварен, – вздыхает он, потирая глаза. – Из малейших нестыковок он может сотворить хаос… Из ничтожно малых камней строит свой ненавистный дворец. Девушка, – говорит он, – Ребекка Уэст.

– Малышка с бездонными глазами и упругими… – он изображает рукой «хвать-хвать», вилка лязгает по краю тарелки.

Хопкинс будто не слышит его.

– Я должен добиться, чтобы она призналась.

Стерн откидывается на спинку стула, ковыряясь в гнилых зубах кинжалом.

– Признание – демонстрация раскаяния, судьи могут принять это во внимание, – говорит Стерн, продолжая ковыряться в зубах. – Но ее мать…

– «Предаст же брат брата на смерть, и отец – детей; и восстанут дети на родителей, и умертвят их». Так говорил Марк. – Хопкинс складывает пальцы, будто для молитвы.

Стерн, посмеиваясь, шутит, что сам Господь не знает Евангелия так хорошо, как Разоблачитель ведьм.

Хопкинс пристально смотрит на святотатствующего сподвижника. Время сменить тему. Господин Идс – удалось ли напасть на след бывшего секретаря?

Стерн шарит в кармане жакета в поисках трубки и мешочка с табаком. Агнес слышала от Бикса, владельца постоялого двора, что господин Идс посылал за своими вещами.

Хопкинс мигает и ждет продолжения. Работать с господином Стерном бывает невыносимо.

– И куда же, – наконец спрашивает он, – господин Идс попросил отправить свои вещи?

– О, – выдает Стерн, – в Гарвич.

Руки Хопкинса расслабляются, напряженно сжатый рот растягивается в улыбке.

– Понятно. Спасибо, Стерн. – Он барабанит пальцами по столешнице и смотрит в окно в свинцовую ночь. – Господин Идс давал ей уроки, как вы знаете. – И добавляет: – Девице Уэст.

– Хотел бы я давать ей уроки, – говорит Стерн.

Мощный удар – и он летит со стула на пол, падает на бок, глиняная трубка катится по половицам. Затем сапог Хопкинса упирается ему в шею, и Стерн вскидывает руки, защищая голову. Сквозь гулкие толчки крови в барабанных перепонках пробивается голос Хопкинса, который говорит: «…грешник, ты выродок, ты комок слизи, кусок жира без шеи», – и снова сильно пинает его, прямо в живот, и кровь хлещет по зубам Стерна, он чувствует во рту вкус желчи и свинины, черный сапог – будто удавка, сжимающаяся на шее, – пощади, Мэтью, пощади…

И Хопкинс останавливается. Стерн, все еще защищая голову руками, сплевывает кровь на пыльные доски и рукав жакета (того самого, нового, с фисташковой шелковой подкладкой). Он потрясенно глядит на Хопкинса, как будто только сейчас узнал, что его телу может быть больно.

Мрачный Хопкинс возвышается над ним, содрогаясь от неистовства собственного гнева. Зрачки превратились в два темных пятна на белых глазных яблоках. «Хорошо, – думает он. – Хорошо. Почувствуй это. Наконец-то испытай боль». Он глубоко дышит, медленно приходя в себя. Он напоминает Стерну, что тот женат. Напоминает, что они воины Божьи. Все это он с трудом выдавливает из себя, словно обиженный ребенок, взывающий к ненавистному авторитету отца. Он знает, что все еще нуждается в Стерне и в его обходительных манерах. Он знает, что пока они крепко связаны друг с другом.

Но внутри Хопкинса что-то зреет. Он чувствует это, дьявольская рука сжимает основание его мозга, дьявольские кулаки бьют его изнутри по ребрам. Он представляет, как его конечности – пальцы рук и ног – чернеют, будто после обморожения или от проказы. Если его поцарапать, из-под кожи со свистом повалит черный дым или вырастут шипы или рога. Это нестерпимо. Ему хочется броситься на пику. Ему хочется затрахать кого-нибудь до смерти, возможно, весь мир. Однажды он видел Дьявола – ноги-копыта, попирающие синих птиц на турецком ковре матери, – как все могло быть настолько неправильно…

Привлеченная шумом, в дверях возникает жена хозяина и закрывает ладонью рот. Не извиняясь, ничего не объяснив, Разоблачитель ведьм хватает шляпу и пальто и, едва не толкнув ее, выбегает из трактира.

24. Одинокие мужчины

Порт Гарвича – то самое место, где Англия оголяет задницу перед континентом.

Корабли приходят с извилистой береговой косы, именуемой Хук-ван-Холланд, корабли, груженные тонким бельем, фландрскими кружевами и, как ни смешно, папистами. Хопкинс прибывает сюда ранним вечером, оставляет лошадь в стойле при постоялом дворе, где, к счастью, его не узнают. Он приводит себя в порядок, выпивает стакан хорошего вина и в угасающем свете дня идет к берегу.

Небольшие шлюпы и каравеллы покачиваются в доках, паруса свернуты. Несколько моряков слоняются по гавани, курят и играют в карты.

Голландцы по большей части. Они не обращают внимания на Разоблачителя ведьм – мрачного незнакомца, который падает у причала на колени, чтобы помолиться. На своих низинах они вели собственные войны во имя Господа Бога, им хорошо известно, какими странными иногда становятся люди, когда видят, как Отче, покачиваясь, возвращается домой, а его седая борода окровавлена или вовсе сбрита догмой. Несколько человек, заканчивающих разгрузку, бросают на Хопкинса сочувствующие взгляды, как на человека, явно испытывающего душевные муки. Моряки – народ чувствительный. Они знают, что таких людей лучше оставить в покое.

Хопкинс смотрит на спокойное серое море, слышит, как оно лижет настил под его преклоненными коленями. Дождь. Бесконечный дождь. Что-то есть в дожде над морем, что-то величественное в его абсолютной серой избыточности. Он делает мир похожим на склеп. Молитва Разоблачителя ведьм звучит примерно так: «Бог мой, Отец мой, направь меня сейчас, ибо я ошибся. Я смотрю вокруг и вижу только хаос – и на какой-то миг я позволил ему поглотить себя, я погряз в паутине греха. Я – твое орудие. Так направь меня по твоей воле, используй меня, для чего я предназначен, а затем порази меня, если так будет надобно. Только позволь послужить Тебе, прежде чем отдашь Дьяволу меня всего». Он открывает глаза, смотрит на траурный горизонт и чувствует, что его нутро очищено и облагорожено голодом и бессонницей. Именно таким он нравится себе: острый, как заточенный клинок, страдающий – втайне ото всех.

В этот самый момент, совсем близко, он слышит нежный звон церковных колоколов, созывающий верующих на вечернюю молитву, – разве это не само Провидение? И разве он может не ответить на этот ласковый призыв?

И вот он в маленькой церквушке – простой часовне для моряков. Единственное высокое окно – за алтарем, – забранное прозрачным стеклом, освещает пыльный зал, украшенный лишь фреской на дальней стене, с изображением сотворения мира и грехопадения: непропорциональные лани и львы резвятся в пестром великолепии Эдема, розовые соски на белых грудях Евы; толстый змей обвивает ее талию.

Вот она стоит, беспечная, в лучах радостного солнца, застыв навеки в момент своего падения. Хопкинс занимает место у колонны поближе к двери и снимает шляпу. Скамьи пусты, кроме него в церкви только пара стариков-грузчиков, у них загорелые шеи, и они непрерывно курят, даже когда измученный заботами пастор поднимается на кафедру и начинает проповедь (малосодержательное выступление против епископата, к тому же плагиат: Хопкинс узнает его бо́льшую часть – она взята из трудов Джона Баствика). За спиной Хопкинса открывается и закрывается дверь, какой-то опоздавший спешит к последней скамье. Хопкинс необъяснимо уверен, что этот опоздавший – господин Джон Идс, он уверен в этом настолько, что, дождавшись просьбы священника склонить головы и молча помолиться, оглядывается назад, чтобы удостовериться в этом. Его терпение вознаграждено. Там и вправду, прижав шляпу к груди, стоит Джон Идс. У Хопкинса есть возможность как следует рассмотреть его.

Это как будто другой мужчина – не тот, которого он прохладным мартовским вечером отправил в Торн за помощницами в проверке ведьминских меток: плечи поникли, спина сгорблена, волосы подстрижены на манер круглоголовых. Хопкинс подмечает, что его рыжая борода подернулась сединой. Тем не менее это Джон Идс: недостающая деталь, краеугольный камень.

Когда проповедь заканчивается, солнце уже село и затянутое тучами небо наполовину очистилось, – облака рассыпаны по небу, будто изюм. Хопкинс следует за Идсом по узким улочкам Хариджа и, заметив облупленную вывеску паба, понимает, что это удобный момент: ускорив шаг, он хватает своего бывшего соратника за плечо. Идс разворачивается и пораженно натыкается на взгляд улыбающегося Хопкинса.

– Вот это да! – восклицает Хопкинс с наигранным и несколько пугающим весельем. – Господин Джон Идс. Не ожидал увидеть вас здесь.

– Хопкинс, – сдавленно отвечает Идс.

Его взгляд скользит влево и вправо вдоль улицы.

Хопкинс крепче сжимает плечо Идса.

– Столько времени прошло. Как вы поживаете, мой дорогой друг?

– Вас пригласили власти? Я ничего не слышал о… – Идс замолкает.

– Нет-нет, – отвечает Хопкинс. – Неожиданно отклонился от пути.

– Понятно.

Хопкинс показывает на невзрачный паб (на вывеске написано «Морской скат») и настаивает, что им двоим надо непременно поднять бокал за Кромвеля, как в старые времена. Господин Идс поначалу протестует, но Хопкинс настойчив, и вот уже упирающийся Идс оказывается по другую сторону узкого входа.

Убогое пространство, земляной пол посыпан опилками. В пабе пустынно, здесь только двое мужчин у стойки бара – их лица скрыты под капюшонами, они ведут напряженный разговор на французском, и трактирщик – косоглазый коротышка с пучками седых волос, торчащих из ноздрей. Хопкинс подталкивает Идса к липкому столу в углу паба, подальше от входа. Идс, по-видимому, все еще ошеломлен внезапным появлением своего соратника. Он двигается медленно и осторожно, будто пробирается по палубе кренящегося корабля или будто целый мир неожиданно дал крен. Они садятся. Совершенно непрошено к ним подходит трактирщик и протирает влажной тряпкой стол. Он исподтишка поглядывает на Хопкинса, которого узнал по описаниям. Его интерес раздражает.

– Принесите пива, – приказывает Хопкинс. – Затем оставьте нас.

Между ними ставят две кружки эля. Идс пьет. Вытирает усы тыльной стороной ладони, щека нервно подергивается. Хопкинс знает, что Джон Идс будет легкой добычей, как и все покладистые люди. Этот человек не выносит молчания. Вот и сейчас, столкнувшись с тишиной, он спешит заполнить ее.

– Вы попали в лондонские новости, – говорит он в конце концов. – Вы и Стерн. Вне всякого сомнения, вы счастливчики, раз сам Господь Бог избрал вас. «Генеральный разоблачитель ведьм…», – он издает нервный смешок.

Хопкинс улыбается.

– Несколько более… пафосное прозвище, чем мне хотелось бы, но, если я могу лучше служить Богу, будучи названным именно так…

– Такая цель, – бормочет про себя Идс, поглаживая большим пальцем кружку. – Должно быть, вы родились под счастливой звездой.

Хопкинс подмечает, что Идс уже более расслаблен. Снова становится непринужденным. Это не может быть опьянение, потому что выпито всего несколько глотков. Возможно, он был одинок здесь, у моря, разорвав все связи. Идс наконец смотрит прямо на Хопкинса – его голубые глаза потускнели, в них нет интереса к жизни.

– Там, в Мэннингтри, Мэтью, мне все это казалось плохим делом. Вся эта чертовщина, я словно задыхался… – он прикладывает руку к горлу, – как от дымящих водорослей. Я был…

– Вы были напуганы, – подсказывает Хопкинс.

– Напуган. Да. Но… – Джон Идс подбирает слова, Хопкинс наблюдает за ним.

Джон Идс – этого большого обаятельного увальня он должен за ручку подвести к нужным выводам, он сам должен правильно назвать свои ошибки.

– Женщины из Мэннингтри, – осторожно говорит Идс, – арестованы и ждут суда?

Хопкинс кивает. Рассказывает, что Энн Уэст и Элизабет Кларк сознались в ужаснейших злодеяниях и не раскаиваются. Что вдовы Лич и Мун якшались со всяческими дьявольскими сущностями, делали человекоподобные фигурки и утыкивали их булавками. Рассказывая, он наблюдает за Идсом и замечает, как тот все сильнее сжимает свою кружку с пивом.

– Скорее всего, мы никогда не узнаем в полной мере о тех злодеяниях, которые они совершали по велению Дьявола, – вздыхает Хопкинс.

– А что… Что с Ребеккой? – спрашивает Идс, чего Хопкинс и добивался.

– Она все отрицает.

С явным облегчением Идс выдыхает и кивает. Хопкинс позволяет ему насладиться моментом, сделать большой глоток пива и только тогда достает из-под пальто шляпу. Шляпу Джона Идса с квадратной латунной пряжкой. Он молча кладет ее на стол, и Джон Идс словно застывает.

– Я… – он не может связать двух слов, – это…

– Не стоит выдумывать лживые объяснения и лжесвидетельствовать, – улыбается Хопкинс. – До вашего греха мне нет никакого дела. Однако до греха Ребекки Уэст… – он кладет руку на стол и разворачивает ладонью вверх, как будто показывает Идсу, как душа девушки танцует на его черной перчатке. – Господь повелел мне искоренять скверну колдовства… и возвращать ему заблудших. Ребекка Уэст должна признаться. Она может быть спасена, только если признается. Вы знаете это.

– Что требуется от меня? – спрашивает Идс, его губы трясутся.

Хопкинс сообщает ему, что он должен дать показания на летних слушаниях. Глаза Идса лихорадочно мечутся по мрачной комнате, как у загнанного в угол зверя.

– Какие показания? – спрашивает он, думая прежде всего о том, чтобы сохранить свою репутацию. – Я учил ее читать и писать, учил катехизису, ничего связанного с дьяволом или колдовством, никогда…

Он пытается принять невозмутимый вид, но ему никак не удается совместить отчаянный взгляд и бесстрастную гримасу.

Хопкинсу никогда не разрешали ездить на охоту – из-за его слабого здоровья мать запрещала ему рыскать по лесам вместе со старшими братьями. Но сейчас он чувствует краешек того, что, должно быть, чувствовали они – мельканье рыжего меха, звонкая перекличка гончих, запах крови.

– Приспешники Дьявола прекрасно умеют скрывать свои злые намерения, – шипит Хопкинс, подавшись вперед. – Если вы освежите в памяти время, проведенное с мисс Уэст, уверен, вы припомните моменты, когда ее истинная природа – хитрая, коварная – становилась для вас очевидной. Обнажалась, – добавляет он, – так сказать.

По мере того как Хопкинс говорит, Идс сощуривает глаза. Он тихонько фыркает и выпрямляется во весь свой рост.

– Вы, – говорит он, качая головой, – Генеральный разоблачитель. Вы говорите, что ненавидите дьявола, но я считаю, вы сами подобны ему. Приходите в ночи в своей черной шляпе, с грязными измышлениями. Все эти души в вашей власти… вы превращаете их в свои игрушки.

Губы Хопкинса кривятся. Он слишком быстро зашел слишком далеко, поставив под вопрос честь этого человека. Теперь, чтобы рыбка не ушла, нужно немного ослабить напряжение, прежде чем снова сделать подсечку.

– Блажен, кто не осуждает себя в том, что избирает, – цитирует он, прихлебывая пиво.

Идс усмехается.

– Вы кажетесь исключительно блаженным человеком.

– Ребекка Уэст – подручная дьявола, – невозмутимо продолжает Хопкинс. – Коварная распутница. Подобно Саломее, она создана своим хозяином, чтобы склонять мужчин ко греху. Я знаю это наверняка, Джон, ибо она и на мне испробовала свои чары, она ворковала и соблазняла меня, даже когда я умолял ее оставить Сатану-обманщика и вернуться во имя своего спасения к Богу.

– Прекратите, – говорит Идс, его щеки раскраснелись, – вы клевещете на нее.

– Нет, не клевещу. – Рука Хопкинса сжимает край стола. – Дьявол одурманил ее разум и овладел телом. Вы знаете это. Вы знаете, что она ужасная блудница. Поклянитесь в этом, облегчите вашу душу.

Идс колеблется. Дергает себя за волосы. У него слегка испуганный взгляд, верхняя губа чуть приподнялась, обнажив крупные белые зубы. По крайней мере, насчет блуда Хопкинс попал в точку. Идс больше не чувствует себя особенным. Его грех – и страсть, породившая этот грех, – не был уникальным или исключительным и по такому случаю простительным, это был грех самый настоящий и низкопробный, как плохая баранина. Развратница. Распутница. Блудница. Должен быть способ избавиться от этого. Способ очиститься. Облегчить душу.

– Все это, – вздыхает Хопкинс и снова захватывает запястье Идса, – все ваши страдания закончатся. Помогите мне. Помогите мне отсечь эту гниль, Джон. Тогда придет покой. Понимаете? Все должно начаться с нас. Все должно начаться с мужчин. Нам была дана власть над ними, чтобы направлять – чтобы питать. И чтобы карать.

Он видит. Стыд – сам по себе своего рода околдовывание. Разум Идса под нахмуренным и покрасневшим лбом в смятении и раздоре с самим собой. Покой.

Все, чего он сейчас хочет – это покоя: избавиться от вины и уползти прочь, чтобы остаться в одиночестве и тишине. Может быть, думает он, нужно просто поверить сказанному. Это не его вина, а ее, полностью ее, она ворковала и соблазняла его, хотя он умолял – ровно как говорит Хопкинс, – плоть, пропитанная грехом и дождем, глаза и кожа – какое-то изысканное заклинание, будто черный леденец на ее языке…

– И она садится у дверей дома своего, – шепчет Хопкинс, склонив голову над своей кружкой, – и скудоумному сказала она, что воды украденные сладки и утаенный хлеб приятен. И он не знает, что мертвецы там и что в глубине преисподней зазванные ею.

Идс сжимает руки в кулаки и опирается ими на стол так, что костяшки пальцев синеют.

– Я сделаю это, – торопливо говорит он севшим голосом. – Я дам показания.

Это легко. Хопкинс откидывается назад и бросает долгий, тяжелый взгляд на сломленного мужчину, сидящего напротив, изо всех сил притворяющегося, что не сломлен. Кажется, что Идс вот-вот заплачет. И вот оно снова, это черное бурлящее ощущение могущества. Только на этот раз оно правильное. Мощное, но в то же время послушное, похожее на тяжелое сияющее зеркало, отражающее его нутро. «Сижу я здесь, – думает он, – всего лишь сын священника из Уинхэма, Саффолк – и, однако, почти как Бог». Он осознает эту мысль как свое первое совершенное с радостью богохульство.

Идс протяжно вздыхает и передергивает плечами, затем медленно поднимается. Мужчины смотрят друг другу в глаза.

– Второзаконие назначает штраф за возлежание с девицею в пятьдесят серебреников, – говорит Идс с мрачной ироничной улыбкой. Он берет со стола шляпу и вертит ее в руках. – Похоже, я заплачу больше.

– Я не прошу вас признаваться в чем-либо порочащем вас.

– Нет, – отзывается Идс, посасывая внутреннюю сторону щеки. – Вы не делаете этого. Очень любезно с вашей стороны.

– Я прошу вас помнить, сэр, – бормочет Хопкинс, удивленный и даже слегка встревоженный внезапной веселостью Идса, – на кону ее душа.

– Думаю, что это не душа ее вас так заботит, Мэтью, – Идс осушает кружку до дна.

На лице Разоблачителя ведьм появляется неприятная улыбка.

– Знаете, этот случай в Мэннингтри весьма примечателен, – замечает он строго выверенным небрежным тоном, – тем, что семь женщин, по большому счету обычные неграмотные деревенщины, обладающие в лучшем случае низкой животной хитростью, столько всего натворили сообща. Чаще всего в подобных случаях присутствует мужская воля, которая управляет ими, какой-нибудь маг или колдун, который служит посредником между Сатаной и его служанками, подобно тому как пастор делает это для добрых христиан.

Он кидает на Идса острый взгляд. Ему не обязательно это говорить, но ему хочется. Идс может быть импульсивным неудачником, который готов угождать, но он не дурак. Хопкинсу хочется, чтобы Идс увидел его могущество. Ему хочется показать, на что он способен, кому-нибудь, кто сможет по-настоящему осознать.

Господин Идс с легкой усмешкой нахлобучивает шляпу.

– Вы, Мэтью Хопкинс, – говорит он, улыбаясь, верхняя губа выражает отчаяние, а нижняя – злость, – самый нездоровый негодяй и злодей во всей Англии. Я с нетерпением буду ждать в лондонских новостях известия о вашей смерти, и я буду знать, что в тот самый момент Дьявол тащит вас в ад. И я думаю, настоящий ад не будет похож на тот, что вы рисуете в своем воображении. Он будет гораздо хуже.

Идс разворачивается на пятках и уходит прочь.

– Я пошлю за вами, когда придет время, – говорит Хопкинс ему вослед.

Идс пренебрежительно машет рукой в знак того, что услышал, и дверь захлопывается за его спиной.

Хопкинс допивает остатки пива и сидит в одиночестве, кипя от злости. Французы у стойки молча оглядываются на него.

Тихо, только дождь стучит в окна да трактирщик скрипит тряпкой о грязную посуду.

– Il a l’air solitaire, – замечает один из французов, вызывая ухмылку у своего товарища.

Он выглядит одиноким.

1645

Обратите внимание на это ведьминское племя, если кто-либо из тех мест, где они живут, когда-либо оскорбит их такими словами, как «шлюха» или «воровка» и т. д., они охотно причитают, заламывают руки, изобильно проливают слезы, и они бегут с полными праведного гнева восклицаниями к какому-нибудь мировому судье и слезно излагают свои жалобы; но теперь узрите их глупость: когда их обвиняют в ужасном и проклятом грехе колдовства, их природа или сущность таковы, что они не меняются в лице, они остаются хладнокровными и не прольют ни слезинки.

Мэтью Хопкинс. Обнаружение ведьм. 1647

Когда он видит ее в следующий раз, уже февраль. Зима самая настоящая и отказывается уходить, скандалит, угрожая снова заставить всю страну пригнуть головы. Черные тучи клубятся над проклятыми городами и пустыми полями, принимая различные формы, и только подпитывают желание приписать природе волю и разум. Он на коне. Весь мир перед ним; но он думал, что будет чувствовать себя лучше, чем есть на самом деле.

Теперь она одета в поношенную арестантскую робу – прямую тунику из серого холста. Ноги босые, волосы грязные и спутанные, лицо будто кусочек ткани, натянутый на кости. Хопкинса шокирует степень ее истощения. Затем она возбуждает его. В пустоте ее огромных глаз есть что-то холодное и чистое. Он вспоминает картину, которую видел в Париже, – там, где Дева Мария в золотых одеждах прикрывает рукой грудь, бледную и совершенную, как морская раковина. Он вспоминает соколов, их qui vive красоту, их крошечные хрупкие быстро-быстро стучащие испуганные сердца.

25. Труп

С меня снимают кандалы, и тюремщик уходит. Я оглядываю помещение. Я не вижу, куда можно присесть, не вижу ничего заслуживающего внимания, на чем можно задержать взгляд.

Наверное, это кладовая – вдоль стен стоят ящики и мешки с зерном, до которых добрались крысы, и зерно высыпалось на грязные камни; бесформенные громады задрапированы пыльными простынями. Сильно и неприятно пахнет. Теперь у меня невысокая чувствительность к сильным запахам, но этот – особенный, насыщенный, с кислинкой, зловещей своей приторной сладостью.

И еще передо мной стоит Разоблачитель ведьм в своей шляпе с высокой тульей и длинном плаще. Все, что находится за четырьмя стенами нашей камеры, кажется мне нереальным – что-то вроде сна наяву, который вот-вот перейдет во что-то нелепое.

Сцепив руки за спиной, он спрашивает меня, как я поживаю. Как будто бы он фермер, который по дороге на рынок повстречался с женой пивовара. Что это за новая игра? Сначала у меня мелькает мысль, что он привел меня в это уединенное место, чтобы убить. Или, по крайней мере, причинить боль. Я с удивлением обнаруживаю, что эта мысль почти не вызывает ужаса. Только мрачное любопытство. Следующая мысль – он привел меня сюда, чтобы лечь со мной. Но потом я вспоминаю свои грязные волосы и немытое тело, опаршивевшую кожу на голове и сломанные ногти. Неужели мужчинам все равно? Я не знаю ответа на этот вопрос. Похоже, тюремщику, когда он уводит Хелен, – да. Хопкинс прочищает горло.

– Мисс Уэст?

Конечно. Мир остается миром, и в этом мире от меня требуются ответы даже на глупые вопросы. Я говорю ему, что со мной все в порядке, но зимние холода все еще держатся, несмотря на наши молитвы.

– Пусть тюремщик принесет одеяла, – говорит Хопкинс, как будто бы мы могли упустить эту мысль из виду.

«Как все мужики», – сказала бы на это моя мать. Как все мужики, преподносящие самое очевидное так, будто это может быть откровением для женщин, ведь у женщин вместо мозгов – вата. Хотя мне кажется, что самое очевидное в мире должны делать именно женщины, потому что иначе оно вовсе не будет сделано.

– Мы не можем себе этого позволить, сэр. Наш долг за продукты уже больше, чем мы когда-либо могли бы…

– Я заплачу, – обрывает он мое объяснение, почесывая кончик носа. Даже его доброта кажется какой-то злобной. Как уродливый дорогой аксессуар. Тем не менее одеяла.

– Спасибо вам, сэр, – говорю я.

Я упорно решаю смотреть на свои грязные ноги (и шмыгаю при этом); я чувствую его взгляд на мне, и этот взгляд почему-то досаждает хуже вшей. Тогда я вспоминаю нашу первую встречу, в то промозглое воскресенье, позапрошлым летом. Я помню, как смущалась своих грязных ботинок и обтрепанных чулок. Каким пустяковым кажется сейчас то смущение.

Далее он спрашивает, хорошо ли нас кормят.

Я пожимаю плечами. Чего он от меня хочет? Кажется, просто поговорить. Что ж, пожалуйста. Я спрашиваю, победил ли уже парламент. Тюремщик нам не отвечает. Я не думаю, что тюремщик вообще знает, что идет война.

– Ковенантеры[22] взяли Ньюкасл, так что скоро у нас снова будет уголь, – отвечает он. – А королева Мария бежала во Францию со всей своей еретической свитой.

– А король?

– Говорят, он намерен остаться в Англии и подавить восстание.

– Ибо мятеж подобен греху колдовства, – говорю я и не могу не улыбнуться.

– А упрямство подобно беззаконию и идолопоклонству, – отвечает он, его голос становится жестче. Что ж, сама напросилась. Он спрашивает, обдумала ли я то, о чем мы говорили, когда он приходил в прошлый раз.

– Мне почти нечем заняться, поэтому я только и делала, что думала про это, – говорю я. Сначала я собираюсь остановиться на этом, но понимаю, что не могу. – Мне кажется, что мое положение невозможно, – продолжаю я. – Допустим, какого-нибудь человека обвиняют в убийстве, но он может доказать, что в час убийства он был дома в своей постели, разве любой судья не придет к выводу, что он невиновен?

Разоблачитель ведьм кивает, но не отвечает на вопрос.

– Но если, как вы утверждаете, ведьма может находиться в двух местах одновременно, то я не могу доказать свою невиновность теми же средствами. И, как мне кажется, никакими другими. Я могу снова и снова хоть тысячу раз повторять, что я не ведьма, сэр, что я не имею дела ни с дьяволом, ни с его духами, но мои слова ничего не будут значить. Но если я всего лишь раз скажу, что я – ведьма, то это будет значить все.

Судя по тому, как он смотрит на меня, я бы сказала, что он никогда раньше не слышал, чтобы женщины о чем-то рассуждали. Во всяком случае, не такие женщины, как я. И тогда он смеется.

– Вы – умная девушка, – говорит он и делает шаг ко мне. – Вы знаете, почему вы здесь? Почему здесь именно вы, а не Пруденс Харт или не госпожа Миллер? – он разводит руками в сторону сырых подвальных стен.

Когда он делает шаг ко мне, я отступаю назад и стараюсь встретить его взгляд как можно достойнее.

– Я здесь, потому что моя мать – женщина с дурной репутацией и злым языком. А у Пруденс Харт и госпожи Миллер есть мужья, которые могли бы защитить их от подобной клеветы.

– Нет, – говорит он мягко. Даже сочувственно. – Вы здесь, потому что от вас веет грехом, Ребекка. Греховной, нечистой страстью. Дьявол оставил на вас эту безобразную отметину, и каждый мужчина, кто на вас смотрит, видит ее. Как мог кто-то увидеть в вас что-либо, кроме вашей порочности…

И затем он протягивает руку, чтобы коснуться моей щеки, а я отступаю еще дальше и говорю: «Нет, нет».

Он прочищает горло. Опускает руку. Говорит мне, что навестил нашего старого друга. Господина Джона Идса. Он открывает рот. Собирается спросить одно, но в последний момент передумывает и спрашивает другое:

– Вы любите Джона Идса, Ребекка?

Я решаю промолчать, не желая отвечать. Но помимо воли у меня вырывается:

– Я не знаю. Когда-то я думала, что люблю.

– Он будет свидетельствовать на суде, Ребекка. Он будет свидетельствовать против вас.

В груди у меня что-то странно сжимается. Суд – в сущности, я не задумывалась о нем. На суд вызовут тех, кому я якобы причинила зло, я увижу их всех. Господина Идса, получается. Несомненно, Пруденс Харт, Ричардса Эдвардса, Присциллу Бриггс. Я должна буду смотреть им в лицо, слышать, как они толкуют про меня и осуждают. У меня никак не выходит должным образом понять, как получилось, что я здесь, что привело к этому – кто что кому сказал или сделал. У меня не получается выстроить цепочку от действий к последствиям. Я знаю, что страдаю и что страдания сопутствуют греху, поэтому полагаю, что, должно быть, я согрешила.

Я согрешила с господином Идсом. Господин Идс тоже страдает? Надеюсь, что да, и это означает, что я никогда не любила его по-настоящему. Это сладкое зловоние просто невыносимо.

Хопкинс произносит мое имя. Он просит меня посмотреть на него. Он снова просит меня признаться. Признаться или быть проклятой навеки.

– Судный день близок, и в этот день вы еще можете оказаться среди праведников, Ребекка. Вы еще можете быть спасенной.

Он говорит с заботливой настойчивостью, протягивая руку, словно хочет приобнять мое полудохлое тело, а я устала настолько, что готова поверить ему и захотеть этого. «Не могу больше стоять одна – Господь поддержит меня. Мэтью». Он говорит, это во имя спасения моей души.

И все же. У меня еще остались силы, чтобы отказать ему. Я чувствую слабость. Я говорю: «Господин…» – и пытаюсь опереться на стену подвала, чтобы не упасть, но пальцы безнадежно скользят по гладкому холодному камню.

– Господин. Я не могу признаться в грехе, которого никогда не совершала. Если это означает, что меня повесят, – пусть будет так. Пастор отпустит мне те грехи, которые у меня есть.

Желчь обжигает мне горло.

– У вас нездоровый вид, – говорит он с вежливым участием.

Слишком мягко сказано. Эта вонь. Я говорю ему, что что-то гниет. Затем спрашиваю: «Что это за запах?»

– Ах, конечно.

И я слышу, но едва воспринимаю что-то про эксперимент. Видите ли, во многих вопросах континентальные авторитеты согласны с нашими отечественными экспертами в отношении воздействия магических изображений, в значении того, как колдунья заботится о своем фамильяре, что изложено в Magia Adamica, – шипящий звук его фонаря движется сквозь темноту у меня за спиной. – Но у них есть другие теории, которые я еще не имел возможности проверить… Например, – движение в темноте, шелест ткани, – если колдунья прикоснется к мертвецу, у того пойдет кровь – это верный признак, по которому можно ее обнаружить.

И каким-то внутренним чутьем я понимаю то, что не могла постичь умом: здесь в комнате находится труп, он спрятан за дверью, а Хопкинс сейчас уходит через эту дверь и собирается запереть ее за собой.

Я разворачиваюсь и, прежде чем задвигается засов, успеваю увидеть, как последний луч света падает на белое мертвое тело, скорчившееся в углу, на жирные спутанные волосы, и, пока ключ поворачивается в замке, я падаю на колени, взывая к милосердию, и колочу кулаками в дверь. Я рыдаю и продолжаю рыдать, пока не исчезает последний свет и не затихают шаги.

Тишина. Тогда я перестаю плакать, потому что это не поможет, а мое тело так истощено, что даже слезы я должна беречь и не тратить зря.

Я понимаю замысел. Богатенький парень решил, что если он не смог напугать меня, то мертвые смогут. Но он ошибается. У меня были мертвые младшие брат и сестра, их хоронили, когда они еще пахли внутренностями моей матери, но перед тем меня заставляли целовать их пушистые головы размером с яблоко.

Я вытираю глаза воротником сорочки и корю себя за то, что подумала, что Разоблачителя ведьм могут тронуть мольбы. Что ж, если его не тронут, то и меня тоже. Я прижимаюсь спиной к холодной стене и сквозь темноту протягиваю руку к своему сокамернику. Вот его мертвая рука в моей руке, холодная и тонкая.

Должно быть, я уснула здесь, в этой маленькой сырой кладовой, потому что мне снится сон.

Мне снова снится свет – он падает на меня россыпью бликов всевозможных розовых оттенков. Я открываю глаза и обнаруживаю, что сижу на скамье с высокой спинкой, надо мной сводчатый потолок. Это церковь Святой Марии. Я чувствую умиротворение. В воздухе витает сладкий, благородный запах, как от ладана. Я поднимаюсь на ноги и иду по проходу.

Я вижу, что заколоченные досками окна снова застеклены и солнце проникает сквозь пышные складки красных и пурпурных одеяний святых. Нет – не святых. Ведьм. В высоком окне нефа стоит старая матушка Кларк, вместо культи – столб пламени, бьющий из подпаленных юбок, ножницы подняты вверх, будто меч. По бокам от нее стоят моя мать и Хелен Кларк, обе в ярко-малиновых платьях и коронах из болиголова. Моя мать наливает вино из блестящего кувшина. Лиз Годвин держит в руке восковую куклу в той же манере, как епископ держит свой жезл. Вдовы Мун и Лич несут разделочный нож, тесак. Они смотрят на меня сверху вниз, великолепные и великодушные, будто толстощекие ангелы. Солнечные лучи проникают сквозь их яркие платья и образуют на каменном полу, в каждом уголке, цветные узоры.

С передней скамьи раздается мужской голос. «Ах, – говорит он, – наконец-то вы проснулись».

На первой скамье, перед самым алтарем, сидят Джудит Мун, кавалер, которого я видела в ту ночь, когда мы прибыли в замок, – на нем тот самый дублет, отделанным серебряным кружевом, с ними рядом несчастный Уксусный Том и сам Дьявол. Они составляют презабавную компанию. Именно Дьявол желает мне доброго дня, и я нахожу, что отвечаю на его приветствие улыбкой и наклоном головы.

Я чувствую, что все делаю правильно. Я говорю дьяволу: «Церковь – самое последнее место, где я ожидала бы встретить вас», – и он смеется.

Я смотрю на остальных. Джудит выглядит так же, как в последний раз, когда я ее видела: в белой ночной сорочке и чепце, отделанном лентой, подбородок вздернут, на губах ухмылка. Уксусный Том выглядит вполне здоровым, курит длинную костяную трубку, он радостно приветствует меня, кивая мохнатой мордой.

Теперь он размером со взрослого мужчину и одет в красивую жилетку из гладкого зеленого бархата. И, наконец, кавалер, у него бледное лицо, длинные волосы свисают до плеч лохматыми неухоженными прядями. На коленях у него сидит белый кролик с красными глазами, маленькими и блестящими, как коралловые бусинки.

– Вы мертвые? – спрашиваю я их. И продолжаю: – Я умерла?

Это кажется вполне вероятным.

– Определенно нет – и следите за своими манерами! – смеется Джудит.

– Я умер, – говорит Уксусный Том, покачивая полосатым хвостом.

– И я, увы, – отвечает кавалер с беззаботной улыбкой.

– А моя жизненная сила убила бы любого мужчину, перейди она к нему, – говорит дьявол. – Или женщину.

Он подмигивает.

– Полагаю, достаточно скоро мне придется выбрать, жить или умереть, – вздыхаю я.

– Выбор уже сделан, – говорит дьявол. – Нет ничего постыдного в том, чтобы наслаждаться собственным обществом.

– Но я не знаю, что рассказать им, что говорить, – протестую я.

– Просто кричи, – говорит дьявол.

Не то чтобы его совет кажется мне полезным, но тем не менее я опускаю голову в знак почтения – в конце концов, он сам дьявол и надо проявлять должное уважение. Кавалер почесывает уши кролика большим пальцем.

– Я уже видела этого кролика, – говорю я.

Кавалер кивает.

– Да, – говорит он. – И когда вы увидите его в следующий раз, значит, пришло время сделать это. И тогда вы вернетесь к себе. Не бойтесь и не стыдитесь. А теперь идите.

Я возвращаюсь к проходу между скамьями, поворачиваюсь к тяжелым дверям. Кажется, это то, что мне суждено сделать. Затем останавливаюсь и, оглянувшись, обращаюсь к дьяволу:

– Так что, сэр, никакого ада нет, не так ли? Или это и есть ад?

Дьявол снисходительно улыбается. Он пахнет лимоном.

– Знаю, это прозвучит странно из моих уст, – говорит он, – но есть вещи, о которых лучше не знать. Пример Евы. В любом случае, мисс Уэст. Вас уже ждут в других местах.

И с этими словами он взмахивает рукой, и теплый ветер сбивает меня с ног и несет вдоль прохода, мои волосы выбиваются из-под чепца и развеваются. Двери собора Святой Марии со стоном распахиваются, и я вылетаю в ослепительную яркость, с восторгом в сердце, легкая, как искра, хотя не могу объяснить почему.

Я просыпаюсь от скрипа ключа. Это тюремщик пришел забрать меня, потому что я живая. Я поднимаюсь, мне холодно и больно, потому что я живая, и я протягиваю руки, чтобы он снова надел на них кандалы. В свете лампы надзирателя я могу разглядеть лицо своего ночного соседа, рядом с которым я только что спала; и то, что я уже подозревала, подтверждается: это тот самый кавалер, хотя теперь он походит на тех созданий, которых иногда находят замерзшими до смерти в стоге сена, его раздутое лицо наполовину закрывают свалявшиеся волосы. На скрюченном, почерневшем пальце трупа все еще сверкает бирюза. Я вижу, что тюремщик тоже заметил перстень, и гадаю, за сколько он его продаст. Вероятно, когда-то перстень принадлежал женщине. Возможно, возлюбленной. Труп, замечаю я, интересное слово.

Меня ведут по проходу, потом по другому проходу, и вынужденная бодрость ходьбы вскоре возвращает чувствительность моим затекшим ногам. Мы проходим мимо узких окон, и бледно-красный рассвет пробивается огненными нитями по старому камню стен, он касается моей кожи, когда я прохожу мимо. Такой утренний свет может означать и жару, и мороз. Скоро наступит весна, а за ней лето и летние слушания. Я живая.

Они спят, прижавшись друг к дружке, словно животные, – просто клубок обмякших переплетенных конечностей, и за то мгновение, которое требуется моим глазам, чтобы снова привыкнуть к полной темноте камеры, я успеваю задаться вопросом, смогла бы я это сделать: смогла бы ли я проклясть их всех, чтобы спасти себя, чтобы выйти в прекрасное сине-золотое обещание утра. Первое лицо, которое я различаю сквозь мрак, – лицо моей матери. Она проснулась и смотрит на меня, стоящую у двери. Аккуратно она отделяется от остальных и поднимается, затем подходит, чтобы обнять меня и – да – погладить по щеке и прижать мое лицо к своему плечу.

– О, Бекки, – бормочет она, – мой Кролик. Я боялась, что они забрали тебя навсегда.

И я верю, что она правда думала, что меня увели навсегда, и правда боялась.

Как говорится, лучше поздно, чем никогда. Она отступает, чтобы осмотреть меня, но, конечно, не может разглядеть ни дюйма – ни синяка, ни кости – в камере слишком темно.

– Бекки? – Мои руки – в ее руках – дрожат. – Куда он тебя водил? – спрашивает она, имея в виду надзирателя. – Тебя делали больно?

Я качаю головой. Что я могу сказать?

Она отводит меня в тот угол камеры, где мы проводим дни в тесноте, при скудном свете огарка свечи. Остальные вздыхают и шевелятся на нашей убогой соломенной подстилке, но не просыпаются. Она гладит меня по волосам и снова спрашивает, куда меня водили. Я говорю ей, что куда-то вниз, в подвал. Про труп и сон я умалчиваю.

– Для встречи с Хопкинсом? – спрашивает она.

Я киваю.

– И он убеждал тебя признаться?

Я снова киваю. Она выжидающе смотрит на меня, и я вижу, что она думает, что я уже призналась. Я киплю от негодования за то, что она так думает про меня.

– Он убеждал, – говорю я, – но я не буду, – лгу я.

Тогда она хватает меня за плечи, смотрит мне в глаза и говорит, чтобы я не была мягкосердечной идиоткой.

– Сделай это, – шипит она. – И прямо сейчас, пока они не проснулись.

Я говорю, что не буду, и напоминаю ей, что она невиновна в том, в чем ее обвиняют, и что она должна твердо придерживаться этой невиновности.

Она плюет на это – совершенно буквально, плюет на пол – и, пристально глядя мне в глаза, спрашивает, неужели я не понимаю, что гораздо больше достоинства в том, чтобы быть злодеем, чем жертвой?

И я спрашиваю ее: «А как же мое достоинство, мама?» Я напоминаю ей, что она просит меня солгать, а это большой грех.

– Чепуха, – говорит она. – Ты еще слишком молода, чтобы беспокоиться о достоинстве, девочка моя. Достоинство – это игра для старух. А как же твоя жизнь?

Она берет мою руку, крепко сжимает ее и кивает мне. Все происходит слишком быстро, и этот момент не может вылиться в большую осознанную нежную привязанность между нами, но этот момент – все, что у нас есть. Я сжимаю ее руку в ответ. Кладу голову на ее плечо. Мои брови липнут к ночному поту с ее шеи.

– Я хотела бы знать, мама, – спрашиваю я, – как Бесси Кларк потеряла ногу?

Она недоуменно моргает, а потом осознает, что у меня больше не будет возможности спросить, а если я не спрошу, тогда никто не будет знать, как Бесси Кларк потеряла ногу.

– Ее отгрызла собака, – говорит мама.

Затем усмехается и, обняв меня за шею, притягивает к себе и яростно целует в лоб.

– Хотела бы я раньше тебе это сказать, Бекки, – говорит она.

И добавляет:

– Сделай это. Сделай это прямо сейчас, девочка.

Так я и поступаю. Все происходит так, как сказал дьявол – я начинаю кричать. Прибегает слуга тюремщика и обнаруживает, что я отчаянно скребу дверь камеры, да так сильно, что два моих ногтя вырваны с мясом. Я бьюсь и вою на грязном полу (довести себя до исступления на удивление легко – стоит только начать, как импульс собственного безумия несет тебя вперед, как охваченную огнем свинью, скатывающуюся с холма). Я говорю слуге, что он должен немедленно привести своего господина, потому что у меня больше нет сил находиться среди невест Сатаны, чьи скрытые заклинания в этот момент душат меня, разжигают во мне пламя, и что если он не заберет меня из этой проклятой камеры, то к полудню я уже буду мертва. Я требую, чтобы меня немедленно отвели к Хопкинсу – к Разоблачителю ведьм. А мать все это время сидит в углу камеры, куда не доходит слабый свет его свечи, и гогочет, как сумасшедшая (а может, она таковой и является). Она не догадалась сказать мне это, но я знаю, что она любит меня и хотела бы видеть, как я расцветаю.

Остальные начинают просыпаться и смотрят на происходящее мутными глазами, сбитые с толку развернувшейся суматохой. Только Хелен Кларк понимает, что происходит, и когда тюремщик и его слуга обхватывают меня и пытаются вытащить из камеры, она плюет на мои покрытые струпьями ноги и говорит, что я буду гореть в аду, если вздумаю предать их, и это самое малое, чего я заслуживаю.

26. Признание

Видно, что теперь, когда я слушаюсь его, он меня побаивается. Раньше он не боялся. Это потому, что он думает, что я выбрала быть послушной?

Неужели каждый реверанс, каждое «да, господин Хопкинс» напоминают ему о том, что сердце молодой женщины – дикая негостеприимная пустыня, где не место для разума? Мужчинам нравится властвовать над женщинами силой.

Умная женщина делает так, что мужчина забывает о себе, и оба выигрывают от этого. До тех пор пока он вдруг не проснется однажды утром в холодном поту и не вспомнит правду о самом себе, и правда пронзит его насквозь, будто пуля навылет. Нет. Я бы предпочла быть женщиной. Мы осознаем свою ничтожность перед Богом, потому что мы осознаем свою ничтожность перед мужчинами. И можем посмеяться за их спинами.

Теперь меня держат на верхних этажах замка, у меня есть раковина и маленькое зарешеченное окно, сквозь которое мне видно оловянное небо, грязную стену, клочок земли, покрытый зеленой травой. Сегодня я буду давать показания. Судьями будут граф, баронет и рыцарь. Господин Хопкинс принес мне чистое платье и зеркало. Зеркало, как самую обычную вещь. Я пытаюсь скрыть свое волнение. Я понимаю, что это ничем не примечательное и простое зеркало – вот в углу пара жирных отпечатков, но как по мне – это чистое колдовство. Мне рассказывали, что зеркало – будто картина, написанная проникающим в него светом, но только все выглядит более реальным, чем на картине, – настолько, что, кажется, можно просто шагнуть в него, как в дверной проем, и соединиться со своим отражением так же легко, как сказать «утро доброе» или «благослови, Господи». По правде говоря, я рада, что у меня никогда не было зеркала, потому что за время, проведенное в тюрьме, моя внешность явно должна была испортиться, но так как прежде я видела только лишь свои очертания, то никогда не узнаю, насколько все изменилось к худшему. Я поворачиваюсь перед зеркалом и так и эдак.

Я наклоняю подбородок и широко открываю рот, рассматривая бледные скулы и маленькие зубки. Я в полном восторге от себя, от этой Ребекки Уэст. Я снова чистая. Волосы обрезаны чуть ниже плеч и убраны под новый белый чепец. Простое серое шерстяное платье с высоким воротничком. Как говорится, невинная овечка.

Сидя перед судьями, я уже не так впечатлена собой. Граф Уорвик – высокий, с острым носом – очень быстро говорит и носит модные пышные рукава из золотистого шелка. Его волосы сползают назад, обнажая макушку, как будто их сдувает ветром при его стремительном продвижении по нашему несчастному маленькому миру. У него есть корабли, рабы из Африки, он владеет значительной частью Массачусетского залива, но, глядя, как он сидит здесь и почесывает локоть, я не могу уразуметь, как один человек может успевать заниматься всем этим и при этом оставаться тем, кого можно назвать человеком. Вот баронет, сэр Харботтл Гримстон, лорд-наместник Эссекса; его волосы волнами спадают из-под черной бархатной шапочки, будто уши спаниеля. Это тот самый баронет, я знаю, что выдал ордер на арест матушки Кларк. Мне не нравится его манера говорить – вкрадчиво, как господин Хопкинс; баронет считает себя очень умным, но мне кажется, он далеко не так умен, как господин Хопкинс, хотя и сидит такой важный, как жаба, в атласах. Далее, сэр Томас Боуэс, рыцарь, чье лицо выглядывает из чудесного кружевного воротника бледно-нежным подснежником. Заметно, что сэр Томас не может понять, насколько благоговейно ему подобает держаться в присутствии графа и баронета, и в итоге с такой частотой колеблется между совсем не и весьма благоговейно[23], что возникает опасение, как бы его изящная шейка не переломилась надвое. Тусклое весеннее утро, размытый дождем свет, и никто из них не хочет сидеть здесь, в замке, и слушать лепет деревенской девицы из-под одолженного чепца.

Вот что я им рассказываю.

Как-то вечером, на Покаянный день, когда мне было еще шестнадцать, мать попросила меня поторопиться с работой, потому что она хотела, чтобы мы вместе с ней навестили кое-кого до захода солнца. Две женщины, идущие по полям, с промокшими от вечерней росы ногами. Затем мать строго-настрого наказала мне никогда не говорить о том, что я увижу или услышу, и я честно пообещала, что никому не расскажу (во благо моей почтенной аудитории, я опускаю глаза и слегка краснею). Наконец мы пришли к какому-то дому, но я не знаю, кто его хозяин, и никогда не видела его ни до того, ни после, и внутри нас ждали матушка Кларк и Лиз Годвин (в своей небылице я решила упоминать только тех из нас, на ком уже поставили клеймо). Лиз Годвин достала какую-то книгу в красной обложке, и мы прочитали какую-то молитву, которую я не запомнила, и тогда появились бесы, как есть в своем истинном облике, издающие звуки, похожие на бряцанье морских раковин, нацепленных на плащ Повелителя Хаоса. Я рассказываю им, что юбки матушки Кларк были до краев наполнены бесами, принявшими форму голубоглазых котят, родившихся не более недели назад, и что матушка Кларк целовала каждого и приговаривала, что они ее дети, рожденные от самого красивого мужчины, какой только есть в Англии, и что эти существа привели меня в восторг. Я рассказываю, что матушка Кларк обратила ко мне свой мутный взор (ее лицо было как череп, обтянутый кожей, столь древней, как у заплечного мешка Мафусаила) и велела мне соблюдать договор и молчать о том, что видела, а иначе меня ждут ужаснейшие пытки и адские мучения или даже хуже. Я говорю о соглашении с дьяволом и о клятве, в которой я отреклась от благословений Христа Господа нашего и от всего, что нам дали его муки; я говорю о черной собачонке, которая запрыгнула мне на колени и трижды поцеловала меня, и эти поцелуи были ледяными (Хопкинс поясняет, что ведьмы часто рассказывают, что касания дьявола неестественно холодны, и именно по этому признаку они всегда узнают своего господина). В этот момент я замолкаю и жду, что гневный Божий взор падет на меня с небес и пронзит меня, словно огненный меч, потому что я солгала. Но ничего не происходит.

Судьи слушают с мрачным видом. Баронет выглядит мрачнее всех – скорее всего, он успел пожалеть о своем участии в этом достойном сожаления деле.

У него выражение лица человека, который долго скакал сквозь бурю, а в конце пути, спрыгнув с коня, угодил прямо в коровью лепешку.

– Мисс Уэст, – обращается он ко мне, – вы были в заключении больше года, почему вы пришли с признанием только сейчас?

Я говорю, что я горячо желала рассказать все, что я знаю, сразу, как только нас привезли в тюрьму, но боялась обещания, что я дала, ведь матушка Кларк многократно повторяла, что любого, кто предаст наш адский союз, дьявол разорвет клещами на кусочки (эта фраза приходит мне в голову прямо в то время, как я говорю, сразу целиком возникнув в моем сознании).

Я говорю, что каждый раз, когда я собиралась признаться, мое тело словно оказывалось в плену и выгибалось, будто растянутое на дыбе, и я испытывала ужаснейшие мучения.

Я говорю, что всякий раз, когда я смотрела на свое тело, мне казалось, что оно объято язычками пламени. Но сейчас эти пытки прекратились, наверное потому, объясняю я, что ведьм подчинили закону Божьему и человеческому, и сейчас я чувствую себя самым счастливым человеком в мире, потому что я сижу здесь, перед ними, и могу избавить свою совесть от ужасного груза.

– Мисс Уэст, – спрашивает граф, – знаете ли вы заповеди, моя дорогая?

– Ваша честь, – отвечаю я, – я знаю заповеди. И буквы. Я умею читать и немного писать.

Высокопоставленные особы обмениваются взглядами. Они удивлены.

– И вот как она воспользовалась своим образованием, – выдыхает сэр Томас Боус, качая головой.

– Действительно, – вздыхает баронет. – Боюсь, это печальный знак последствий, идущих за женской грамотностью.

У них есть и другие вопросы. Говорит ли дьявол на чистом английском языке или у него есть акцент? Может ли дьявол принимать любой облик по своему усмотрению – зверя или человека – и, таким образом, предстать перед кем-нибудь в обличье праведника? Совокуплялась ли я – здесь тщательно наведенные благородные манеры не помогают замаскировать жадное любопытство – с дьяволом? И какую форму принимал дьявол во время совокупления – зверя или человека? (Густая краска вновь заливает мои щеки.) Когда они заканчивают, они благодарят меня.

Граф Уорвик говорит, что будет молить Бога простить мне мои столь тяжкие грехи, и мне становится любопытно, имеют ли молитвы графа больший вес, чем молитвы других людей, – вдруг они быстрее достигают ушей Господа? Я никогда не встречала таких великолепных кружев, как у него на воротнике, расшитых крупными, с мою ладонь, розами. На вышивку одного только такого распустившегося цветка, должно быть, ушла неделя. А я удостоилась места в его молитвах.

Черное пятнышко, прицепившееся к блестящим юбкам его благородных дочерей.

– Вы хорошо справились, Ребекка, – говорит мне Хопкинс, когда мы стоим у дверей в мою клетку. Я вижу, что он приятно удивлен моему выступлению. Его пальцы подрагивают на пряжке ремня, ему не терпится поскорее перенести на бумагу мои воспоминания. Многое из того, что происходило до этого, было похоже, скорее, на поиски вслепую, погоню за неясными звуками в тумане, а теперь есть я, настоящая, и я говорю ему, что он прав, что я одержима дьяволом и я хочу быть спасенной.

У меня весьма небогатое знание мужчин, но даже мне довольно очевидно, что Хопкинс вот-вот влюбится в меня. Я вдруг осознаю, что он думает, что он уже влюбился. Он кланяется, неловко и неуклюже, будто пьяный, притворяющийся, что он не пьян. Он говорит, что мы не увидимся до самых слушаний, но он надеется, что со мной все будет в порядке.

– Не бойтесь, Ребекка, – говорит он и осторожно берет мои руки в свои, – вы будете обеспечены. Когда все это закончится, я найду для вас место. Место, где вы сможете излечить свою душу в спокойствии и в истовом благочестивом чистосердечном раскаянии.

Он целует тыльную сторону моей ладони. Я не горжусь этим нечаянным соблазнением. Истовое благочестивое чистосердечное раскаяние, нет сомнений.

Проходит время. Большую его часть я провожу в своей камере, наблюдая за белым светом через окошко, и это мое двадцать первое лето.

Иногда мне позволяют погулять под охраной по территории замка, и из-за крепостных стен до меня долетают звуки города: грохот телег, крики торговцев устрицами… Наблюдаю, как вороны греются в выбеленных солнцем гнездах в расщелинах камней. Одетые в черное, как для Нового Иерусалима, они выглядят уверенными в себе, чувствуя себя в безопасности. Я здесь, потому что в мое послушание можно поверить, мое тело крепко и снова сможет работать. Я часто думаю о матери и об остальных, надеюсь, что они здоровы – кроме Элизабет Кларк, которая настолько стара, что, надеюсь, Господь будет милостив и заберет ее более мягким способом, чем придумают Хопкинс и судьи. Ночью я лежу с сухими глазами на узкой кровати, поворачивая голову туда-сюда, чтобы поймать в поле зрения звездочки в хвосте Гидры, одну за другой, и думаю – ты живая, ты выжила. Разве тебе не этого хотелось?

27. Суд

Сегодня, 23 июня 1645 года, в Челмсфорде судят пятнадцать ведьм, и это только начало, потому что более сотни томятся в тюрьмах Эссекса и Саффолка в ожидании суда. Небо безумно синее, безоблачное, и площадь перед зданием суда заполнена сгорающей от нетерпения толпой. Счастливчики, пришедшие пораньше, чтобы занять лучшие места – у окон, принесли с собой съестное и котелки с пивом, так как собираются провести на этом месте весь день. Они готовы обоссать собственные ботинки, лишь бы не потерять эти вожделенные места. Толпа передает из уст в уста россказни о бесчисленных злодеяниях ведьм и о чудесных подвигах Разоблачителей ведьм в деле обнаружения последних. Находятся и те, кто выказывает некоторую долю сомнения – образованные жители пригородов западного Эссекса, где вдали от моря склоны холмов сухие и золотистые, от души смеются, услышав, что их дремучим соседям с болот и просоленного побережья больше нечем заняться, кроме как устраивать падеж коров или скакать друг на друге на сатанинскую черную мессу, воспользовавшись зачарованной уздечкой.

Они не удивились бы, узнав, что вся эта чепуха всего лишь следствие того, что простые деревенские жители пекут пироги с дурман-травой. А вот и они, деревенские, причесанные и нарядившиеся, как в церковь, опасаются карманников.

Некоторые – и среди них госпожа Парсли и пастор Лонг – приехали из Мэннингтри засвидетельствовать показания.

Некоторые – например, господа Роубуд и Эдвардс – приехали дать их.

Женщины ждут в зарешеченном подвале здания, сидя плечом к плечу на скамье, их запястья и лодыжки скованы цепями. Здесь, внизу, прохладно и пахнет сырой землей. Они напуганы и молчаливы; но многие из тех, кого долгое время держали в небольших деревенских тюрьмах, испытывают облегчение от того, что наконец-то что-то сдвинулось с места. Некоторые еще даже не потеряли надежду – обычно судьи на слушаниях – люди ученые, а ученый человек не станет придавать значение деревенским суевериям, или кривотолкам, или местным конфликтам, лишь бы засунуть кого-нибудь в петлю. Вот об этом они тихонько переговариваются. Вдова Мун плачет, огромные беззвучные слезы застыли безмятежно на ее лице, подобно жемчужинам.

– Ну хватит. Возьми себя в руки, Мэг, – говорит Хелен Кларк, прикованная рядом. Это побуждает Лиз Годвин заметить, что вдова Мун легко может брать в руки все подряд, ведь у нее такой большой выбор; услышав это, Бельдэм Уэст и вдова Лич давятся смехом.

Хопкинс ходит взад-вперед по дощатому полу суда прямо над ними. Он видел, как утром привезли женщин, привезли в телегах. Отличное утро. Женщины настолько грязные и истощенные, что их уже невозможно отличить друг от друга. Просто набор вонючих тел в лохмотьях. Они уже больше не женщины, они будто оболочка семени, которую земля исторгла на поверхность, как ненужный мусор, чтобы ветер унес ее прочь. Он помнит отдельные имена – те, что отозвались в нем своей простой и понятной лирикой – Фогг, Гринлиф, женщина из Стоумаркета, которая дерзко называла себя не иначе как Дороти-ворожея, и помнит некоторые лица, но не может увязать в своей голове одни с другими. Как жарко. Он поправляет воротник, сдвигает назад шляпу. Сегодня время подвести итоги. Он надеется, что будет выглядеть достойно. Что он на самом деле сделал? Перед кем придется держать ответ? Не перед законом, это точно.

Он приезжал только туда, куда его звали. Он брал только те деньги, что ему предлагали. У него не было ничего, кроме его познаний.

Он истинный слуга Божий. Истинный слуга Божий. Истинный слуга Божий.

* * *

Отче наш, Иже еси на небесех. Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, яко…

Видите она не может ведьма не может произнести ведьма слово Божье застревает в ее глотке слова из святой книги почему у нее такие омерзительные глаза как будто что-то запеченное на солнце в собственной коже представьте что вы лижете гниль – где они вызревают и тайно хранятся – гниль во рту…

Остави нам долги наша, яко…

Должен быть какой-то смысл в конце концов это не так трудно устами младенца моя дочь ей всего четыре по пальцам пересчитать золотые кольца щелкнет пальцами и вот вместо эскадры кровавая пена…

Отче наш, Иже еси на небесех. Да святится имя Твое…

И зачем ты распеваешь Псалмы дорогуша если знаешь что ты проклята – и вот так просто просто прекрасное лицо раздвоенное копыто на краю доильного ведра на это нельзя не обратить внимания и сами вы никогда не смогли бы – вы бы положили это в рот – правда в том что ему нравятся и девочки и женщины. Правда. Они пропитаны историей, а еще фиалки – сладкая песнь жизни…

Отче наш, Иже еси на небесех. Да святится имя Твое – во веки веков…

А правда в том что был другой прошлой ночью показалось что хочет этого пылкая страстная пьяная о чем она только думала проклятье если я никогда не узнаю – говорят ей снилось, как она гуляла по Райскому саду и увидела арфу, стоящую на облаке, тогда она подошла и толкнула ее потому что ей странным образом неожиданно захотелось сломать ее и посмотреть как она будет падать – вниз, через все небо подобно утренней звезде – которая в конце концов и есть значение этого имени, значение имени Люцифер…

Баронет наклоняется вперед, чтобы рассмотреть старую матушку Кларк (она родилась в порту Клактона в тот самый час, когда Микеланджело умер в Риме, хотя она не знает этого).

– Мадам, вы не можете произнести, – ядовито усмехается он с нарочито недоверчивой интонацией, – молитву Господа нашего?

– Я могу, – отвечает она слабым голосом, ее руки, покрытые пигментными пятнами, покоятся на стойке. – Я знаю ее.

– Мадам, но у вас не получается.

Граф Уорвик спрашивает, не боялась ли она, что у нее под юбками было столько много маленьких дьяволят? Тогда старая матушка Кларк улыбается.

– Почему, – спрашивает она в ответ, – я должна бояться своих собственных детей?

За убийство посредством наведения порчи скота, принадлежащему Ричарду Эдвардсу из Мэннингтри, стоимостью в 10 фунтов, матушка Кларк приговаривается к смерти через повешение.

Ричард Эдвардс требует денежной компенсации, но кто же ему заплатит? У матушки Кларк нет имущества, которое можно было бы конфисковать.

– Этот дурак предлагает мне спуститься в Тартар и спросить десять английских фунтов с самого Зверя? – замечает граф баронету, прикрываясь рукой.

Хелен Кларк заявляет, что носит дитя. Баронет поправляет очки и смотрит то в свои записи, то на плутовски улыбающуюся грязную девицу в тюремной рубахе, сползающей с ее плеча.

– У вас есть муж? – спрашивает баронет. – Некий Томас Кларк, который сражается на стороне парламента с Восточной ассоциацией?

Она кивает.

– Я… Вы были среди заключенных в Колчестерском замке? Более года?

Это довольно неловкая ситуация для баронета. Похоже, он надеется, что если он просто изложит и переизложит известные об этом деле факты, вложив в голос побольше недоверчивости, некто придет и поможет разобраться с этой вопиющей неувязкой.

Она снова кивает.

Баронет подзывает своего стюарда и спрашивает, как зовут тюремщика в Колчестере и можно ли его считать респектабельным человеком (видимо, баронет предполагает, что все люди Англии, стоящие классом ниже, каким-то образом знакомы друг с другом. Наверняка есть какая-нибудь школа или что-то там, что они все посещали?). Баронет и его стюард довольно долго разговаривают тихими голосами, последний беспомощно разводит руками. В конце концов баронет вздыхает и отсылает его.

Сэр Томас Боус поднимает палец в атласной перчатке – по его мнению, он может вскрыть суть вопроса.

– Разве Фома Аквинский не рассуждает, – начинает он, задумчиво поднося палец к губам, – что от союза женщины и демона может родиться потомство, если демон сперва соберет семя мужчины и… – теперь он продолжает менее уверенно, – и, конечно, если бы демон мог найти средство сохранить семя… теплым, перемещаясь по воздуху между мужчиной и… – он показывает на Хелен, сидящую на скамье подсудимых, – и женщиной.

Баронет и граф Уорвик смотрят со своих мест на сэра Томаса. Господин Хопкинс прочищает горло. Он замечает, что Фома Аквинский, конечно, вел такие рассуждения, да, но так как никто из присутствующих не является в строгом смысле теологом, возможно, будет целесообразно обойти эту демонологическую трясину и отправить Хелен Кларк обратно в подземелье, до последующего расследования, чтобы можно было продолжить в должном порядке другие дела текущего дня. Судьи соглашаются, что так будет лучше всего, из толпы, собравшейся под окнами, раздаются насмешки, когда Хелен снова уводят вниз, торжествующую, она ухмыляется, обхватив руками раздувшийся живот.

Хелен Кларк получает временную отсрочку от казни.

В здании суда жарко, на улице пекло. Пиво передается по кругу, щеки все больше краснеют. Тут и там раздаются крики. Кричат так громко, что иногда обвиняемые просто-напросто не могут расслышать, в чем их обвиняют, а судьям не слышно их оправданий. Выводы предрешены, но одновременно кажется, что к ним невозможно прийти. Каждая должна нести частичную ответственность за преступления других. Маргарет Мун просто будет плакать, когда Эбигейл Хоббс начнет обстоятельно описывать найденные на ее ягодицах соски. Томас Харт потрясает окровавленной простыней, на которой у его жены случился выкидыш, словно боевым знаменем.

Хопкинс выкладывает перед Лиз Годвин фигурки, найденные в ее угольном ведре, и сперва она говорит, что не знает, что это такое. Но когда Хопкинс поджимает губы в притворном удивлении и говорит: «Вы уверены, мадам? В конце концов, они ведь были найдены в доме, принадлежащем твоему мужу», – она соглашается, мол да она знает что это такое и она видела их раньше, но сэр это не то что вы подумали это просто невинное средство от – и ее протесты переходят в горькие рыдания, когда она понимает, что все решено, с ней покончено (и что зная, что так будет лучше для него, ее муж, Эдвард Годвин, не пришел). Энн Лич обвиняют в том, что она наложила проклятие на некую Элизабет Кирк, которая отказалась отдать ей столь желанную ею шляпку. Упомянутую шляпку кладет перед ней на стойку Роберт Кирк – отец Элизабет, – белую шляпку, отделанную розовой тесьмой, и вдова Лич смеется, что обвинения ее в ведьмовстве сами по себе лживы, но предположение, что она захотела бы надеть столь легкомысленный головной убор на свою голову – это такой чудовищный поклеп, что его сложно вынести (с глубочайшим уважением к мисс Кирк, упокой Господи ее душу, которой, она уверена, очень шла эта шляпка). Роберт Кирк кричит, что за все сотворенное ведьмы будут гореть в аду вместе с Дьяволом, что его милая Элиза умерла; его пытаются успокоить и, рыдающего, выводят из зала суда.

За убийство посредством наведения порчи на мула, принадлежавшего Роберту Тейлору из Мэннингтри, стоимостью 1 фунт, и наведение порчи на достопочтенную Харт из Мэннингтри, что послужило причиной выкидыша сына, Элизабет Годвин приговаривается к смерти через повешение.

За убийство посредством наведения порчи Элизабет Кирк из Мэннингтри, Энн Лич и Маргарет Мун приговариваются к смерти через повешение.

И тут появляется Бельдэм Уэст, та, что в одиночку потопила целый корабль и всех людей на борту только потому, что ей так захотелось. Она так пожелала. Это ее развлекло. Она оглядывает зал суда, вглядываясь в каждого, кто готов ее освистать, с видом, говорящим «что ж, это тоже развлекает меня».

В ее злобе есть достоинство. Она стоит у стойки, впитывая стенания толпы, счастливая, как сама Лилит, с прямой спиной, а время раскручивается вокруг нее вместе со взмокшими локонами дворянок, нервно взирающих с балконов вниз на эту тварь, худшую из всех, на эту Гекату. Она не отвечает ни на один заданный вопрос, что возбуждает толпу. Но она не слышит их криков. Вместо этого она слышит шум волн, бьющихся о волнорезы в бухте. Она думает о дочери. Эти волны унесут ее дочь далеко отсюда.

За крушение посредством наведения порчи судна «Оливер», перевозившего груз стоимостью 35 фунтов, и потопление всех душ на его борту Бельдэм Энн Уэст приговаривается к смерти через повешение.

* * *

Когда господин Идс занимает свидетельское место, я вижу, что поначалу он не отрывает взгляда от своих рук, боясь увидеть меня.

Затем он поднимает взгляд, но не видит меня – у двери сзади, за моргающими секретарями. Я почти забыла, как он выглядит. Мне не нравится его короткая стрижка. Она делает его старше, жестче и больше похожим на других мужчин. Мне думается, это хорошо, что его вид не вызывает во мне прилива чувств. Он не был предназначен для меня. Не был.

Он говорит сухо. Из-за шума толпы я не слышу и половины из того, что он говорит, но из того, что слышу, удается сложить довольно уродливую картину о себе: близость, Дьявол, развлекала, семь лет, некий Томас Харт из Лоуфорда, чья жена была беременна. Она решила, что Дьявол может действовать так же, как Бог. Он обвиняет меня в богохульстве.

Медленный кивок, отворот манжеты, вдумчивое размышление над вопросом баронета.

– Он лежал с ней, как мужчина, – говорит он.

«Да, господин Идс, – думаю я, – это были вы». Я вижу только его рот, который двигается и клевещет на меня, и думаю, как странно, что этот самый рот касался моей кожи и так ласково произносил мое имя. Я вижу, что он говорит искренне. Он просто поменялся местами с Дьяволом в своем воображении. Так ему легче. Ему легче поверить в собственную выдумку. Мужчины и женщины, у каждого из нас есть только одно тело. И очень часто мы хотим забыть, где оно было, и что делало, и кого любило. Как хочу я.

* * *

Показания Джона Идса, клерка, взятые под присягой в присутствии упомянутых судей, 1645

Этот свидетель утверждает, что Ребекка Уэст призналась ему, что около семи лет назад она начала иметь близость с Дьяволом по наущению своей матери Энн Уэст; Дьявол являлся к ней несколько раз в различных обличьях: однажды в обличье складного юноши, который возжелал ее и хотел иметь с ней того же рода близость, что и другие, являвшиеся ей прежде, и он обещал, что если она согласится, то он сделает для упомянутой Ребекки все, что она пожелает, и отомстит ее врагам, но далее потребовал, чтобы она отреклась от Бога и повиновалась ему.

28. Казнь

За ночь небо затянуло низкими тучами, но знойная жара не спадает. Теснота и липкий пот удручают толпу, которая медленно движется по улицам от суда к эшафоту.

Ликующие крики и барабаны. Женщины торгуют горячими булочками, крепким пивом и устрицами; всюду мухи, сгущающие теплый влажный воздух. Это один из тех дней, когда хочется как следует встряхнуть его и запустить в него бурю. Я надеюсь, так и будет. Я хочу, чтобы эта скудоумная масса испугалась грома и молний.

Я вижу их беспечные лица, и мне хочется плюнуть в каждое. Я вижу, большинство явилось со своими детьми. Дети на плечах, дети цепляются за юбки. Ибо праведники возрадуются о делах Господних.

Как часто Дьявол завладевал вашими помыслами? Иногда, когда я перестаю следить за своими мыслями, я понимаю, что полна жестокости и безбожия и что желаю зла всем тем, кто причинил зло мне. Я ненавижу их лица, и их ухмылки, и звуки их голосов. Ненависть вспыхивает во мне и распространяется, как огонь, даже на тех зевак из толпы, кто еще не причинил мне зла, но могли бы, если бы им дали возможность. Мне отвратительны их тела. И их ребяческие обиды.

Моя голова – будто комод с чистым благоухающим бельем, в который забрались грязные серые мыши и шуршат. Сегодня я сгораю от ненависти, я ненавижу всех – и мужчин, и женщин, и детей. И все же я стою позади Хопкинса у основания эшафота, кротко сложив руки, по всей видимости, благословенная Божьей милостью и отсрочкой со стороны парламента.

Свободная женщина, за исключением того, что такого понятия не существует. Я оглядываюсь через плечо и вижу, как стоящие рядом люди кивают в мою сторону и шепчутся, прикрывая руками рты. Полагаю, ведьме, пусть и раскаявшейся, нужно привыкать к шепоткам.

Я снова поворачиваюсь к эшафоту. Как она происходит, казнь?

Мне некого спросить. Одну за другой на платформу выводят незнакомых мне женщин в рваных тюремных рубахах с грязными волосами. Последняя женщина – старая матушка Кларк. Охраннику приходится помочь ей подняться по лестнице на эшафот, он поддерживает ее за плечи возле петли, пока остальные выстраиваются самостоятельно. Женщины тихо переговариваются между собой, пожимают руки и разговаривают с палачом так спокойно, будто они старые друзья. Но оркестр продолжает играть, и за трелями труб мне не слышно, что они говорят. Возможно, говорят, что прощают его, или предлагают монету за то, чтобы все прошло чисто. Одна русоволосая женщина с изъеденным оспой лицом шатается, будто пьяная, хотя, может, так и есть, ведь проклятым дают эля, чтобы успокоить их дух.

Их спокойствие удивляет меня. Может, полагаю я, паниковать не стоит. По крайней мере, преждевременно. Если бы они не были такими грязными и одетыми в столь убогие одеяния, их можно было бы принять за обычных женщин, прогуливающихся по рыночной площади, – настолько спокойными они кажутся. И только когда оркестр замолкает и зачитывается приговор – в это время пастор подходит, чтобы исповедать их, – лица становятся испуганными или застывают в недоумении.

Палач начинает с самой левой. Он спрашивает ее о чем-то, но она качает седой головой и вглядывается в толпу, словно ищет кого-то. И прежде чем палач накидывает ей на голову мешок, она успевает крикнуть: «Слава Господу!» Раздается улюлюканье, но также и несколько «аминь». Затем петлю надевают на мешок и затягивают на шее. Потом он ведет женщину на лестницу – три ступеньки, и вот она наверху, затем скрип веревки, когда он выбивает лестницу у нее из-под ног, – «Я здесь во имя Иисуса Христа и Его церкви предаю ваше тело Сатане в его власть и пользование». Я не хочу смотреть, как дергается эта женщина. Я смотрю на матушку Кларк, которая стоит с закрытыми глазами, охранник поддерживает ее за единственную ногу, и я надеюсь, что она не понимает, где она находится и что происходит. Далеко, далеко, на поблекшем лугу… Пожалуйста, Боже.

Палач переходит к следующей женщине. Некоторые на эшафоте – молодые девицы, которые, вероятно, никогда не видели казни.

Другие – деревенские старухи, они должны были видеть что-то такое, но уже плохо помнят, как это было. Если вы стоите с самого правого края эшафота, будете ли вы смотреть, как дергаются те, кто слева от вас, внимательно наблюдать за тем, как они умирают, чтобы знать, что произойдет с вами? Или лучше не смотреть? Там могла быть я – почти была. Вторую женщину я видела в суде – госпожа Уайетт, жена пастора; она шипит, как кошка, у нее распухшее, залитое слезами лицо – она принялась рыдать, как только замолчали трубы.

Палачу приходится держать ее, чтобы надеть мешок и петлю, потому что она сопротивляется, размахивая худыми, как палки, руками, но в конце концов сдается: «Прости меня, Господи, прости меня», – и затем приходит очередь «Я здесь во имя Иисуса Христа и Его церкви предаю ваше тело Сатане в его власть и пользование». В целом бездарный спектакль для такого события, вот что я думаю.

Мне бы хотелось, чтобы хотя одна закричала, что ненавидит эту глазеющую толпу, чтобы она обрушила на них свою месть подобно метеору. Чтобы ошметки тел полетели во все стороны и вопящая от боли толпа бросилась бы прочь от площади. Моя мать могла бы. Моя мать так и сделает. Но моей матери сегодня здесь нет. Мою мать повесят в нашем родном городе, в Мэннингтри, в назидание другим.

От мерзости грязно-серого низкого неба можно задохнуться.

Я вижу, как по плечу Хопкинса ползет жирная блестящая муха. «Убей его» – эта мысль не направлена ни на кого конкретно, просто, будто ребенок толкается у меня под сердцем. На плече господина Хопкинса, рядом с мухой, появляются крошечные крапинки, эти первые капельки начинающегося дождика – словно буквы загадочной письменности; а наименее благоверные тут же ворчат в своей привычной манере, что собирается дождь, что они проделали весь этот путь, а тут этот дождь, он испортит всю забаву и кабаки будут переполнены и, кроме того, в эти дни невозможно найти прислугу – что это за мир, думаю я, и как некоторым из нас можно смириться с самим фактом нашего существования в нем? «Слава Господу, моей крепости», – кричит следующая по очереди, совсем еще девочка, когда палач выбивает лестницу у нее из-под ног; петля затягивается вокруг тонкой шеи. «Я здесь во имя Иисуса Христа и Его церкви предаю ваше тело Сатане в его власть и пользование». Вдали за подрагивающей веревкой виднеется башня кафедрального собора. «Уже четвертая из восьми, – говорит какой-то мужчина, – а первая все еще жива», – а его сосед со знанием дела объясняет, что все это потому, что женщин держали впроголодь, они слишком истощены, в них недостаточно веса для таких длинных веревок. «Весьма неприглядное зрелище, господин Уитборо», – говорит он и спрашивает, собирается ли потом господин Уитборо пойти на петушиные бои…

Хопкинс кашляет. Кажется, кашель болезенный. Он прижимает к рту платок. Я вижу, как он украдкой смотрит на розовое пятно, прежде чем убрать платок в правый нагрудный карман. При этом на его лице только признак легкого неудобства. Дождь принес прохладу, а палач все ближе к последней-но-той самой, к последней-но-матушке-Кларк, я должна приготовиться, скрип, глухой звук, дергающееся тело – «Я здесь во имя Иисуса Христа и Его церкви предаю ваше тело Сатане в его власть и пользование».

По их ногам, торчащим из-под юбок, стекает вода и моча, они висят там, будто гнилые фрукты, лишившиеся последних жизненных соков, настоящие страшилища. Старая матушка Кларк кивает, и ее ведут к лестнице. Некоторые люди в толпе содрогаются и решают не смотреть. Она самая маленькая и хрупкая из всех приговоренных, процесс удушения будет долгим, «это неправильно, что бы она там ни натворила, – говорит мужчина сзади, не тот, что господин Уитборо, – будь она хоть слугой у Сатаны или…».

Сейчас. Я делаю то, что должна сделать, я уверена. Мне интересно, что матушка Кларк слышит и чувствует в этот момент – надеюсь, ничего, – мне интересно, слышит ли она, как Хопкинс зовет меня, слышит ли предостерегающее Ребекка, возможно, мой капор мелькнет в тумане ее бельма белым пятном сквозь скрещенные пики охранников, беспокойство и суматоха, причина которым – я, это акт милосердия. Когда я вдруг ускользаю от Хопкинса и что есть сил бросаюсь к эшафоту, из толпы доносится законный вздох изумления, барабаны смолкли, крик, еще крик – и я подбегаю, подпрыгиваю и хватаю ее. Я обхватываю руками сперва ее лодыжки, но этого оказывается недостаточно, тогда я обхватываю бедра, она такая невесомая, что я сильнее ощущаю ее запах, чем тело, я будто ловлю ангела в момент, когда он пытается взлететь, такая она бесплотная, моя щека прижимается к ее обвисшему животу. Я добавляю свой вес к ее весу (которого нет) и тяну вниз, вниз, чувствую что-то теплое возле головы, чепец сползает набок, платье спереди мокрое – она мертва, не произнеся ни слова, не издав малейшего звука, шея сломана, культя болтается, свет твоего сочувствия покидает ее.

Когда дело сделано, их тела обрубают с эшафота и уносят прочь, чтобы закопать в безымянной яме, всех вместе, одной кучей. Ровно так мы спали в замке. Отребье бросается за добычей – за их волосами и клочками тюремных рубах, так что их закапывают практически голыми. Воротник с ведьминской рубахи стоит дороже, чем околоплодный пузырь близнецов для правильного покупателя – ведь его используют в приворотах.

1647

Одна женщина рассказывала правду о мужчинах, что встречались в ее жизни. Стынет роса. Она просто рассказывала правду, а не ради утехи, как считалось. Стынет роса.

Эмми Кей и Ребекка Пери. Насекомое и сирень. 2019

29. Предвидение

Август, продуктовая лавка, после полудня. Всюду нагроможденные друг на друга корзины, а в них яблоки, зеленые и красные, слива и чернослив; спелые и упругие фрукты прекрасно смотрятся на фоне чистой упаковочной бумаги. Здесь же красная смородина и темная вишня, и яйца в крапинку с налипшим тонюсеньким пухом, и свежеиспеченный хлеб, и ревень, и соленья, и варенья.

Итак, худшая из войн закончилась и ведьминские проклятия скатились с крыш, будто подтаявший на солнце снег.

Маленькая Рут Миллер в опрятном черном платьице и отглаженном переднике стоит на носочках. Мать держит ее за правую руку, а левой она тянется за блестящим яблоком на самой верхушке пирамиды, которую аккуратно соорудил господин Тейлор. Я вижу, что произойдет, за мгновение до того, как это происходит, до того, как блестящее яблоко на верхушке пирамиды качается, а потом падает и катится, словно нехотя, по дощатому полу и останавливается прямо у моего ботинка. Бледно-зеленое яблоко, небольшая круглая вмятинка, черный ботинок с пряжкой. Я наклоняюсь и поднимаю его, чтобы отдать девочке. Рут Миллер настороженно смотрит на меня, сложив руки поверх передника. Из-под кружевного чепчика выбилось несколько светлых прядок. Я улыбаюсь и протягиваю ей яблоко. Я вижу это – маленькая ручонка, – вижу, что произойдет, за мгновение до того, как это происходит. В этот день я убью человека.

Рут Миллер тянется за яблоком, но госпожа Миллер хватает девочку за плечо и, оттаскивая подальше от меня, почти кричит: «Нет, нет, Рут». Рут Миллер отдергивает руку, будто ее ошпарили. Госпожа Миллер злобно смотрит на меня и принимается выпихивать дочь из магазина, ее отвращение настолько велико, что она забывает на прилавке купленное масло и красную смородину. Я уже привыкла к подобной враждебности. И так как господин Тейлор находится в дальней части помещения, вне поля зрения, я кладу яблоко в свой карман, и красную смородину туда же, – для полного счастья. Грех порождает грех. Обратный путь в Торн, Мистли, пролегает через луг.

Именно тут, у старого дуба, в августе, после полудня, чуть меньше двух лет назад была повешена моя мать. Мать, Лиз Годвин, Маргарет Мун и Энн Лич – все вместе, стайка отщепенок. Я так и не смогла узнать, что случилось с Хелен Кларк или ее ребенком – предполагаемым дьявольским отродьем. Меня не было на казни, потому что в это время я была настолько подавлена, что господин Хопкинс счел за благо запереть меня в моей комнате. Но большинство жителей Мэннингтри были. Полагаю, в определенных кругах еще частенько обсуждают это событие – казнили на виселице прямо тут, у нас, да еще и женщин, – хотя все были достаточно добры, чтобы не говорить об этом при мне. Так что я не знаю, как прошла казнь. Но вот как я себе представляю ее.

Сияющий день, полуденный зной постепенно сменяется прохладой. Я прошу ветерок взъерошить листья старого дуба. Я даю им возможность посмотреть на прилив – пусть это будет день, когда вода выходит из берегов, и вот, вместо грязевых отмелей – сверкающее зеркало воды, а в нем – прекрасное сине-голубое небо. Пусть моя мать стоит на эшафоте, глядя сквозь петлю на север. Она не выискивает мое лицо среди лиц наших соседей. Она знает, что я не приду, что я не хочу это видеть. Вместо этого ее взгляд скользит по узкой улочке, к цветущим берегам и сверкающему побережью, и она представляет, как бежит по этим огненным всполохам, затем по склонам холмов за ними, а оттуда, кто знает – прямо в ад, если захочется. Может быть, она была ведьмой и в аду то самое место, где она была бы счастлива. Теперь я никогда этого не узнаю наверняка.

И пусть она видит, что люди в толпе безрадостны: они почтительно молчат, их сердца гложет сомнение в правильности того, чему они собираются быть свидетелями.

Иногда моя мать что-то говорит или делает, но я знаю наверняка, что эти слова далеко не так хороши, как те, что она действительно сказала, – ничего пастору Лонгу, который исповедовал ее, вернее, пытался это сделать, а господину Хопкинсу повторила только, что он захлебнется собственной кровью. А дальше я не желаю представлять.

Я даже не знаю, где их похоронили, всех вместе – мать, вдов Мун и Лич и Лиз Годвин. Зато не сомневаюсь, что у них там, в этой могиле, очень шумно, и назойливо яркие уродливые цветы вырастут на ней, питаясь перебранками между их черепушками. Мне бы хотелось знать свою мать лучше или знать побольше того, о чем я могла бы вам поведать. Или знать о ней что-то такое, ее тайну, которую я могла бы сохранить при себе. Она родилась в порту Клактона в 1600 году от Рождества Христова, у нее была одна дочь, она натворила много дел, умерла.

А я осталась. Я – сирота Ребекка Уэст, сознавшаяся ведьма, иду по берегу Стоура, где колышется вьюнок, с украденным яблоком в кармане. Прежде чем убить человека, я убью птицу – на ужин.

30. Раскаяние

Теперь «Торн» – это не столько постоялый двор, сколько его призрак.

Кто захочет утолить свои печали под крадущимися шагами ведьмы или под недобрым взглядом ее благочестивого хозяина? Бедный Мэтью, бедная Ребекка, мы словно деревья, которые волна выбросила к тем же берегам, где они росли, но уже безжизненными и ломкими корягами. Общий зал просторен и пуст, ступы и оловянная посуда покрыты пылью.

Он сдержал обещание, данное мне в Колчестере, что мне не о чем будет беспокоиться, мне найдется место. Он привез меня в Торн, чтобы я помогала по хозяйству, но прошло довольно много времени, прежде чем я пришла в себя и смогла что-то делать. Несколько месяцев я чахла в своей комнатке наверху на кровати с плотно задернутыми шторами, чтобы не было ничего, кроме темноты, и представляла, что я снова в тюрьме, окруженная теплыми телами – моей матери, моих друзей – по бокам, подо мной. Я зажмуривала глаза и надеялась, что когда открою их снова, то увижу свет сальной свечи и цепи, Хелен Кларк, ковыряющуюся в болячке, которая выскочила у нее над губой. Но получалось не очень хорошо. Пуховая перина была слишком мягкой. Господин Хопкинс в эти первые недели время от времени заходил в комнату и, придвинув стул к моей кровати, читал вслух Священное Писание, при этом он ни разу не осмелился раздвинуть шторы, чтобы посмотреть на меня. Торжественные слова пробивались сквозь ткань и с нелепым величием бухались в мою полудрему с клетками, вшами и пустыми, сжимающимися животами. Он читал Книгу Иова, Бытие. Даниил в логове львов, конечно же. «Бог мой послал ангела своего и заградил пасть львам».

Мне необходимо было умереть, и там я словно умерла. А потом, очень медленно, я снова выкарабкалась на свет.

Мне пришлось заново учиться быть. Пришлось понять, чем для меня стал Мэннингтри теперь, когда источники света, на которые я ориентировалась, переместились или вовсе погасли. Моя мать умерла. Господин Джон Идс покинул Эссекс и вступил, говорят, в парламентскую Армию нового образца. Мне трудно было представить его в красном плаще, который носят в армии «нового образца», потому что красный цвет никогда ему не шел. Однако я вполне могла вообразить, как он убивает кого-то или как кто-то убивает его. Последняя мысль была мне, честно сказать, приятна, а своим мстительным мыслям я уже не удивлялась. Джудит Мун исчезла из города примерно тогда же, когда нас арестовали, – нет никакого сомнения, что она ускользнула в страхе за свою жизнь. Получается, все, кроме меня, понимали, что выгоднее быть трусом. Может быть, я просто дочь своей матери, в конце концов.

В доме у Хопкинса проживали госпожа Бриггс – теперь уже вдова Бриггс, – которую он нанял в качестве экономки (и у которой были веские причины меня недолюбливать), а также прислуга – парень, Сэмюэл Тэпп, и девушка по имени Верити Кейт. Им было непросто мириться с моим существованием, все они считали, что я отравляю им жизнь. Будто ядовитая гадюка, которую хозяин запустил в дом, поддавшись неуместной сентиментальности. С другой стороны, по крайней мере, они боялись меня, поэтому их ненависть выражалась лишь во взглядах и в болтовне, а сплетни уже причинили мне самый большой вред, который способны причинить сплетни женщине. Меня отныне не волновали болтливые языки.

Сам Хопкинс то приезжал, то уезжал. Это происходило так: он получал письмо от жителей какого-нибудь городка или деревушки, в которых происходили несчастья без видимых причин так, что непонятно, как от них защититься; он зачитывал мне письма, вздыхая и качая головой над жестокими страданиями, которым дьявол подвергает невинных людей по всей Англии (как будто существует такое создание, как невинный англичанин). Всяческие непристойные картины. Дети, извергающие реки соплей, страстные обжимания прямо на улицах, стройные мужчины, танцующие на крышах домов при свете полной луны. Город возьмет на себя все расходы по содержанию Хопкинса, если тот приедет. Пожалуйста, приезжайте немедленно, господин Хопкинс. Пожалуйста, приезжайте и скажите нам, что делать и кого винить. Наше масло не хочет взбиваться. И Хопкинс звал господина Стерна и вдову Бриггс, и они отправлялись в дорогу. Прославленный человек, Божий воин. Что-то вроде пророка, я полагаю, пророка Небесного града Иерусалима, который, как говорят, уже сверкает за холодным туманом завтрашнего утра. Прекрасная, очищенная от скверны страна прекрасных, очищенных от скверны людей, где у каждого очага будут распеваться псалмы, а все женщины окажутся на своем месте, в подчинении у мужчины, и будут они одной плотью. И наступит завтра. И следующий день. И следующий.

Когда он уезжал, для меня наступало относительно радостное время.

Я очень много читала. Может, мне не следовало этого делать. Хопкинс был благочестивым человеком, но его библиотеку благочестивой назвать было нельзя.

Там, в его кабинете, я откладывала тряпку, которой вытирала пыль, и вот уже я парила в небесах в сопровождении какого-нибудь мудрого незнакомца. Я узнала о докторе Ди, который с помощью полированного камня и древнего алфавита общался с самими ангелами Божьими. Я узнала о необычайном чуде – трех пылающих солнцах, которые появились в небе над Лондоном в девятнадцатый день ноября 1644 года, в день рождения Его Величества короля Карла, и это явление, по мнению астролога господина Лилли, предвещало в высшей степени ужасные несчастья нашему государю, этой заблудшей душе. Я узнала, что давным-давно существовало множество богов, и богинь-девиц, и богинь-женщин, и некоторые боги были рогатыми, и что эти боги принимали разные обличья простых смертных, чтобы общаться с обычными людьми, и у них даже появлялись общие дети. Я знаю, большинство считает эти истории лишь ересью, суевериями, но, по-моему, они не слишком отличаются от наших разговоров, в которых дьявол стоит у дверей вдовы, переодетый в пальто торговца. Короче говоря, я узнала, что мир полон чудес. Правда, не могу делать вид, что много что из них понимала.

Когда Хопкинс уезжал, мы делали свою работу, ели простую похлебку за кухонным столом и рано ложились спать, и я лежала, вслушиваясь в темноту, чтобы вовремя услышать стук копыт большого черного коня – это возвращался Разоблачитель ведьм, озябший и возбужденный от долгой дороги; он звал меня, чтобы я расшнуровала его сапоги и выслушала его рассказы о старике, который топил рыбацкие лодки одним взмахом руки, или о женщине, которая стала служить дьяволу, потому что бес сказал ей, что у него в плену души трех ее умерших детей и он сотрет их в пыль, если она не отдаст в ад себя, свое тело и душу. Хопкинс, я видела, получал от этих историй некое удовольствие, как домохозяйка: ему нравился беспорядок. Ему нравилось, когда перед ним представала неразбериха, грязь, мерзость, которую нужно было вымести. Олдборо, Ипсвич, Нортгемптон – он вырезал гниль, устраивал всем хорошую порку и уезжал, а они смотрели ему вслед – чистые сияющие лица, точно собравшиеся в воскресную школу. Отче наш, иже еси в Мистли.

Когда он находился в Торне, особенное удовольствие ему доставляло мое послушание.

Я постилась вместе с ним – три дня, четыре дня, неделю ничего, кроме черного хлеба и воды, иногда немного парного молока.

Он приезжал из города со своей борзой (недавно приобретенной – господин Стерн назвал ее «дворянским жеманством») и если заставал меня за мытьем пола в буфетной, словно удивлялся и неожиданно заявлял, что я должна пойти в свою комнату и обратиться к Богу с сердечной молитвой о прощении моих многочисленных смертных грехов. Заприте за мной дверь. Однажды, когда я шла по саду, чтобы вынести помойное ведро, мне пришло в голову, что он меня кормит и одевает на свои деньги, а эти деньги оплачены кровью. Хопкинсу не нравилось, что я хожу в город или даже гуляю по лесу, который был виден из окна на втором этаже, из которого я наблюдала, как деревья меняют свой цвет на восхитительный желтый и красный. Я чувствовала, что он колеблется в отношении меня. Он не мог определиться, что ему со мной делать.

Что-то среднее между прирученной ведьмой и ведьмой-пленницей, которую держат в доме в темной сырой расщелине. В некотором смысле он почти выдал меня за себя замуж. И я слышала от Верити Кейт, что некоторые романтически настроенные души в Мэннингтри подозревали, что он намерен официально оформить наш странный союз; что, вызволив меня из львиного логова, он в скором времени предложит мне защиту в качестве мужа. Несомненно, это была благонравная версия. Но я могла слышать и неблагонравную – она звучала голосами Мозеса Степкина или Ричарда Эдвардса: «Нет более желанной партнерши, чем та, которую отведал дьявол. Спросите нашего Мэтью». Я могла бы стать его глотком красного молока. Я вижу это в его глазах и очертаниях рта, когда приношу ему вино или сажусь за штопку, пока он читает мне вслух Евангелие. Иногда мне хочется, чтобы он это сделал, хотя бы потому, что все стало бы проще. В конце концов, у шлюхи есть своя власть.

Год, полтора, – и мир изменился, а он не заметил этого, потому что его взгляд был устремлен в небеса. Все началось в Бери-Сент-Эдмундсе, куда он отправился, чтобы изгнать предполагаемых ведьм. Говорили, что там против него выступил некий священник и ему пришлось спешно покинуть городок, потому что местные вдруг озлобились. В другом городе, где в колдовстве обвинили их собственного пастора, стали поговаривать, что это неправда, что такого не могло случиться и что, конечно, Разоблачитель ведьм ошибся и это его самого дьявол сбил с пути истинного. Понимаете, это часть услуги, которую оказывает Разоблачитель ведьм: когда город вызывает его, уже понятно, от кого город хочет избавиться. Но если после этого горожане передумают, то во всем можно будет обвинить Разоблачителя ведьм. Каждый пророк в итоге становится изгоем.

В Лондоне тоже были ученые люди, которые говорили и писали о Генеральном Разоблачителе ведьм, как его называли. Одни говорили, что господин Хопкинс и ему подобные разжигают низменные суеверия народа, который верит во власть Разоблачителей ведьм (у Хопкинса было много последователей) больше, чем во Христа, Бога или святое Евангелие. Другие говорили, что нововведения Хопкинса – когда он заставляет подозреваемых ходить по нескольку часов или колет их булавками – весьма напоминают пытки, а пытки вне закона, поэтому эти нововведения нельзя оправдать, и что все это пропитанное кровью дело стало выглядеть совсем по-французски. Или, что еще хуже, по-испански. А потом на слушаниях в Норфолке эти ученые обратились со своими вопросами к судьям, которые должны были председательствовать на суде над несколькими женщинами, к обвинению которых приложил руку Хопкинс. Женщины были помилованы. Женщины были освобождены. Унизительное положение для Хопкинса, да еще и на публике.

И вот, по Божьей воле или по своей, он бросил охоту на ведьм. Он оставил это занятие, прежде чем ветер успел как следует перемениться, и вернулся в Мистли с последним толстым кошельком серебра, чтобы стать Мэтью Хопкинсом, деревенским сквайром. Он достаточно богат, чтобы спокойно жить, но люди, подобные Хопкинсу, не умеют спокойно жить. Да и вообще не умеют просто жить.

Он беспокойный, обидчивый. Ему двадцать шесть лет, рядом нет никого, кто любил бы его. И еще здоровье. Он подвержен сильным приступам кашля. В груди хрипит. Возможно, он слишком долго дышал затхлым воздухом окружных тюрем и ветхих лачуг деревенских знахарок; возможно, проклятия, наложенные на него старыми вдовами по всему Эссексу, в конце концов превратились в черноту, которая давит ему на грудь и мешает дышать, отнимая жизнь; а может быть, это просто болотная лихорадка, которая подкралась к нему с туманом из болот. И телосложение господина Хопкинса не выдерживает.

Он уединяется в своем кабинете с курительной трубкой, которую лекарь рекомендовал ему как средство от ослабленных легких. Он пишет.

И мы подходим к этому августовскому дню.

31. Книга

Я сижу на крылечке черного входа. Отсюда открывается вид на холмы, на прекрасное голубое небо в нежных розовых прожилках угасающего дня. Прохладно, но на кухне пылает огонь, согревая мне спину, поэтому сидеть на крылечке приятно. Я только что свернула шею курице – господину Хопкинсу на ужин. Теперь ощипываю ее. Полные горсти белых перьев. Тишина. Птицы во дворе выводят что-то нежное и печальное, будто оплакивают жирную курицу у меня на коленях.

Хозяйская сука валяется у забора, принюхивается к воздуху – чует первые признаки зимы. Я тоже чую зиму в воздухе и думаю, что здесь, в стенах Торна, зима будет особенно долгой и унылой, ведь даже Рождество – единственное, что скрашивает это мрачное время года, здесь праздновать не будут, потому что хозяин – пуританин, а пуритане считают кощунством веселиться в день рождения Господа нашего Иисуса Христа. Но не мне жаловаться на скуку.

Кто-то зашел на кухню – я знаю это, потому что собака повернула морду в мою сторону и уставилась в открытую дверь. Это господин Хопкинс, он окликает меня. Он стоит у кухонного стола, этакий Лазарь в домашнем халате и тюрбане, с темными кругами под глазами. В одной руке он сжимает испачканный носовой платок – когда я прибираюсь в доме, я нахожу эти платки повсюду, они как растерзанные невесты – кружева, красные пятна на белом. А в другой он держит книгу.

– Ребекка, – говорит он, – я хочу кое-что показать вам.

После того как я откладываю в сторону курицу и ополаскиваю руки в ведре, он подходит ко мне и встает в открытых дверях.

– Прекрасный вечер, – замечает он тихим голосом умудренного опытом человека, окидывая взглядом дымку на полях.

В его горле слышится хрип. Так как он подошел слишком близко ко мне, я продолжаю сидеть молча, где сидела, с мокрой курицей на коленях. Он проводит кончиками пальцев по моему затылку, там, где заканчивается чепец, следуя за короткими завитками, выбившимися из собранных волос. Я чувствую эти пальцы – прохладные, непривычные и ласковые. Его. Возможно, он называет небо твердью. Пальцы ползут дальше, по моему плечу, затем к моей щеке, а потом он прислоняет мою голову к своему бедру. Это – это настоящая сцена. Любой, кто увидел бы нас сейчас, счел бы ее выражением нежности.

– Возможно, мы могли бы подышать свежим воздухом после ужина? – предлагает он. – Прогуляться к реке? Мне бы это пошло на пользу.

Это совершенно неслыханно.

– Если пожелаете, господин Хопкинс, – говорю я.

– Славно, – отвечает он и отпускает меня. – Идите сюда.

Я стряхиваю перья со своего фартука и подхожу за ним к столу.

– Сегодня ее доставили из типографии из Лондона, – говорит он. – Я подумал, вам захочется ее увидеть.

Тонкий, аккуратно переплетенный том в черной кожаной обложке. Он смачивает большой палец и открывает титульный лист: «Разоблачение ведьм: ответы на некоторые вопросы, переданные судьям во время судебных слушаний в графстве Норфолк. Ныне опубликовано Мэтью Хопкинсом, Разоблачителем ведьм, на благо всего королевства (и ниже, Исход 22:18 «Ворожеи не оставляй в живых»). То, что лежит передо мной – не что иное, как его оправдание себя. Я понимаю, он чувствует, что некий рубеж уже пройден. Он знает, что скоро умрет. Я чувствую, что он смотрит на меня. Вижу его улыбку. Избранники Божьи встречают смерть с ликованием.

– И все началось с тебя, Ребекка, – говорит он. – Все началось, – он переворачивает титульный лист и ведет тонким пальцем по фронтиспису, – здесь.

Это гравюра, на ней изображены старая матушка Кларк и моя мать, сидящие с покрытыми головами, ссутулившись, в креслах. Вокруг них пляшут всевозможные странные звери: черный кролик, белое существо – полукорова-полугончая с длинной вьющейся шерстью, ужасное создание – собака с лицом младенца. Женщины разговаривают и жестикулируют. Бесси Кларк и моя мать дают клички этим зверям. Новичок, Хольт, Гризель, Обжора, Пятно-на-короне, Иармара, Сахарный сосунок, Уксусный Том. Он использовал кличку Уксусного Тома. И в центре всего этого, с усталым, но непоколебимым выражением на благородном лице, стоит безошибочно узнаваемый Разоблачитель ведьм, в своей высокой черной шляпе и сапогах с острыми шпорами, прижав руку к груди жестом ужаса, подавляемого неиссякаемой решимостью. Я не знаю, что сказать. Тщеславие – это в некоторой степени забавно, – ведь он должен был рассказать тому художнику, что делал заготовку для этой гравюры, где-нибудь в подвале лондонской лавки, рассказать, в какой одежде его изобразить. «Я ношу черную шляпу, – написал он или сказал. – На сапогах шпоры. Волосы вьются». Я перевожу взгляд с Генерального Разоблачителя на гравюре на худого, изможденного человека в грязном халате, пошатывающегося за моей спиной, на губах которого запеклась кровь. Я не знаю, чего он хочет от меня. Мудрее было бы сказать то, что он хочет услышать, но впервые за год я не знаю, что это может быть. Сентиментальность? Поэтому я говорю:

– Однажды мне приснилось, что вы поцеловали меня в шею.

Он с любопытством смотрит на меня, и я рада смене наших ролей – теперь уже он не знает, что сказать. Он облизывает губы.

– Вот как, – отвечает он, и этим можно выразить и упрек, и любопытство, а если выбрать верный тон, то можно не выказать ни того, ни другого.

Мы стоим у стола лицом к лицу, огонь потрескивает на решетке. Жалобно поскуливая, подходит собака и тычется носом в подол хозяйского халата. Говорят, оскопленные гончие отгоняют прочь злых духов.

Я снова смотрю на гравюру. На черного кролика в углу, Сахарного сосунка.

– Мама иногда называла меня кроликом, – говорю я ему.

Я не знаю, зачем я говорю это ему. Или он умеет расположить к откровенности, или мне самой это нужно. Одинокая душа знает, каково одинокой душе. А кому еще я могу это сказать?

– Ваша мать была проклята, для вас было бы лучше забыть о ней.

Он закрывает книгу.

– Ваша тоже умерла? – спрашиваю я.

Он смотрит сквозь меня, как будто я бесплотный призрак.

– Нет, – медленно говорит он, но затем добавляет: – Она была очень добродетельной женщиной. Голландкой.

Была. Это все, что я слышу от него, потому что он велит мне вернуться к моей работе, а сам берет книгу и, развернувшись, уходит в направлении своего кабинета.

Я заканчиваю ощипывать курицу, затем скоблю ее, потрошу, связываю лапки бечевкой.

Затем сажусь обратно на крыльцо, чтобы спокойно полюбоваться уходящим днем, а подошедшая собака пристраивает морду у меня на коленях.

– Да, – шепчу я ей ласково. – Да, бедное ты существо. Твой хозяин умирает, и ты останешься одна во всем мире.

Она смотрит на меня влажными несчастными глазами. Но они у нее всегда такие. Бедные гончие с вечно трагическим выражением на мордах. А Хопкинс даже не дал ей кличку. Его сука. «Моя сука» – вот как он зовет ее.

32. Чахотка

По распоряжению вдовы Бриггс я стучу в дверь кабинета господина Хопкинса.

Нет ответа. Я зову его. Ничего. Но, как сказала бы моя мать, у мужчины в любом возрасте всегда найдется повод побыть не в духе.

– Ужин, сэр, – говорю я.

Снова стучу. Нет ответа. Тогда я осторожно поворачиваю ручку. Дверь не заперта.

Серые сумерки смотрят в окно, огонь в очаге не горит – в потемках угадываются очертания предметов, кажется, будто я смотрю на их останки сквозь толщу воды: стол, камин, штабели книг на ковре и бледная фигура, откинувшаяся на спинку кресла, человек (по крайней мере, выглядит так), руки безвольно свисают по бокам. Тишина, только еле слышно воркуют голуби, свившие гнездо в дымоходе. Я снова зову его по имени. Он не шевелится, запрокинутая голова выделяется во мраке, словно поплавок в темной воде.

– Господин Хопкинс? Мэтью?

Он остается неподвижным.

На его сорочке, прямо на груди, поблескивает темное пятно. Я едва не вскрикиваю, подумав, что это кровь. Я бросаюсь на колени перед креслом, хватая его за плечи. Чувствую, как колени становятся влажными сквозь юбки. И еще чувствую запах – не крови, вина. Сбоку от кресла скатывается бутылка и звякает о пустой бокал. Должно быть, она выскользнула у него из руки. Темная лужица из бутылки заливает розы на турецком ковре. Он мертв? Любопытная вещь – обнаружить мертвого человека. Труп – опять это забавное слово. Взяв бутылку, я собираюсь встать, но вдруг слышу какое-то царапанье, где-то здесь, в комнате, и краем глаза замечаю Его – снова – золотистая вспышка, будто драгоценности, молниеносно засунутые вором в карман, горячее дыхание на моем затылке. Я слышу, как говорю вслух: «Спасибо, – и, – не думала, что вы…» и тут кричу, кричу что есть силы, потому что липкая рука крепко сжимает мое запястье.

Глаза Хопкинса приоткрыты. Он пытается что-то сказать, но в его горле булькает кровь, и я не могу разобрать ни слова. Очередной приступ кашля сотрясает его тело, и кровь выплескивается из его горла на халат. Я приподнимаю его за плечи, чтобы ему было легче дышать, и вытираю фартуком нити красноватой слюны, стекающей из уголков его рта. Он почти ничего не весит. Матушка Кларк почти ничего не весила.

– Что вы наделали?

В дверях стоит госпожа Бриггс. Должно быть, она услышала мой крик. Ее правая рука, порозовевшая от стирки, прижата к щеке.

– Ничего, – кричу я.

Слышала ли она, как я разговариваю с Ним?

– Ничего, – снова повторяю я и делаю над собой усилие. – Господин Хопкинс серьезно болен. Нужно немедленно отправить за доктором. Он не может дышать, госпожа…

Я кладу голову Хопкинса назад и слышу, что он наконец-то дышит, вдыхая спертый воздух. Кажется, он приходит в себя. Хватка ослабевает на моем запястье, но его глаза, прикованные к моему склонившемуся над ним лицу, расширены и лихорадочно блестят. Присцилла бежит за Самуэлем, оставив нас наедине. Я опускаюсь на колени перед креслом, чтобы удерживать Хопкинса в положении, в котором, мне кажется, ему легче дышать. Он выглядит удивленным. Может быть, он удивлен, что я помогаю ему, но, полагаю, смерть сама по себе удивительна, когда она неожиданно прилетает к тебе на плечо мрачной птицей. Я чувствую, как дрожит его тело в моих руках, приглаживаю волосы над нахмуренным лбом. Кажется, нужно сказать ему что-то успокаивающее или, возможно, спеть псалом, но в моей голове не находится ничего подходящего. Я наклоняюсь к его уху и спрашиваю, как он когда-то спрашивал меня, девственник ли он еще? И отстраняюсь, а он переводит взгляд на меня и хрипит, а я улыбаюсь.

– Потому что я – нет, – говорю я. – Ваш благочестивый дружочек господин Идс позаботился об этом. Но вообще, думаю, вы уже знаете. Наверное, это мучительно – отказывать себе в этих земных удовольствиях, думая, что так делают все, а потом узнать, что твои соратники только притворяются. Но, конечно, Бог видит истинные помыслы в сердце каждого человека. Чистоту его намерений.

Жестоко. Но если не сейчас, случай может больше не представиться. Его ноздри расширяются, а в уголке рта снова появляется кровавая пена. Я вытираю ее фартуком. У своих ног, рядом с креслом, я вижу «Обнаружение ведьм» – прекрасная новая кожа забрызгана вином.

– Я прочту вашу книжицу, – говорю я ему. – Прочту после вашей смерти. Вы боитесь ада? – спрашиваю я и чувствую, как содрогается его тело, как кровь бурлит в глотке, – и это достаточный ответ.

И тогда я чувствую что-то похожее на нежность. Не к нему, но ко всем остальным, ко всем остальным мужчинам и женщинам. Ко всему страху и смятению, к миру, который вывалил в избытке свою невыносимую красоту на наши сломанные спины. Я не прощаю его, но обнимаю. Я говорю ему, что мне кажется, мы отправляемся не в рай и не в ад, но в никуда, и это никуда не так уж и плохо. Я знаю, потому что уже была там.

Доктор Крок ополаскивает руки и укрывает одеялом обнаженную грудь Хопкинса, влажную и дрожащую в свете тусклой свечи. «Безволосая», – удивляюсь я. Рот Хопкинса очищен от запекшейся крови. Дышать ему стало легче, но дыхание все еще затрудненное, сипящее.

– Вы готовы позаботиться о нем, Ребекка? – спрашивает лекарь. – Будет неразумным, если в комнате больного куча людей будет сновать туда-сюда. Болезнь вашего господина заразна. Поэтому, строго-настрого, – он трясет пальцем перед моим носом, – никаких посетителей.

Как будто кто-то в Мэннингтри захочет посетить это кладбище. Но я киваю. Возлагая такую ответственность на меня, доктор, должно быть, считает меня тем человеком в доме, кого меньше всего жалко, и он не ошибается. Он захлопывает кожаный чемоданчик и встает, откидывая фалды пальто.

Я следую за ним по коридору в пустую гостиную.

– О! – восклицает он, поднимая пыльную бутылку с полупустой барной полки. – Кларет. Можно? – спрашивает он, взбалтывая вино в бутылке, с довольной ухмылкой.

Значит, слухи правдивы.

Я пожимаю плечами, и он, сочтя этот жест за разрешение, находит два стакана под барной стойкой.

– Что я должна делать? – спрашиваю я, пока он бодро вытирает их от пыли кружевной манжетой.

Доктор Крок пожимает плечами, наливая вино.

– Чахотка запущена… – вздыхает он, барабаня пальцами по горлышку бутылки. – На самом деле уже почти ничего нельзя сделать. Разве что у вас под рукой есть король, который мог бы прикоснуться к больному? Хотя, если бы он у вас был, я бы предложил сдать его парламенту за вознаграждение, – усмехается он, пробуя вино. – Мы могли бы разделить прибыль.

У него маленькие зубы, коричневые, как желуди. Я просто смотрю на доктора, пока он не перестает балагурить и не сдается моему желанию быть воспринятой всерьез.

– Ну хорошо, – говорит он. – Теплое вино трижды в день. Достаточно огня. И нужно очищать рот от крови. И молиться, полагаю. Неизвестно, сколько ему осталось. Может, несколько дней, а может… Власть Божья велика, а милость бесконечна.

Я сажусь за стол, и он ставит передо мной стакан. Затем возвращается к барной стойке. Я кладу руки на колени, чувствуя, что доктор изучает меня. Он делает глоток вина.

– У вас остались здесь какие-нибудь родственники? – осторожно спрашивает он.

Я качаю головой.

– Понятно. – Он задумчиво вертит стакан в руке. – Ваше положение… ну… Возможно, вы пожелаете рассмотреть варианты, которые могут быть доступны вам в качестве, э-э-э, работы. В случае, если ваш… В случае, если ваш хозяин…

– Умрет, – подсказываю я.

Он кивает, слегка улыбнувшись.

– Не думаю, что в Мэннингтри найдется кто-нибудь еще, кто возьмет меня на работу, учитывая, что я… что я…

– Ведьма, – подсказывает он в свою очередь.

Я киваю. Я собиралась сказать «преступница», но зачем переживать.

– И у меня нет денег, чтобы уехать. Так что…

Я делаю глоток вина. У него терпкий древесный вкус, и оно немного вязнет на языке.

Доктор Крок потирает переносицу, поправляет дублет.

– Если только вы не… э-э-э… – он выпрямляется, прочищая горло, – если только вы не выйдете замуж, мисс Уэст.

– Мне кажется, репутация колдуньи – серьезное препятствие счастливому браку, так же как и выгодной работе, сэр.

– Вы можете выйти замуж за меня, мисс Уэст.

Я едва не давлюсь вином. Как же много он должен был выпить? Доктор Крок, пахнущий конской мочой, со своим кожаным чемоданчиком и в темно-фиолетовом плаще с малиновой отделкой (который впору носить господину Хопкинсу, но не доктору). Я поднимаю взгляд и вижу, что доктор совершенно серьезен, даже слишком.

Я рассматриваю его. Круглолицый, крепкий. Наверное, ему немного за пятьдесят. У него добрые глаза, они мне нравятся. Красное лицо, копна белых волос.

Ведьма и католик – несомненно, случались и более странные вещи. Например, со мной.

Он делает еще глоток вина и снова говорит, слова сыплются и сыплются в большущую кучу к моим стыдливо сдвинутым ногам: конечно я тебе в отцы гожусь когда моя Маргарет умерла понимаете Господь не благословил нас детьми, но конечно брачное ложе я не жду от вас если только вы не вы еще слишком молоды конечно я не жду от вас если только вы не захотите вы могли бы в конце концов захотеть но я удобно устроился прекрасный дом высокой нравственности моя вера не то я знаю что говорят люди но я не моя работа значит что я – пока я не поднимаю руку, чтобы остановить его. Я говорю, что, при всем моем уважении к нему, я вынуждена отказаться. Почему я отказываюсь? Я не могу придумать ничего более убедительного, чем мое простое нежелание выходить за него. И этого будет достаточно, потому что я уже ответила отказом. Вот так: раз – и одно будущее испарилось, как будто мотылек, слишком близко подлетевший к огню.

– О, – бормочет он и прислоняется к барной стойке, почесывая голову под полями шляпы.

По-моему, он не выглядит слишком расстроенным.

– Но, возможно, госпоже Бриггс пришлось бы по душе такое предложение, сэр? – говорю я. – Теперь, когда она овдовела.

Он смотрит на меня и поджимает губы.

– Госпоже Бриггс? Хм… – Он допивает остатки кларета и начинает движение в сторону двери во двор конюшни. – Миссис Бриггс. Нелегкая доля досталась этой женщине. Нелегкая доля.

Он повторяет это несколько раз – «нелегкая доля», как будто единственный способ оправдать свое желание жениться снова – это служение обществу, чтобы какая-нибудь рожденная под несчастливой звездой одинокая женщина не пополнила собой списки приходских нуждающихся. Но я думаю, что он должен это сделать, если ему этого хочется. Меня удивляет, что я не желаю госпоже Бриггс ничего плохого.

Я открываю перед ним дверь и наклоняю голову.

– Есть ли у вас на сегодня еще вызовы? – интересуюсь я.

– Госпожа Бриггс, – повторяет он, поглаживая свою жидкую бородку.

Я снова киваю.

– Нет, других вызовов нет.

Он рассеянно бредет по двору к стойлу, где его ждет маленький пегий пони.

– А что? – Он фыркает и, прищурив глаза, игриво глядит на меня через двор. – Надеюсь, вы не собираетесь разбрасывать свои чары сегодня вечером?

Он щелкает пальцами. По-моему, он довольно пьян.

Помимо воли я улыбаюсь.

– Нет, сэр.

– Это хорошо, это очень хорошо. – Икая, он неловко взбирается на пони и пристраивает чемоданчик на колени.

– А теперь позаботьтесь и о себе, мисс Уэст, – говорит он, берясь за поводья, и смотрит мутным взглядом в мою сторону.

– Позабочусь, сэр, – я склоняюсь в очередном реверансе.

– Я серьезно, – он ударяет пони, – берегите себя, мисс Уэст.

Я стою в дверях и смотрю, как белое брюхо и пушистый хвост движутся по заднему двору и исчезают в темноте, и думаю, что то, что говорят про папистов, скорее всего, неправда. Доктор Крок – плохой лекарь, но он хороший человек. Достаточно хороший, во всяком случае.

Прежде чем закрыть дверь и вернуться в дом, я глубоко, с благодарностью вдыхаю свежий ночной воздух. В гостиной я нахожу почти полную бутылку кларета. Уже далеко за полночь. Все спят. Но я, как ни странно, спать не хочу.

Я беру вино и, кутаясь в шаль, возвращаюсь на свое любимое место – на кухонное крылечко. Должно быть, вино уже вовсю бродит в моей голове, потому что, когда я опускаюсь вниз и пристраиваю свечу у локтя, я думаю, едва ли не вслух: «Доброе кухонное крылечко, доброе кухонное крылечко, добрый друг, кухонное крылечко». Я сижу там довольно долго и пью. Мириады мотыльков и сенокосцев порхают вокруг моего светильничка. Я наблюдаю за ними – коричневыми и золотистыми, кишащими вокруг. И вдруг я вижу его – белого кролика, мелькнули глазки коралловыми бусинками, острые длинные уши. Я вижу его лапку в свете свечи, прежде чем он замечает меня и улепетывает прочь. Глазки-бусинки и длинные острые уши. Я проскальзываю в паттены и иду за ним следом.

Я уже на полпути вверх по холму, что за Торном, когда мне приходит в голову задуматься, что же я делаю. Роса холодными каплями стекает по лодыжкам, но я поднимаюсь все выше и выше, бутылка стукается о ногу. Достигнув гребня холма, я разворачиваюсь. Темнота, и не лунный кролик, а самая настоящая луна, огромная, пронизанная копьями облаков, словно Пресвятое Сердце. Я вижу весь Мистли как на ладони, и Мэннингтри тоже, прижавшийся к изгибу реки. Маленькие ожерелья огоньков мерцают на воде. До меня долетают звуки: стук топора по бревну в чьем-то темном дворе; детский смех; лай одной собаки и лай другой – в ответ. Огни на верфях, запах любви. Как ужасно и как прекрасно, что все эти люди спят в своих кроватях и трахаются там же, и женятся, и умирают, и развешивают белье сушиться. По всей Англии такие города – даже больше – теперь разграблены и сожжены дотла. Прачки. Книги. Кажется, я напилась. Я вспоминаю, что должна сделать, что мне предстоит сделать.

33. Преступница

Я стою у кровати, в ногах моего хозяина, изучая его спящее лицо. Господин Хопкинс, Генеральный Разоблачитель. Мэтью. Любопытно, были – или есть ли – у него братья и сестры. А если были братья, их тоже назвали в честь апостолов? Разоблачитель ведьм – кажется, это прозвище появилось, потому что нет необходимости еще больше усложнять и без того сложный предмет использованием зубодробительной терминологии. Разоблачитель ведьм – это тот, кто разоблачает ведьм. Заметьте, это все, к чему обязывает это имя, – разоблачать их. Что дальше происходит с ведьмами, которых разоблачили, – это уже не его ответственность, вот что подразумевает это имя.

Слово «Генеральный» добавили позже, кто и когда – не знаю. Возможно, это сделал сам Хопкинс – будто плюмаж на шляпу. «Генеральный» – это значит всеобщий, касающийся всего. Возможно, более подходяще было бы просто «Генерал» – воин, который ведет за собой людей. Трудно сказать. А теперь это уже неважно.

Когда мне было шестнадцать, весной загорелся флигель у Гласкоков. Ночной ливень погасил пламя, но я помню вид флигеля на следующее утро – просевшая соломенная крыша на искривленных, дымящихся балках. Вот что напоминает мне сейчас лицо Хопкинса, его красивые-если-бы черты стали мельче и изменились, как будто кто-то смял кости под лихорадочно горящей кожей. Мысленно я разбираю его лицо на части. Деталь за деталью. Борода отросла, придавая ему несколько волчий вид – вид больного волка, вид поскуливающего несчастного существа, съевшего прострел-траву. Глаза перекатываются под веками. У него длинные густые ресницы, как у маленького мальчика. Я не замечала этого раньше. Черные волосы разметались по подушке.

Затем тело. Грудь, выпуклая и безволосая, мелко дрожащая под покрывалом, словно кожа на барабане. Изящные тонкие руки сложены сверху покрывала на груди, длинные ногти на пальцах обломаны. Под этими длинными обломанными ногтями запеклась кровь.

Его кровь. Я думаю, не привести ли его ногти в порядок? Может, стоит придать ему приличный вид для грядущего события? Его рот открыт. Дыхание хриплое. Постель занавешена пурпурными дамасскими шторами. Сон приходит к богатым в красивых одеждах.

Он приоткрывает глаза.

– Ребекка? – говорит он (по крайней мере, звучит как «Ребекка»).

– Да, это я.

Он спрашивает, ушел ли доктор. Больно слышать, как он пытается говорить.

– Да, – отвечаю я. – Я разогрела для вас вина, сэр.

Я встаю сбоку от него, и он поворачивает ко мне голову. Я пытаюсь помочь ему сесть, но он мотает головой, нет.

– Доктор Крок наказал мне…

Он прерывает меня хрипящим свистом.

– Это бессмысленно, – удается ему выговорить в конце концов.

– Давайте же, господин Хопкинс, – говорю я ласково, чувствуя, что это непристойно, укачивать его, будто мать, взбивать ему подушки, устраивать его на них поудобнее, смачивать вином его губы.

– Доктор Крок сказал, что вы вполне можете поправиться, но вам нужен покой, – бормочу я голосом радостной дурочки, – и он напомнил мне, что власть Господня велика.

Хопкинс сглатывает вино и формирует слова – оба действия даются ему с трудом.

– Доктор Крок – кретин.

– Да, вполне возможно, потому что он просил меня выйти за него замуж.

Возможно, это вино развязало мне язык, но это так необычно, так забавно, что трудно удержаться и промолчать.

Хопкинс выпучивает налитые кровью глаза и пытается что-то сказать.

Я смеюсь.

– Я отказала ему.

Он удивленно смотрит, как я отпиваю из стакана, затем ворчит и откидывает голову на подушки.

– Возможно, – бормочет он, похоже, винные пары смягчили хрипы в его горле, – он… он прав. Может быть, я просто надышался холодным воздухом. Холодными, все более длинными вечерами.

– Может быть, и так.

– Почитайте мне, – закашливается он. – Иоанна. Евангелие от Иоанна.

Библия покоится у кровати, потрепанный корешок потрескался. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Он слушает безмолвно, если не считать прерывистого дыхания, до тех пор, пока я не дохожу до двадцать девятого стиха, когда Господь Иисус приходит к Иоанну и Иоанн говорит ему, узри Агнца Божия, который возьмет на себя грех мира, и тут я останавливаюсь. Хопкинс поворачивается и смотрит на меня. Его глаза увлажнились. Он накрывает мою руку своей, наши пальцы переплетаются над открытой книгой.

– Я так и не поблагодарил вас… должным образом, Ребекка, – говорит он. – За то, что вы помогли мне изгнать тьму.

Его бесцветные губы складываются в почти ласковую улыбку. Он говорит серьезно. Искренне, от самого сердца, где бы ни находилась эта его твердая сущность.

– Ваша правда прозвучала ярчайшей молнией с Небес. Вы дали мне меч и доспехи.

Его пальцы сжимают мои.

– Я солгала, – говорю я. – И вы знали об этом.

Он неподвижен. Следует протяжный вздох.

– Ради высшего блага, – говорит он. – Такова Божья воля…

Он замолкает. Даже он устал от Божьей воли, этой всеобщей попытки все оправдать. Мы не можем все знать ее. Мы не можем все иметь ее. Мы не можем отрывать друг у друга конечности, пока наконец не решим, кто же ее понимает.

Я чувствую, как сжимаются мои челюсти.

– Вы сделали меня грешницей.

Он закатывает налитые кровью глаза и отворачивается.

– Вы сами сделали себя грешницей.

Я качаю головой. Мой голос дрожит.

– Но это не ваше учение. Ваше учение гласит, что мы сами ничего из себя не представляем. Есть только проклятые и спасенные, и спасенные карабкаются по телам проклятых, чтобы дотянуться до Небес. Вы верите в это? Вы думаете, что вы… – мой голос полон ярости, и меня удивляет это, – без единого пятнышка?

– Весь мир в пятнах, – бормочет он, – черный от грязи греха. Грязи, такой как…

– Как я? – я смеюсь. – Да, и с этой грязью вам нравится играть. Нравится подойти поближе, чтобы почувствовать ее запах. Нравится дотронуться, а потом вымыть руки от…

И тут я делаю кое-что, что скорее мог бы сделать ребенок: я выдергиваю свою руку из-под его руки и захлопываю тяжелую Библию, и она бьет прямо по его тонким пальцам, и он испускает крик. Именно тогда, мне кажется, он догадывается, потому что пытается откинуть покрывало и подняться с кровати. Он напуган, потому что из того, что к спасенным грязь не липнет, следует, что проклятым нечего терять, и он знает это, а я швыряю ее, швыряю Библию, потому что она в моих руках и потому что она тяжелая, швыряю как раз тогда, когда он, пошатываясь, встает на ноги, и она попадает ему точно между лопаток. Он падает вперед и, ударившись о стену, сползает на пол, ноги запутались в одеяле, прилипшем к потному от болезни телу. И вот я уже на нем, ощущение черного рогатого мгновенно сменяется белым горячим, белым, мысли и намерения предельно ясны подобно черному коню, стоящему посреди золотого поля, я представляю его, и эта картина делает меня непоколебимой – черный конь на золотом поле. Он царапает мое горло, грудь и руки, но в моих руках оказывается что-то еще, подушка, и я закрываю ею его лицо и чувствую, как он борется и бьется подо мной – меж моих бедер – худое слабеющее тело, за жизнь – луч света, который поглощает облако. Он так слаб сейчас, будто младенец или умирающий. Я сильная. И еще пьяная. И это помогает. Все прекращается. Он прекращает двигаться.

Я прихожу в себя у комода, я сижу спиной к стене, уткнувшись в колени, и дышу, дышу в свой сбившийся фартук. А он не дышит. Господин Мэтью Хопкинс не дышит. Позаботьтесь о себе, Ребекка. Я вижу перед собой его обмякшие босые ноги, пучок черных волос на большом пальце. Им больше никогда не ходить – его ногам, и не звенеть – шпорам.

Нужно дышать, но еще нужно думать. И бежать, конечно. Кто был в доме и что было слышно? Исцарапанное горло жжет – бей и царапай ведьму до крови. Стоп. Я одна в комнате. Это сделала я, а не Он. Прочь посторонние мысли. Никто тебе не поможет.

Во-первых, я убираю с его лица подушку. Я не смотрю на него. Мне кажется важным не смотреть на него. На подушке кровь. Я кладу подушку на кровать, запачканной кровью стороной вниз, и взбиваю ее, хорошая девочка. У меня не выйдет легко переместить его, поднять обратно на кровать, придать телу естественный вид, чтобы все выглядело так, будто он умер во сне. Нет. Это займет слишком много времени. Библия возвращается к изголовью, с короткой благодарственной молитвой святому Иоанну. Взять ключ из ящика, в котором он его хранит. Хранил. Это единственный ключ, и теперь он мой.

Стоять, убийца. Первая дилемма: воспользоваться ли ключом и закрыть спальню Хопкинса снаружи? Им придется выбить дверь или сломать замок – пройдет некоторое время, прежде чем его обнаружат. С другой стороны, это сразу же вызовет подозрения – запертая дверь, да еще снаружи, а изнутри нет ответа.

Я принимаю решение не запирать ее. Спускаюсь в его кабинет, на ногах только чулки, я ступаю почти невесомо, осторожно, чтобы не задеть бокал, все еще лежащий возле кресла, не споткнуться в потемках о книги, разложенные тут и там. Крадусь. Стол. Здесь он держит деньги. Я беру его деньги, бархатный кошель с деньгами, по меньшей мере двенадцать фунтов, нет времени пересчитать, но на первый взгляд здесь достаточно, чтобы заплатить Ричарду Эдвардсу за всех его чертовых околдованных коров, и даже еще останется. Я беру его книгу, старый плащ для верховой езды, шнурую ботинки. Молюсь, чтобы в этот ранний час меня никто не заметил. Вторая дилемма: как иначе объяснить мое исчезновение, если не предположением, что я приложила руку к смерти господина? Получается, я привлекаю к себе внимание как раз тогда, когда мне меньше всего этого хотелось бы. Возможно, если мне повезет, все подумают, что Дьявол, использовав меня как инструмент мести, наконец избавился от меня. Возможно, если мне повезет, доктор Крок докажет, что он добрый человек (я надеюсь, что он такой) и попытается потянуть время, чтобы меня начали искать как можно позже. И вот я пробираюсь по мрачным пустым улочкам Мэннингтри, и не вижу ни души, и ни единая душа не видит меня, слава богу.

Мимо «Королевского оленя», мимо причала, и вот я иду вдоль Стоура. Господи, пусть это проклятое место забудет обо мне. Пусть оно позволит мне уйти.

Небо светлеет, и скоро я уже вижу легкую рябь на медленно текущей синей воде – сквозь высокие камыши, увенчанные светлым хлопковым пухом, в которых укрываются воробьи, дикие утки и гусыни, откладывающие яйца. Нужно быть осторожной и смотреть, куда ставить ногу, потому что здесь мягкая болотистая почва. Тело ломит от усталости, но я не позволяю себе чувствовать ее. Мой разум сверкает, как монета, которую поставили на ребро и закрутили. Я вижу, как рассвет зарождается над полями, за толстой башней дедхемской церкви.

В этот предрассветный час я уже иду по полутемной Хай-стрит в Дедхеме; дома здесь больше, отстоят от мощеной дороги и увиты плющом. Магазины еще закрыты, но я нахожу извозчика, направляющегося в Ипсвич, который разрешает мне разместиться между ящиков. Поначалу я сижу напряженно, с прямой спиной, судорожно вцепившись в бархатный кошель, но наше мерное движение по залитым водой полям вскоре убаюкивает меня. Извозчик не позволяет себе вольностей, задает мало вопросов и осторожно будит меня, когда мы прибываем в Ипсвич. Я прикорнула на левом боку, укрывшись плащом, но ему должно быть видно мое расцарапанное горло. Он не берет с меня плату, и я принимаю это за верный знак того, что я либо выгляжу очень плохо, либо, напротив, очень хорошо.

На оживленных улицах Ипсвича я держусь в стороне ото всех, от мужчин и женщин, готовясь услышать это словосочетание, это имя – Разоблачитель ведьм, – но ничего такого не слышно. Никаких воплей или криков за моей спиной. На солнечной рыночной площади смешались запахи овощей, фруктов, свежесрезанных цветов. Улыбающиеся лица. Я воображаю, как послеполуденный свет – а сегодня прекрасный безоблачный день – проникает в окно спальни Хопкинса и золотит его обмякшие необнаруженные ноги, бледные необнаруженные щеки. Блестки в его волосах. Эта картина действует на меня умиротворяюще.

Настолько, что я нахально покупаю в лавке тряпичника алый жакетик с отделкой из черной ленты и меняю чепец на белый кружевной платок с вышитыми веточками розмарина (розмарин обозначает память). Я больше не выгляжу как Ребекка Уэст или впервые выгляжу как Ребекка Уэст. Но я выбираю себе имя Ребекка Уотерс.

Еще я покупаю устриц, вишню и пиво и нахожу местечко на берегу реки, где устраиваю изрядное пиршество. Вспоминая о том, как я запустила в него Библию, я начинаю смеяться. Две женщины, проходящие мимо в это время, смотрят на меня довольно странно.

Это вышло случайно на самом деле. Я могу считать это случайностью, если я так решу. Как господин Идс решил считать случайностью меня.

34. Лондон

Еще одна повозка – от Ипсвича до Лондона, восемьдесят с лишним миль, и я не собираюсь здесь задерживаться надолго. Но я успеваю своими глазами увидеть собор Святого Павла – по-моему, он какой-то серый и весьма грязный и в переходах спят бродяги, и успеваю своими ногами постоять на мосту, Лондонском Мосту, наблюдая, как лодочники пытаются проскользнуть под ним в высшей точке прилива, будто ручейники по течению, – похоже, для них это своего рода состязание, которое кажется мне рискованным и глупым. И еще мне кажется глупым, что для такой кучи народа у них всего один мост. Мне попадается много бедняков и много богачей, но я не боюсь ни тех, ни других, потому что, пусть мне мало лет, но я успела побывать в темнице, ничего не имея, кроме того, что на мне было, и самым гнусным образом солгать графу Уорвику, что, судя по всему, делает меня немного знающей жизнь.

Я ловлю обрывки бесед, жалоб подмастерьев (а их здесь много, и подмастерьев и жалоб) или слышу вдохновенные речи проповедников, или треп проституток о каком-то парне в чудесном лимонно-желтом плаще, который прошел мимо меня на улице, но совсем никаких новостей из Мэннингтри или о Разоблачителе ведьм. Говорят о Кромвеле и Пиме, о полковнике Рейнсборо, звучит много имен, и я ощущаю, что все они должны быть мне знакомы, мне, Ребекке Уотерс, светской женщине и гражданке Новой Республики. Впервые я ощущаю очарование денег. С одиннадцатью футами у бедра, увесистыми, словно свиное сердце, все, что хочу, может стать моим, и это: карамельные яблоки, сиреневая лента и горсть маленьких шелковых маргариток – хочу пришить к шляпке, которой у меня нет, книжечка стихов, купленная у собора Святого Павла только потому, что у нее очень красивый, будто мраморный, переплет. В самом деле «свобода» значит «деньги», а если кто-нибудь будет рассказывать вам противоположное, это означает, что у него уже полно и того и другого.

Теперь к югу от реки. Корабли, пришвартованные в Детфорде, гораздо больше тех, что я видела прежде, черные, с позолотой на шпангоутах, на носу и корме, с развевающимися вымпелами, едва видимыми сквозь толщу смоляного дыма, дыма от топок и бог знает еще от чего, в этой кипучей портовой жизни. Собачье мясо. Странная еда. Передние части кораблей нависают над причалом, надо мной, будто огромные туши драконов, покрытые коркой из моллюсков, карнизами и прекрасными женщинами с длинными синими волосами, и я люблю каждый – «Бриллиант», «Антилопа», «Лавр» – целиком, от смотрового гнезда до киля. Я незаметно протискиваюсь сквозь толпу, вслушиваясь в незнакомую речь – французский, голландский и еще другие языки, которые я не смогла бы назвать даже под пыткой.

На один большой галеон ведут людей в цепях. Мне любопытно посмотреть, потому что я слышала, что в Новый Свет привозят людей из Африки, как рабов, но эти люди ничем не отличаются от тех, что могли бы жить в Эссексе, или Лондоне, или где бы то ни было еще в Англии, только они грязнее (хотя ненамного). Они полуодеты, длинные волосы свисают до плеч, на некоторых дорогие рубашки, только порванные и грязные. Под складским навесом двое мужчин курят трубки, один из них, должно быть, заметив мой взгляд, смеется и говорит: «Шевалье – люди короля, люди короля», – а его сосед смеется еще громче, когда я вздрагиваю и отхожу подальше. Он говорит мне, что это солдаты королевской армии и парламент отправляет их на сахарные плантации на Барбадос, продает их. Он снова смеется. Обнажая мелкие желтые, как у собаки, зубы. Я чувствую себя как-то неуютно, будто увидела что-то, не предназначенное для моих глаз – зубы, как у собаки, и закованных людей, – но все это происходит совершенно открыто, на оживленном причале, и люди бросают лишь мимолетные взгляды на эту печальную процессию.

В каком-то смысле я рада, что увидела это, потому что моя решимость покинуть Англию как можно скорее только окрепла – Англию, где одни христиане продают других христиан третьим христианам.

Я не знаю, как должен выглядеть трезвый капитан и какова должна быть честная плата за проезд, поэтому подглядываю за тем, что выбирают в порту пуритане, предполагая, что у них верный нюх и на первое, и на второе. Их довольно много здесь, в знакомой одежде, сшитой из темно-коричневой шерсти: суровые беспокойные мужья, которые тащат жен, которые тащат сыновей и дочерей сквозь разношерстную толпу, с чемоданами под мышкой, обвешанные котлами и прядильными колесами, отправляющиеся в Бостон, Мэн, Вирджинию, залив Массачусетс – в новый Новый Иерусалим, поскольку тот, что недавно был провозглашен в Лондоне, уже не оправдал их благочестивых ожиданий. Вообще, здесь так много кораблей, что один из них непременно должен направляться прямо в рай. «Бризпорт» кажется мне не самым подходящим названием для рая, но в итоге я решаю отправиться именно туда, просто потому, что меня привлекает честность этого названия. Я знаю, что такое бриз, знаю, что такое порт; поэтому не жду от Бризпорта никаких сюрпризов. И особенно потому, что Бризпорт находится в «графстве Эссекс». Стоя на сходнях, на мгновение я представляю, как спустя восемь недель мы причалим в своеобразный двойник Мэннингтри, каждая деталь которого была тщательно воспроизведена при строительстве по ту сторону океана собственноручно самим Богом: тот же ржавый колокол в порту, те же грязные лебеди, кружащие над заливом, те же самые покосившиеся крыши и дымоходы. Но вовсе не Бог дал имя этой части Нового Света – «графство Эссекс», – а человек. Или люди. Думаю, они пытались почувствовать себя дома, вот только факелы к кладовым или хлеву подносят не братья-христиане, а индейцы-агавамы.

Корабль называется «Мирмидон», а его капитан – красивый шотландец по имени Скэнлан, с румяными щеками и такими удивительно яркими синими глазами, будто он слишком много смотрел на море и небо и от того они приобрели такой цвет. Он посматривает на мой красный жакет, посмеивается – это смущает меня – и берет четыре фунта за проезд и питание, – это пугает меня, потому что в Мэннингтри столько мог бы стоить наш дом вместе со всей утварью.

Но я плачу́. Он говорит, что, если меня кто-то побеспокоит, нужно обращаться прямо к нему, и глубоко кланяется, как настоящий джентльмен, что показывает, что он таковым не является.

Когда корабль выходит из порта на Темзу, становится слишком шумно, все суетятся. Детфорд превращается в размытое нитями дыма цветное пятно над водой, предзакатный свет падает на Гринвичский дворец, и каменные стены светятся, словно кусочек ноги ангела. За ним зеленые холмы Кента, простирающиеся на юг, в сумерки, и мир мертвых, Англия, внизу. По мере того как угасает вечерний свет, палуба пустеет. Пуритане спускаются вниз, искать свои койки, но я остаюсь наверху – мне хочется чувствовать свежий ветер, смотреть, как истаивает берег, а гладь воды становится шире, слушать, как чайки спорят в облаках, и говорить – прощайте прощайте я не буду по вам скучать. Недалеко от носа корабля стоит еще одна женщина, кажется, что она тоже про себя прощается. Она невысокая и худощавая, на ней серый шерстяной жакет. Рыжие волосы распущены, на висках лежат изящные локоны. Рыжие волосы – и тут я понимаю, что эта женщина – Джудит, Джудит Мун, этот вздернутый нос на фоне вечерней дымки я знаю так же хорошо, как и Притчи. Я понимаю, что этого не может быть, но сразу же, без раздумий, зову ее по имени. Она оборачивается, посмотреть, кто ее зовет, ее глаза расширяются, а затем она снова отворачивается, подбирает юбки и быстро-быстро движется к носу. Тогда я снова зову ее по имени и иду за ней. Так продолжается некоторое время. Джудит носится по палубе, я за ней, половина команды озадаченно наблюдает за нами, пока, наконец, я не всплескиваю руками и не спрашиваю ее, куда она надеется от меня скрыться, – ведь мы же на корабле как-никак. Она останавливается и, круто развернувшись, суживает глаза. Затем суетливо хватает меня за руку и тянет к поручню.

– Я думала, ты умерла, – сообщает она мне.

На что я делаю ироничный реверанс и говорю, что я тоже очень рада ее видеть.

Она расслабляется и отпускает мою руку, оглядывая меня с ног до головы.

– Прости, – выдавливает она. – Но что… я не могу… как ты здесь оказалась?

И я вижу, что она и вправду считала, что я умерла, и что часть ее продолжает так считать, настолько ее ошеломило мое внезапное появление.

Я тоже окидываю ее взглядом. Она одета бедно и жалко, и еще более жалко выглядят попытки выглядеть наряднее: сиреневый шарф на грязной шее, двойной слой румян на щеках, зеленые чулки, собравшиеся в складки на лодыжках. С тех пор как мы виделись в последний раз, прошло четыре года – четыре года с тех пор, как она покинула Мэннингтри. Кажется, эти годы дались ей не слишком легко. Может быть, ее судьба не была столь жестокой, как моя, но. Страдание есть страдание.

– Я покинула Мэннингтри, – это все, что я могу сказать. – Неделю как.

– А другие? – спрашивает она, переминаясь с ноги на ногу; ее большие глаза внезапно наполняются слезами.

Она поправляет платок. Под словом другие она подразумевает свою мать. Она знает, что она натворила, но не знает, что из этого вышло. Полагаю, рассказать об этом будет достаточной местью. Я качаю головой, и она понимает, что это значит «мертвы».

– Ну, – добавляю я со слабой улыбкой, – за исключением Хелен. Я не знаю, что с ней сталось. Но мы еще не были внизу, так что, возможно…

Это плохая шутка. Наверное, не стоит шутить с человеком, который только что узнал, что он сирота. Джудит выглядит, будто ее сейчас стошнит, отвернувшись от меня, она кладет руки на перила и опускает голову. Я нерешительно накрываю ее руку своей. Джудит ее не отталкивает, и мы молча стоим так некоторое время. Ветер треплет такелаж.

– Я думала, – вздыхает она в конце концов, вытирая глаза краешком платка. – Я слышала, что в Мэннингтри повесили четверых, но не знала имен. Один человек читал мне новости в газете. Но там не было имен. Так или иначе, я знала. Знаешь… – она подпирает рукой подбородок и смотрит на воду, – я не догадывалась, насколько забавная была мама, пока не попала в мужскую компанию. Они были забавные. Хотели они этого или нет. Мы смеялись, даже если вокруг было сплошное дерьмо. И это не так мало.

Мужчина? Тогда ладно. Я оглядываю палубу.

– Путешествуешь в одиночку? – спрашиваю я.

Она кивает, потом поводит носом. Косо улыбается мне.

– Да. И немного дальше Ипсвича.

Бок о бок на ее кровати в ночных рубашках, белых ночных рубашках.

Я придвигаюсь ближе, чтобы нас не услышали.

– Куда ты бежала?

– В Лондон. Я играла в театре. В хоре. В «Тимоне» на мне был венок из роз, – говорит она, тут же гордо вздергивая испачканный подбородок, – а потом парламент закрыл театры.

И тогда, как я понимаю, она стала кем-то еще. Она выпрямляется и поплотнее закутывается в вязаную шаль, потому что ветер усиливается и до нас долетают брызги.

– Ты не сердишься на меня?

– Нет. – Секунду я размышляю. – Я злилась, что не додумалась сделать то, до чего ты додумалась первой.

– Твоя шея… – говорит она и тянется, чтобы потрогать царапины на моем горле.

Моя рука взлетает, чтобы отвести ее руку и поправить платок на шее.

– Твое лицо, – говорю я в ответ.

Она широко улыбается.

– Посмотри на нас. Такие невоспитанные, зато на большом корабле.

– Если бы они могли нас видеть сейчас…

Джудит берет меня под руку, и мы прогуливаемся по передней палубе, чайки кричат над нашими пустыми повзрослевшими головами, и я рада, что снова обрела подругу. Особенно такую, с которой могу посмеяться над смертью, пытавшейся заключить нас в свои объятия, и ей это почти удалось.

35. Дьявол

Мы с Джудит делим одну койку на двоих в трюме, и я рада этому вдвойне, потому что здесь смертельно холодно, но здесь не разрешается разводить огонь сильнее тусклого пламени фонаря. И еще здесь страшно – или, по крайней мере, зловеще – воздух пропитан запахами и шепотками незнакомцев, бревна ходят ходуном и скрипят от напряжения. К этому всему еще нужно привыкнуть. Мы лежим лицом к лицу и тихонько рассказываем друг дружке о том, что мы делали все это время – и что делали с нами.

Джудит недолго оставалась в Торне. На следующий же вечер, когда в городе начались волнения по поводу ареста старой матушки Кларк, она, сунув под платье пару серебряных подсвечников Хопкинса, выскользнула через заднюю дверь, которую он не догадался запереть (возможно, не до конца оценив простую хитрость неимущей деревенской девицы). Она, как и я, пересекла долину Дедхэма и добралась до Садбери, ночуя под живыми изгородями, потом ей удалось найти повозку до Брентфорда, а затем другую, на которой она добралась до Лондона, вернее – до Поплара. Видимо, в наши дни всякому порядочному извозчику приходится размещать среди своего груза какую-нибудь испуганную девицу. Джудит рассказывает, как нашла работу прислуги в меблированных комнатах некоей мадам Пирсон и что, как я и предсказывала, она оказалась непригодна для такой работы. Она рассказывает мне, что хозяйка много пила – по крайней мере, как следует набиралась.

Она рассказывает о своем коротком и несчастливом браке с благочестивым пивоваром по имени Дальтон, которому нравилось часто и сурово поститься (вместе с домочадцами), и он не принимал никаких отговорок, кроме дня отдохновения – воскресного дня. В конце концов он решил избрать в целом более быстрый путь к правой руке Бога и однажды ночью бросился с моста, оставив ее без гроша в кармане. Она рассказывает мне о ребенке (у них родился мальчик) и о том, как он умер. Рассказывает о театрах и публичных домах и о заведениях, которые совмещали и первое и второе, где графы общались с карманниками и моряки пили странный напиток, похожий на молоко с черными семенами, от которого их глаза становились такими же большими, как и их замыслы. Рассказывает, что была во дворце в Уайтхолле, где дождь падает через разбитые стеклянные купола, и что она видела ночные рубашки короля, и они очень красивые. Она не видела верблюда, потому что все звери, которых содержали во дворце, давно умерли, но видела рисунок, сделанный с одного из верблюдов.

Итак. Теперь она Джудит Дальтон, а я – Ребекка Уотерс, и я не знаю, что мне следует рассказать ей в свою очередь. Я рассказываю, как они пришли за мной в наш дом на Лоуфордском холме, где под кухонным окошком рос шиповник, и как констебль гордился тем, что убил нашего кота. Рассказываю, что больше нет рыночного креста, остался только каменный пенек, так что, наверное, теперь его можно называть рыночный пенек. Рассказываю, что окна Св. Марии по-прежнему заколочены. Что у Пруденс Харт случился выкидыш, чему Джудит очень рада. Рассказываю о Джоне Идсе. Что мы с ним делали в лесу, рассказываю, как он сбежал и бросил меня и что теперь он солдат Армии нового образца («Отлично, – говорит Джудит, – надеюсь, пес принца Руперта[24] сожрет его придурочное лицо, а потом высрет его в канаву»). Рассказываю о Хопкинсе. Говорю ей, что он умер, – но не говорю как. Я не рассказываю, что видела Дьявола. Рассказываю, что вдова Мун, ее мать, часто говорила о ней, причем только хорошее, потому что теперь ложь дается мне легко, теперь я не ощущаю ложь как что-то особенно греховное.

Мы говорим, пока достопочтенная женщина с соседней койки не поворачивается на бок и не просит нас прекратить болтовню и дать ей поспать.

Джудит ворчит сквозь зубы, что наша усталая собеседница просто старая кошелка с кислой миной, но тем не менее, поцеловав меня в лоб, желает мне спокойной ночи и отворачивается лицом к бревнам. Над одеялом видно, как позвонки выпирают сквозь веснушчатую кожу. Я считаю эти веснушки одна две тринадцать двадцать, снова и снова в неверном свете, но понимаю, что не могу заснуть. Вместо этого я наблюдаю за причудливыми движениями теней от фонаря, освещающего каюту, слушаю посапывание попутчиков и гадаю, насколько глубоко сейчас море под моей спиной и какие необычные существа плавают в нем. Эта последняя мысль – верный путь начать бояться, что мы на борту корабля, похороненные среди всего томящегося и содрогающегося величия моря, которое, как сказано, однажды, когда наступит конец этого несчастного света, поглотит всех мужчин и женщин в соленую пучину. Мы еще не должны были уплыть далеко от побережья Англии, а мой разум выдумывает сажень за саженью тьму, в которую мы можем низвергнуться, тьму, где змеи сплетают свои тела, а на самом дне разбросаны человеческие кости, всех, кто когда-либо жил на земле, и никого не заботит, кому они когда-то принадлежали или какую веру исповедовал их хозяин.

Осторожно, чтобы не разбудить Джудит, я выбираюсь из-под одеяла и слезаю с койки. Подхватив плащ, я пробираюсь к трапу, между спящими пассажирами и их грудами багажа. Сковородки, трехструнные гитары, веретена – печальная опись того, что осталось у этих людей.

На палубе меня обдает прохладным чистым воздухом, и море снова кажется прекрасным. Над водной рябью висит почти полная луна, а звезд так много, что кажется, будто луну окружает белое вещество. Атлантика – Великое море. Я совсем недолго стою здесь, у правого борта, когда возле моего локтя возникает капитан Скэнлан, приподнимая край шляпы.

– Спокойная ночь, – говорит он почти так же гордо, как отец, глядя на спящего сына, – давайте помолимся, чтобы она такой и оставалась.

– По-моему, лучше молиться, чтобы вы и ваши матросы смогли спасти нас в случае, если это будет не так, капитан Скэнлан, сэр, – отвечаю я.

Он смеется над этим по-шотландски.

– Вы плавали прежде, мисс…?

– Уотерс, – говорю я ему, замявшись немного дольше, чем мне хотелось бы. – Нет, не приходилось.

Он кивает и смотрит на небольшие волны.

– Тогда я постараюсь, чтобы вы влюбились в него, мисс Уотерс. Ничто в целом мире не сравнится с ним.

Ничто в целом мире не сравнится с ним. Да будет вам. Сколько раз он повторял эту фразу и скольким девушкам до меня?

– И что тогда? Придется стать моряком в Новом Свете? – иронизирую я. И понимаю, что изображаю кокетку. Надо же, какой непредсказуемый персонаж эта Ребекка Уотерс.

– Почему бы и нет? В Новом Свете возможно все, мисс Уотерс. И имя у вас подходящее. Можно стать моряком, китобоем или, – он поворачивается ко мне с жадной ухмылкой, сверкнув золотым зубом, – или, возможно, женой моряка?

Внутри у меня все сжимается, странное щемящее чувство, потому что моя мать была женой моряка. Жена моряка – я никогда так не думала о ней, никогда не спрашивала, как и где она познакомилась с моим отцом – со своим мужем, упокой Господи его душу. Я смотрю на капитана Скэнлана, стройного, обветренного, с толстой шеей, золотым зубом и веселой душой, и думаю: «Да, я понимаю». Неужели все было именно так? Я прикрываю плащом шею, улыбаюсь и говорю:

– Я думала, моряки женаты на море?

И представляю, как то же говорила моя мать. Яблоко от яблони недалеко гниет. Так они тоже говорят. Ведьминское дерево.

Он снова смеется. Он человек, который смеется, по-моему, это гораздо лучше человека, который только улыбается.

– Да, так говорят. Ну, может, тогда любовница моряка?

Я цокаю языком.

– Думаю, я придумаю что-нибудь получше, сэр.

Он улыбается и наклоняет голову так, что его улыбка – золотой зуб и все остальное – виднеется из-под края шляпы – отлично поставленный жест. И отличное дополнение – трепещущие на морском ветру волосы, скользящие по его бороде.

– Уверен, что так и будет, мисс Уотерс, – говорит он и, пожелав мне спокойной ночи, отправляется на переднюю палубу.

Он насвистывает на ходу, что очень хорошо, потому что я не выношу мужчин, которые свистят, неважно, улыбаются они или смеются.

Некоторое время я стою там под луной и многочисленными звездами, меня успокаивает мягкое покачивание корабля и волн с их обнаженными спинами, они то ловят ночное сияние, то отпускают его, потом снова вспучиваются, вздымаясь и пенясь, и кажется, что они веселятся в этом лунном сумраке, развлекают сами себя, добродушно подшучивая над нашим крошечным суденышком.

Наконец я поворачиваюсь, чтобы спуститься вниз, и замечаю смутную фигуру на носу; темную фигуру, человека в черном, в длинном, как у священника, плаще и шляпе с высокой тульей. Он поворачивает голову. Улыбается мне через плечо. Ветер развевает его длинный черный плащ, и тот же самый ветер развевает мои волосы, кажется, ветер всех морей. И тогда я распускаю свои волосы, распускаю их для него. И вдруг я понимаю, что я уже не смотрю на человека в черном, а смотрю сама на себя, на ангела смерти, на ее зажатый в кулаке белый чепец, на волосы, распустившиеся, будто роза, под ветром всех морей.

Послесловие

Джон Стерн и Мэтью Хопкинс – самопровозглашенный Генеральный Разоблачитель ведьм – действовали на территориях Восточной Англии и графств, прилегающих к Лондону, в середине 1640-х годов, где благодаря их стараниям за это время, по разным оценкам, было казнено за то или иное колдовство от ста до трехсот женщин и мужчин (в своей книге «Подтверждение и разоблачение колдовства», впервые опубликованной в 1648 году, Стерн называет число двести).

Период так называемого «помешательства на ведьмах» времен гражданской войны в Англии был ознаменован беспрецедентными преследованиями, которые историки объясняют множеством социальных, религиозных, экономических и местных факторов: вакуум власти и повсеместный голод, вызванные войной (которая также мешала нормальной юридической процедуре); яростный антикатолицизм, растущий на юге Англии пуританский радикализм, рост купеческого сословия и изменение отношения к бедности и бродяжничеству (вера в Провидение Божье скорее портит мнение о нуждающемся соседе – не бывает невезения, бывает гнев Господа). На фоне такой непростой ситуации сложно судить как о том, повлияла ли на преследование ведьм личная харизма Хопкинса и его несомненная враждебность к ним, так и о его истинных мотивах.

Мэтью Хопкинс, сын пастора из Грейт-Уенхема, графства Саффолк, родился около 1620 года и умер в 1647 году, в Мистли, предположительно от туберкулеза. Противоречивые мнения современников о том, кем он был и откуда приехал, в сочетании с более поздними вымыслами и, можно сказать, готической мистификацией, создают впечатление человека, про которого в лучшем случае можно сказать, что он «периодически присочинял», в худшем – «патологически лгал». С уверенностью можно сказать лишь, что он умер очень молодым. Возможно, он был малодушным беспринципным человеком и ловким манипулятором, а возможно, искренне верил в свое дело, придерживаясь пуританского учения о проклятии и буквально следуя библейским требованиям истреблять ведьм. Мы этого никогда не узнаем. Но мне было интересно взвесить различные возможности. Надеюсь, читателям это будет столь же интересно, но мой фокус внимания был сосредоточен не на преследователе, а на преследуемых. Отчеты о судах над ведьмами дают бесценное – и, по-моему, глубоко трогательное – представление о страхах, надеждах, чаяниях и неуверенности женщин, которые боролись за свое существование на обочине общества, ведь иначе от них не осталось бы ничего, кроме, возможно, статуса жертв гонений. Я надеюсь, мне удалось передать их характер, чувство юмора и присущую им гордость, – они чувствуются в описаниях их жизни и смерти даже спустя четыреста лет.

Все сцены суда взяты из свидетельств 1640-х годов по обвинению ведьм из Мэннингтри и признания Ребекки Уэст, впервые опубликованного в 1645-м, их легко можно найти в интернете. Я переписала их в современной транскрипции и местами отредактировала для краткости.

Были сжаты временные рамки, некоторые персонажи перемещены из одного места в другое (Муны на самом деле жили в Торп-ле-Сокене, а не в Мэннингтри), роли некоторых были расширены (Джона Идса, Присциллы Бриггс, Пруденс Харт, пастора Лонга), а некоторые были полностью выдуманы (Томас Бриггс, Лия Миллер, доктор Крок). Но я постаралась максимально близко держаться фактов (в том виде, как они дошли до нас – конечно, в форме сенсации) о жизни Ребекки Уэст, описанной нам только как «молодая девица, дочь Энн Уэст», и о ее непосредственных сообщницах, которые – за исключением Элизабет Кларк, умершей в Челмсфорде, – были казнены в Мэннингтри в 1645 году. Примерно в это время Ребекка исчезает из записей.

Охота на ведьм, которая включала в себя жестокие пытки и казни тысяч женщин и мужчин в Европе в XVI и XVII веках, во многих частях света до сих пор не является пережитком прошлого. Мы экспортировали ее. В последние годы предполагаемые ведьмы были убиты Исламским государством, а также в Танзании, в Индии и в других странах, имеющих дело с жестоким наследием колониализма.

Я рекомендую работу Сильвии Федеричи всем, кто хочет больше узнать об охоте на ведьм как о продолжающемся социальном и экономическом явлении. Я также в долгу перед такими историками, как Кит Томас, Джеймс Шарп, Дайана Пуркисс, Малкольм Гаскилл и Стейси Шифф.

Благодарности

Первая и самая большая благодарность – моему агенту Зои Росс и редактору в издательстве «Granta» Ка Брэдли, чья проницательность и творческий подход сыграли важную роль в создании этой истории. Последние стадии редактирования и подготовка к печати проходили в разгар пандемии Covid-19 в 2020 году, и я глубоко признательна всем сотрудникам издательства «Granta Books» за их кропотливую работу по подготовке этой книги к публикации в этих беспрецедентных обстоятельствах: Кристин Ло, Мэнди Вудс, Сэму Фултону, Саре Уосли и Джо Уокер, которая разработала прекрасный дизайн для обложки.

Я смогла завершить эту книгу только потому, что впервые в своей взрослой жизни достигла относительной финансовой безопасности. Я благодарна «Society of Authors» за небольшой грант, который получила на продолжение работы, а также Ледберийскому поэтическому фестивалю за премию «Forte Prize for Best Second Collection», присужденную за мой поэтический сборник «Фондю», которая – рискую показаться банальной – изменила для меня все. Спасибо также Люку Констеблю и Майклу Уильямсу за малопривлекательную, но необходимую корпоративную свободу действий.

Мне повезло, что в моей жизни было так много людей, чья дружба и работа помогали моей работе. Вечная любовь и неизменная благодарность Кейт Дакни, Эми Ки, Джессике Сент-Джеймс, Ребекке Тамбс, Эли Голдстоун, Софи Коллинз, Ребекке Перри, Алексу Макдональду, Ричарду Скотту, Джейн Йех, Хелен Чарман, Брайони Уайт, Марте Спрекленд, Джорджу Вейси, Марку Абирахеду и Луису Дойлу. И моему логическому семейству – Катрине Бьюкенен, Роберту и Кезии Херцог.

И, наконец, моей многострадальной Деве, Эдварду Кэдди. Моей бабушке, Шейле Блейкмор, и моему отцу, Полу Блэйкмору (моему первому и лучшему читателю, почетному ведьмаку Мэннингтри).

Примечания

1

В английской истории башмаки на деревянной подошве с железным ободом, надевавшиеся поверх обычной обуви для ходьбы по грязи.

2

Свободные землевладельцы.

3

Leech – пиявка (англ.), moon – луна (англ.).

4

«Круглоголовые» (раундхеды, англ. roundheads) – обозначение сторонников парламента во время Английской революции. Врагами круглоголовых были «кавалеры». Название пришло от короткой стрижки. Отличительной чертой круглоголовых были также красные мундиры. Оливер Кромвель рекрутировал круглоголовых из йоменов графств Восточной Англии.

5

Порто, портвейн – португальское крепленое вино.

6

В первый понедельник мая англичане отмечают Майский праздник (May Day). Этот праздник традиционно сопровождается уличными шествиями и народными гуляньями. Музыканты, жонглеры на ходулях, менестрели и харчевни создают здесь подлинную атмосферу средневекового карнавала.

7

«Купали» – один из нескольких эвфемизмов, используемых для обозначения практики выбивания признаний или поиска «доказательств» полулегальным путем. Подозреваемого держали некоторое время под водой, потом доставали. И так несколько раз. Для этой практики имелись специальные приспособления.

8

Адьютаторы (или агитаторы) – избираемые представители воинских частей, отвечавшие за политическую организацию солдат.

9

Левеллеры («уравнители») – парламентаристы, выступавшие за создание республики и предоставление народу широких политических прав и свобод.

10

Это Путь Божий (лат.).

11

Ополчение (лат. militia) – в Англии XVII века нерегулярные отряды граждан, служба в которых была обязательна для всех мужчин. В мирное время обязаны содержать оружие согласно достатку и являться на сборы, в военное – вести местную оборону. Констебль отвечает в своей местности за поддержание порядка, аресты, если необходимы, и т. д., и организовывает призыв ополченцев.

12

Первоначально маску позора надевали на сварливых жен, на женщин, уличенных в проявлении грубости в общественном месте. Маска представляла собой металлическую конструкцию, надевавшуюся и закреплявшуюся на голове. В лицевой части конструкции находился острый металлический кляп, который при попытке говорить серьезно ранил язык и губы наказанной, так что говорить в такой маске фактически не представлялось возможным.

13

Меннонитство – одна из протестантских деноминаций. В основе вероучения лежат идеи неприменения силы и оружия.

14

Мелкопоместные дворяне, ниже йоменов по положению.

15

В Средние века в Европе египетские дни – определенные дни в году, которые считались несчастливыми.

16

Реформаторское движение начала XVII века в церкви Англии, отвергающее предопределение, поддерживаемое ранее господствовавшим кальвинизмом, в пользу свободы воли и, следовательно, возможности спасения для всех людей.

17

Предпоследний англосаксонский король Англии (с 1042 года) и последний представитель Уэссекской династии на английском престоле. Большое значение уделял пропаганде христианских добродетелей и аскетизму, за что был позднее канонизирован и в настоящее время почитается как святой католической церкви.

18

Субэтническая группа шотландцев, проживающая на северо-западе Шотландии и Гебридских островах.

19

Эльфийский выстрел – заболевание, описанное в англосаксонских медицинских текстах, в частности в Виферстисе; считается, что оно вызвано невидимыми эльфами, стреляющими невидимыми стрелами в человека или животное, вызывая внезапную стреляющую боль, локализованную в определенной области.

20

Ведьминский пост в честь Дьявола.

21

Бой при Марстон-Муре (2 июля 1644 года) – сражение за Йорк, разгоревшееся в ходе английской гражданской войны. В войске круглоголовых насчитывалось 27 000 человек (включая союзных шотландцев), а в войске кавалеров только 17 000. Сражение завершилось сокрушительным поражением кавалеров.

22

Ковенантеры – сторонники «Национального ковенанта» 1638 года, манифеста шотландского национального движения в защиту пресвитерианской церкви. Движение ковенантеров быстро приобрело общешотландский характер, а в политическом отношении стало носителем идеи ограничения королевской власти.

23

В английской иерархии граф стоит выше рыцаря, а баронет на одной с ним ступеньке.

24

Мальчик (Boy, англ.) был белым охотничьим пуделем, принадлежавшим принцу Рейна Руперту в XVII веке. Парламентская пропаганда утверждала, что собака «наделена» магическими способностями. Пудель всюду сопровождал своего хозяина и был убит в битве при Марстон-Мур 2 июля 1644 года.

Content

А. К. Блэйкмор
Ведьмы графства Эссекс

Предисловие

Полу Блэйкмору

1643

1. Мать

2. Старуха

3. Девица

4. Беседы

5. Мальчик

6. Гадание

7. Катехизис

8. Огонь

9. Порча

10. Проповедь

11. Инкуб

12. Месса

1644

13. Бродяжничество

14. Ордер, показания

15. Прелюбодеяние

16. Арест

17. Ковен

18. Иконоборчество

19. Подозреваемые

20. Колчестер

21. Тюрьма

22. Часовня

23. Разоблачитель ведьм

24. Одинокие мужчины

1645

25. Труп

26. Признание

27. Суд

28. Казнь

1647

29. Предвидение

30. Раскаяние

31. Книга

32. Чахотка

33. Преступница

34. Лондон

35. Дьявол

Послесловие

Благодарности

Примечания