СВАМИ АБХИШИКТАНАНДА

ГУРУ И УЧЕНИК

Встречи с Шри Джнянанандой,

мудрецом из страны тамилов

Перевод с французского и комментарии Максима Демченко

При оформлении обложки использована иллюстрация (графический планшет, карандаш) «Mauna Mountain», Альберта Захарова.

Шри Джнянананда

Введение

Свами Атмананды Удасина[1]

Гуру и ученик — перевод знаменитой французской книги Gnanananda — ип maitre spirituel du pays tamoul (1970), первоначальная версия которой входила в неопубликованный сборник Secrets de I’Inde[2]. Свами Абхишиктананда создал первую её рукопись в 1956 г., сразу же после встречи с реализованным мудрецом Шри Свами Джнянанандой Гири, в котором он с самого начала признал своего гуру. Текст пересматривался им трижды: в 1961-м, 1963-м и, наконец, накануне публикации в 1968 г. Рассказ автора проливает свет на обстоятельства его первой встречи (даршана) с Шри Джнянанандой в Тирукойилуре 12 декабря 1955 г., а также четырёх последующих дней, описанных в главах 1 — 3. Далее автор передаёт суть наставлений (упадеша), полученных им во время более длительного пребывания с гуру в марте 1956 г.[3] Эти беседы приводятся в главах 7-11, представляющих собой подлинную стенограмму драгоценных слов Учителя, не искажённых личной интерпретацией автора и, как следствие, ставших самой сутью настоящей книги.

К 7 января 1974 г., когда великий мудрец Шри Джнянананда достиг махасамадхи, в письменной форме сохранилась лишь небольшая толика его наставлений. Поэтому вышедший в 1974 г. английский перевод Гуру и ученика (Guru and Disciple) получил высочайшую оценку ашрама Шри Джнянананда Тапованам. Важно отметить, что их собственное англоязычное издание Sadguru Gnanananda: His Life, Personality and Teachings (1979)[4] не только содержит обширные цитаты из книги Свами Абхишиктананды[5], но и посвящено ему самому в благодарность за его труды:

«Мы были в высшей степени вдохновлены книгой <…> Гуру и ученик и убеждены, что её чарующая красота и сила выражения захватит сердца читателей, равно как и наши. Славной памяти Свами Абхишиктананды, сумевшего уловить трансцендентную красоту духа и осветившего сиянием самосознания путь духовных искателей, с глубокой благодарностью и почтением посвящается эта книга»[6].

Хотя в Южной Индии у Шри Джнянананды во времена его земной жизни было огромное количество последователей и он до сих пор почитается как подлинный джняни и просветлённый учитель в традиции чистой и беспримесной веданты, именно книга Гуру и ученик познакомила с ним как Индию, так и западный мир. Сравнивая роль Свами Абхишиктананды с ролью Пола Брайтона, представившего миру Шри Раману Махарши в работе A Search in Secret India, Шри M. П. Пандит[7] очень точно подметил:

«Наша страна, равно как и остальной мир, узнали о (Шри Джнянананде) лишь тогда, когда француз-бенедиктинец Свами Абхишиктанан- да, написал своё классическое произведение Гуру и ученик, в котором превосходно и динамично представил святого и глубину его наставлений. Лично я считаю его книгу важнейшим духовным документом нашего века, превосходящим многие другие книги о нём, вышедшие на Западе»[8].

Несмотря на то что Гуру и ученик — автобиографическое повествование о личном опыте автора у стоп Шри Джнянананды, Свами Абхишиктананда никогда не рассматривает слова учителя через призму собственного понимания[9]. Он не вводит собственные ограниченные богословские суждения, которые разделял до середины 1960-х гг. и которые ослабляют целый ряд других его работ[10]. Напротив, он хочет быть наиболее верным и последовательным рассказчиком, способным без искажений передать упадешу гуру, в котором он «ощутил истину адвайты»[11].

К концу своей жизни Свамиджи глубоко осознаёт, что Истина лежит за пределами абсолютно всех концепций, мифов и символов. Он пишет своему старшему ученику, что все книги, кроме Гуру и ученика, «состоят из намарупы и заигрывают с теологией свершения»[12].

Точно так же, после мощнейшего духовного пробуждения в Ришикеше (14 июля 1973 г.), восстанавливаясь от сердечного приступа, Свамиджи сказал одной из ближайших подруг, что все его книги следует предать огню, так как они отражают лишь его эго, и только Гуру и ученика следует оставить, ибо она передаёт чистейшие наставления джняни, которые суть не что иное, как вневременное послание Упанишад[13].

Неудивительно, что многие считают книгу Гуру и ученик классическим произведением и одним из лучших за последние годы введений в практику медитации (дхьяны), а также прекрасным изложением природы гуру таттвы (духовного учителя), совершенным воплощением которой был Шри Джнянананда Гири.

Мы выражаем благодарность Его Святейшеству Свами Нитьянанде Гири, непосредственному и старшему ученику Шри Садгуру Джнянананды Гири, главе Шри Джнянананда Никетана (Тирукойилур), за его вдохновляющее и проникновенное Предисловие, в котором он раскрывает своё глубокое личное знакомство с гурудевом и гурубхаем.

Мы от всего сердца рады выходу русского издания книги Гуру и ученик и выражаем нашу признательность Максиму Демченко за прекрасный перевод работы с французского языка на русский. Также хотелось бы поблагодарить известный издательский дом Ганга за решение пополнить впечатляющий список изданных им произведений индийской духовной литературы настоящей публикацией. Мы уверены, что книга с лёгкостью найдёт путь к сердцу российской читающей публики.

Гуру и ученик — несомненно, важнейшая часть духовного наследия Свами Абхишиктананды и, возможно, лучший из его литературных шедевров. Мы молимся и надеемся, что в наши дни, как и для предыдущих поколений, эта книга останется вдохновляющим и практическим руководством на пути к финальному пробуждению.

Пусть все существа, как бы много их ни было,

осознают Истину и преодолеют страдания.

Предисловие

Свами Нитьянанды Гири[14]

Книга Гуру и ученик описывает встречу французского монаха-бенедиктинца Анри Лё Со (Свами Абхишиктананды) с Садгуру Джнянанандой в ашраме Шри Джнянананда Тапованам во вторую неделю декабря 1955 г., а также его двухнедельное пребывание с ним в феврале-марте 1956 г. Она прекрасно передаёт живой образ мудреца и раскрывает суть его наставлений.

Уже во времена своей земной жизни Шри Джнянананда стал легендой. Считается, что его славное духовное служение было феноменально долгим, охватив более чем вековой период — никто не знает, сколько именно лет прожил Свамиджи. Многие интересовались его возрастом и секретом его долголетия, но он непременно останавливал подобные разговоры, отмечая с доброй улыбкой:

«Спрашивайте бессмертный Атман, пребывающий внутри, а не смертное тело».

Центральная тема его философии — отказ от эго и всего того, что не является истинным Я (т. е. тело, ум и пр.). Любые достижения, как материальные, так и духовные, принадлежат к царству эго, поэтому Шри Джнянананда никогда не рассказывал о своей садхане или духовных свершениях, которые, безусловно, носили экстраординарный характер. Не говорил он и об учениках, которые получали его наставления.

Шри Джнянананда действительно был всегда утверждён в трансцендентном адвайтическом осознании, был дживанмуктой в состоянии сахаджа самадхи, живущим от мгновения к мгновению. Все его слова находились на уровне Атмана, истинного Я, единственной Реальности. Он пребывал в сарват-мабхаве, ощущении единства с истинным Я всех живых существ в прошлом, настоящем и будущем.

Как-то раз одна женщина попросила Садгуру Джнянананду вкратце рассказать о его жизни. В ответ он привёл историю Ширди Саи Бабы, как будто она была его собственной. Свами Абхишиктананда осознал этот аспект личности Шри Джнянананды и неоднократно размышлял о нём:

«Когда джняны говорит с нами, всегда ли мы знаем, из какого уровня он исходит? <…> Он может говорить на уровне Атмана, единственной Реальности <…> Атман нерождён, все- проникающ и трансцендентен по отношению к пространству и времени <…> В реальности тот, кто осознал Атман, пребывает везде и во все времена»[15].

Такова была его манера давать наставления: он напоминал людям, что они суть бессмертное Я и что не следует отождествлять себя со смертным физическим телом.

Жизнь Свами Джнянананды окутана тайной. Но что можно найти на поверхности биографии любого святого? Индийская духовная традиция не придаёт историческому аспекту большого значения. Неизвестны даты жизни даже такого выдающегося философа и святого, как Ади Шанкарачарья, не говоря уже о его преемнике в традиции адвайты Шри Видьяранье, способствовавшем основанию великой Виджаянагарской империи. Однако легенды о них пробуждают нашу любовь к ним. Важно само их учение в его вневременной ценности. Исходя именно из такой перспективы, нам следует подходить к скупым сведениям о жизни Шри Джнянананды, почерпнутым из его случайных замечаний и фраз.

В очень юном возрасте Шри Джнянананду принял в ученики его гуру Шри Свами Шиваратна Гири, ачарья Джйотир Матха[16], которого он встретил в знаменитом центре мистицизма Махараштры — Пандхапуре. Патриарх привёл молодого ученика в свою резиденцию в Шринагаре (Кашмир) и начал обучать различным духовным дисциплинам, а затем посвятил в санньясу.

После махасамадхи его гуру Шри Джнянананда отказался от поста главы матха и удалился в Гималаи, предавшись суровым аскезам. Сколько времени он там оставался и как ему удалось обойти всю Индию, Непал, Бирму и Шри-Ланку, остаётся только догадываться. Он встречался со многими духовными светилами XIX и XX вв., такими, как святой Рамалинга, Шри Рамакришна Парамахамса, Шри Рамана Махарши и Шри Ауробиндо.

Шри Джнянананда принадлежит к цепи ученической преемственности Джйотир Матха в традиции Ади Шанкарачарьи. Он — парамахамса паривраджа-качарья, странствующий монах и совершенный учитель, воплощение подлинного духа санньясы, любви к ненадёжности и анонимности, полного отсутствия желания найти прибежище в этом мире.

Уже на закате своей феноменально долгой жизни и славного духовного служения он обосновался в тихом месте на северном берегу реки Пеннар в Тамил-Наду. Постепенно вокруг него вырос ашрам Шри Джнянананда Тапованам (ведь традиционно вся религия во все века связана со святыми людьми). Он расположен приблизительно в трёх километрах от города храмов Тирукойилур в духовной атмосфере Аруначалы, этого священного маяка, обращённого к искателям Знания.

Шри Джнянананда был махайоги и джнянасид- дхой. Писания утверждают, что восемь видов сиддхи (сверхъестественных йогических сил) свойственны тому, кто осознал своё истинное Я. В присутствии Джнянананды постоянно происходили необычные явления. Его почитатели рассказывали о многих таких чудесах, однако величайшим чудом было духовное преображение того, кто предавался ему. В своём благословении на книгу Карая Сиддхара Шри Джнянананда пишет:

«Поистине, сиддхи — слияние с Богом, а подлинный сиддха — тот, кто есть Шива».

Но мудрец осуждающе относился к чудесам и убеждал духовных искателей не гнаться за сверхъестественными силами. В то же время из записей его наставлений можно сделать вывод, что владел он и кундалини-йогой, так как обладал уникальными йогическими сиддхи (к которым, например, относится способность разбирать своё тело на части и вновь собирать его). У нас есть все основания полагать, что он принадлежал не только к тамильской традиции сиддхов (Шри-Ланка, Тамил-Наду, Карнатака), но и к североиндийской традиции натхов. Он был связан с Сиддхарудхой Свами[17] из Хубли и со Свами Нитьянандой[18] из Ганешпури. Он не только постоянно цитирует отрывки из стихотворений тамильских сиддхов, но и сам написал несколько импровизированных произведений в том же стиле. Подлинный сиддха чем-то напоминает учителя дзен: резкими и неожиданными парадоксальными утверждениями он потрясает ум ученика и заставляет того выйти за его пределы.

Вскоре к Шри Джнянананде присоединился некий брахмачарин. Однажды, проходя мимо учителя, сидевшего на веранде, он услышал громкий голос: «Мы — в лесной чаще с высокими деревьями. Что нам делать?» Брахмачарин, не поняв вопроса, крайне изумился. Учитель повернул голову, посмотрел на него и произнёс: «Мы должны поджечь его!»

Безграничное доверие брахмачарина к учителю сделало его открытым его наставлениям. Он сразу же связал услышанное с учением Гиты. Огонь — это знание Я, Атмана, Который, будучи чистым сознанием, не является ни деятелем, ни наслаждающимся результатами деятельности. Интуитивное восприятие Атмана как нашей истинной природы сжигает густой лес кармы. Испытывая карму, невозможно исчерпать её. Карма преодолевается лишь осознанием Атмана. Это и есть найшкармьясиддхи.

Такой способ наставлений оказал потрясающее воздействие на ум брахмачарина. Долгая беседа о преодолении кармы никогда не смогла бы передать послание столь успешно, как слова учителя.

Книга Гуру и ученик открывается вдохновляющей историей встречи Свами Абхишиктананды и Шри Джнянананды. Она глубоко раскрывает суть важности традиции гуру в индуизме, а также качества гуру и ученика. На самом деле это главная тема Катха Упанишады.

Свами Абхишиктананда, будучи монахом-бенедиктинцем, прибыл в Индию в качестве христианского миссионера, однако вскоре был захвачен учением Шри Раманы. Получив даршану мудреца, он, однако, не смог встретиться с ним лично. Махарши оставался слишком «недосягаемым». Кроме того, Абхишиктананда только приехал из Европы, «не знал языка и ещё недостаточно проник во внутренний мир, чтобы напрямую понять таинственный язык молчания»[19]. Он любил оставаться в пещерах Аруначалы, однако ему по-прежнему недоставало отношений с живым гуру.

В индуистской традиции тайна адвайты передаётся через гуру, для христианина, однако, это был деликатный вопрос. В индуизме реализованный гуру — это Бог во плоти, для христиан же Бог стал человеком лишь в Иисусе. Как христианин мог принять кого-то помимо Христа в качестве своего садгуру?

Абхишиктананду ждал духовный кризис. Он разрывался между религиозными убеждениями христианского монаха и мощной силой адвайты, ставшей его внутренним зовом. Ему помог ученик Шри Раманы Харилал[20], которого он встретил в Тируваннамалае, а также парс, доктор Динша Мехта из Бомбея (который идентифицировал свой внутренний голос с Иисусом Христом), однако ни один из них так и не стал его гуру.

С точки зрения индуистской традиции, гуру приходит тогда, когда ученик готов. Именно в момент глубокого духовного кризиса Абхишиктананда встречает Шри Джнянананду. Поистине, это был божественный час, встреча ученика высокой духовной квалификации с садгуру, являвшимся живым свидетелем традиции Упанишад.

Абхишиктананда задал мудрецу два вопроса. Первый касался мнения Шри Джнянананды о высшей Реальности с точки зрения традиционных школ индийской философии.

«Какой смысл в подобных вопросах? — сразу же ответил Шри Джнянананда. — Ответ внутри тебя. Ищи в глубинах твоего существа. Посвяти себя дхьяне, медитации за пределами всех форм, и решение будет дано тебе напрямую»[21].

Шри Джнянананда не хотел, чтобы Абхишиктананда оставался на ментальном уровне, заигрывая с мыслями о различных школах индийской философии. Мудрец направил его на путь мистического поиска. Истинное Я, Атман выбирает созерцателя, обращённого внутрь и полностью преданного ему, а затем открывается такому искателю. Таково прямое (сак-шат) и непосредственное (апарокша) восприятие, не обусловленное умом и чувствами. Просто БЫТЬ!

Второй вопрос Абхишиктананды касался посвящения.

«Посвящения — какой в них смысл? — вновь последовал ответ. — Либо ученик не готов, и тогда посвящение — не более чем пустые слова, либо ученик готов, и тогда больше не нужны ни слова, ни знаки. Посвящение происходит само собой»[22].

Таков был его собственный опыт. Ответ мудреца убедил Абхишиктананду, что он встретил человека, обладавшего непосредственным опытом Реальности. Его духовный уровень впечатлял. В нём сочетались детская простота и мудрость. Абхишиктананда был буквально «одержим» мудрецом: «он приехал сюда из любопытства, но почувствовал, что несколько слов, произнесённых этим пожилым человеком, проникли в самое его сердце. Казалось, они открыли в нём бездну, о существовании которой он даже не подозревал, высвободив в нём источник живой воды несравненной сладости. В то же время всё то, что он услышал, было уже знакомо ему, <…> но на этот раз всё было сказано так, что между ним и учителем установилась связь за пределами слов на самом глубинном уровне каждого из них. Страннику казалось, что каждое высказывание гуру проистекало напрямую из внутренних тайников его собственного сердца»[23].

Внутренний протест Абхишиктананды против индуистских храмовых ритуалов и манер был уничтожен его личным опытом. Он пишет:

«Этот человек с короткими ногами, неухоженной бородкой, носивший одну лишь набедренную повязку, который только что ворвался в его жизнь, мог попросить его о чём угодно — даже подобно Садашиве обнажённым отправиться скитаться по дорогам и весям, дав обет молчания, — и он, Странник, даже не попросил бы его дать хоть какие-то разъяснения»[24].

25 декабря 1955 г. он сообщает своей сестре: «Впервые в жизни я понял гурубхакти (преданность гуру) и гурушакти (силу гуру)»[25].

В этой же главе он красноречиво говорит о важности даршаны гуру. Теперь он понял гуру таттву индийской традиции. Его предание себя гуру было спонтанным и полным:

«Даршана гуру — последний шаг на пути к финальной даршане, при которой завеса поднимается и двойственность исчезает. Именно эту важнейшую даршану Индия ищет с самого начала, именно в ней она открывает собственную тайну и, открывшись тебе, раскрывает твои собственные скрытые глубины»[26].

До сих пор Богом, Которому он поклонялся, и его садгуру был Иисус Христос. Теперь он признал садгуру в Шри Джнянананде:

«Зачем противопоставлять Христа и моего гуру? Разве мой гуру — не одна из форм, в которых Христос предстаёт перед моими чувствами, взором и слухом, чтобы я мог простираться перед Ним, чтобы помочь мне достичь Его в глубинах моей души, где Он есть Тот, Кем на самом деле является? Христос ближе ко мне в моём гуру, нежели в любом воспоминании о Его пришествии на землю. Встреча с гуру есть подлинное богоявление… Христос памяти и веры и Христос в образе гуру приходят ради внутреннего проявления, встречи, признания…»[27]

Позже, 20 января 1956 г., он добавляет:

«Удивительно, что Христос может явиться христианину в образе гуру-шиваита»[28].

Сегодня важность традиции гуру широко известна на Западе. Когда же Абхишиктананда оказался в индуистском Тируваннамалае, именно в Тапованаме он полностью погрузился в индуизм у стоп своего гуру. Его восприятие индуистской традиции гуру отражено в гимне, посвящённом Христу, который он написал во время своего шестинедельного затворничества в Мауна Мандире (Кумбаконам, ноябрь- декабрь 1956 г.), куда он отправился, следуя совету своего гуру посвятить себя длительной дхьяне:

О мой Возлюбленный, зачем Ты скрываешься

под ликами Шивы и Аруначалы?

Даруя мне милость через риши Раману

и обнажённого скитальца Садашиву?

Такова Твоя божественная игра?

Ты смеёшься над нами, принимая различные

формы,

Ибо призываешь нас искать Тебя за пределами всех форм!

Ведь нет в мире формы, которая не была бы

Тобой,

Которая не скрывала бы Тебя от невежд

И которая не являла бы Тебя знающему! <…>

Ты — Шива, благосклонный, Ты —

Дакшинамурти, учитель мудрости,

Ты — Муруган, прекрасный Бог, божественный

младенец,

Сканда, сын, Ты — Вигнешвара, устраняющий

препятствия,

Ты — шестиликий Шенмуган, взирающий

на все направления. <…>

Ты являешь Свои любовные игры

В святилищах земли тамилов, прославляемый нашими святыми.

И Ты — Анбе Шива, Шива-Любовь![29]

В первые дни своего пребывания в Тапованаме Абхишиктананда был «захвачен». Шри Джнянананда пригласил его вернуться ещё раз и полностью посвятить какое-то время дхьяне. Абхишиктананда вновь приехал к нему в марте 1956 г. и «провёл со своим гуру две незабываемые недели. Это были дни мира и реализации»[30]. Это были дни благодати.

Он описывает ночь, проведённую в деревенском храме Шивы, и свою медитацию на бесформенный аспект Шивалингама. Sanctum sanctorum (святая святых) напомнила ему о пещере сердца, гухе индийской мистической традиции.

Во время бесед с Абхишиктанандой многие из высказываний гуру являлись эхом послания Упанишад и Гиты. Зачастую они иллюстрировались цитатами из тамильских поэтов-мистиков. Абхишиктананда подробно описывает, как Шри Джнянананда учил его медитировать.

Шри Джнянананда в свойственной ему манере рассказывает о бхакти и джняне языком притчи. Он излагает учение Гиты о четырёх типах преданных поклонников своими собственными словами. Есть те, кто ищет спасения от забот, те, кто стремится к мирским благам, те, кто любит Бога бескорыстно, и, наконец, те, кто осознаёт Бога как собственное Я.

Четвёртые суть джняни, т. е. бхакты самого высокого уровня. Для них Бог — их собственное Я. Они видят Бога во всём и выходят за пределы своих желаний. Для Абхишиктананды таким джняни является Джнянананда.

Согласно Абхишиктананде, мудрец делает основной акцент на вере (шраддха), стремлении к освобождению от невежества (мумукшутва), обращённости внутрь и однонаправленном созерцании.

Наставления Шри Джнянананды, касающиеся гуру таттвы, приводятся в отдельной главе:

«Странник многократно спрашивал Джнянананду о роли гуру но ответы всегда относились к определённому гуру к тому, кто появляется в момент даршаны Атмана, к тому, кто сам есть свет, сияющий из Атмана при Его финальном обнаружении. Гуру — акханда, неделимый. Он — адвайта, недвойственный. Лишь такой гуру может заставить вас погрузиться в глубины, и появляется он лишь в момент такого погружения. Другой вид гуру — гуру-мур- ти, гуру в видимой форме, тот, кто указывает путь»[31].

Гуру-мурти — человеческая форма, в которой Брахман, Абсолют, Бог, «Я есть» проявляется, чтобы пробудить ученика к его истинному бесконечному Я. Термин «гуру» указывает на того, кто «устраняет тьму невежества». Первобытное невежество рассеивается акхандакара вритти, в котором сияет бесконечное Я. Таким образом, истинная даршана гуру осуществляется в акхандакара вритти, когда ум пребывает в состоянии неделимой полноты Атмана. Садгуру Джнянананда очень любил стих из Рибху Гиты[32], раскрывающий природу гуру таттвы:

Слава Садгуру, сияющему в недвойственном

акханда вритти,

Как он есть, за пределами трёх гун.

Слава Садгуру, устраняющему изначальное

невежество и его последствия

Истинным знанием о трансцендентном

Брахмане, акханда,

Бесконечном, неделимом и абсолютно чистом!

Слава высшему гуру, вечному, совершенному,

Пребывающему за пределами созерцания.

Слава, слава высшему гуру, не связанному

отношениями,

Высшему Существу, Сат, единому без второго,

основе всего![33]

Итак, самосознание идентично видению Бога, в свою очередь идентичному гуру даршане. Это очень простой, но глубокий вывод адвайтического прозрения, заключённого в гурутаттве. Согласно Свами Абхишиктананде, он занимал центральное место в учении Шри Джнянананды.

Иллюстрируя концепцию гуру, Шри Джнянананда приводил прекрасные истории. Он говорил, что гуру подобен паромщику, который готов перевезти путешественника на другой берег лишь при условии, что тот оставит весь багаж на берегу. Это сравнение навело Абхишиктананду на мысли об отречении. Он пишет в своём дневнике:

Пока сохраняется мысль о себе, даже лучшая

мысль,

То, что должно исчезнуть,

Дабы в глубине сердца

Взошёл неделимый свет [акханда джйоти],

Ещё не исчезло.

Отречься от моего Бога не значит отречься

от Бога,

Отречься от моей радости не значит отречься

от радости,

Отречься от моего мира не значит отречься

от мира,

Отречься от моего отречения[34].

Пребывая в состоянии сарватмабхавы (единства с истинным Я всех), Шри Джнянананда был воплощением бесконечной любви. Абхишиктананда вспоминает:

«Кроме того, вся личность Джнянананды излучала удивительно чистую и нежную любовь, обращённую к каждому лично, но в то же время единую для всех. Радость ощущения того, что ты любим им, сопровождалась высочайшим уровнем непривязанности; в то время как каждый из нас хочет получить привилегию быть единственным возлюбленным. Он любил каждого так, как будто этот человек был единственным. Чувствовалось, что для него все различия, бхеда, сводились к нулю и растворялись. В каждом ученике он напрямую видел его истинную идентичность, единственное истинное Я, Атман»[35].

В сарватмабхаве Шри Джнянананда не только вмещал все традиции, но и был трансцендентен по отношению к ним. Он был един с истинным Я каждого приходившего к нему. Для каждого верующего он представлял его собственную традицию, а также благословлял их выйти за пределы всего.

К нему приходили люди, принадлежавшие к разным религиям. Его любовь привлекала и преображала даже атеистов. Его личность и учение охватывали весь спектр индуизма.

Шри Джнянананда часто говорил о непрерывной цепи духовных учителей, первым из которых, ади гуру его традиции, был Бог. Необходимо быть столь же преданным традиции, сколь и гуру. Только в этом случае можно настроиться на волну гуру, воплощающего знание, нисходящее в этой традиции.

По совету Свами Абхишиктананды на даршану Шри Джнянананды пришёл один священник-иезуит. Он сказал, что его привлекает адвайта, и спросил, нужно ли ему принять индуизм, чтобы заниматься соответствующей духовной практикой. Шри Джнянананда ответил, что необходимости менять религию нет. Напротив, ему следует погрузиться в глубины собственной религии, чтобы затем выйти за её пределы на вершине духовного опыта истинного Я. Впоследствии этот священник стал известным учителем дзен.

От мудреца Свами Абхишиктананда узнал, что трансцендентный аспект есть в каждой великой религии:

«Каждая дхарма — высшее для её последователей средство поиска Абсолюта. Однако за пределами намарупы, внешних атрибутов, таких, как верования и обряды, которые она признаёт и через которые преподаётся, она содержит в себе страстный призыв к человеку выйти за её пределы настолько, насколько её суть — знак Абсолюта. Воистину, как бы совершенна ни была дхарма, она неизбежна остаётся на уровне знаков, по эту сторону Реальности, не только на структурном и институциональном уровне, но и в своих попытках выразить невыразимую Реальность как мифологическим, так и концептуальным языком. Тайна, на которую она указывает, преодолевает рамки во всех направлениях. Словно ядро атома, внутренняя суть дхармы взрывается, когда луч чистого пробуждения пронизывает бездну человеческого сознания насквозь. Истинное величие дхармы заключается в её способности вывести человека за пределы себя самой»[36].

Один мусульманский мальчик регулярно приходил к Шри Джнянананде, привлечённый его божественной любовью. Впоследствии он вырос и стал доктором. Однажды мудрец попросил его каждый раз перед приездом в Тапованам посещать знаменитый храм Вишну в Тирукойилуре. Доктор с верой и преданностью последовал его указаниям. Спустя какое-то время он очень обрадовался, услышав от Свами, что в прошлой жизни был индуистом и поклонником Вишну. Он остался набожным мусульманином, но одновременно стал преданным вишнуитом! Он достиг больших успехов в духовной жизни.

М. П. Пандит из Ашрама Ауробиндо говорил:

«В древнейших Упанишадах есть описание того, кто осознал божественное Я, но не потерялся в нём; он — атмакрида (тот, кто играет с истинным Я), атмамитхуна (спутник истинного Я), атмананда (тот, кто наслаждается истинным Я). Куда он ни взглянет — глядя на ребёнка, растение, цветок или животное — он видит только истинное Я; он живёт и наслаждается в истинном Я, атмарати. Свами Джнянананда буквально сошёл со страниц Упанишад. Его жизнь — иллюстрация этих глубоких истин, которые оставались бы пустыми фразами, если бы не было просветлённых личностей, воплощавших эти насыщенные концепции»[37].

Слова Шри Джнянананды всегда содержали отзвуки утверждений Упанишад, поэтому важно, что книга содержит множество цитат из них. Абхишиктананда уже был знаком с ними, а его гуру только усилил его интерес. Французский монах пишет:

«Я был благословлён встречами с Раманой и Джнянанандой <…> именно у их стоп я понял что-то из Упанишад»[38].

Также он отмечает универсальную интуицию Упанишад:

«Базис, на котором возникли Упанишады, несравненно более универсален, нежели библейский или даже евангельский, так как Иисус был исторической личностью и вне этой вневременной Личности христианство невозможно. Но риши Упанишад, равно как и Будда, не утверждают своей личностности, не ставят себя в исторический контекст. Открытие Будды есть открытие каждого человека; открытие риши доступно каждому, кто действительно хочет посвятить себя внутреннему поиску и обрести свободу»[39].

Послание Упанишад актуально и сегодня:

«Эпоха Упанишад очень близка к нашей. Как и сейчас, это было время вопрошания, когда ценность внешних обрядов, мифов и даже богословских рассуждений, не основанных на интуиции и опыте, была поставлена под сомнение»[40].

«Размышления об Упанишадах заставляют меня ещё более остро прочувствовать, какую трансформацию должна пережить Церковь и прочие религии. Век религий прошёл»[41].

Подчёркивая важность гуру даршаны, Абхишиктананда говорит:

«Встреча с гуру — главная встреча, решающий поворот в жизни человека»[42].

Подтверждение тому — его собственный опыт. Спустя несколько лет после встречи со Шри Джнянанандой Абхишиктананда покинул Шантиванам Ашрам, отправился на Север и обосновался в построенной им на берегу Ганги хижине в Уттаркаши. Привлечённый уединением Гималаев, он погрузился в медитацию на Упанишады. В его эссе о санньясе и Упанишадах чувствуется глубокое влияние Шри Джнянананды и его наставлений.

15 августа 1973 г. Абхишиктананда отметил 25-летие своего пребывания в Индии. Он пишет:

«Какое благословение, что я сделал этот шаг, даже и не зная, что будет ждать меня здесь. Меня ждало удивительное открытие, что ахам асми („Я есть“) — такое простое и удивительное! <…> Этад ваи тад — „То, просто То“… и больше никого, чтобы это выразить»[43]. «Обнаружив это „Я есть“, испепеляющее, уничтожающее, вы больше не можете сказать: „Бог есть“ — ибо кто тот, кто смеет говорить о Боге? Такова великая милость Индии, являющей нам „Я есть" в сердце Евангелия. Пусть опустошающая радость „Я есть" наполнит твою душу»[44].

Он отмечает, что Бытие есть чистое сознание и бесконечное блаженство:

«Я и вправду верю, что откровение ахам („Я“) — возможно, центральная идея Упанишад, ключ ко всему, познание которого открывает путь ко всем прочим „знаниям“. Ни Бога, ни Иисуса, ничего невозможно познать за пределами этого до ужаса фундаментального ахам, „Я есть“. Лишь в нём все истинные учения обретают ценность»[45].

«Лишь в этом открытии „Я есть“ можно встретить Христа не в виде воспоминаний и красивых богословских идей, а в Его собственной тайне, которая есть ты сам»[46].

«Христос, Которого я готов представлять, — это просто „Я есть“ в глубине моего сердца, которое, может явиться и в танцующем Шиве, и в любвеобильном Кришне! А Царство — именно это открытие <…> Пробуждение — это абсолютный взрыв. После него ни одна Церковь не сможет узнать ни своего Христа, ни себя саму»[47].

Абхишиктананда был полностью открыт милости гуру. С великой преданностью он «упивался» своим гуру: глазами и ушами, внимательно наблюдая за каждым мигом и с верой запоминая каждое его слово. Он говорит:

«Мой Джнянананда абсолютно истинен. Я не провожу его через призму собственных представлений»[48].

«Эта книга полностью отличается от прочих и представляет подлинный индийский опыт без всяких сравнений и оценок»[49].

«Из всего, что я написал, Гуру и ученик — единственное, что останется на плаву»[50].

Благодаря совершенной прозрачности и большой актуальности её содержания в наши дни, книга Гуру и ученик остаётся одним из лучших духовных документов XX в.

Предисловие автора

Интерес, с которым западный человек обращается сегодня к Востоку, — один из главных поводов для надежды во времена кризиса, охватившего современный мир. Поистине, жителю Запада есть что почерпнуть в восточных духовности и культуре, прошедших совершенно иной путь развития, нежели его собственные. Возможно, именно они помогут ему заглянуть внутрь себя и обнаружить свою подлинную идентичность, которой ему так не хватает, которая постоянно ускользает от него и которая способна раскрыться лишь в самых глубинах его существа.

Это, однако, не означает, что абсолютно любая встреча с Востоком позволит западному человеку открыть свои подлинные глубины. Ещё большей ошибкой было бы полагать, что такой контакт станет панацеей от всех болезней современного общества. Следует отметить, что Восток и Запад взаимно дополняют друг друга и могут обмениваться опытом в самых различных сферах, причём этот обмен принесёт пользу только в том случае, если будет осуществляться на должном уровне, способном дать Востоку возможность проявить его подлинную природу. Несбалансированный подход к данной проблеме может привести к серьёзным негативным последствиям с обеих сторон: стоит только подумать о хаосе, который вызовет внедрение западных технологий, какими бы прекрасными они ни были, в среду, не готовую к их принятию. Диалог не сможет оказать благотворного влияния в полной мере, если не будет осуществляться в контексте встречи сердец на глубочайшем уровне нашего существа. Лишь на этом уровне, свойственном каждому человеку, с одной стороны, и общему для всех — с другой, представители разных культур могут встретиться и понять друг друга: в этом случае они не только раскроют собственную идентичность, но и примут удивительное разнообразие индивидуумов и культур, благодаря которой каждый обнаружит в другом возможности роста и преодоления собственной ограниченности.

К сожалению, представители Запада, приезжая на Восток в поисках его тайн, слишком часто выбирают неверный путь: даже сегодня, пусть всё реже и реже, иностранцы продолжают относиться к восточной цивилизации с чувством национального и культурного превосходства[51]. Безусловно, это наследие колониальных времён делает невозможной истинную встречу умов и диалог между ними.

Даже когда иностранец склоняется перед стопами Востока с видом смирения и искреннего поиска, зачастую он занимает чрезмерно пассивную позицию, ожидая, а то и требуя немедленного ответа на свои чаяния, причём ответ этот должен непременно соответствовать его собственному мировосприятию и категориям его мысли.

Именно такой неверно понятый и неверно предпринимаемый поиск толкает столько молодых (и не очень) людей «на путь в Катманду»[52] в надежде на встречу со святыми и гуру Ришикеша, Варанаси и других мест паломничества. Увы, он редко увенчивается успехом, как правило, приводя лишь к разочарованиям и фрустрации, и тогда эти неудачники начинают грубо обвинять Индию в том, что она не оправдала их ожиданий.

Большинство подобных искателей забывают, что прежде всего необходимо освободить ум от всего ненужного и бесполезного, а затем открыть его настоящим глубинам. Только тогда они смогут услышать послание Индии, звучащее отовсюду в этой стране: из её храмов, святых мест и от истинно духовных людей, которых в ней предостаточно, что бы о них ни говорили. Но сначала следует научиться слушать и узнавать подлинных духовных учителей. Истина заключается в том, что существуют благоприятные и неблагоприятные формы пассивности. Первая из них открыта для восприятия и слушания, словно хорошо настроенный радиоприёмник, способный мгновенно поймать волну и свободный от помех. Однако, к сожалению, гораздо более распространена вторая, отказывающаяся от любых попыток ассимиляции и неспособная освободить ум от забот и предрассудков. Но если вы не готовы растворить ставни, как же вы можете надеяться, что солнце проникнет в вашу комнату?

***

Некоторые люди, интеллектуалы, требуют идей. Со времён Платона и, в особенности, Аристотеля над Средиземноморьем господствует ειδοζ[53], т. е. мысли и концепции. Эти люди познают мир лишь при помощи концепций, которые они разработали для описания его предметов и явлений. Вместе с тем и психоанализ, и современная духовная наука доказывают, что любые концепции, какими бы абстрактными они ни были, равно как и их определения, неизбежно оказываются под влиянием базовых структур нашего мышления: наших архетипов, привычных нам речевых оборотов, то есть всего того, что мы унаследовали от окружающей нас среды, вне которой, разумеется, никто не может жить и расти ни в личностном, ни в духовном смысле.

Благословение Индии заключается как раз в том, что она помогает нам на глубочайшем уровне осознать эту обусловленность, эти «узы сердца»[54], как говорят Упанишады. Осознать, отбросив весь процесс рассуждения, эту «тень», все обсуждения Необусловленного, пребывающего в самом сердце каждого из нас.

Разумеется, когда речь заходит о «расщеплении волосков», индийская логика ни в чём не уступает средневековой схоластике: спекулятивные споры между различными школами Индии ничуть не менее значительны по сравнению с дискуссиями европейских теологов. Однако если мы присмотримся, то обнаружим, что все эти рассуждения не затрагивают главного, и конфликт идей подобен волнам, играющим на поверхности океана, основой же его являются глубины, находящиеся за пределами любых обсуждений, слов или чего бы то ни было ещё, и именно они суть базис всего остального. Индия никогда не отсекала пуповину, связующую опыт глубин, единый и единственный, с многообразием форм и их отражением на разных уровнях ума.

Пока жители Запада не перестанут требовать от Индии идей, все их ожидания обречены на разочарование. В Индии, точно так же, как и на Западе, идей более чем достаточно. В течение последних трёх тысяч лет индийские философы анализировали тайну своего внутреннего опыта в свете писаний и традиции, но все их идеи, как бы сильно они ни отличались от идей западных философов, остаются продуктом того же самого уровня ума. Они суть не более чем введение в тайну — в этом и заключается секрет наставлений гуру. Концептуальные структуры не могут ни содержать в себе Истину, ни объять её, как полагают представители Запада. Тот, кто останавливается на уровне идей, теряет само послание. Истина не может быть объектом ни обладания, ни использования.

Подлинное послание Востока — будь то веданта, буддизм или даосизм — находится на совершенно ином уровне. Чтобы сделать возможным диалог и общение между различными духовными мирами, сосуществующими на земле, жизненно необходимо осознать этот факт. Кажется, сейчас как раз и настало подходящее для этого время, и это наиболее ценный аспект нашего καιρού[55]. Точно так же, как христианство в течение двух тысяч лет развивалось в ограниченном пространстве средиземноморской культуры, с одной стороны, влияя на неё, а с другой — подвергаясь её влиянию, культурный и духовный мир Дальнего Востока развивался в изоляции. Наконец настал тот час, когда и христианство, и восточная мудрость должны выйти за пределы своих культурных рамок, и уже не в лице людей, обратившихся в другую религию, но на гораздо более полном и глубоком уровне. Им придётся принять тот факт, что универсализация или глобализация процесса повлияет на формы, в которых их интуиция проявлялась в рамках конкретных и ограниченных культур.

Истинное послание Индии, как уже было сказано, заключается в освобождении человечества от «уз сердца», от ложных представлений о себе, заставляющих нас за наше истинное Я принимать ту или иную форму проявления личности на уровне ума или социума. Дар Индии миру — это прежде всего возможность открыть глубокую и невыразимую тайну нашего бытия, тайну единого и недвойственного Я, проявленного в то же время во всём многообразии разумных существ.

Но опять-таки, как только Индия говорит об этом, западный ум начинает спекулировать на том, что собой представляет это Я и каков смысл Пустоты, Несущего или Полноты, к которым постоянно обращаются Писания. Но если Полноту можно постичь, она уже не есть Полнота, точно так же и Не-Сущее или Пустота не имеют ничего общего с абстрактными рассуждениями, пытающимися их описать.

Точно так же и Я, о котором можно размышлять, уже не есть истинное Я, ибо, если есть кто-то, кто думает о нём, что же остаётся от неповторимого, недвойственного Существа?

Западный человек, однако, не готов принять поражение: он пытается зацепиться за мысль о «не- мысли» о Пустоте. Он продолжает рассуждать и пытается понять. Он не может заставить свой ум просто быть, он не готов просто созерцать, принять в себе то, что просто есть. Он находит себе оправдание, обращаясь к спекуляциям восточных комментаторов, забывая, что для них подобные рассуждения были лишь подготовкой к пробуждению, попыткой зародить в душе желание освобождения, спасения, мумукшутвы, единственной, в конечном итоге, значимой вещи в мире. Он подобен человеку, который отказывается дышать до тех пор, пока не расщепит воздух на кислород и водород, или геометру, который не способен увидеть круг во всей его совершенной простоте и будет всё время пытаться создать из него более сложные многоугольники.

Именно поэтому исследования западных специалистов в области, скажем, ведантической мудрости, как правило, разочаровывают читателя. Какими бы высоконаучными и теоретически выверенными ни были их рассуждения, они практически неизбежно остаются на академическом и спекулятивном уровне. В них всегда чего-то не хватает, чего-то, что зачастую весьма трудно определить. И именно это «что-то» как раз таки и может открыть дорогу к источнику, из которого всё проистекает.

В Индии не существует никакого знания, оторванного от спасительного знания. Но это спасение через знание не есть некая форма гнозиса: оно состоит в возвращении души к своим собственным глубинам через аскетическую практику. Как следствие, послание Индии не может быть верно понято тем, кто в глубине сердца не лелеет жажду освобождения, мумукшутву, ибо она и есть единственный путь к обретению истинного знания.

***

Другой крайности, по отношению к неисправимым интеллектуалам, подвержены те, кто приезжает в Индию в поисках «духовного опыта». В силу в большей или меньшей степени вымышленных историй или даже подлинных, но неверно истолкованных фактов они уповают на то, что где-то за поворотом встретят гуру, который взглядом или, прикосновением приведёт их в состояние экстаза. Они стремятся к так называемым мистическим видениям и звуковым эффектам, или, говоря более прозаическим языком, к трансу, который позволит им забыть о реальном мире, ставшем для них тяжкой ношей, а также с удовлетворением получить право называть себя «духовными людьми»[56].

Индия не испытывает недостатка в личностях, обладающих способностями, а то и реальными силами паранормального происхождения, и обладание этими «сиддхи» играет немаловажную роль в привлекательности некоторых известных гуру, не говоря уже о мошенниках, использующих подобные явления ради приобретения богатства и славы.

Однако величайшие учителя вновь и вновь напоминают нам, что всё это вторично и не имеет ничего общего с подлинным духовным опытом. Конечно, некоторые гуру используют свои способности для стимуляции постепенного духовного роста учеников, но даже в этом случае необходимо предпринять все усилия, чтобы не дать ученику перепутать эту «приманку» с реальностью и разрушить свою духовную жизнь. Случается также, что психологические особенности некоторых людей заставляют их такими феноменами отвечать на глубинный опыт, особенно когда их ум слишком слаб, чтобы выдержать подобный шок. Но никогда не следует забывать, что в этих явлениях нет ничего духовного: они могут стать следствием не только некоторых видов пранаямы или йогической концентрации, но и употребления наркотиков или умственного потрясения.

Грустно видеть, что столько людей проявляют нездоровый интерес к таким феноменам, более того, пытаются создать систему, взяв за образец духовного прогресса подобный опыт, который на самом деле носит лишь исключительный характер. Способности даже самых выдающихся и самых подлинных мистиков всегда соотносятся с их личностной и индивидуальной обусловленностью и лишь некоторые из их общих черт могут носить универсальный характер. Тот, кто хочет заниматься сравнительным анализом разнообразных форм духовного опыта, проявившегося в различных культурах, никогда не должен упускать из виду этот факт.

Опыт Я невозможно ни выразить словами, ни сделать объектом эксперимента. Этот всеобъемлющий опыт достигает самих основ существа, или, иными словами, исходит из этих основ, раскрывает эти основы и преображает всё существо, затронутое у самого его источника.

Тот, кто испытал этот опыт, свидетельствует, что он всегда с ним, и он рассматривает всё, что ранее пытался выразить или осознать, в его свете. Кажется, что «я», которое он обычно осознавал, исчезло. Отныне его Я исходит из тех глубин существа, в которые не может проникнуть никакая идея и которым невозможно дать никакого определения. Ограниченное и интровертное эго сгорело в его безжалостном пламени. Не осталось в нём больше места ни для единого атома самости и эгоцентризма.

Именно поэтому джняни не изолирует себя от людей и не пытается убежать от семьи или общественных обязанностей под предлогом необходимости внутреннего одиночества, хотя и может периодически погружаться в неизбежное молчание, как это делал Рамана Махарши, дабы приспособить свой ум к всеохватному потоку света. В то же время не будет джняни погружаться и в труды, в карму под предлогом того, что он делится своим опытом с человечеством. Будучи свободным и в высшей степени безразличным, он позволит Духу вести его согласно Его воле. Зачастую западного человека привлекают обыкновенные подделки под бхакти или джняну.

Его либо завораживают чистые абстракции или идеи высшего опыта, либо захватывают «практики», создающие иллюзию того, что он достиг каких-то «высот». Как следствие, он живёт в псевдодуховной атмосфере, которая лишь способствует росту его эго (о чём он даже не подозревает!) под видом высокопарных разговоров о Пустоте и Не-Сущем. С высоты своего аристократического «просветления» он жёстко критикует тех, кто, по его мнению, остаётся на низком уровне мифов и ритуалов, не осознавая, что сам он также одержим мифом, ещё более отдаляющим его от Истины, чем мифы, которые он выявляет в других.

Джняна и бхакти не являются «состояниями ума»: на глубинном уровне они суть опыт Полноты. Пока они затрагивают лишь одну сторону человеческой природы — к примеру, разум и эмоции, — мы можем быть уверены, что человек ещё очень далёк от реального опыта. Для Индии духовный опыт невозможно отделить от фундаментального обращения и мумукшутвы, желания спасения, неизбежно приводящего нас во внутренний центр нашего существа, интегрирующего наше бытие через выбор вечного, питья, и подчинение всей деятельности тела поиску освобождения, мокше. Более того, опыт Я идентичен спасению, т. е. собственно высшей цели. Это экзистенциальное освобождение не имеет ничего общего с чисто интеллектуальным знанием классического гностицизма или с ритуальными посвящениями греческих мистерий. Оно представляет собой соединение личности с её собственными глубинами, возвращение к «источнику своего происхождения», как говорил Рамана Махарши, в полной свободе и открытости Духу.

Ближайший эквивалент этому опыту освобождения, который мы можем найти в западной духовной традиции, — μετανοια[57], обращение, занимающее центральное положение в послании Евангелия.

В обоих случаях мы имеем дело с опытом полноты, в котором человек пробуждается к самому себе и вновь обращается к точке происхождения в глубине своего существа, достигая затем самых пределов своей личности. Евангельское обращение, как и ведантический опыт, вырывают человека из всех уз, которые связывают его изнутри и снаружи. Поистине, этот опыт Духа, в котором христианин освобождается от своей эгоцентрической обусловленности, направляет его взор внутрь, к Отцу, изначальному Источнику, и вовне, к братьям-людям. Таким образом, он открывается во всей своей полноте через единственное и одновременно двустороннее преодоление себя вместе с Иисусом, полностью послушным Отцу и в готовности, подобно Иисусу, отдать свою жизнь за других.

Многие пытаются противопоставить индийскую мудрость христианству на основании того, что первая есть джняна, созерцание, а вторая — карма, добрые дела. Однажды Виноба Бхаве[58] в своей речи в Тамил-Наду призвал сочетать мудрость, джняну веданты, любовь, бхакти тамильских мистиков и добрые дела, карму Евангелия. В реальности джняна, бхакти и карма суть лишь пути, марга, которые должны в обязательном порядке вести к чему-то, находящемуся за их пределами. Тот, кто превращает путь в самоцель, никогда не закончит своего путешествия. Существует множество путей, соответствующих различным типам темперамента и призвания. Однако тот, кто гордится, что идёт путём джняны, двигается в противоположном от высшей цели направлении. Кроме того, ни один из путей не возможен без других, и прогресс на пути кармы — это основа подлинного прогресса на пути бхакти или джняны, точка, в которой глубокая мудрость евангельского пути становится более очевидной. Джняна, бхакти и карма могут быть эффективны лишь тогда, когда становятся отражением на уровне мысли, эмоций и действия света, уже осветившего глубины человеческого существа. Вдохновение для них исходит из этих глубин, все они принадлежат к царству знаков, знаки же должны вести за пределы самих себя — такова их природа.

Возникает вопрос: если фундаментальный христианский и подлинный ведантический опыт имеют столько точек соприкосновения, почему же их формулировки так разнятся и кажутся во многом несовместимыми даже с учётом интеллектуальных и культурных контекстов, которыми они обусловлены?

Данного краткого предисловия недостаточно для обсуждения этого вопроса. Но нельзя ли предположить, что сама эта проблема, исходящая из гипотезы (унаследованной от греков) о том, что любую дилемму можно разрешить на уровне рассуждений, ложна?

Совершенно понятно, что на уровне идей, на спекулятивном уровне этот спор не может быть разрешён. Опыт Иисуса, лежащий в основе любого подлинного христианского опыта, точно так же, как и опыт индийских джняни, носит экзистенциальный характер. Возможно, мысль и вправду способна передать отблески этого опыта и указать бодрствующему человеку, жаждущему спасения, направление для личного пути к нему и участия в нём. Однако ни одна концепция не может определить и, тем более, передать этот опыт. Если же оба они невыразимы, какая же мысль может сравнить и оценить их?

Чтобы лучше понять этот факт, мы можем обратиться к коанам[59] традиции дзен, парадоксам, о которых начинающий последователь должен размышлять в течение месяцев и даже лет, чтобы однажды осознать, что разрешить их невозможно и что отсутствие решения и открывает ответ на главный вопрос. Опять-таки решение не лежит в плоскости логического заключения о том, что решения нет: таким путём мы ничего не достигнем, а лишь нагрузим ум новыми идеями, в то время как наша цель — освободить ум от всей обусловленности. Однажды происходит прорыв к сердцу всех вещей, и его невозможно выразить словами. В то утро, когда ученик приходит к учителю с сияющим взглядом, учитель понимает, что произошло, они оба улыбаются, и это всё…

Зачастую высокомерное отвержение христианства во имя так называемой более высокой истины Востока — это доказательство полного отсутствия опыта и в христианском, и в ведантическом контексте. Любой, кто осмеливается осуждать и проклинать, ещё не достиг глубин. Для джняни не существует аджняни. Единственными людьми, которых Иисус жёстко критиковал, были лицемеры, которые утверждали, что знают ответы на все вопросы!

Естественно, ум, привыкший, что за ним всегда последнее слово, протестует. Простая вода безвкусна для того, кто неспособен наслаждаться ароматом абсолютной чистоты. Он называет её без-вкусной потому, что может выносить суждения лишь по сравнению с чем-то неподлинным. «Имеющий уши да услышит»[60], сказал Иисус. И пусть тот, кто не разумеет, просит Господа открыть его уши, как учит псалмопевец. И да откроется его сердце Духу!

***

Мы бы хотели представить послание Шри Джнянананды на фоне вышеизложенных размышлений. Истинность и чистота этого послания делают его особенно своевременным.

В жизни Шри Джнянананды, как и в жизни Шри Раманы Махарши, нет и следа от чего бы то ни было экстраординарного[61]. Он не демонстрировал никаких экстазов или сиддхи, не давал эзотерических наставлений, не выдвигал претензий на миссию (всё это часто свойственно так называемым гуру и вследствие неконтролируемого желания управлять другими и подпитывать собственное эго сводит на нет их, во многих случаях изначально искренние, духовные дары). Не вводит Джнянананда своих учеников и в самадхи: у него вообще нет ничего общего ни с какой дешёвой духовностью. Путь, который он предлагает, — это путь полного отречения, в результате которого для эго не остаётся никакой возможности проявить себя. Любой, кто сомневается в этом, должен попытаться встать на этот путь дхьяны, которому учит Джнянананда!

Шри Джнянананда не действует посредством различных «состояний ума», навязываемых ученику в качестве помощи в деле погружения во внутреннюю тайну. Он сразу переходит к главному, следуя пути столь же тернистому, как, скажем, восхождение на гору Кармель[62]. Общаясь с учениками, он не прибегает ни к каким инструментам: его наставления обращаются к самому источнику учителя, к источнику духа. Разумеется, этого невозможно почувствовать — человек может ощутить лишь то умиротворение, которое исходит от него и преображает тех, кто готов принять его.

Он учит веданте во всей её чистоте. В этом рассказе Странник[63] не пытается скрыть шокирующие детали или смягчить парадоксы, ибо именно эти парадоксы могут вывести нас из духовной летаргии и, открыв ум внимательного читателя к новым для него вещам, привести его туда, где ждёт его Дух.

Любой, кто однажды открыл обитель Духа в своих собственных глубинах, не может оставаться нечувствительным к присутствию этого же единого Духа во всём мире, могущественно и мирно ведомого им к финальному свершению во Христе, в точке Омега всей Вселенной[64]. Возможно, таким образом христиане услышат (и прежде всего от мудрецов Индии и их традиции) призыв того же самого Духа, посылаемый всему миру, а в особенности ученикам Господа Иисуса, — призыв, всегда скорее внутренний, направленный в глубины Сердца Иисуса, в лоно Отца.

Гьянсу[65],1970 г., праздник Пятидесятницы

Свами Абхишиктананда на Аруначале

I. Начало

В то утро[66] Странник по своему обыкновению отправился в ашрам послушать пение Вед.

Он занял своё обычное место позади стены храма среди группы паломников, приходивших медитировать к самадхи Шри Раманы утром и вечером. Экстатические песнопения в сочетании с ритмом помогали им погрузиться в более глубокое созерцательное молчание.

Богослужение было в самом разгаре: вначале группа детей из ведической школы пела Упанишады, затем Рудрапрашну из Яджурведы, затем гимн Шанкары[67], посвящённый Шиве Дакшинамурти, и, наконец, Упадеша Сарам, санскритское сочинение самого Шри Раманы.

Вокруг гробницы двигался нескончаемый поток людей: каждый вновь прибывший паломник обходил её справа (прадакшина) один, три или семь раз. Были и такие, кто дал обет совершать ритуальный обход по сто восемь раз ежедневно. И каждый раз, когда кто-то проходил мимо лингама, возвышавшегося над самадхи, он простирался перед ним на земле в поклонении и смирении.

Внутри святилища жрецы проводили свои обряды, не обращая внимания ни на пение детей, ни на передвижения паломников, ведь в поклонении, как и в жизни, каждый играет собственную роль, и эти роли не должны смешиваться. Они беспрерывно возливали на лингам подношения в виде воды, молока, очищенного масла и кокосового сока. После каждого возлияния они омывали и вытирали священный камень. Во время воспевания ста восьми имён Шивы они предлагали ему лепестки лотоса, затем украшали его цветами и шёлковыми платочками. Они освящали и подносили ему найведьям, шарики из рисовой муки, которые затем раздавались как прасад. В самом конце, среди облаков дыма благовоний, они очерчивали круги в воздухе горящими масляными лампами.

В этот самый момент ритм пения замедлялся и все, повинуясь призывному возгласу, вставали и в почтении складывали ладони у груди. Звучал священный слог ОМ и сложенные руки поднимались сначала к лицу, а затем над головой. Вскоре все лежали ниц, распростёршись в символическом жесте, который в Индии выражает внутренний опыт трансцендентности Божества и полную преданность Тому, Чью тайну мы осознаём.

Одновременно кто-то из жрецов предлагал финальное арати в виде зажжённой камфарной лампы. Он повторял традиционные мантры, но звук их тонул в звоне колокольчика, который жрец держал в левой руке, а также в грохоте храмового гонга, вибрировавшего под гранитными сводами.

Затем он выходил из святилища, держа в руках медный поднос, на котором догорало пламя. Все собирались вокруг него и с почтением протягивали руки к лампе. Раскрыв ладони и прикоснувшись к огню, каждый дотрагивался до своих глаз, а затем, взяв с подноса щепотку пепла, наносил его себе на лоб.

Так заканчивалось утреннее богослужение. Его распорядок остался неизменным с тех пор, как оно было установлено и проходило в присутствии Махарши. Находясь в Тируваннамалае, Странник никогда не пропускал его. Всё в нём имело такое большое значение, всё навевало воспоминания: само место, молодые брахманы с длинными чёрными прядями волос, в белых дхоти, с полосками пепла на лбу и оголённой груди — точно таким же был и Бхагаван в детстве, таким же он был и в тот день, когда впервые пришёл к Аруначале. Ритм и язык Вед также обладали чарующим эффектом. Но главное, здесь сохранялось присутствие мудреца, прожившего в этом месте столько долгих лет, присутствие тайны, которая однажды ослепила его и которую он так могущественно излучал. Это присутствие обрамляло и окутывало всё. Кажется, оно проникало в самое сердце нашего существа, заставляя каждого сосредоточиться на своём Я и погрузиться внутрь.

***

Совершив последнее анджали в сторону самадхи, Странник развернулся и, погружённый в свои мысли, вышел, абстрагировавшись от всех предметов и вещей, которые его окружали.

Неожиданное «Hullo» вывело его из раздумий: к нему шёл Гарольд[68], как всегда с сияющим лицом и распростёртыми объятиями.

Они знали друг друга уже несколько лет, впервые встретившись в этом же самом ашраме одним декабрьским вечером после долгой горной прогулки. В тот день Странник, более чем когда бы это ни было, почувствовал всепоглощающее притяжение Аруначалы.

Задолго до этого Гарольд покинул свой остров на Западе и отправился в странствия по Востоку в поисках мудрости. На Цейлоне он сидел у стоп учеников Будды. В Пенджабе он вопрошал суфийских учителей о их секретах. Многие месяцы он бродил по маршрутам паломников в Гималаях. Он посещал святые места севера Индии и великие храмы страны дравидов. Некоторое время он провёл в Пондичерри, где впервые и услышал об ашраме Шри Раманы в Тируваннамалае. Люди настаивали, чтобы он хотя бы побывал там, ведь это знаменитое место находилось совсем рядом, всего в нескольких часах езды на поезде или автобусе. Они восхваляли эту набожную и изысканную европейскую общину, преданную памяти Махарши. Но Гарольд слишком хорошо знал Индию, чтобы прельститься святилищами или знаменитостями, собирающими толпы людей.

И всё-таки однажды, отправляясь к мысу Коморин, он согласился проехать через Тируваннамалай и остановиться там на несколько часов — просто чтобы посмотреть. Несколько часов превратились в несколько дней, несколько дней в несколько месяцев, и, наконец, прошло два-три года, а Гарольд не желал покидать святую гору Аруначалу ни на один день. В этом году впервые он уехал в поисках свежего морского воздуха, так как в это время года горные скалы излучали невыносимый жар. Теперь он вернулся из своей короткой поездки.

Не успели Странник и его друг обменяться некоторыми новостями, как Гарольд изменил тему разговора и неожиданно спросил: «Знаешь ли ты о святом человеке из Тирукойилура?» Странник признался, что нет. Несмотря на свои многочисленные визиты в Тируваннамалай, он никогда не слышал о знаменитом свами из Тирукойилура, небольшого городка примерно в тридцати километрах от Тируваннамалая.

«Этому свами сто двадцать лет, — продолжал Гарольд. — Я сам до прошлой недели ничего не знал о нём. Я впервые услышал о нём в Кариккале. Некто Говинда Пиллай, один из его учеников, рассказал мне о нём невероятнейшие истории. Он ежегодно приезжает в Тирукойилур, чтобы получить даршану. Когда он не может приехать лично, то хотя бы передаёт ему своё почтение. Он заставил меня пообещать, что я посещу святого от его имени. Не хочешь съездить со мной?»

«Почему бы нет? — ответил Странник. — В конце концов, не каждый день встречаешь людей, проживших более ста лет. Как его зовут?»

«Джнянананда. Или, точнее, я должен сказать Шри Свами Джнянанандаджи Махарадж».

«Отличное имя, — заметил Странник. — Кажется, тамилы всегда выбирают для себя возвышенные имена. Если бы только их жизнь соответствовала этим именам! Ты знаешь, что означает „Джнянананда“? Просто „мудрость и радость“ или, если хочешь, „блаженство знания“. Сказал ли тебе Говинда Пиллай, где он точно живёт?»

«Во избежание недоразумений он даже написал», — ответил Гарольд, протянув другу кусок бумаги, на котором было нацарапано что-то вроде «Кудамерипатти».

«Я никогда не слышал о такой деревне, — сказал Странник, — но нам следует доехать до Тирукойилура, а там у кого-нибудь спросить. В любом случае сам Тирукойилур — интересный городок, и я давно хотел в нём побывать. Проблема в том, что, находясь в Тируваннамалае, я никак не могу решиться покинуть это место. Ты окажешь мне большую услугу, если возьмёшь меня с собой. Мы можем посетить три храма: один — Вишну Перумала, а два других — Шивы. Они связаны с памятью Раманы — помнишь эту историю? Когда он, повинуясь зову Аруначалы, ушёл из дома, у него не было достаточно денег, чтобы доехать до Тируваннамалая, и ему пришлось сойти с поезда в Тирукойилуре. Там он направился в один из храмов и получил в качестве милостыни немного риса, предложенного во время богослужения. В другом он провёл ночь и именно там, позади одного из открытых святилищ внутреннего двора, удостоился знаменитого видения света, джйоти, исходившего с вершин Аруначалы и призывавшего его к себе».

II. Встреча

Спустя два дня Гарольд и Странник первым же автобусом выехали из Тируваннамалая. Они хотели прежде всего побродить по Тирукойилуру, но, разумеется, сначала следовало остановиться на несколько минут в ашраме и предложить святому человеку традиционное подношение из фруктов. Конечно же, им придётся терпеливо выслушивать преувеличенные восхваления учеников в его честь, как это происходит почти во всех ашрамах Индии, и создавать хотя бы видимость заинтересованности в духовных наставлениях, которые он, без сомнения, даст… В конце концов, Гарольд пообещал Говинде Пиллаю, что нанесёт этот визит, и он не мог не сдержать слово.

Садясь на автобус, Гарольд показал водителю адрес, который дал ему Говинда Пиллай.

«А, так вы хотите выйти у ашрама, — ответил водитель, и его лицо озарилось. — Не волнуйтесь, пожалуйста, автобус проедет прямо мимо него, и я подскажу вам, где сойти».

Позднее Гарольд и его друг узнали, что он был учеником Джнянананды. Каждый вечер на обратном пути он останавливал автобус у ашрама, заходил туда, простирался перед святыми стопами и дотрагивался до них, а затем получал благословение Свами. Также каждый вечер он останавливался где-то в лесу между Тирукойилуром и Тируваннамалаем, чтобы разбить кокос под священным баньяном и предложить несколько капель чистой воды в качестве подношения.

В последующие годы, рассказывая об этой поездке, Странник говорил, что тогда в автобусе его неожиданно посетила мысль: а что, если этот день — поворотная точка в его жизни? Но она казалась такой невероятной, что он сразу же отбросил её. Он предпочитал спокойно созерцать солнце, словно малиновый шар, арупа, поднимавшееся над горизонтом и своими первыми лучами ласкавшее склоны святой горы Аруначала.

Когда два путешественника прибыли в Тапованам (именно так назывался ашрам), не было ещё и семи часов. На арке, венчавшей ворота, большими буквами было написано его название и имя его господина и учителя — это было сделано по просьбе его преданных поклонников. На самом деле гуру жил здесь всего несколько месяцев, причём непостоянно. Обычно он находился на десять километров дальше в Ситтилингамадаме, но его городские последователи сочли, что это место расположено слишком далеко и туда трудно добраться. Поэтому один из них отдал ему свой небольшой дом, и теперь людям, чтобы побыть с гуру и получить его даршану, достаточно было пересечь реку Пеннар, большую часть года представлявшую собой пересохшее русло. Шри Джнянананда позволил им уговорить себя и согласился, по крайней мере временно, проводить здесь довольно длительные периоды времени.

Гарольд и Странник вошли в сад, где росло всего несколько манговых деревьев, стоял колодец и располагался безыскусный маленький домик. Здесь ещё не было ни зданий, возвышающихся над пейзажем сегодня[69], ни храма, который в наше время расположен в центре комплекса, ведь всё это неизбежно создало бы барьер между милостью гуру и даже самыми страстными ожиданиями тех, кто приходил к нему издалека. Наши друзья прибыли как раз вовремя.

Странник заметил молодого человека, возвращавшегося с утреннего омовения. Подойдя к нему, он расспросил его о Свами, извиняясь за столь раннее беспокойство и предлагая, если необходимо, зайти попозже.

«Не беспокойтесь, пожалуйста, — ответил Кришнамурти. — Свамиджи всегда доступен для тех, кто приходит повидаться с ним. Ему не важно, утро это или вечер, день или ночь. На самом деле он не спит почти всю ночь. Пойдёмте».

Следуя за Кришнамурти, они вошли в дом. Молодой брахман провёл их в комнату, расположенную справа. В дальнем углу комнаты на ветхой и неустойчивой кушетке сидел гуру, Шри Джнянананда. У него были короткие ноги, тело было обёрнуто в оранжевое дхоти, одна сторона которого закрывала голову, причём плечо оставалось открытым. Он был небрит. На гладком лбу не было и следа от прожитых ста двадцати лет — лишь три полоски пепла, используемые поклонниками Шивы, и красная точка в центре. Однако его глубоко умиротворённое лицо излучало невообразимую нежность.

Путешественники поприветствовали его со сложенными ладонями, однако не пали перед ним ниц и даже не попытались дотронуться до его стоп. Европейцу эти знаки уважения могут показаться чуждыми, хотя в Индии они так же нормальны и естественны, как коленопреклонение или поцелуй руки в других странах.

Им принесли коврик и они сели. Странник подтолкнул друга: ведь именно у того было послание для Свами.

Гарольд начал беседу, рассказав о Говинде Пиллае и передав его приветствия. Затем он задал несколько вопросов о своих «сомнениях» (говоря популярным языком) в области духовной жизни. Кришнамурти перевёл вопросы Гарольда на тамильский, а затем ответы гуру на английский. Очень скоро эта беседа стала невероятно интересной, но чем более интересной она становилась, тем в меньшей степени бедный переводчик был способен передать её глубину.

Он, однако, был преданным и образованным учеником. Каждый вечер после работы он приходил к гуру и помогал ему всем, чем мог. Он проводил ночь в ашраме и на следующее утро, переправившись через Пеннар, возвращался к своим делам[70].

Безусловно, он отлично владел английским, однако английский, необходимый для получения степени бакалавра Мадрасского университета, больше подходит для науки и торговли, нежели для философии и мистицизма! В тот день Кришнамурти столкнулся с темами, которые находились вне его компетенции. Джнянананда понимал, что перевод может не полностью передавать смысл его слов, поэтому старался давать всё новые и новые объяснения, однако в результате бедный переводчик сталкивался с всё большими и большими трудностями.

Вскоре Странник присоединился к разговору, сначала на английском языке, а затем напрямую на тамильском. Конечно же, его знания тамильского были лишь самыми базовыми, а произношение оставляло желать лучшего. И всё-таки между ним и учителем развивалось внутреннее понимание, находящееся за пределами того, что можно высказать или услышать.

Спустя какое-то время он спросил: «Каково мнение Свамиджи о высшей Реальности? Он — последователь двайты или адвайты? Когда всё уже сказано и сделано, остаётся ли какая-либо разница между Богом и творениями? Есть ли для человека хоть какая- то возможность наслаждаться Богом и реализовать это блаженство в вечности? Или в финальной перспективе остаётся лишь Само Бытие, недвойственное (адвайта) и неразделённое в своей бесконечной полноте?»

«Какой смысл в подобных вопросах? — сразу же ответил Шри Джнянананда. — Ответ внутри тебя. Ищи в глубинах твоего существа. Посвяти себя дхьяне, медитации за пределами всех форм, и решение будет дано тебе напрямую».

Посетитель затем спросил: «Проводит ли Свамиджи обряды посвящения?»

Для ума Странника этот вопрос был своего рода проверкой: стремление индусов (и не только индусов) к подобным практикам общеизвестно. В процессе более или менее разработанных церемоний ученик прибегает к покровительству гуру. Тот в свою очередь передаёт ему некую мантру, которую ученик должен с верой повторять, и иногда добавляет какие-то дополнительные обряды. Считается, что ученик обречён на удивительный прогресс в результате почти «магической» силы этого «таинства» и непременно получит все блага как в духовной, так и в материальной сфере от повторения мантры и совершения предписанного обряда. В действительности, зачастую если не милость гуру, то вера ученика делают посвящение (дикша) эффективным. Но очень часто свами, руководствуясь различными мотивами (будь то желание помочь ученикам или получить щедрое подношение (гурудакшина)), проявляют чрезмерное усердие в раздаче мантр, сравнимое лишь с запросами их поклонников. Даже Ганапати Шастри, великий ученик Шри Раманы, сожалел, что его учитель не соглашался давать мантры хотя бы начинающим, и сам начал заниматься этим. Именно поэтому Странник ждал ответа Джнянананды с особым любопытством.

«Посвящения — какой в них смысл? — вновь последовал ответ. — Либо ученик не готов, и тогда посвящение не более чем пустые слова, либо ученик готов, и тогда больше не нужны ни слова, ни знаки. Посвящение происходит само собой».

«Пока вы воспринимаете мир, — продолжал он, — это невежество, незнание, а-джняна. Когда мир более не воспринимается, это — мудрость, джняна, единственное истинное знание».

Постепенно стали приходить паломники. Мужчины, женщины, дети — все простирались перед гуру с почтением и любовью. Было очевидно, что для них это не было пустое общепринятое действие, предписанное этикетом. Поклонение их тела было чётким знаком гораздо более истинного поклонения, происходившего в тайнике сердца: они демонстрировали свою веру, любовь и полное доверие этому человеку, который для них был не чем иным, как проявлением невидимого Присутствия, видимым воплощением милости и любви Самого Господа, пребывающего одновременно в глубочайшем центре сердца и на высших небесах.

Два европейца, боясь помешать им, попросили разрешения удалиться. Они сказали, что собираются пообедать в городе, посетить храмы и затем вернуться. Гуру согласился, проследив, однако, чтобы они не ушли, не выпив по стакану молока.

***

Странник просидел перед Свами час или два, не замечая времени. Он даже не чувствовал боли от окрещённых ног, хотя обычно это положение доставляло ему большие неудобства, особенно когда приходилось оставаться в нём неподвижно дольше обычного.

Когда он встал, ему показалось, что всё изменилось. Он приехал сюда из любопытства, но почувствовал, что несколько слов, произнесённых этим пожилым человеком, проникли в самое его сердце. Казалось, они открыли в нём бездну, о существовании которой он даже не подозревал, высвободив в нём источник живой воды несравненной сладости. В то же время всё то, что он услышал, было уже знакомо ему: он много читал, слышал и размышлял об этом. На уровне слов и идей он не почерпнул ничего нового, но на этот раз всё было сказано так, что между ним и учителем установилась связь за пределами слов на самом глубинном уровне каждого из них. Страннику казалось, что каждое высказывание гуру проистекало напрямую из внутренних тайников его собственного сердца[71].

Путешествуя по Индии, Странник встречался со столькими торговцами истиной, со столькими учениками (как индийцами, так и европейцами), которые пытались переспорить друг друга, раздувая репутацию своих гуру. Периодически он встречал и подлинно духовных людей, или хотя бы тех, кто действительно искренне искал мудрости и реализации. Но теперь ему было ясно, что он находится в прямом контакте с подлинным опытом реализации. И никто не может вступить в такой контакт, не заплатив за него цену. Он подобен ожогу, оставляющему след на всю жизнь, шраму, который невозможно полностью излечить. Это пламя, которое не потухнет до тех пор, пока остаётся; что-то, способное гореть в нём, до тех пор, пока весь мир «различий» не обратится в пепел.

Человек, к которому Странник приблизился как турист, захватил всё его существо. Он осознал, что без задней мысли отдаёт Джнянананде преданность, которую не был готов добровольно проявить ни к кому в этом мире. Он часто слышал рассказы о гуру, о безрассудной преданности их учеников, полностью подчинивших себя им: всё это казалось ему, европейцу, чей ум был сформирован греческой культурой, абсурдом. И вдруг это стало для него простой истиной, ясным фактом, опытом, который полностью изменил его. Этот человек с короткими ногами, неухоженной бородкой, носивший одну лишь набедренную повязку, который только что ворвался в его жизнь, мог попросить его о чём угодно — даже подобно Садашиве[72] обнажённым отправиться скитаться по дорогам и весям, дав обет молчания, — и он, Странник, даже не попросил бы его дать хоть какие-то разъяснения.

И затем, совершенно не раздумывая, Странник и Гарольд оказались на полу, преданно массируя стопы учителя.

Странник получил даршану великого Раманы в год, предшествовавший его уходу из этого мира. Но в те дни Махарши можно было увидеть лишь из толпы людей, да и то только в те редкие моменты, когда это разрешалось властями ашрама. Шри Рамана восседал на величественном мраморном стуле, подобном трону, изготовленном по заказу его бенгальского ученика Бозе и установленном в главной мандат храма Матери…

Странник смотрел в его глаза, которые, как и глаза Джнянананды, были полны любви и мира. Он чувствовал некий призыв обратиться внутрь, казалось, звучавший, из самых глубин человеческого сознания, погружённого ныне в первобытную тайну. Несомненно, именно этот призыв так часто влёк его назад к подножию благословенной горы, в пещеры, в которых когда-то жил Шри Рамана, поглощённые неумолимой Аруначалой. Однако мудрец и заморский гость не смогли обменяться ни единым словом. Махарши был слишком далёк и недосягаем. От толпы и энтузиазма паломников его отделяло святилище с его масляными лампами и подносами с благовониями, не говоря уже о привилегированных учениках, которые беспрерывно и поочерёдно осуществляли служение на его стороне. В те времена Странник был лишь новичком из Европы. Он не знал языка и ещё недостаточно проник во внутренний мир, чтобы напрямую понять таинственный язык молчания.

За пределами опыта предметов и мест, лицезрения и участия в богослужении, чтения писаний и размышления над ними существует опыт встречи с теми, в чьих сердцах открылось Невидимое и через кого слава сияет во всём её блеске: такова тайна гуру.

К сожалению, почтительный титул «гуру» слишком часто обесценивается в результате неадекватного, если не святотатственного, использования. Никто не должен произносить этого слова, а тем более называть кого-то гуру, не обладая сердцем и душой ученика.

Встретить истинного ученика ничуть не проще, чем встретить истинного гуру: Индуистская традиция права, говоря, что когда ученик готов, гуру появляется автоматически, и лишь те, кто ещё не достоин этого, проводит время в поисках гуру. Гуру и ученик составляют диаду, пару, каждый из двух компонентов которой призывает другого и принадлежит другому. Точно так же, как два магнитных полюса, они не могут существовать, не будучи связанными друг с другом. На пути к единству — диада. В финальной реализации они достигают недвойственной взаимности.

Конечно же, гуру — это не любой учитель: он ни профессор, ни проповедник, ни обыкновенный духовник или попечитель душ, почерпнувший свои знания из книг или, возможно, от кого-то ещё, и теперь делящийся ими с другими. Гуру — это тот, кто в первую очередь сам достиг Реальности, знает путь на собственном опыте и ведёт к нему; он — тот, кто способен дать ученику необходимое введение в этот путь и немедленно заставить этот самый невыразимый опыт, которым обладает он сам, излиться из сердца ученика, принеся ему яркое и чистое осознание того, что он есть.

Можно сказать, что тайна гуру — это тайна глубин самого духа. Оказаться лицом к лицу с гуру значит оказаться лицом к лицу с Я на уровне Я, одновременно истинном и наиболее сокровенном.

Встреча с гуру — главная встреча, решающий поворот в жизни человека. Но эта встреча может произойти, только когда человек преодолеет сферы чувств и разума. Эта обитель находится в сфере Запредельного, или, как говорят мистики, в «утончённой точке души».

Во встречах между людьми двойственность остаётся в силе. В лучшем случае можно сказать, что происходит слияние и двое становятся одним в любви и страсти; однако встреча гуру и ученика — это даже не слияние, ибо мы оказываемся в сфере изначальной недвойственности. Адвайта остаётся непостижимой для того, кто не прожил её экзистенциального измерения во встрече с гуру.

Слова гуру исходят из самого сердца ученика. С ним беседует не кто-то другой. Его ум не получает мысли извне и не воспринимает их с помощью органов чувств. Когда вибрации голоса учителя достигают слуха ученика, а взгляд учителя проникает во взгляд ученика, мысли, открывающие ему самого себя, начинают исходить из его собственного Я, из наконец обретённой пещеры его собственного сердца.

Таким образом, не так важно, какие именно слова использует гуру. Их сила лежит во внутреннем эхо, вызываемом ими. Видя и слыша гуру, ученик получает откровение собственного Я, пребывающего на глубинном уровне его существа, которое все мы ищем, даже если и не осознаём этого.

Истинный гуру пребывает внутри нас. Не прибегая к звуку слов, он заставляет внимательный дух слышать «ты есть То», «тат твам аси» ведических риши; когда для того, чтобы сделать последний шаг, нужна помощь гуру, он проявляется в той или иной внешней форме или иным способом. Именно в этом смысле гуру Раманы была Аруначала.

Единственный способ подлинной духовной коммуникации — атма-бхаша, язык Атмана, внутренний голос, звучащий в тишине, из которого изошло Слово, слышное лишь в молчании.

Неожиданно настроение Странника изменилось. «Теперь ясно, — с сожалением подумал он, — почему речи западных проповедников так редко трогают сердца индусов. И всё-таки Христос, которого они провозглашают, есть высший гуру. Его голос звучит повсюду в мире для тех, кто имеет уши, чтобы слышать, но в ещё большей истине Он никогда не перестаёт открываться в потаённом уголке сердца. Но когда же их слова и жизни станут свидетельством того, что они не просто услышали слова этого гуру, но и встретили Его в глубинном центре их духа?»

«Эту встречу мы называем даршана, — сказал он сам себе. — Даршана буквально означает „видение“. Именно во встрече лицом к лицу с Реальностью, проявившейся в человеческой форме, слабый человек может реализовать её. Существуют философские даршаны, системы мысли, пытающиеся исследовать Реальность с помощью концепций. Есть также даршаны святых мест (кшетра), храмов, священных изображений (мурти), где Бог, находящийся за пределами всех форм, соглашается снизойти в многочисленных формах, в которых Его себе представляет наше человеческое воображение, подпитываемое верой. Наконец, есть даршана святых, гораздо более истинная для тех, чьи сердца открыты».

Даршана гуру — последний шаг на пути к финальной даршане, при которой завеса поднимается и двойственность исчезает. Именно эту важнейшую даршану Индия ищет с самого начала, именно в ней она открывает собственную тайну и, «открывшись тебе, раскрывает твои собственные скрытые глубины».

Уже в древние времена риши Упанишад прославляли тайну гуру:

Не услышав о Нём от другого, как можно

познать Его?

Но услышать о нём от другого — недостаточно,

Даже если он повторит это сотни и тысячи раз…

Он тоньше наитончайшего

И не может быть познан путём рассуждений…

Ни размышления, ни идеи,

Ни даже простое пение Вед

Не могут привести к знанию о Нём…

Удивителен тот, кто может говорить о Нём,

Удивителен тот, кто может слышать о Нём,

Удивителен тот, кто знает Его, получив

правильные знания.

(Катха Упанишада, 2)[73]

Брахман, изучивший секрет миров,

Достигаемый исполнением Закона

и проведением ритуалов,

Теряет все желания…

Ничто преходящее не может привести

к непреходящему…

Отказавшись от мира и обладая полной верой,

Он отправляется в поисках учителя,

Который откроет ему секрет Брахмана.

Контролируя свои мысли и сердце в мире,

Он получает от них абсолютное знание,

Раскрывающее ему истинную, неразрушимую

Личность (Пурушу), пребывающую внутри.

(Мундака Упанишада, 1.2)[74]

«Нарада приходит к Санаткумару и говорит: „Учитель, научи меня“.

„Сначала скажи, что ты уже знаешь, и я пойму, что к этому знанию следует добавить“.

„Я изучил Веды, Пураны и все науки. Я в совершенстве владею мантрами, я мантравид, но не ат- мавид. Я не знаю Атман, я не знаю себя. Мне сказали, господин, что тот, кто постигает себя, освобождается от печали. Я страдаю и не нахожу покоя, помоги же мне преодолеть страдание“.

„Всё, что ты изучал до сих пор — всего лишь слова“, — сказал Санаткумар и привёл Нараду к знанию тайны истинного Я, бесконечной полноты, существующей лишь в этом Я, в свою очередь пребывающем повсюду. Он показал ему другой берег[75], лежащий за пределами тьмы».

(Чхандогъя Упанишада, 7.1.)

«Я поведал тебе обо всём, что знаю,

За пределами этого нет ничего».

«Спасибо тебе, Пиппалада, спасибо тебе!

Ты помог мне достичь другого берега,

Выйти за пределы невежества».

(Прайма Упанишада, 6.75)[76]

Гарольд и Странник покинули ашрам и отправились в Тирукойилур. Там они посетили целый ряд храмов, начиная с храма Вишну, наиболее крупного и знаменитого.

Брахманы провели их по храму, рассказав легенды, с ним связанные. Храм посвящён Вишну Перумалу в форме аватары-карлика Ваманы в память о том, как царь-демон Бали, господствовавший в то время над всей землёй и даже небесами, пообещал Ему дать столько земли, сколько Он покроет тремя своими шагами. Карлик же, приняв гигантскую форму, одним шагом покрыл всю землю, вторым — подземные миры, а третьим — небеса. Брахманы прославляют этот подвиг Вишну стихами из Ригведы:

Я хочу сейчас провозгласить героические

деяния Вишну,

Который измерил земные пространства,

Который укрепил верхнее общее жилище,

Трижды шагнув, (Он) далеко идущий.

(Ригведа, 1.154.1)[77]

В вишнуитских храмах Странник никогда не чувствовал себя как у себя дома: как он часто отмечал, в них было слишком много идолопоклонства. Ему казалось, что их образы и обряды исходили из неизреченных глубин подсознания, и он не мог идентифицировать себя с ними в достаточной мере, чтобы понять их и войти в них.

С другой стороны, его всегда привлекали храмы Шивы. Пуранические легенды, сформировавшиеся вокруг образа Шивы, не способны раскрыть чистый источник глубин индуистского духа, эти мифы породившего. Шива — прежде всего Бог Любви, как говорят в Тамил-Наду. Он также — бесформенный Бог, и наивысшая форма поклонения Ему — быть неспособным атрибуировать Ему даже имя.

В храме Шивы священники также проводили посетителей по всем святилищам, щедро распределяя цветы, огонь и благовония. Гарольд остановился перед образом Шивы Дакшинамурти, к Которому испытывал особое благоговение, Странника же привлёк центральный алтарь, тишина, застывшая простота и тьма не переставали завораживать его.

Затем они присели на камень недалеко от храма. Кто-то подошёл и сказал: «Встаньте и посмотрите туда!» На северо-западе виднелся силуэт священной горы Аруначалы, казавшийся на расстоянии контуром таинственного конуса. «Именно туда, — продолжал брахман, в почтении склоняясь перед святым местом, — мы приходим в ночь Картикки, чтобы получить даршану огня». Странник также сложил руки в анджали перед тайной этой скалы, на которой юный Венкатарама, покинув отчий дом, узрел нетварный свет… Ибо Рамана, Джнянананда, Аруначала, каждый человек и каждое живое существо, включая и самого Странника, суть таинственные мурти Бесформенного; Ему принадлежат все формы и, позволяя видеть Себя в разных формах, Он постепенно влечёт Своих избранных к Себе за пределами всех форм.

III. Тапованам

Гарольд и Странник пообедали в городе, боясь причинить неудобства обитателям ашрама, вернись они в полдень. Они поняли, что у Шри Джнянананды не было слуги или ученика, который бы постоянно проживал вместе с ним. Ученики, приезжавшие каждое утро первыми, занимались хозяйственными работами, и среди них почти всегда оказывалось несколько набожных женщин- брахманов, которые с радостью готовили учителю пищу. В другие дни Свами получал еду из соседнего аграхарама. Вот почему наши два друга вернулись в ашрам лишь после полудня: неисправимые европейцы, они боялись расстроить других и, тем более, расстроиться самим. К своему большому сожалению, потом они узнали, что Свами очень долго ждал их в то утро, чтобы разделить с ними свою трапезу.

Шри Джнянананды уже не было, в той комнате, где они застали его утром. Теперь он сидел в центральной зале, едва вмещавшей двадцать-тридцать человек, втиснувшихся туда. Входя, каждый из них простирался перед Свами, предлагал ему фрукты и цветы, а затем садился напротив него (мужчины справа, а женщины слева). Страннику редко удавалось наблюдать эту церемонию в такой близи.

Мужчины оставляли верхнюю часть тела обнажённой, а нижнюю прикрывал кусок ткани, обёрнутый вокруг бёдер. Положив своё подношение перед стопами Свамиджи, они отходили назад на несколько шагов, складывали ладони в анджали, простирались ниц с руками над головой, дотрагивались пола лбом, каждым ухом и каждым плечом, а затем поднимались на колени или вставали, далее они вновь складывали ладони и вновь простирались ниц, проделывая это упражнение три, пять или семь раз в зависимости от истовости своего благочестия. Однократное простирание ниц считалось дурным тоном и ярким показателем того, что человек не принадлежит к высокой касте. В конце концов мужчины вставали, закрывали уши ладонями, низко кланялись, дотрагивались до стоп учителя, а затем прикладывали к своим глазам пальцы, вступившие в контакт с телом уважаемого гуру.

Женщины не совершали полного поклона, а ограничивались лишь коленопреклонением, прикасаясь лбом к полу. Иногда приходили целые семьи, и тогда из вежливости все разговоры прекращались до тех пор, пока отец, мать и каждый из детей не закончит совершать вышеописанный обряд.

Уходя, каждый совершал те же действия, на этот раз получая фрукт или цветок из груды собранных подношений. Эти предметы известны как прасад, который принято брать двумя руками и затем с почтением подносить к глазам. В реальности прасад — это милость, приходящая свыше, а также знак этой милости. В частности, по завершении храмовой пуджи верующим раздаются предметы, предложенные во время обряда. Однако прасад, полученный из рук святого или божьего человека, — совершенно особый дар и знак благодати, ведь эти люди суть более яркое проявление бесконечного божественного присутствия, чем прочие смертные. Прасад гуру, будь то листок, цветок или остатки пирожного, всегда принимается с великой преданностью, приносится домой и делится со всей семьёй.

Дети быстро сообразили, что прасад всегда сопутствует прощальному поклонению, так что эти маленькие проказники совершали ритуальные посещения и прощания практически беспрерывно. Гуру просто улыбался и всегда давал им что-то до тех пор, пока запас апельсинов и бананов не иссякал.

***

Люди приходили и из города, и из близлежащих деревень. Очень часто Шри Джнянананду навещали бывшие ученики Махарши из Тируваннамалая, которые были рады вновь обрести видимого учителя и услышать из его уст эхо наставлений Шри Раманы. Частенько мальчишки, особенно из расположенного неподалёку аграхарама, заглядывали сюда по дороге в школу и из школы, а перед экзаменом никто из них не смел приступить к контрольным заданиям, не заручившись благословениями Свами.

Вошла бедная женщина, поклонилась, предложила фрукты и цветы. Свами благословил её привычным жестом, мудрой, прошептав «Ом Дева».

«Амма, откуда ты? Всё ли в порядке в твоей деревне? Дома? Как поживают твои муж и дети?»

Женщина начала свою длинную историю. Её деревня находится примерно в тридцати километрах отсюда. Она со старшей дочерью уже приходила к Свами, но это было в другом ашраме, Ситтилингамадам. Свами благословил их обеих и благословение принесло свои плоды. На этот раз она пришла одна, но её привело беспокойство за дочь. Девушка достигла брачного возраста и два двоюродных брата претендуют на её руку и сердце. В соответствии с традициями их касты, оба они имеют равные права. Бедная женщина в замешательстве: кого же выбрать в женихи для своей дочери? И теперь она пришла просить у гуру совета.

Женщина говорила с трудом, и её диалект был сложен для понимания. Когда же люди наконец поняли, в чём дело, они расхохотались, и лишь Свами сохранял серьёзное лицо. Он мягко осведомился о деталях, узнал о мнении девушки, задал несколько вопросов о юношах, а затем попросил женщину немного помолчать. Несколько мгновений спустя он снова заговорил с ней, успокоив и предложив прийти в следующем месяце после поста полнолуния вместе с дочерью.

Затем появились два крестьянина, выглядевших одновременно озабоченно и болезненно расслабленно. Они стояли в дверях, прислонившись к стене, не решаясь ни войти внутрь, ни совершить поклонение. Однако Джнянананда заметил их и спросил о цели их визита. Бедные крестьяне пробормотали свою просьбу, и чёткий ответ Свами последовал незамедлительно:

«Если вы больны, сходите к доктору и он даст вам все необходимые медикаменты. Если ваша жена или дочь боится, что ей угрожают злые духи, обратитесь к экзорцисту. Неподалёку живёт мусульманин, который в совершенстве владеет искусством изгнания злых духов. Если вы хотите излечиться от духовного невежества, приходите сюда. Но будьте уверены, что у нас нет ни врачей, ни экзорцистов. Мы занимаемся только духовными болезнями».

Один из гостей попросил Шри Джнянананду объяснить значение названия ашрама, Тапованам, что он и сделал:

«Слово тапас переводится как „сильный жар“ и указывает на усердие, отречение, аскетическую практику. Вана (на тамильском ванам) означает „роща“ или „лес“. В древности в Индии было множество лесов и джунглей, где отшельники могли уединяться и проводить время в размышлениях о Боге, питаясь дикими плодами и кореньями. Но сегодня в нашей части страны лесов практически не осталось. Их все вырубили, уничтожили. Поэтому, раз у нас больше нет леса, мы должны хотя бы отделить какую-то территорию, где желающие смогут спокойно вести аскетическую и молитвенную жизнь. Наш ашрам создан для тех, кто хочет как минимум небольшую часть своего времени посвятить духовному поиску, вдали от людей и повседневных тревог. Здесь они могут получить соответствующие наставления и заняться медитацией».

Беседа продолжалась. Начиная с повседневных вопросов, гуру всегда находил путь возвысить ум слушателя до предметов, которые действительно имеют значение, до подлинных проблем. И в каждом случае он проявлял неисчерпаемую доброту.

Странник сидел рядом с ним, страстно впитывая каждое его слово. Вскоре он заметил, что Свами притих, но постоянно спрашивал, привезли ли уже молоко: было ясно — он волновался о Страннике и его спутнике. Поскольку гуру не-удалось разделить с ними полуденную трапезу, он хотел предложить им хотя бы лёгкие закуски, прежде чем они уйдут.

Тогда Странник сказал: «Свамиджи, зачем вы беспокоитесь? Мы пришли сюда не за пищей для тела. Мы жаждем молока премудрости. Прошу вас, научите нас. Мы действительно больше ни в чём не нуждаемся».

Очень мягко и едва раскрывая губы, Свами с полным спокойствием ответил:

«Есть время для пищи духовной, а есть — для телесной. Телёнок не может получать материнское молоко каждый раз, когда он этого хочет. Корова знает, когда его покормить и сколько молока ему дать. То же самое и с молоком знания».

Было ли время подходящим или нет, но каждый из присутствующих прилагал все усилия, чтобы получить от этого духовного пира как можно больше, задавая Учителю все возможные вопросы о джняне, мудрости и дхьяне, пути, ведущем к ней.

К сожалению, рядом со Свами сидел пришедший в гости садху по имени Шивапракашам (т. е. «Слава Шивы»). Он посредственно изъяснялся и на английском, и на тамильском, будучи родом из страны народа каннада, где, по слухам, до того, как принять санньясу, работал журналистом. Тем не менее он постоянно вмешивался в разговор, иногда даже не давая гуру возможности ответить на вопрос и комментируя объяснения последнего. Временами его беззубый рот был широко раскрыт, а иногда лицо застывало в самодовольной ухмылке. Он активно жестикулировал и всё время говорил на повышенных тонах.

Странника это очень раздражало и вскоре он понял, что прочие собравшиеся разделяли его чувства. Тогда он сказал зануде: «Махарадж, мы пришли сюда, чтобы получить благо от наставлений гуру, которыми он одаривает нас в своей несравненной манере.

Комментарии лишь ухудшают восприятие его слов. Мы хотим слушать только его, причём делать это в безмолвии».

Реакция садху-каннада не заставила себя ждать. «Безмолвие — это то-то и то-то», — принялся он цитировать шлоку за шлокой. Странник едва удержался, чтобы не заявить ему откровенно: безмолвие — это прежде всего закрытый рот.

Ничуть не смутившись, Шивапракашам продолжал болтать: он осведомился об именах двух иностранцев, о месте и дате их рождения и о прочих подробностях. В то утро гуру также мягко задал им несколько вопросов, скорее из вежливости, нежели из любопытства, в основном для того, чтобы представить их остальным. Ему было достаточно узнать, что два гостя — европейцы, приехавшие в Индию несколько лет назад, что они живут там-то и там-то, посвящая большую часть времени медитации и безмолвной молитве. Его не интересовали их имена, национальность, религия и прочее.

Странник сказал невоспитанному садху: «Простите, Махарадж, но садху не должны задавать такие вопросы. Они бессмысленны. Как только человек принимает санньясу, он лишается и собственной страны, и родного дома. Если же вы настаиваете, то не является ли его страной, местом его рождения, пунктом его отправления и целью та „пещера сердца“[78], о которой говорят писания и в которую он пытается погрузиться всё глубже и глубже? Мои шафранные одежды — знак того, что в день, когда я облачился в них, я отрёкся от всего и на земле более нет ничего такого, что бы я мог назвать „своим“. Кем я был и где я был вчера или десять лет назад — абсолютно не важно. Какая разница, где это тело появилось на свет и какое имя ему дали те, кто впервые взял его на руки? У садху больше нет ни имени, ни страны, воистину, он не имеет права даже на своё собственное „я“».

Было ясно, что Свами Джнянананду обрадовал ответ Странника. Глядя на него, но обращаясь к Шивапракашаму, он спокойно произнёс: «Зачем ты задаёшь ему такие вопросы? Вероятно, он даже не помнит обо всём этом».

Принесли молоко, кофе, фрукты и выпечку. Странника и Гарольда проводили в соседнюю комнату, чтобы они могли там отдохнуть. Вскоре прибыла почта, и все разошлись по дому и саду. Свами, по-прежнему очень подвижный, несмотря на свои сто двадцать лет, присел, скрестив ноги, на веранду, и ему стали зачитывать письма. Любой мог послушать, ведь в них по большому счёту не было ничего личного. На самом деле их содержание было практически одинаковым: люди благодарили Свамиджи за его благословения, за блага, полученные по его молитвам, за его непременную доброту и гостеприимство. Ещё чаще авторы сообщали о своих проблемах с деньгами или здоровьем, просили его благословений, молитв за учёбу детей или приближающиеся свадьбы. Прослушав все послания, Джнянананда принялся диктовать ответы, передавая каждому хотя бы несколько слов поддержки, благословения и обещания помнить о нём.

***

За домом росло большое манговое дерево, а рядом был огромный пень, на который Странник присел, удалившись от толпы.

Но не прошло и пяти минут, как его окружила группа брахманов (как он узнал позднее, предварительно испросив разрешения гуру). Они попытались простереться перед ним ниц, но он запротестовал: «Как вы можете делать это в ашраме такого выдающегося Свами? Только ему следует выражать своё почтение!»

Однако единственным результатом этой короткой проповеди стала их ещё большая убеждённость в его святости. Затем они сели вокруг него и начали разговаривать, частично на английском, а частично на тамильском.

Некоторые из них жили в Тирукойилуре, а некоторые в соседнем аграхараме. Среди них был юрист, пожертвовавший свой дом Шри Джнянананде, полицейский, несколько крестьян. Памятуя об ответе, который дал Странник на бестактные вопросы Шивапракашама, они совершенно не хотели показаться слишком любопытными. Кроме того, как это часто случается в индуистском мире, ответы духовного уровня на вопросы о мирских вещах приносят вопрошающему не меньшее удовлетворение. Поистине, когда люди получают даршану санньяси, они прежде всего ждут вдохновения подняться над повседневными заботами и прикоснуться к тайне сердца, всегда столь привлекательной для каждого подлинно духовного индуса. Беседа в основном касалась Свами, к которому они относились с бесконечным почтением.

«Будучи молодым человеком, — начал вспоминать один из них, — я не уважал ни веру, ни закон и приносил своим родителям сплошные разочарования. Я презирал садху, этих бездельников… Но сейчас, несмотря на моё образование, статус и финансовое положение, для меня нет большей радости и чести, нежели поклоняться им, получать их даршану и служить им. Не проходит и дня, чтобы я не пришёл сюда вместе с женой и детьми хотя бы на несколько минут за благословением Шри Джнянананды. Я преобразился лишь благодаря ему. Через него я вновь обрёл Бога».

«Его благословения всегда с нами, — продолжал другой. — Мы постоянно получаем конкретные тому подтверждения. Однажды мой ребёнок был на грани смерти. Я часто молил Свамиджи помочь ему, но состояние сына лишь ухудшалось, а болезнь прогрессировала. Однажды мы совсем потеряли надежду: счёт шёл на часы. Я дошёл до точки, но нашёл в себе силы сесть на машину и броситься к Свамиджи. Я надеялся, что он даст мне немного сил пройти это испытание. Прибыв сюда, я поклонился ему и сквозь слёзы рассказал о состоянии сына. Он поднял меня с колен и посмотрел на меня глазами, исполненными сострадания, которые вы сегодня видели. „Твой ребёнок? — сказал он. — Почему ты так разволновался? Он в полном порядке!“ Я отказывался верить, но он настаивал и велел возвращаться домой. Когда я приехал, мой сын был вне опасности».

В то же время история жизни самого Свами покрыта завесой тайны. Единственным достоверным фактом было то, что он пришёл в Ситтилингамадам порядка тридцати лет назад. Сначала он жил в храме, соблюдая обет молчания и питаясь подаянием. В те времена у него были чрезвычайно длинные волосы, достигавшие до пят, которые он иногда обматывал вокруг головы. Его единственной одеждой был кауманам — небольшая полоска материи между ног. Иногда его приглашали переночевать в подсобных строениях, а затем он получил в дар дом. С этого момента ему больше было не нужно просить милостыню, так как всегда находился кто-то, кто мог бы ему приготовить пищу. Он прервал своё молчание и начал отвечать на вопросы людей. Однажды он остриг волосы и надел дхоти. Слава о нём распространилась по всей округе, и люди стали приходить к нему из самых отдалённых мест в поисках советов и благословений.

А что происходило до этого? До этого он жил где-то недалеко от Салема. У него был большой ашрам, в настоящее время пустующий. Иногда он возвращался в эти места, чтобы навестить своих учеников, в основном бедных ткачей. Говорят, он провёл там двадцать-тридцать лет. Рассказывают также, что перед тем как отправиться в Велланатхам, он жил в местечке Ваннандур (близ Коимбатора). Там также было множество ашрамов, носивших его имя, — Кришнапури, Бхавани, Идаппади, Анангур. По всей видимости, каждый раз, приходя в новое место, он обосновывался там и приступал к медитации. Постепенно его слава распространялась по окрестностям и для него строили ашрам. Он оставался там в течение какого-то времени, давая наставления всем, кто хотел его послушать, а затем в один прекрасный день исчезал. В ашраме Велланатхам в Салеме был найден календарь на 1872 г. Брахман, рассказавший нам всё это, подвёл итог: «Пока Свами хочет жить среди нас, давайте пользоваться этим и не делать ничего, что может его расстроить и заставить уйти в другое место».

Сам Джнянананда был весьма сдержан, рассказывая о своей предыдущей жизни. Когда кто-то просил его предоставить точную информацию, он отказывался, обещая рассказать всё позже. Когда кто-то спрашивал о конкретной дате того или иного события, он отвечал: «Это произошло давно, давным-давно!» Вместе с тем место его рождения известно (точнее, считается, что оно известно): это Мангала- гири в стране каннада. Его отца звали Венкатапати Рао, а мать — Чандашикла Бай. Он убежал из дома в возрасте одиннадцати-двенадцати лет после ссоры со старшим братом, который побил его. Встретив одного садху, он отправился вместе с ним в Гималаи. По другим сведениям, сначала он посетил Велланатхам, а уже затем оказался в Кашмире. Несомненно, путешествие в Кашмир стало важной вехой на его жизненном пути: он всегда говорил о ней с некоторой ностальгией, хотя никогда не раскрывал, что же именно там произошло. Впоследствии он, как и многие садху времён Британской империи, обошёл всю Индию, Цейлон и Бирму. Однажды он поведал Страннику, что встречался со святым Саи Бабой[79]из Махараштры. Ко всему прочему он очень хорошо знал многие уголки Тамил-Наду.

Очевидно, он официально принял санньясу лишь после сорока или более лет аскетической жизни. Поскольку он не скрывал имени гуру, давшего ему посвящение, его вамшу (духовную генеалогию) можно проследить от гуру к гуру: ученики распечатали её схему и повесили в зале для даршаны вместе с открытками на тамильском и санскрите, которые люди присылали по случаю дней его рождения.

Что же можно сказать о его возрасте? Некоторые говорили, что ему сто двадцать лет. Другие, произведя астрологические вычисления, пришли к выводу, что ему сто пятьдесят три. Но как он мог быть настолько стар? Он по-прежнему был столь активен, проворно двигался и сам набирал воду из колодца для утреннего омовения. Его здоровье было превосходным, он лично руководил мельчайшими деталями жизни ашрама и контролировал все строительные проекты. На его лице не было и следа от морщин. Глядя на него, ему невозможно было дать и семидесяти.

Но могло ли произойти столько событий его жизни за такой короткий промежуток времени? Единственное возможное объяснение такому положению вещей (которое, похоже, подтвердили дальнейшие исследования) заключается в том, что подсознательное желание возвеличить гуру заставляло рассматривать его посещения различных мест в долгосрочной временной перспективе, в то время как на самом деле они разворачивались в один и тот же период.

Кто-то достал документ на тамильском, в котором говорилось, что Шри Джнянананда появился на свет 30 января 1814 г.! Его автор — последовательница гуру из Бангалора. Свами сам рассказал ей об этом, а точнее, однажды, во время её уединённой медитации, продиктовал историю своей жизни. На самом деле ей явился Шри Муруган, Бог-Мальчик, Прекрасный Бог древней тамильской традиции, и у неё не было ни малейшего сомнения в том, что Джнянананда — истинный аватара Шри Муругана, явившийся в человеческой форме ради блага и спасения Своих поклонников. Когда кто-то предоставил этой страстной последовательнице исторические факты и даты, не укладывавшиеся в её рассказ, она убедительно заявила, что её источники выше любых рукотворных свидетельств.

Муруган Дас сказал: «Гуру по меньшей мере двести лет. Однажды он рассказывал, что находился в состоянии самадхи близ своего ашрама в Анангуре, в лесу Перамбалур, когда принц Навалу охотился там на оленей; при виде гуру принца охватил ужас и он убежал. Как это могло произойти, если он родился лишь в прошлом веке?»

«Гуруджи, — добавил он, — уже жил на берегах реки Пеннар, когда юный Рамана, покинувший дом, пришёл в Акханданаллур и провёл ночь в храме.

Именно Гуруджи накормил его и отправил в Тируваннамалай».

«Также он был знаком с Аувеяр, поэтессой из Сангхам, сестрой Тируваллувара[80]. Но Аувеяр жила двадцать веков назад!»

Но происходило ли всё это на уровне мысли, которым пользуемся мы? Когда джняни говорит с нами, всегда ли мы знаем, из какого уровня он исходит? Взгляд мудреца должен быть привязан к хронологии мира внешних событий не более, чем взгляд пророка в будущее. Он может говорить на уровне Атмана, единственной Реальности; он может также использовать язык повседневного опыта, чтобы его слова были доступны для понимания слушателей. Атман нерождён, всепроникающ и трансцендентен по отношению к пространству и времени.

Та конкретная форма, которую мы называем телом того или иного джняни, не представляется ему более «своей», нежели любая форма в тварном мире (человеческая или любая другая). Даже сам термин «джняни» ошибочен, ведь это определение подразумевает партикуляризацию и, следовательно, отличия между джняни и так называемым аджняни, что в свете Атмана не имеет смысла.

В реальности тот, кто осознал Атман, пребывает везде и во все времена. Он — юный Рамана, убегающий к Аруначале, и он — священник, давший ему пищу. Он — отшельник, медитирующий в лесу во времена раджей, и он — санньяси, встретивший Аувеяр. Он — Яджнявалкья, явивший царю Джанаке[81] Упанишаду Бытия; и он — риши, впервые услышавший Веды. Воистину, он — Сам Шива, восседающий в джунглях на тигровой коже под баньяном и Своим третьим глазом испепеляющий Каму, Любовь искушающую, пытавшуюся отвлечь Его[82]; Шива, Который однажды в образе Дакшинамурти в молчании учил четырёх сыновей Брахмы, рассеивая их невежество высшей мудростью. Он — бесформенный и нерождённый, проявляющий частицу себя в каждой форме и заново рождающийся в каждом воплощении.

Странник сказал: «Какая разница, сколько лет Свамиджи, пятьдесят, двести или даже четыреста? Принесёт ли нам это знание мокшу, спасение, видение единого Сущего? Какой смысл знать, чем он был раньше и чем будет завтра, где он был шестьдесят лет назад и где будет через сто лет? Даже когда он говорит с нами человеческим языком, являясь в своей нынешней форме, для нас главное, что именно через него мы получаем слова освобождения, внутренний призыв Господа. Важны его слова и его взгляд, проникающий в наши сердца! Что же касается таинственности, которой он вуалирует всё, что не относится к настоящему моменту, то она — лишь способ преподать нам высший урок: важен лишь тот момент, в который мы становимся „сознающими себя“».

До нас донеслись звуки пения: где-то брахманы начали рецитировать Вишну-сахасра-наму, литанию тысяче имён Вишну. Такое воспевание проходило каждый день после обеда в знак того, что гуру вновь дома и пришло время рассаживаться вокруг него в комнате для даршаны.

По завершении песнопений Странник встал и сказал: «Свамиджи, сегодня утром я пришёл к вам из любопытства, но смотрите, что произошло! Год за годом я приезжал в Тируваннамалай и месяцами гостил там, практически рядом с вами, но ни разу даже не слышал вашего имени. Как же всё это сегодня случилось со мной?»

Ответ Джнянананды был крайне прост: «Всё это произошло потому, что для тебя настало время и пришёл нужный момент прийти сюда». Затем он добавил:

«Возвращайся и оставайся со мной. Мы вернёмся к нашему разговору. У тебя будет время заняться молчаливым созерцанием. Никто не будет тебя беспокоить. Тебе не придётся заботиться о еде и прочем. Помимо разговоров со мной, ты будешь пребывать в молчании. Приезжай через несколько месяцев после праздника Понгал. Я буду ждать тебя».

IV. Деревня брахманов

В начале весны следующего года[83] Странник, как и обещал, вновь отправился в Тапованам, на этот раз один. Шри Джнянананда назначил встречу на воскресенье, после своего возвращения в Тирукойилур из короткой поездки в Ситтилингамадам. Странник приехал в ашрам во второй половине дня. Молодой человек из соседней деревни Кусипалаям, поливавший цветы и молодые деревья, узнал Странника и обратился к нему: «Свамиджи вернётся только завтра утром. Пока вы можете расположиться в комнате, которую он приготовил для вас».

Странник привёз с собой фрукты для традиционного подношения Свами и подумал, что съест их на ужин, так как до следующего дня они испортятся. Кроме того, то, что предлагается на уровне намерения, уже, безусловно, может считаться прасадом.

В понедельник утром Шри Джнянананда так и не появился, причём в ашраме не было ни одной живой души.

Позднее Странник узнал, что предугадать действия Свами было абсолютно невозможно. Решения джняни редко становятся результатом длительных размышлений, кроме того, как он может чувствовать себя обязанным делать что-либо? Он следует моментальному вдохновению. Кто может сказать, когда Дух заставит его прийти или уйти? Если говорить о Шри Джнянананде, то иногда он собирался в какую-то поездку, но когда в назначенное время за ним на своей машине приезжал ученик, бросивший ради этого все свои дела, оказывалось, что гуру занят. Например, он мог беседовать с вновь прибывшим гостем и отложить поездку до следующего дня. Ученик в таком случае совершал молчаливый поклон и уезжал. Ещё не доехав до дома, он мог неожиданно получить указание возвращаться назад и тогда, не говоря ни слова и даже не пытаясь найти оправдания или объяснения происходящему, он немедленно возвращался и забирал уважаемого гуру.

«Он лучше, чем мы сами, знает, что благоприятно для нас, — заключил брахман, несколькими днями позже рассказавший Страннику эту историю. — Нам следует осознавать, насколько мы удачливы, что он принимает наше смиренное служение».

Приближался полдень. По-прежнему ничего в ашраме не предвещало прихода гуру или кого-либо ещё. Странник проголодался. Тирукойилур был слишком далеко, если идти по главной дороге, а пройти через реку в это время суток было невозможно, ведь песок был буквально раскалён. «Блестящая возможность провести хотя бы один день, как настоящий садху, — подумал он. — Я могу пойти и попросить бхикшу». На самом деле несколько лет назад он уже делал такую попытку. В тот день он медитировал в подземном крипте Патала Лингама внутри величественного храма Тируваннамалая, где Рамана Махарши провёл столько времени в молодости. Затем, последовав совету Аруначала Айяра, пожилого брахмана, который когда-то жил вместе с Махарши на горе, а позднее обосновался в храме, Странник прошёлся по трём улицам, будучи уверенным, что почти в каждом доме ему будут рады дать немного риса в качестве милостыни. Но, увы, мужество подвело его, и он не решился подойти ни к одной двери… Теперь, однако, он чувствовал себя более уверенно. В аграхараме, куда он собирался пойти, было много людей, с которыми он познакомился во время своего первого визита в Тапованам. Несомненно, они наполнят его чашу! Итак, Странник взял посох и чашу, обернул вокруг головы полотенце (поскольку солнце достигло зенита) и решительно направился в деревню.

По пути он спрашивал у людей дорогу в аграхарам, или, как его называли местные жители, Агарам. Каждый раз его вопрос приводил к различным коротким разговорам с крестьянами, встречавшимися на пути. Один из них немного прошёлся со Странником, а затем, когда пришло время покинуть его (так как их пути расходились), сказал: «Свами, не могли бы вы задержаться на минуту?» — «Зачем?» — «Разумеется, чтобы я мог совершить намаскар перед вами!» Не дожидаясь разрешения, он распростёрся на дороге. Для верующего индуса встретить санньяси — благословение. Простираясь перед ним, он выражает почтение Повелителю Вселенной и Господу тайника своего сердца. Единственной мыслью европейца, возможно, было бы сфотографировать этого чудака! Поистине, нам есть чему научиться у тех, чьи сердца смиренны и просты, у тех, за кого Иисус благодарил Своего Отца.

Вскоре Странник достиг аграхарама, легко узнаваемого по его чистоте, атмосфере покоя и двум храмам. Храм Шивы, как всегда, был расположен справа, в то время как храм Вишну Перумала находился на другом конце деревни фасадом к дороге.

Бедный Странник! Вся уверенность вдруг покинула его. И всё же он заставил себя медленно, очень медленно пройти между двумя рядами домов. Некоторые двери и вправду были открыты (никогда не следует просить бхикшу у дома, двери которого закрыты), но у него больше не было мужества приблизиться к ним. Он надеялся хотя бы встретить человека, который бы его узнал, но улицы были пусты. Позднее он вспомнил, что на юге брахманы, как правило, завтракают в ю часов утра, а теперь они отдыхали.

Наконец, он достиг другого конца аграхарама. Он думал немного отдохнуть в тени храма Перумала, ибо солнце становилось невыносимым, а придорожный песок больно обжигал его ноги. К сожалению, была закрыта даже храмовая мандапа. Вдалеке виднелся небольшой ручей или прудик, и Странник бросился к нему, пробираясь через ужасающе неопрятные хижины и дворики. И вновь разочарование: деревьев не было, а вода оказалась грязной. Ему ничего не оставалось делать, как вновь отправиться в деревню и пройти её в противоположном направлении. Но теперь он решил поститься и придумал для этого несколько превосходных поводов. В конце концов, гуру приедет после обеда, будет хороший ужин, а перед ним — фрукты и сладости, которые принесут ученики в честь его возвращения…

Не успел Странник принять такое решение, как услышал, что кто-то бежит к нему и обращается по- английски:

«Пойдёмте со мной, храмовый священник зовёт вас».

Странник молча последовал за ним. Они прошли порядка 50 ярдов, причём всю дорогу проводник что-то напевал себе под нос. Наконец последние дома остались позади. Обычно каждого гостя приводили в храм Шивы. Ворота открылись, и на пороге появился священник. Не говоря ни слова, он провёл привычный обряд: омыл пыльные стопы Странника водой из медного сосуда, затем взял несколько капель в ладонь и поднёс их к глазам и, наконец, совершил полный намаскар.

Таково было знакомство Странника с храмом Шивы. Священник не спросил его ни об имени, ни о касте, ни о религии, ведь его одежда была достаточным знаком того, что он был одним из тех, кто, ещё живя в миру, решил принадлежать только Богу. Поприветствовать его значит поприветствовать самого Бога. Дар еды, предложенный ему, — подношение Господу, или, точнее, рис, данный Господом, теперь возвращается к Нему. Воистину, это подношение — гораздо более истинное подношение, нежели то, что предлагается каменным «символам» во время храмового служения. На самом деле тамильские шиваиты символически называют предложение пищи слугам Бога «Махешвар пуджей», ритуальным подношением (пуджа) Всевышнему Богу (Маха-Ишвара).

Так что не только в христианских монастырях поощряется принимать гостя как Господа, пришедшего лично, омывать его стопы и читать перед ним священные писания… Эти странные сходства, выходящие за рамки пространства и времени и обнаруживаемые среди тех, кто открыл тайну Присутствия в глубине своего духа, — ещё одно доказательство того (если доказательства здесь вообще уместны), что нет ни одного места во всём творении и нет ни одного потаённого уголка в человеческом сердце, где бы не обитал Дух.

В случае со Странником писания также имели место: как только божий нищий сел, человек, представивший его, устроился напротив и продолжил воспевание. Священные слова Вед никогда не покидали уста Венкатеши — он непрестанно рецитировал их точно так же, как другие набожные индусы беспрерывно повторяют имя Господа.

Священник окропил водой из храмового резервуара землю перед гостем, а затем положил на неё банановый лист, который также сбрызнул водой. Рядом он поставил серебряный стакан для гостей. Странник также окропил лист, нарисовав в воздухе знак ОМ. Жена священника принесла рис, специи и приготовила обед. Она налила немного воды на ладонь Странника, чтобы он благословил пищу, очертив вокруг неё ритуальное кольцо и проглотив остатки воды.

После обеда они принесли один из ковров, которые используются для украшения храма в праздничные дни, и пригласили посланника Господа сесть. Перед ним поставили тарелку, полную священного пепла, в котором стояли ароматные палочки, источавшие сладкий дым. Вскоре вокруг него собрались люди — мужчины, женщины, дети. Все они хотели получить даршану прибывшего садху, чья кожа была белее даже кожи брахманов. Их единственным желанием было выразить ему почтение, совершив полный намаскар, и получить из его рук прасад — хотя бы щепотку пепла.

Странник в нескольких словах поведал им, как он попал в аграхарам, в надежде на то, что их набожность и милосердие не откажут ему в горсти риса в качестве подаяния. Ведь это Ишвара даёт милостыню, и Ишвара же принимает её. Не появлялся ли зачастую Шива в образе нищего, дабы испытать искренность своих верных последователей? Руками одного Своего поклонника Господь готовит пищу, устами другого поглощает её, и, наконец, присутствует Он и в самой пище.

«Я была уверена, что Господь явит мне Свою милость сегодня, — сказала жена священника. — Когда я утром проснулась, я услышала, как на востоке поёт палли (ящерица), и даже рассказала об этом мужу. Вот вы и пришли».

Спустя какое-то время Кайласанадар, священник, о котором идёт речь, вместе со своим почтенным восьмидесятилетним отцом, показал Страннику храм этого аграхама. Он был посвящён Шиве, Господу Кайласа, священной вершины Гималаев и высшей обители Повелителя миров. Это же имя носил и нынешний хранитель храма. Тайна Шакти — проявления верховного могущества Бога во Вселенной — почиталась здесь под именем Камачи Амман. Странник увидел различные святилища — Ганапати Вигнешвары, полководца небесного воинства и устранителя препятствий; Дакшинамурти, безмолвного учителя, одна рука Которого символизирует благодать, а вторая — мудрость; Муругана, Бога древнейшей тамильской традиции, позднее отождествлённого с Субраманьей (также известным как Сканда или Шанмукха северной традиции); и, наконец, центральное святилище, святилище Шивалингама. За храмом находился небольшой садик с несколькими деревьями, цветами и колодцем для ритуальных омовений. Перед храмом располагалась мандапа — зал с колоннами, выстроенный на пожертвования жителей деревни. Страннику также показали ритуальные принадлежности, привезённые паломниками с Кумбха Мелы в Кумбаконаме.

Солнце уже приближалось к линии горизонта, когда священник повёл Странника на реку Пеннар, расположенную в нескольких сотнях ярдах оттуда. Русло реки практически высохло, и лишь посередине струился небольшой ручеёк воды. Кайласанадар смочил ладони и лицо, а затем с благоговением проглотил несколько капель. После этого он достал из-за пояса пакетик пепла, с которым никогда не расставался, смешал немного пепла с водой и полученной пастой нанёс три символические линии на лоб и грудь.

***

По возвращении в деревню Странника уговорили остаться в аграхараме до тех пор, пока не вернётся гуру, о чём ему сообщат.

Пришло время вечернего богослужения. Странник часто участвовал в поклонении в больших храмах, но оно, как правило, не производило на него такого впечатления, как происходившее в тот вечер в скромном деревенском мандире.

Стоит напомнить, что для индусов два наиболее священных времени суток — те же самые, что и для древней христианской традиции: таинственные моменты сандхьи, встречи между заканчивающейся ночью (или днём) и начинающимся днём (или ночью), время до или после восхода и заката.

С первыми лучами дневного света брахман заходит в реку, ожидая мистического часа. Если по соседству нет реки, он может поставить перед собой сосуд с чистой водой. Вода — свидетель каждого акта поклонения и может даже заменить священный образ, если тот недоступен. Брахман совершает омовение, повторяет свои мантры (особенно гаятри), окропляет голову, лоб, уши, глаза, каждый из органов чувств и каждую часть тела, как бы освящая их, а затем предлагает воду дэвам (богам, управляющим различными функциями человеческой жизни). Со сложенными руками он обращается к четырём направлениям, приветствуя божеств, контролирующих их. Он брызгает воду в направлении четыре главных сторон света, после чего погружается в воду, закрывая нос и уши пальцами. Когда же наконец появляется солнце, он поднимается, складывает руки над головой и простирается в величественном жесте индуистского поклонения небесному телу, пока оно становится всё ярче и ярче и восходит на небосвод.

Можно ли называть эти обряды «идолопоклонством»? Эта мысль появится в уме лишь того, кто совершенно нечувствителен к тайне, одновременно внутренней и вселенской, к тайне «божественного света», этого удивительного проявления божьей силы в Его творении, соответствующей самому ритму жизни или, точнее, заставляющей время раскрыться и прийти в соответствие с ритмом бесконечной свободы Бога. Пожалуй, нигде в мире тайна Присутствия не чувствовалась столь интенсивно, как в Индии, начиная с древнейших ведических времён, причём это Присутствие в высшей степени активно, будучи сферой божественной Шакти, чем-то напоминающей шекину иудейской традиции. Оно имманентно в каждом существе, вышедшем из рук Творца, в каждой фазе жизни человека и мира, в цикле дней, месяцев и лет, зависящем в свою очередь от фаз небесных тел, в которых духовный нетварный свет проявляется в материальной форме на благо всего человечества.

Тайна света непосредственно связана с тайной воды — из воды, согласно Ведам, родился огонь; вода очищает и даёт жизнь; вода в символизме Книги Бытия находится у истоков всего живого, и именно её христианство почитает в таинстве возрождения.

В Индии, как и в Кумране, омовение — не просто гигиеническая процедура. В особенности для брахманов, для которых оно — акт поклонения. На самом деле это большой вопрос, есть ли в человеческой жизни действия, носящие исключительно мирской характер, ведь ритуальный цикл брахмана постоянно напоминает об обратном. Омовение, как и любая другая форма окропления, — это животворящий контакт с водой, рассматриваемой в качестве предвечной матрицы, что особым образом подчёркивается в жизненно важном моменте обновления, отмеченном появлением солнца. Более того, у тамильских брахманов нет особого термина для определения «святой воды»: для них любая чистая вода — тиртхам, т. е. святая вода.

Обряд встречи дня идёт в паре с вечерним ритуалом прощания с ним и литургического входа в амбивалентную тайну ночи. Оба обряда восходят к традициям, передающимся из поколения в поколение с тех первобытных времён, когда совершение ритуалов на земле считалось основным фактором поддержания стабильности в космосе и регулярности смены времён года. Люди верили, что сандхья устраняет разрыв между днём и ночью, между сном и бодрствованием, создавая преемственность как на человеческом, так и на вселенском уровне.

Вечерние сумерки даже более благоприятны для молитвы, ведь дневная работа закончена и можно, отбросив все дневные заботы и ни на что не отвлекаясь, посвятить себя медитации на Бога в Его присутствии. Именно в эти часы по всей Индии верующие заполняют храмы и участвуют в поклонении.

В этом аграхараме было примерно двадцать пять- тридцать домов. Из ста-двухсот человек мало кто не приходил каждый вечер в «дом божий» хотя бы на несколько минут, чтобы выразить почтение Господу и заручиться Его защитой.

Священник Кайласанадар и его отец готовили светильники в различных святилищах и в мандат, а также проводили предварительные обряды перед пуджей, разбрызгивая воду и предлагая цветы.

Брахманы, мужчины и женщины, стекались к храму, совершая круговой обход по нескольку раз и приветствуя каждое мурти (образ) соответствующим образом — например, сделав несколько танцевальных движений перед Ганапати, медитируя перед Дакшинамурти, хлопая в ладоши перед нишей с Синдикешваром (говорят, Его необходимо разбудить, так как Он «всегда погружён в созерцание!»). Наконец, достигнув центрального святилища Шивалингама, каждый простирался ниц лицом на север. Мужчины и женщины, старые и молодые, друг за другом непрерывным потоком совершали этот ритуал. Молодёжь и дети — эти симпатичные молодые тамильские брахманы с золотым цветом груди, глубоким серьёзным взглядом и длинными чёрными волосами — были не менее усердны. По их лицам и движениям было понятно, насколько серьёзно они относились к этим вечным обрядам. Старшие несли на руках маленьких детей, а матери клали малышей на каменный пол лицом вниз.

В полутьме святилища священники продолжали рецитировать свои молитвы, бросая лепестки цветов и листья на священный камень. Время от времени под низкими сводами звонил колокол, символизировавший наиболее важные моменты богослужения (такие, как предложение светильника арати). В этот момент верующие устремлялись вперёд и собирались вокруг узкой двери, дабы получить даршану священного огня.

В конце выносили тарелку с горящей камфарой, которая, сгорая, не оставляет следов и, таким образом, символизирует душу, сгорающую в пламени божественной любви. Каждый посетитель храма выходил вперёд, прикасался к огню, затем к своим глазам и, наконец, наносил на лоб священный пепел в знак глубокой необходимости общения с Божественным.

Вскоре толпа разошлась, и внешние двери храма закрылись. Однако светильники продолжали мерцать во внутреннем святилище, ибо огонь, зажжённый во славу Божью, должен гореть до тех пор, пока не закончится масло; то, что однажды было предложено, не забирается назад. Странник воспользовался возможностью одному зайти в сердце храма, в небольшую и таинственную центральную комнату, где в полном одиночестве на чревовидном постаменте возвышался священный камень Шивалингам[84].

V. ОДИН В ХРАМЕ

Входя во внутреннее святилище, в святилище Шивалингама, невозможно не оказаться под глубоким впечатлением, которое уносит вас в тайник вашего сердца. Эта пустая тёмная комната отделена от мандапы, в которой собираются верующие, длинным коридором и, иногда, несколькими предваряющими её помещениями. Посередине — простой камень цилиндрической формы с закруглённым верхом: он есть символ наипростейшего проявления тайны Бесформенного.

За пределами центрального святилища расположены многочисленные мурти. Вот Шива в форме Ганапати, полководца (пати) небесного воинства (гана). Вот Муруган с Его шестью ликами, павлином и трезубцем: согласно пураническим преданиям, Он, как и Ганапати (или Ганеша), — сын Шивы. Вот Парвати, тайна Шакти, в Своих различных формах (милостивых и ужасных) и под разными именами символизирующая участие сотворённых существ в бытии Бога и женской плодовитости (как материальной, так и духовной): через Неё Шива расширяет Себя до высших пределов бытия. В последней мандапе — Натараджа (повелитель танца), Шива, танцующий в огненном кольце танец космической лилы (игры), танец победы, наступив на только что покорённого асуру (демона). Также здесь находится Бхайрава — Шива в Своей ужасной форме разрушителя миров в конце времён. В южной части (дакшина на санскрите) — Дакшинамурти, гуру, Который учит через безмолвие, за пределами слов… Все Они суть разнообразные проявления Господа, признание человеком того, что в мире ничто не лишено божественного присутствия, всё преисполнено Его милостью и святостью; воистину, каждый из ликов природы, животное или человек, мужчина или женщина, обладают милостивыми и величественными аспектами.

Чем дальше человек продвигается внутрь символического святилища из камня, тем глубже он проникает в святилище собственного существа. Поистине, там, в сердце его собственной тайны, в полной тьме проявляется тайна Самого Бога и в то же время абсолютная и изначальная тайна всего сущего.

Разумеется, эта тайна — тайна Бога Творца, Бога, Который есть Любовь, Бога, величественно открывающегося нам во Вселенной и в Своих спасительных деяниях; однако за пределами всего того, что мы можем сказать, узнать или почувствовать о Боге, за пределами нашего собственного видения Бога, за пределами наших размышлений даже и о самих себе, пребывает тайна Бога в Самом Себе, Бога в Его подлинной божественности, в Его изначальности и в Его неописуемом бытии. Рассказать о Нём не может ни единое слово, исходящее из ума, выразить Его не может ни единый звук, достигающий ушей, показать

Его не может ни одна из форм, видимых человеческим глазом.

Знак невыразимости Божественного в сфере слышимого — пранава (ОМ): непроизносимая гласная О (АУ), скользящий изначальный звук А, выражающий одновременно священный ужас и экстатическую радость от вхождения в тайну, завершающийся неопределённым назальным послезвучием. Таков ОМ, последний звук, последняя попытка сказать что- то о Боге, когда все слова и идеи человеческого ума исчерпаны, звук, предваряющий абсолютное безмолвие, где больше не осталось слов, за исключением вечного ОМ, незнакомого ни одному из сотворённых существ.

В сфере видимого и осязаемого Шивалингам — такой же последний знак Единого, Кого ни одна форма не может ни отразить, ни, тем более, вместить. Согласно трактатам по тамильскому шиваизму, лингам одновременно и имеет форму, и не имеет её. Он — на границе Проявленного и Непроявленного, он — последний порог, различимый зрением и осязанием, предстающий перед тем, кто ощутил присутствие фундаментального Запредельного, Парама Шивы, так же, как Он является в образе огненного лингама на вершине Аруначалы.

Святилище, в котором пребывает Шивалингам, на санскрите именуется муластхана или гарбха-гриха. Мула — это источник или происхождение; гарбха — материнское чрево. Термин «стхана» переводится как место пребывания, «гриха» — как дом. Таким образом, мы не ошибёмся, если скажем, что алтарь Шивалингама на уровне символа и ритуального мифа — высшее место божественного перерождения, или, выражаясь языком греческих мистерий, последней инициации.

Когда индус, следуя пути, открытому древними риши, отправляется на поиски внутреннего мира, за пределами всех звуков, любых форм, слов и мыслей, а также за пределами необходимого опыта, вкуса смерти и небытия, в конце концов он оказывается у последней границы времени, у порога полного обновления, символом которого для христиан является воскресение Господа по ту сторону смерти и ада. Абсолютная встреча человека с Богом — это рождение за пределами смерти. Никто не может увидеть Бога, не умерев для самого себя. Никто не может достичь своего истинного Я в его высшей и финальной истине, не умерев и не возродившись в самом царстве Бога. Несомненно, что именно эту тайну символизирует Шивалингам, пребывающий в сокровенном святилище. Обитель Бога на земле (знаком которой является каждый храм) обязательно должна быть местом перерождения человека, мистическим чревом, из которого он исходит во второй раз, возродившись в глубине божественной любви в качестве сына, возлюбленного и избранного от вечности, или, как бы сказали христиане, «получив внутреннее помазание Духа».

Европейцы подчас глумятся над предположительно фаллическим характером «священного лингама». Сам термин «лингам» и вправду обладает таким значением как на тамильском, так и на санскрите, однако это лишь один из его смыслов, относящихся к понятию знака. Как правило, современные писатели-шиваиты возражают против такой трактовки, связывая фаллическую форму лингама с деградацией некоторых сект. В любом случае мы не вправе считать, что Шивалингам, даже если он и был изначально фаллическим символом, обладал какой-либо непристойной коннотацией, приписываемой ему этими хулителями (опять-таки речь не идёт об откровенно девиантных случаях). Истинный поклонник, взирая на лингам, никогда не чувствует и не воображает ничего бесстыдного. В конце концов, зарождение жизни священно, как бы человечество ни обесценивало его, особенно в так называемом цивилизованном мире. Есть ли какое-либо препятствие для использования символа зачатия в религиозном контексте в качестве символа возрождения, а также напоминания о высочайшем достоинстве плоти, которую Бог не только сотворил, но и однажды принял Сам?

Так размышлял Странник в течение долгого времени, пребывая во тьме у каменного символа, в спокойствии и одиночестве. Тишина вечерних сумерек создавала во внутренней комнате ещё более таинственную атмосферу, делая её мощным напоминанием о «пещере сердца», гухе, столь дорогой для индийской мистической традиции, истинном месте (если её вообще можно назвать местом) невидимого божественного возрождения, знак которого — каменный символ, а воззвание к которому — символическое поклонение.

Под влиянием этих почти магических чар с каждой минутой Странник, казалось, ещё на один шаг проникал в собственное внутреннее святилище. Всё здесь, пожалуй, наилучшим образом выражало и высвобождало архетипы, сокрытые в человеческом сердце. Воистину, религиозный гений Индии заключается в том, что через поклонение, через саму структуру храмов, через мифологию и через каждый аспект жизни человека он непрестанно призывает вас к главному, приглашает вас открыть высшую тайну вашего собственного Я в глубинах вашего существа.

Постепенно, мирно и счастливо, ум Странника утратил способность размышлять о том, что происходило в его тайных глубинах: он просто позволил себе унестись прочь, забыть обо всём, уповая лишь на смерть, которая призвана принести новое рождение.

***

В ту ночь Странник остался в храме. Один. Погрузившись в тайну присутствия. Как сказал Кайла- санадар, мирской человек не может есть или спать в этой обители Ишвары, но храм — это подлинный дом для того, кто, пребывая во плоти, уже перешёл от мира к Богу.

Растянувшись между колоннами мандапы, Странник всю ночь провёл в состоянии одновременных полусна и бодрствования. Вспоминая позднее мысли, возникавшие тогда в его уме, он понимал, что они исходили из очень глубокого опыта. Был ли это сон? Или сознательная медитация? Кто знает? Его охватило интенсивное осознание Присутствия. Всё сущее предстало перед ним как мурти, проявление, аспект Бога: все образы, принимаемые Им, а также все формы, обряды, гимны, священные формулы, всё то, с помощью чего человечество пытается достичь и удержать тайну божественного Присутствия, слилось воедино в индуистском мифе, проявившись в высшем символе Шивалингама.

Поистине, всё на земле — знак, лингам Господа, Того, кто наполняет всё и в то же время пребывает в бесконечности и за пределами всего. «Прежде всего, — подумал Странник, — „я есть Я“». Гимны Вед суть Шивалингам. Всё, что можно выразить словами, увидеть, обдумать или услышать, есть знак Единого, находящегося за пределами всех знаков.

Но можно ли отделить Господа от Его знаков? Никто и никогда в рамках творения не сможет провести чёткие различия между Самим Богом и Его проявлениями. Мельчайшая песчинка по определению содержит вечность и самопроявленную природу Бога. Она бы не существовала, если бы Бог не был вечным и единым. Лингам есть знак — такова его суть. Но не существует знака, отделённого от его источника и того, что он символизирует. Не существует сына без отца. Нет ничего материального, что бы ни провозглашало присутствие духа, более того, материальное — знак духа, постепенно готовящего оное к пробуждению, являющегося его основой, не отличной от него самого. Шива пребывает во всём лингаме, Он полностью присутствует в каждой точке лингама.

На уровне мысли ничто не может отделить Шиву от лингама, в котором Он Себя проявляет. Единственное подходящее здесь слово — адвайта, не-двойственность. Не монизм, не дуализм, а эта универсальная тайна, сокрытая в каждом человеке, который, сам того не понимая, обретает себя в глубине сердца Божества.

Шива полностью присутствует в Шивалингаме: в лингаме, находящемся в храме, в лингаме, составляющем Вселенную, в лингаме, которым является каждое живое существо. Он — в его сердце, Он Сам — его сердце, но не то «сердце», которое может быть локализовано в той или иной конкретной части лингама в пространственном, диалектическом или онтологическом смыслах, а сердце, пребывающее «за пределами» и поэтому в самых «глубинах», будучи одновременно трансцендентным и имманентным.

Проникнув однажды в сердце знака, вы осознаёте, что принципиально всё есть эпифания[85], проявление Господа. Поэтому важны не отличия и противоречия между многочисленными проявлениями, а качество, общее для всех из них (проявляющееся в каждом из них в уникальной манере), — быть знаком Бога. Это качество свойственно всем: от вас самих до каждого сознающего существа, которое когда-либо жило или будет жить; от атома или мельчайшей бактерии до целых галактик. Во всём обнаруживается это сердце, и в этом сердце обнаруживается, созерцается и познаётся всё. Нигде не существует ничего, кроме Бога, сущего в Самом Себе.

И лишь тогда появляется возможность оценить вкус Бытия. И затем обнаружить этот (и никакой иной) вкус в каждом существе.

Шивалингам — символ божьего нисхождения в Его тварный мир, а также восхождения каждого творения, его переход в Бога… Шивалингам стоит на границе формы и бесформенного, рупа-арупа, проявленного и того, что не может проявиться.

Бог — одновременно и объект созерцания, и тайна не-видения. Но на самом деле Его невозможно достичь ни путём созерцания, ни путём не-видения; ни действием, ни бездействием. Бог — за пределами всего.

Также Он бесконечно близок:

Дальше всего,

Ближе всего,

Внутри всего,

За пределами всего.

И везде Бог есть Полнота и Бесконечность:

То есть полнота, и это есть полнота.

Полнота из полноты проявляется.

Если взять полноту от полноты,

Полнота также остаётся.

(Иша Упанишада)[86]

Именно в видении этой Полноты человек достигает Его и одновременно достигает своего собственного Я. Такова фундаментальная тайна мира, любого чувственного опыта, любого мыслительного процесса: моя собственная тайна, моё самое глубинное и личное сокровище, непроявленное, та часть меня и всех прочих вещей, которая в принципе не может быть выражена, то, что находится за пределами осознания и в то же время в своей основе является самим осознанием.

Что же тогда означает перспектива выйти за пределы мира знаков, мира лингама, который, однако, в полной мере есть Шива и в котором Шива есть всё?

За пределами сосредоточения на своих собственных мыслях и своём собственном сознании не может быть ничего, помимо прямого восприятия себя в себе и через себя, перехода от Шивалингама к Шиве в Его абсолютном одиночестве, которое одновременно есть всеохватная Полнота…

Для того, кто вошёл в это одиночество, больше нет «внешнего» и «внутреннего»: остаётся лишь Бытие. Для того, кто переправился на другой берег, как говорил Будда, Просветлённый, больше не существует ни берега, который он покинул, ни берега, которого он достиг; ни лодки, ни переправы, ни переправившегося: лишь вечная тайна Бытия, недостижимая для пришедшего в мир и всё-таки полностью пребывающего в нём и во всех проявлениях.

Неспособен понять секрет Шивалингама тот, кто пока не проник в Самого Шиву, Который есть сердце, Запредельное и сам Шивалингам во всей его полноте — т. е. в ту самую тайну, которая сокрыта в глубинах бытия человека и которая мучит его до тех пор, пока он не раскроет её секрет.

В Шивалингаме Шива одновременно а-спарша и а-кханда, т. е. «неосязаемый», находящийся за пределами и «неделимый».:

Он наполняет всё, пребывает во всём, но везде Он — а-двайта, а-кханда, не имеющий разделений или частей, неотделимый ни от чего, включая и объекты, которые ум пытается вообразить находящимися вне Его.

В то же время Он — а-спарша, ни к чему не прикасается, и никто не может прикоснуться к Нему Самому. Он абсолютно запределен, совершенно неописуем и всё-таки Он являет Себя в полной мере.

Шива полностью пребывает в Себе и полностью пребывает в Своём лингаме, в Своём знаке, в Своём проявлении. Он не отличен от Своего знака и всё- таки остаётся абсолютно свободным: такова тайна творения, пребывающего в Боге, но в котором Сам Бог не пребывает.

В моём фундаментальном бытии я абсолютно запределен, я — абсолютный источник света, я проявляю себя! Всё во мне существует отдельно, и всё- таки с помощью всех моих атрибутов (ума, чувств, тела) я достигаю космических границ пространства и времени.

Джняни — это тот, кто проник в источник своего бытия и осознал в своём сокровенном центре тайну Бога в Его проявлении. В реальности лишь он обладает собой и может отдать себя, лишь он может любить в полной мере. Ничто не может поделиться собой, не будучи отличным, отделённым. Божественная трансцендентность — подлинный источник Его имманентности, причём «трансцендентность» и «имманентность» суть лишь человеческие термины, призванные указать на то, что Высшее пребывает одновременно и за пределами и внутри, что Оно есть и рупа и арупа, и форма и бесформенное.

Странник подумал о поклонниках Шивы, которые предыдущим вечером простирались перед священным камнем. Казалось, они сами были частью Шивалингама, возможно, даже в большей степени, нежели сам камень в видимом святилище. Кто простирается, и перед кем он простирается?

Если это тело призвано умереть, а этот ум исчезнуть, то это делается именно для того, чтобы в финальной перспективе (когда, согласно древнему учению Будды, все радости пройдены и всё спокойствие осталось позади) из изначальной матрицы, ныне обретённой, возник единственный «чистый знак», олицетворённый камнем, расположенным в «месте возрождения».

Остались позади и покой, и ощущение покоя,

и даже мысль о покое;

И радость, и мысль о радости, и ощущение

радости;

Все мысли о внутреннем и весь вкус

к внутреннему;

Мысли об обретении себя, меня и вкус к оному;

Мысли об отречении от всех мыслей;

И вкус к отречению от всякого вкуса…

Лишь тогда распускается и начинает цвести лотос, листья которого, находясь в воде, никогда не намокают, а пчёлы прилетают пить его нектар.

Странник продолжал размышлять о тех, кто простирался перед ним самим, включая людей, которых он встретил в тот же вечер в мандапе храма: само его одеяние — знак, лингам тайны, проявленной как в славном огненном лингаме на вершине Аруначалы, так и в скромном каменном лингаме, сокрытом в святилище деревенского храма.

Шива простирается перед Шивой,

Шива возлагает Свои благословенные ладони

на Шиву,

Всё есть лила Шивы…

Все галактики, друг за другом следующие

в бесконечном пространстве,

Все электроны, танцующие, разбегающиеся

и вновь

Объединяющиеся в сердце атома,

Протоны ядра, расщепляющиеся

и взрывающиеся,

И люди, взрывающие землю, соединяя их

вновь, —

Всё есть лила Шивы и Его лингама…

Отцы, матери и дети,

Все народы мира,

Мужчина, соединяющийся с женщиной:

Шива-Парвати…

Во сне кто-то осведомился о его имени, он промолчал, собеседник настаивал; наконец он ответил:

Кто ты, вопрошающий меня?

Кто я, вопрошаемый?

Каков смысл твоего вопроса?

Не всё ли есть лила Господа:

Ты и я, и все наши слова?

Тайна Его появления в самых глубинах Себя,

Шивалингам…

ОМ!

VI. Святилище в джунглях

Около пяти утра из Тирукойилура донёсся гудок сирены. Странник встал, направился к колодцу и окатил себя ледяной водой. Не успел он вернуться, как Кайласанадар открыл двери святилища и зажёг масляные лампы, готовясь к утреннему поклонению.

Священник приблизился к гостю, держа в одной из рук тарелку с пеплом, и принялся наносить этот пепел ему на лоб: «Тиру пару, тиру пиру, — напевал он. — Священный пепел, священный пепел».

Усевшись подле Странника, он окончил свою песню, а затем рассказал её историю. Сочинил её более полутора тысяч лет тому назад Тиру-джняна-самбандар, один из величайших поэтов Тамил-Наду, во время паломничества в Мадурай. В те дни царством правила джайнская династия, и местный царь беспощадно преследовал поклонников Шивы. Однажды наследник тяжело заболел и врачи уже не надеялись спасти его. Царь обратился к жрецам своей секты, но их мантры оказались не более эффективными, чем пилюли придворных докторов. Поддавшись уговорам жены, тайной поклонницы Шивы, царь наконец согласился призвать святого, о котором говорил весь город. Прибыв во дворец, Джнянасамбандар немедленно отправился к больному ребёнку, нанёс ему на лоб и тело священный пепел, повторяя «тиру ниру, тиру ниру»… Ребёнок, естественно, поправился, царь принял шиваизм и изгнал джайнов из своего государства: так культ Шивы вновь расцвел в Мадурае во всей славе былых дней.

Кайласанадар произнёс громким голосом:

«Священный пепел, возвращающий к жизни,

Тируниру,

Священный пепел, дарующий спасение,

Тируниру,

Чего бояться тому, чей лоб украшает белый пепел?

Какой демон осмелится напасть на него?

Какое зло может сокрушить его?

Тиру ниру, тиру ниру…»

Затем он перешёл к прекрасному утреннему гимну Маникка Васагара[87] Тиру-пали-элуси. Его тамильские шиваиты исполняют в час пробуждения тварного мира, ожидающего восход солнца. Это страстный призыв к Шиве, дабы Он соизволил явиться в храме и раскрыть Свою славу и благодать в сердцах любящих Его.

Священник рассказал Страннику историю Маникка Васагара, горделивого министра другого правителя Мадурая, жившего несколько веков спустя. Однажды во время поездки по поручению своего господина, в роскошных одеждах, случилось ему оказаться рядом с храмом Перунтурай. Там под баньяном но сидел и проповедовал святой человек. Чиновник сошёл со своего паланкина и присоединился к толпе. Вскоре он не смог более контролировать себя: воздев руки кверху, он совершил прадакшину вокруг гуру и пал к его стопам, позабыв не только о своём положении и регалиях, но и о поручении царя. Он сорвал с себя все украшения и шелка, оставил паланкин, слуг и стал странствующим аскетом, бродящим от храма к храму и воспевая славу Шивы, возлюбленного Бога всего человечества. Это лишь один из примеров лил Шивы в стране тамилов, где Он так часто являлся то как нищий, то как учитель мудрости, дабы привлекать сердца Своих избранников.

Вскоре Кайласанадар покинул друга, так как пришло время совершения обрядов сандхьяванданы: ритуального омовения у колодца, окропления головы и конечностей, повторения гаятри, поклонения сторонам света, нанесения сандаловой пасты на лоб и трёх полосок пепла на шестнадцать частей тела. Затем он расположился на полу в небольшой мандат прямо напротив святилища, поместив на низкий столик перед собой разнообразные сосуды с водой, топлёным маслом, цветами, рисом и прочими предметами, а также маленький колокольчик и масляные лампы.

Позднее он объяснил, что проводил атма-пуджу, обязательную подготовку к каждому храмовому богослужению. В реальности, если Странник всё правильно понял, она представляет собой поклонение Богу, пребывающему в человеческом теле и особым образом проявляющемуся в пяти органах чувств, позволяющих нам общаться с внешним миром, и в пяти «потоках воздуха», поддерживающих жизнь. Человеческое тело через дыхание и чувства связано с пятью соответствующими им элементами Вселенной (земля, вода, воздух, огонь и пространство), с пятью сторонами света (включая зенит), с Солнцем, Луной и планетами, движущимися по небу, а также с ведическими божествами, управляющими различными небесами. Таким образом, атма-пуджа — экспрессивный космический обряд, элементы и мантры которого сфокусированы на тайне Атмана, этого центра человека и Вселенной, как пел риши Сандилья в Чхандогья Упанишаде:

Единый Атман, пребывающий в сердце,

Больше неба и больше земли,

Больше, чем все миры…

В нём все труды и желания,

Все ароматы и вкусы,

Наполняет Он всю Вселенную.

Этот Атман — центр моего сердца,

Он есть Сам Брахман![88]

«Итак, вот град Брахмана (тело), место пребывания, цветок лотоса. В нём — небольшое пространство. Именно это внутреннее следует искать, именно его следует познать. Это пространство внутри сердца столь же велико, что и внешнее пространство. В нём заключены небеса и земля, солнце и луна, всё, чем в этом мире владеет человек, и всё, чем он не владеет. Все его желания. Таков Атман, таково истинное Я, свободное от болезней и печалей, от голода и жажды, неподвластное возрасту и смерти, чьё единственное желание — Реальность, Истина. Атман пребывает в сердце. Безмятежно и бесстрашно поднимается Он и оставляет тело, достигая высочайшего света, являя Свою истинную форму высшего Существа (уттара Пуруша), Себя, бессмертного, бесстрашного. Он есть Брахман» (Чхандогья Упанишада)[89].

***

Утреннюю пуджу в храме Агарам проводил отец Кайласанадара. Сам же он каждое утро, вне зависимости от погоды, через поля и пустыри, шёл в старый храм, находившийся более чем в пяти километрах от его деревни. Перед выходом он никогда не завтракал. Палило ли летнее солнце или шли муссонные ливни — не брал он с собой ни сандалий, ни зонтика.

Доходы храма были ничтожны: денег хватало лишь на рис для ежедневного подношения и масло для ламп. В качестве вознаграждения священник получал часть риса, предложенного во время богослужения (то, что осталось после трапезы богов), и, как правило, порядка двадцати рупий. В то время, однако, он уже в течение целого года ничего не получал: якобы храмовые поля не приносили урожая в связи с продолжительной засухой. Как супруга Товии Анна[90], Камачи Аммал, жена священника, не приветствовала нестяжательство мужа и открыто ворчала об этом.

«Ты думаешь, — оборвал её Кайласанадар, — я имею право оставить свой долг из-за такой мелочи? Вот уже десять лет день за днём я хожу в храм Баласундарешвара проводить пуджу, а теперь из-за этих проклятых денег я должен бросить это занятие? Мы бедны — это правда — средств нам хватает лишь чтобы прокормить себя и детей. Но мы, по милости божьей, никогда не нуждались. Если я откажусь идти туда из-за этих несчастных двадцати рупий, поклонение там прекратится, не будет возжигаться огонь и не будут воспеваться мантры — и это в том самом месте, которое наши предки определили для встречи между Небесами и нами самими. Так мы отблагодарим их за все эти бесконечные благословения?»

из

Таким образом, каждое утро и в любую погоду Кайласанадар продолжал совершать поклонение в лесном храме. Он уходил из дома на восходе и редко возвращался ранее 11–12 часов дня.

Он настолько тепло отзывался о храме и особенно о его уединённости, что Странник попросил священника взять его с собой. Молча шли они друг за другом по узкой тропе между рисовыми полями, пересекая ручьи и продираясь сквозь заросли кустарников. Священник тихонько повторял мантры, иногда распевая гимны Маникка Васагара и прочих святых. Чем дальше они углублялись в пустынную местность, тем более впечатляющей становилась тишина. Именно о таком одиночестве постоянно мечтал Странник. И вдруг — о чудо из чудес! — над линией горизонта возник силуэт Аруначалы.

Обогнув с правой стороны большую деревню, они оказались перед храмом. Священник не преувеличивал, когда говорил, что его содержание оставляло желать лучшего. Брахманы, ответственные за этот храм, жили на другой стороне реки, но их набожность была несравнима с набожностью жителей Ага- рама. Они не заботились ни о чём, кроме мирских дел. Хотя само каменное здание было ещё в достаточно хорошем состоянии, прочие строения выглядели весьма плачевно.

Храм располагался в центре двора и включал в себя большую мандапу и святилище, а также связывающий их коридор. Вокруг храма были расположены небольшие традиционные алтари, посвящённые Ганапати, Муругану, Дакшинамурти и другим Божествам. Старый деревенский ризничий[91] уже ждал священника. Отворив дверь, он зажёг лампы и подготовил дрова для огня. Священник достал из храмового резервуара воду, окропил себя и начал готовить рис к подношению. Странник же тем временем решил окунуться в речку неподалёку, а затем вернулся в храм. Ничто здесь не заинтересовало бы археолога и, тем более, любителя высокого искусства. Внутри пребывала лишь мистерия тёмного святилища с его простым камнем, символизирующим Бесформенное. Странник долго стоял в мандате, погрузившись в Присутствие и наблюдая, как его друзья проводили пуджу.

Само место было необычайно привлекательным — одинокий храм, говоривший лишь о том, что пребывает внутри, и лишь с теми, кто способен слышать этот внутренний голос; одинокий пейзаж, где ни единый звук (ни из соседней деревни, ни с той стороны реки Туринджал) не нарушал тишину; сама река, окаймлённая деревьями и никогда не пересыхавшая; внешнее одиночество, символизирующее и углубляющее внутреннее одиночество того, кто оставил эго позади и поместил в центр своего преображённого сознания лишь Присутствие — Присутствие Единого, Единственного, бесконечно Одинокого. Странник мечтал вернуться однажды в этот храм и поселиться в каком-нибудь из его тайных уголков, положившись на милосердие деревенских жителей в вопросах хлеба насущного.

На обратной дороге он поделился своей мечтой с другом, который, однако, заметил: «Люди будут постоянно беспокоить вас, то прося прасад, то желая получить вашу даршану. Что касается брахманов этой деревни, то они не особенно набожны — смотрите, в каком состоянии их храм! Через несколько дней им надоест кормить вас. Если же вы принесёте провизию с собой, то лишь вызовете к себе зависть местных разбойников — ведь так легко ограбить человека в уединённом месте!»

Кайласанадар чувствовал свою ответственность за этого иностранного садху, который остановился в его храме, и не хотел, чтобы тот попал в беду… Однако ему так и не удалось убедить Странника, и они решили обратиться за советом к гуру. Если Свамиджи даст добро, то все препятствия устранятся сами собой (это признал и сам священник). Но время ещё не пришло.

Весь следующий день Странник также провёл в гостях у деревни, у храма и, воистину, в гостях у Шивы, Господа Кайласа, милостиво принявшего путника в Своей Собственной обители и обеспечившего ему заботу Своих верных слуг.

***

Таким образом, Странник прожил три удивительных дня в этой деревне вместе со своими братьями-брахманами, как один из них и всё-таки отдельно, будучи посвящённым.

Разумеется, за свою жизнь он встречался со многими брахманами и на всех уровнях человеческих взаимоотношений — от деловых и социальных связей до глубокого дружеского и духовного контакта. Он много читал о них, однако жизнь вместе с ними стала для него настоящим откровением. Одно дело — встретить кого-то на улице или в офисе, где каждый постоянно носит маску, или даже принять в качестве гостя в своей обители, и совсем другое — побывать в его доме, в его семье, в его деревне. Это особенно верно для мест, сохранивших атмосферу и традиции старых времён, как в случае с аграхарамом.

Дома индиец сбрасывает маску, и вы видите реального человека, являющего своё подлинное лицо в каждой детали повседневной жизни, начиная от омовения и принятия пищи и заканчивая молитвами и посещением храма. Несомненно, существуют деградировавшие индусы, священники, считающие свои религиозные обязанности средством заработать себе на жизнь, лицемеры, прикрывающие религией своё бесчестие, суеверные и эгоцентричные люди, пытающиеся воспользоваться Богом. Но, слава Богу, в наших городах и деревнях по-прежнему много людей, чья гордость в отношении национального наследия сочетается с глубоким чувством ответственности перед Богом и людьми.

В любом случае эти дни, проведённые в аграха- раме, равно как и следующие две недели в ашраме Шри Джнянананды, подарили Страннику радость осознания того, что Божественные дары никогда не забираются назад. Как бы много ни было тех, кто по слабости или вследствие гордыни сходят с пути, предначертанного для их нации, по милости божьей всегда остаются те, кто твёрдо хранит свои обеты и внимает голосу Духа.

Об этих трёх днях, почти полностью проведённых в храме Кайласанадара, можно рассказать кое-что ещё (помимо паломничества в лесной храм и ежедневных омовений в реке). Жители деревни боролись друг с другом за право принести Страннику еду. Утром молоко ему приносили из трёх разных домов. В полдень люди спорили о том, кто приготовит ему обед, а вечером вновь молоко, фрукты и сладости доставлялись от нескольких семей. Люди приходили просто побыть с ним, иногда даже днём, но, как правило, после вечернего богослужения. Зная, что он не очень разговорчив, они задавали ему мало вопросов, наслаждаясь таким положением дел. Монаху нечего сказать о внешнем, что же касается духовных вопросов, то гораздо более эффективно он учит своей жизнью, сосредоточившись на внутреннем.

К нему часто захаживали дети: они простирались ниц и усаживались рядом. Иногда они останавливались по дороге из школы, всё ещё в шортах и заправленных в них рубашках. Вскоре они возвращались, уже освободившись от своей формы, с чистым белоснежным куском материи, обёрнутым вокруг талии, обнажённой грудью (более старшие ребята уже носили брахманский шнур по диагонали), белыми линиями пепла на лбу и руках и длинными чёрными волосами, ниспадавшими на плечи. Они называли Страннику имена (свои и своих друзей) и рассказывали о своих играх и уроках. Странник просил их принять медитативную позу, так называемую позу лотоса, и сохранять безмолвие и неподвижность, держа ноги окрещёнными, стопы на бёдрах, ладони открытыми на коленях, указательные и большие пальцы соединёнными, а спины прямыми, как у солдат. Удивительно, как долго они могли оставаться в таком положении без малейшего движения, даже не моргая глазами.

Сын Кайласанадара был его наиболее верным другом. Он почти не покидал Странника, за исключением школьных часов и времени приёма пищи. Его звали Шенмуган: это тамильская форма имени Шанмукха, одного из многих имён Муругана или Су- браманьи, Бога с шестью (шан) ликами (мукха), Который одновременно видит всю Вселенную, будучи трансцендентным ко всем направлениям и точкам в пространстве и времени. Мальчик получил это имя потому, что родился в ночь, посвящённую Муруга- ну. Ему было девять лет, и казалось, храм действительно был его местом и что он, подобно отцу и деду, посвятит всю свою жизнь служению Шиве, Господу Кайласа, охраняя Его дом и проводя обряды в честь

Него. Чего стоила только его преданность, с которой он совершал прадакшину вокруг храма, приветствуя различные мурти и простираясь перед каменным Шивалингамом. Он признался Страннику, что ещё не знает наизусть все мантры, необходимые для поклонения, однако хорошо владеет искусством предложения цветов и огня во время арати. Однажды он даже подменял отца, когда тот не мог совершать пуджу в связи с ритуальной нечистотой.

Странник думал, чем он может помочь этому ребёнку с таким чистым сердцем развить любовь к Богу. Говорить с ним о Боге, пребывающем внутри, было слишком рано, так что он лишь вдохновлял его пребывать в тишине, расслабляться и концентрироваться на своих мыслях. Он был уверен, что в открытом и жаждущем сердце мальчика тайна проявится ведомым лишь ей способом и без помощи слов.

Однажды вечером Шенмуган рассказывал Страннику о пее (в верованиях тамилов пей — аналог североиндийского бхута или «духа» в западных странах; это понятие включает в себя как чертей, так и «бестелесных существ», подобных феям и гоблинам европейского фольклора). Днём раньше один из его друзей видел гигантского пея на тропинке, ведущей от главной дороги к деревне, и теперь мальчик был очень напуган и активно жестикулировал:

«Бхайям[92], Свами, Бхайям! Я так напуган, так напуган!»

«Кого ты боишься?» — мягко спросил Странник.

«Пея, конечно, если он увидит меня, то нападёт, унесёт и убьёт!»

«А разве пей и вправду такой сильный? Скажи-ка, если бы твой отец был рядом, ты бы испугался?»

«Конечно нет, Свами».

«Но разве с тобой нет постоянно Того, Кто любит тебя как собственного сына? Я имею в виду Бхагава- на, Господа, сокрытого в твоём сердце?»

«Да, Свами, это правда».

«И разве Бхагаван не сильнее демона?»

«Конечно, сильнее!»

«Как же ты можешь бояться демонов, если с тобой Бхагаван?»

«Вы хотите сказать, что мне не следует бояться демонов?»

«Определённо нет!»

«Хорошо, Свами, с этого момента я больше не буду бояться».

Даже когда ворота храма были закрыты, Шенмуган часто появлялся в мандат, так как его дом напрямую примыкал к храму. Вечерами он иногда заставал Странника в процессе созерцания, и тогда, не производя лишнего шума, он лишь совершал намаскар и садился со скрещёнными ногами напротив свами, сохраняя молчание. Ребёнок рассматривал его, или, точнее, ласкал своими большими глубокими глазами. Странник в свою очередь пытался разглядеть в глубине этих удивительных глаз святилище сердца мальчика, в котором так явственно пребывал Господь.

***

В среду после обеда пришла новость о возвращении Шри Джнянананды. Приняв в последний раз пищу от своих хозяев, Странник отправился в путь.

Не успел он выйти на главную дорогу, как рядом с ним остановилась машина: это был Субраманьян Айяр, который, доставив гуру из Ситтилингамадама, приехал за Странником. Вежливо упрекнув последнего за то, что он не воспользовался его гостеприимством в ожидании Свамиджи, он добавил: «Я был бы так рад позаботиться о вас. На самом деле, как только до меня дошёл слух о вашем прибытии, я тут же послал за вами человека, но вы уже исчезли».

Точно так же днём ранее, когда Странник возвращался из Туринджала, ему встретился Сундарам, старший сын Шриранганатха Айяра, приглашавший его к себе домой в Тирукойилур. Но евангельские принципы остаются актуальными в любой ситуации: «Не ходите от дома к дому, оставайтесь там, где вас принимают, до тех пор, пока вам рады, с простотой принимайте всё, что вам предлагают…»[93] В конце концов, всё, что происходит, — лила Господа и Его милость.

VII. ДНИ БЛАГОДАТИ

Странник провёл со своим гуру две незабываемые недели. Это были дни безмятежности и реализации, те редкие минуты человеческой жизни, которые хотелось бы повторить вновь в полной мере, те особенные мгновения, когда осознаёшь, что живёшь на глубоком духовном уровне, для которого весь мир внешних проявлений остался позади, и ты оказываешься лицом к лицу с Реальностью[94].

Распорядок дня прост и очень гибок. На рассвете совершаешь омовение у большого колодца во дворе или в реке, протекающей примерно в километре от ашрама (правда, в марте она пересыхает — полностью или частично). В 9-10 утра завтрак. В полдень небольшая сиеста. В течение всего дня посетители из близлежащих деревень, а также паломники из отдалённых мест приходят получить даршану учителя. В один из воскресных дней поток гостей Тапованама (паломников, последователей и искателей) не прерывался с 7 утра до восьми вечера, так что гуру удалось сделать лишь один десятиминутный перерыв на обед.

Приём пищи зачастую превращался в настоящий пир. Обычно его организовывали ученики из города или аграхарама по случаю семейного торжества, дня рождения или в связи с другими событиями в качестве доказательства страстной преданности гуру и в ожидании его благословений; подношения в виде еды типичны для индуизма и его социально-религиозных устоев.

В такие дни предобеденные омовения носили подчёркнуто церемониальный характер. Свами просили встать на камень перед дверью подсобного помещения, использовавшегося также и в качестве трапезной. Ученик омывал его стопы, массируя их любящими руками и украшая сандаловой пастой. Затем он со сложенными руками обходил вокруг Свами и совершал поклон. Монашеское облачение Странника неоднократно делало объектом поклонения также и его самого[95].

Поистине, за эти дни Странник узнал столько нового! В то же время ему приходилось быть очень внимательным, чтобы не совершить какую-нибудь оплошность, ведь тамильские брахманы тщательно соблюдают все правила поведения. Подобные ошибки были бы ещё более непростительными для того, кто имел дерзновение облачиться в одежду индийцев, отказавшихся от всего.

К примеру, однажды утром Шри Джнянананда принимал англичанина, и тому принесли чашечку кофе. Невежественный гость выпил её в «отвратительной» манере европейцев и жителей Северной Индии (т. е. прикоснувшись к чашке губами). После этого ни один представитель высокой касты не смог до неё дотронуться, не говоря уже о том, чтобы вымыть её. С другой стороны, француженка, преподававшая в местном колледже, во время посещения ашрама вообще отказывалась пить в течение всего дня, признавшись позднее, что ещё не освоила тамильский способ употребления напитков и хотела любой ценой избежать оскорблений со своей стороны.

Однажды мы все сидели на полу, проводя ритуал окропления пищи, лежавшей перед нами на банановых листьях. И вдруг Свами Джнянананда поднял голову и спросил гостей: «А понимаете ли вы, что делаете?» Собравшимся брахманам пришлось признать своё невежество, хотя с самого детства они проводили подобный обряд два-три раза в день и наизусть знали все мантры.

«Вам следует понимать значение того, что вы делаете, — продолжал гуру. — В противном случае, какой смысл в ваших обрядах и мантрах? Смотрите, вначале вы окропляете землю, затем лист, затем, взяв немного воды в ладонь правой руки, вы рисуете круг над едой, которую собираетесь съесть. Все эти действия символизируют, или, скорее, осуществляют — по крайней мере, в той степени, в которой вы думаете об этом и верите в это, — отделение пищи для вашей плоти. На самом деле в нашей жизни нет ничего мирского. Ни одно движение наших конечностей, ни одно действие наших чувств не остаётся незатронутым Священным, которое мы носим в себе и которое нас окружает. Вода — великий очиститель. Она очищает наши тела как от материальной грязи, так и от ритуальной нечистоты; она также символизирует внутреннее омовение, которое не менее важно. Перед совершением любого обряда мы совершаем омовение. Кто из вас осмелится пойти в храм или начать есть, не выполнив эту обязанность? Когда вы возвращаетесь домой, не должны ли вы ополоснуть ноги, прежде чем переступить порог? Это ещё один знак того, что ничто нечистое не должно войти в святилище вашего духа, и это подтверждается фактом, что по возвращении из храма или с реки омовение не требуется.

Тело — храм Бога. Именно Господу, пребывающему в нас, мы предлагаем жертву в виде пищи, которая сгорит в огне пяти жизненных потоков, праны. Не начинаете ли вы есть с первых пяти глотков, которые считаются агнихотрой Атману? Ваша пища священна, равно как и сама трапеза. Поэтому её никогда не следует готовить (и, тем более, принимать) грязными руками. Поглощать пищу, приготовленную или предложенную нечистым человеком, означает, приняв на себя его грехи, разделить с ним их последствия как в этом мире, так и в следующем; есть грязными руками, равно как и с нечистым сердцем, — путь к осквернению. Вот почему, положив пищу на банановый лист, прежде чем прикоснуться к ней, вы рисуете над ней мистический круг водой, дабы отделить её от всего мирского или нечистого и сделать её достойной напитать ваше тело. После этого настаёт очередь желудка, призванного принимать и переваривать эту пищу: он символически очищается каплей воды, которую вы проглатываете. Наконец, вы дотрагиваетесь пальцем до земли, куда упала последняя капля, как бы признавая, что все материальные благословения, даруемые Богом, приходят к нам при посредничестве Матери Земли».

Свами Джнянананда был предельно гостеприимен и зачастую приводил тех, кто готовил или приносил еду, в замешательство. Ожидается, скажем, пятнадцать гостей — Свами собирает посетителей и наслаждается посланной Богом пищей. И тут выясняется, что придут ещё тридцать или сорок человек! Однажды он обескуражил всех тем, что разозлился и принялся ругаться (что обычно ему не свойственно): оказалось, что повар (чья преданность была безграничной), будучи новичком, незнакомым с правилами ашрама, не смог накормить всех гостей. Гуру отказывался начать есть до тех пор, пока не поели все остальные (или хотя бы не сделали вид, что сыты). На следующий день повар пришёл в ашрам рано утром и, распростёршись перед гуру, спросил его, на сколько человек готовить рис. «На шестьдесят», — отрезал Джнянананда. Но когда пришло время обеда, собралось не более дюжины человек.

Вечером для «мирских» гостей вновь готовили рис. Гуру и гости-монахи съели немного фруктов и сладких шариков, которые постоянно приносили женщины из Агарама. На самом деле садху предписан лишь один полный приём пищи в день.

После обеда, как правило, из Агарама приходили брахманы, чтобы попеть свои мантры: Странник уже видел их во время своего первого визита. Кайласанадар был одним из самых преданных, а когда не нужно было идти в школу, к нему присоединялся и Шенмуган. В конце каждой сукты и санскритской литании Кайласанадар исполнял тамильские гимны Джнянасамбандара или Маникка Васагара. Как-то вечером он принёс все атрибуты, необходимые для особой пуджи, которую он хотел отслужить в святом присутствии гуру. Всегда было радостно видеть, как он проводил богослужение, и слушать его пение, ведь он вкладывал в это всю душу. Кроме того, его голос обладал удивительным резонансом и наделял все его ритуальные действия поистине впечатляющими красотой и усердием.

***

Посоветовавшись со Свами Джнянанандой, Странник решил, что во время своего пребывания в ашраме, во избежание вопросов и ненужных разговоров, большую часть времени он будет хранить молчание (естественно, за исключением общения с гуру). Разумеется, он хотел узнать от учителя как можно больше. В комнате для даршаны он, как правило, располагался подле гуру: это место принадлежало ему по праву, ведь он носил шафранные одежды. Но главное, он был счастлив просто слушать. Его лучшие беседы с учителем проходили либо в отсутствие прочих учеников, либо утром и вечером, когда рядом были лишь самые близкие к ашраму люди.

Когда в ашрам наведывались европейцы, Странник из принципа предоставлял право и удовольствие поработать в качестве переводчика одному из присутствовавших брахманов. Их перевод зачастую был весьма личной интерпретацией слов гуру, кроме того, иногда он приводил слушателя в замешательство. Переводчик воспринимал слова учителя, исходя из собственного понимания, а затем лишь малую толику действительно понятого им пытался адаптировать к тому, что считал религиозным менталитетом западного человека, который, с его точки зрения, был лишь некой размытой теософией. Более того, слова и выражения, используемые в индийских языках для передачи ведантического опыта, не имеют точных эквивалентов ни в каких других языках мира. Как же можно справиться с этой задачей тому, для кого как христианский, так и индуистский опыт — не более чем набор необработанных идей? Когда люди рассказывали Джнянананде об этих проблемах с переводом, он отвечал: «Неужели вы и вправду надеетесь передать мудрость и реальный опыт Божественного, используя европейские языки? В этих языках отсутствует шабдабрахман, божественный звук, приходящий изнутри и наделяющий слова их мистическим смыслом. Они предназначены для описания виджняны, светских наук, но абсолютно бесполезны для обсуждения джняны, мудрости, высшего знания».

И всё-таки иногда, в отсутствие переводчиков, Страннику приходилось самому переводить для Сва- ми. Многим казалось, что он передаёт мысли и наставления учителя более верно, нежели прочие, и его постоянно спрашивали о секрете такого мастерства… На самом деле вы должны слышать «слово» на духовном уровне, для которого рациональный ум закрыт… Однажды, когда он перевёл вопрос на тамильский, Шри Джнянананда спросил его: «А как бы ответил ты сам?» В ответ Странник, кажется, процитировал одну из любимых гилок Свами. «Чего же ты ждёшь тогда, — сказал учитель, — ответь на этот вопрос сам».

Как-то раз в ашрам приехал молодой ирландец по имени Питер. Как и многие другие, он путешествовал по Индии и посещал различных гуру в поисках так называемых духовных опытов. Когда-то он работал официантом в Дублине, но затем услышал зов Индии. Не долго думая, он бросил всё и отправился в Гималаи. По пути он посетил, пожалуй, всех свами и все ашрамы и наконец добрался до Тирукойилура. Набожные женщины из Тапованама с материнским теплом заботились о Питере и готовили для него вкуснейшие блюда. В один из вечеров после ужина Шри Джнянананда попросил Странника узнать у Питера, какова была цель его приезда в Индию. «Заниматься йогой», — ответил молодой человек. «Если ты хочешь заниматься йогой, — сказал гуру — сначала спроси себя, кто хочет заниматься йогой; обрети его и забудь о прочем, включая чтение, беседы, путешествия, паломничества и так далее. Вот что такое йога».

Учение Шри Джнянананды очень напоминало наставления Махарши, однако его подход и практика были иными.

Шри Рамана никогда не чувствовал ответственности за тех, кто приходил к нему. Никого не считал он своим учеником в строгом смысле слова и никогда не называл себя чьим-то гуру. Люди приходили к нему, простирались перед ним, рассказывали о своих материальных, умственных или духовных проблемах, задавали вопросы, а в ответ получали в лучшем случае несколько слов ободрения. Он почти ни с кем не разговаривал — разве что с обитателями ашрама и постоянными посетителями. Но даже когда он говорил, как правило, личные дела и мир майи играли слишком незначительную роль.

Всё это идеально подходило набожным прихожанам, считавшим себя истинными учениками и проживавшими под сенью ашрама. Утром и вечером строго в одно и то же время они приходили получить даршану Бхагавана — женщины старались выглядеть наилучшим образом, надевая многочисленные украшения и шёлковые сари. Во время дар- шаны они занимались медитацией и погружались в мистическое влияние, исходившее, по их словам, от этого человека. В гостиных проходили высокопарные беседы о духовности, и каждый за чашкой чая хвастался своим духовным прогрессом. Шри Рамана был слишком проницателен, чтобы не понимать, каким снобизмом он был окружён, но никогда не высказывался по этому поводу: не в его правилах было отдавать приказания или вмешиваться в жизнь тех, кто собирался вокруг его личности. -

Для Джнянананды в свою очередь не было характерно подобное безразличие. Он никогда не запрещал мирским людям — тем, на ком лежит ответственность за семьи и общество, — приходить к своему гуру, служить ему, просить его благословений. Напротив, он поощрял их, причём его совсем не беспокоило, что иногда и у них обнаруживались следы снобизма. Учитывая духовный уровень этих людей и невозможность-в их положении сделать больше, он чувствовал, что они на верном пути. Однако с теми, кто был свободен от обязательств и говорил, что хочет посвятить всю жизнь поиску Бога и духовности, Джнянананда был бескомпромиссен. Невозможно заигрывать с мудростью, невозможно заигрывать с Богом. У нас нет права обманывать, заявляя о том, что мы встали на путь, ведущий к Богу. О медитации не нужно рассуждать — ею нужно заниматься, отбросив всё. В отличие от самозваных учеников мы должны прекратить бегать от места к месту, рассуждая обо всём подряд и читая все книги, попадающие в поле нашего зрения. Следует остановиться и обратить свой взор исключительно внутрь. Среди постоянных посетителей ашрама оказался-таки человек, до которого Страннику от имени гуру пришлось донести все эти жестокие истины и призвать его к Реальности.

Как-то после обеда в ашрам приехала группа из Тируваннамалая. В ходе беседы Джнянананда спрашивал о разных людях, особенно о тех, кто периодически заходил к нему. Помимо прочего, осведомился он и о некой англичанке, которая месяц назад навещала его в Ситтилингамадаме. Ему ответили, что она собирается в какое-то путешествие. По всей видимости, действительно дальнее: в её маршрут входили Филиппины, Япония, Ирак, Голландия, Канада и некоторые другие страны. Джнянананда призадумался, а когда понял, о чём идёт речь, негодующе воскликнул: «Как? В её возрасте? Что это за шутки? Ей уже за семьдесят! У неё нет семейных обязанностей! У неё есть всё необходимое для жизни! Она ни от кого не зависит и никому ничем не обязана. Она говорила, что едет в Тируваннамалай, чтобы медитировать и заботиться о своей душе. И вдруг она отправляется в кругосветное путешествие! Что она получит в результате? Разве можно так играть с мудростью или Богом? Если в ней есть хоть капля искренности и она действительно стремится к духовному прогрессу, она не должна ни на мгновение отлучаться от Аруначалы, ей следует отбросить всю её пустую болтовню и развлечения и полностью посвятить себя молчанию и созерцанию!»

Конечно же, к вечеру эти ремарки дошли до самой женщины. Её это просто взбесило: «Какое этот человек имеет право вмешиваться? Совершенно очевидно, что он в отличие от Бхагавана (Раманы) не джняни. Рамана ведь никогда не вмешивался в личную жизнь людей. Он никогда не осуждал и не проклинал других. Он был настоящим джняни\»

VIII. Единственный путь

Для Шри Джнянананды дхьяна, медитация, была главной и единственной духовной практикой, царским путём, самым эффективным способом осознания Присутствия в собственных глубинах. Тот, кто действительно хочет достичь его, должен пожертвовать всем ради молчаливого созерцания, в зависимости оттого, насколько он свободен от семейных или социальных обязанностей. Обеспечив самые базовые потребности тела в еде, гигиене и сне, своей единственной целью и занятием он должен сделать медитацию в глубине своего существа.

Когда Джнянананду вынуждали дать более подробные объяснения значения дхьяны, он отвечал короткими ритмичными стихами на тамильском, которые никогда не пытался воссоздать или дополнить впоследствии.

Погрузись в глубь себя Туда, где нет ничего,

И позаботься о том, чтобы туда ничто не вошло.

Проникни в себя,

Туда, где иссякли все мысли,

И позаботься о том, чтобы там не зародилась

ни одна новая!

Там, где нет ничего, —

Полнота!

Там, где нечего видеть, —

Видение Бытия!

Там, где ничто не рождается, —

Узри себя!

Такова дхьяна!

Однажды в Тапованам прибыл молодой тамил. Он проделал долгий путь и хотел найти комнату в городе, чтобы регулярно приходить и получать наставления гуру, а также медитировать под его руководством. Объяснив свою программу Свами, он добавил, что хотел бы, пользуясь возможностью, изучить санскрит. Джнянананда сразу же оборвал его:

«Не беспокойся о поиске комнаты или гостиницы. Ты можешь жить и питаться здесь. Ты можешь медитировать столько, сколько захочешь. Что же касается санскрита, послушай меня. Говорят, в мире существует более полутора тысяч языков. Ты начнёшь изучать санскрит, а потом захочешь перейти к маратхи и бенгали, выучить китайский и так далее. Твой родной язык — тамильский, не так ли? Должно быть, ты читал Тируккурал. Не содержат ли его стихи (Свамиджи цитирует) всё необходимое для духовной жизни? На тамильском написаны Теварам, Тирувасакам и множество других произведений, оставленных нам святыми ушедших дней. Даже сама веданта переведена на тамильский. Всё, что может привести тебя к истинному знанию, написано на твоём собственном языке. Зачем тратить время на изучение массы ненужных вещей, когда важно лишь одно? Если ты действительно хочешь достичь дхьяны, а не узнать что-то новое, необходимо действовать наоборот: всё, что ты узнал раньше, должно уйти и больше не возвращаться».

Как-то раз Странник задал вопрос о тапасе (аскезе): не важен ли он хотя бы в деле помощи подлинной дхьяне? «Возьмём, к примеру, вашу жизнь, — сказал он. — Ваше уединение, пост и всё остальное, что вы испытали в горах Кашмира и позже, во время странствий от одного города Индии к другому. Ведь жить в бедности и нестяжательстве, согласно традиции, — долг санньяси. Разве нет?»

«Только дхьяна имеет значение, — ответил Шри Джнянананда. — Всё остальное — будь то тапас, уединение, молитвы, пост или нестяжательство — вторично и напрямую с „самоосознанием“ не связано. Что действительно важно, так это освободиться от всего, что не даёт тебе полностью и безвозвратно посвятить жизнь молчаливому внутреннему созерцанию. Даже санньяса сама по себе не важна. Эта шафранная одежда, которую мы носим, в большей степени предназначена для окружающих, нежели для нас самих. Цвет кави играет роль непосредственного свидетеля, напоминая всем, что тот, кто в него облачился, отделил себя от мира, так что не следует отвлекать его внимание на мирские разговоры — напротив, необходимо всячески способствовать его жизни в одиночестве и его тесной связи с Богом. Форма надевается для окружающих. Портье или кондуктор автобуса могли бы работать и в обычном белом дхоти, как все остальные. Однако специальная форма демонстрирует людям, что к ним можно обратиться по тому или иному поводу. То же самое касается и одеяния санньяси, к которому люди могут обратиться за помощью в делах духовных. Полицейская форма заставляет потенциального преступника держаться на расстоянии, остановиться и подумать. Не оказывает ли одежда садху похожий эффект?»

В другой раз, когда очередная группа пришла на его даршану, Шри Джнянананда прочитал своё любимое стихотворение: «Там, где нет ничего…» Гости принялись давать свои педантичные комментарии на тамильском и санскрите: кто-то предложил перевести «ничего» как «пустота», объяснив Джнянананде, что английское слово «пустота»[96] соответствует санскритскому понятию «шунья». «Но почему, — ответил он, — вы непременно хотите дать имя тому, что по определению не может быть названо? Как только вы дадите имя не-сущему, тому, чего нет, вы автоматически превратите его в сущее. Как только вы назовёте место, где нет ничего, „пустотой“, — там что-то появится, и всё начнётся заново».

Позднее, вспоминая тот разговор, Странник осознал, что никогда ранее не понимал учение Будды о необходимости медитации для последующего очищения. Нам нужно отнять место у мысли, затем у радости, затем у мира; на более продвинутом уровне мы должны оставить позади все отрицания, которые мы использовали как инструменты для отбрасывания одного этапа за другим, вплоть до выхода за пределы любых утверждений, равно как и отрицаний, и проникновения в состояние абсолютного молчания, в котором достигший этой стадии теряет и осознание самого своего молчания — он оказывается в акаше сердца, в «сверхпространстве», которое нельзя более ограничить или локализовать.

Кто-то спросил Шри Джнянананду о контроле дыхания, пранаяме — полезна ли эта практика? Он, как и многие другие, согласился, что пранаяма полезна, однако напомнил, что нельзя путать пранаяму с техникой задержки дыхания. Всё это лишь подготовка, призванная успокоить и задать ритм движениям тела и, в результате, «волнам» ума. Он разделял взгляд Раманы Махарши о том, что контроль дыхания — это прежде всего очень простое, но непрерывное сосредоточение на самом дыхании, на вдохах и выдохах.

Шри Джнянананда объяснял этот механизм так: «Место, где зарождается вздох, идентично месту, в котором зарождаются мысли. Важно пребывать в этом месте, в этом источнике бытия, и следить за тем, чтобы его тишина и чистота никогда не загрязнялись, не давая себе отвлечься от него или покинуть его. Когда появляются мысли — а этот процесс никогда не прекращается, — вместо того чтобы позволять им унести вас прочь, необходимо следовать за каждой из них к её источнику, погружаясь в самое сердце этой волны, влекущей вас к берегу. Нужно обнаружить, кто думает, ибо такова фундаментальная мысль у истока всех мыслей. Так вы придёте к месту вашего происхождения, к месту, в котором растворяются все прочие места, к Я, в котором исчезают все прочие „я“ (эго). Сосредоточение на дыхании способствует интериоризации. Следуя за дыханием, возвращающимся к его источнику, вы также возвращаетесь к своему собственному источнику».

Там, откуда я пришёл,

Зарождается дыхание;

Там, где зарождается дыхание,

Появляется мысль об эго.

Это место, этот источник дыхания,

Есть и источник моего «я».

В точке, где я размышляет о себе,

Сияет истинное Я.

В тот день среди посетителей был искатель мудрости, «перепробовавший» множество ашрамов и свами. Он был очень искренним и обладал безусловной верой в наставления своих гуру. Однако как только гуру начинал настаивать, чтобы он принял окончательное решение посвятить хотя бы несколько лет молчаливому созерцанию в полном одиночестве, — для него это было слишком. Не проще ли гуру дать непосредственный опыт сердца, о котором столько говорится, одним взмахом волшебной палочки, воспользовавшись удивительными силами (сиддхи), несомненно, ему присущими? В конце концов, в Индии есть пример Вивекананды, которому Рамакришна подарил немедленное просветление; подобное случалось и в его собственной традиции (он был христианином) — например, в жизни Павла из Тарса, который исполнился благодати у ворот Дамаска. Но ведь все они были полностью и в самых глубинах души преданы Богу, их не могли остановить ни гордыня, ни леность; как только последняя завеса, скрывавшая от их глаз Реальность, поднималась, они изо всех сил устремлялись к Ней.

Постепенно этот ученик завёл разговор о милости Ишвары, Господа, и Его представителя, гуру. «Гуру, — сразу же подхватил Джнянананда, — появляется, когда обретено это место, сокрытое в сердце. Чтобы достичь его, нужны личные усилия и настойчивость, в основе которых должно лежать единственное устремление, направляющее все силы вашего существа в одном направлении. Единственное устремление, единственная цель, абсолютная преданность поиску Атмана — таковы условия, необходимые для духовной реализации.

Вы, вероятно, видели этих юных ныряльщиков в морских портах, ждущих, когда пассажиры бросят в воду мелкие монеты. Атман подобен монете, упавшей на дно моря. Чтобы отыскать её, нужно прыгнуть прямо вниз, задержав дыхание и выпрямив подобно стреле спину. Море — это ум, манас. Волны — вритти, постоянные колебания ума, наши собственные мысли. Подыскивая подходящее для прыжка место, необходимо учитывать спокойствие волн… Чтобы обнаружить местопребывание Атмана, нужно успокоить мысли. Чтобы успокоить мысли, следует найти их причину, понять, откуда они приходят. Таким образом, мы должны найти внутри себя место, где они зарождаются и откуда распространяются во всех направлениях. Когда вода станет спокойной и прозрачной, найти монету будет очень просто».

«И, — добавил он с улыбкой, — ум даже может стать столь же спокойным и неподвижным, как замёрзшая вода».

«Милость гуру, милость Бога подобны семени, посаженному в почву. Ни один человек, кем бы он ни был, не лишён этого семени. Но достаточно ли просто посадить семя? Не нужно ли готовить, рыхлить и поливать почву? И как только семя взошло, не следует ли продолжать поливать, полоть, бороться с сорняками? Всё это — усилия, которых никому не избежать и без которых благодать не сможет делать своё дело.

Можно ли разжечь костёр из свежих веток? Вы должны нарубить дров, а затем высушить их. Лишь после этого они загорятся. Итак, огонь — это благодать, а подготовка дров — садхана, усилия, предпринимаемые теми, кто хочет достичь успеха.

Вы должны поставить перед собой лишь одну цель. Вы спрашиваете о цели, но как только цель наметилась, нет никакого смысла обсуждать её вновь и вновь. Следует просто двигаться в заданном направлении.

Какой смысл бегать от учителя к учителю? Какое благо может принести чтение и вопрошание о различных методах? Чтение и беседы подобны изучению карты и расписания. Если вы хотите прибыть в место, указанное на карте и в расписании, вам следует сесть на поезд. Поезд, а не расписание, привезёт вас в Мадрас или Бомбей. План необходимо реализовывать, в противном случае он бесполезен. Когда вы идетё на вокзал или на рынок, спрашиваете ли вы дорогу у каждого встречного? Останавливаетесь ли вы у каждого указателя, определяя свой маршрут? Если да, то, скорее всего, вы прибудете на вокзал, когда поезд уже уйдёт, или на рынок, когда все магазины уже закроются.

Тот, кто действительно жаждет чего-либо, — жаждет всем своим существом, жертвуя всем, чтобы заполучить объект своего вожделения. Вам знакома эта ведантическая притча: когда ваша одежда горит, а неподалёку находится пруд, вы бежите к нему, не думая и не останавливаясь ни на мгновение, а когда добегаете — с головой бросаетесь в воду. То же самое верно и в отношении любого, кто действительно хочет найти жемчужину, сокрытую в глубине сердца. Он не тратит время на разговоры о ней.

Какой смысл пробовать все плоды на дереве? Один — переспелый, другой — недоспелый. Мне понятно это сравнение, однако кое-что меня смущает: вроде бы это наставление не имеет недостатков, и всё-таки… Тот, кто действительно голоден, не тратит время на выбор наилучшего манго — он срывает первый попавшийся плод и съедает его».

Ученик, к которому обращался гуру, ответил: «Случается, что люди, погружающиеся в созерцание, сходят с ума».

«Если ребёнок моего соседа умер, значит ли это, что и мне теперь не следует жениться?» — остроумно отреагировал Джнянананда.

«Допустим, у меня есть поле. Мне нужно соорудить систему ирригации. Я начинаю копать и натыкаюсь на горную породу. Что же мне теперь, остановиться и стоять сложа руки? Я голоден и мне нужен рис, а значит, и поле, на котором я буду его выращивать, вода, которой я буду его поливать. Так или иначе, я не успокоюсь, пока не найду воду».

Ученик продолжал спорить: «А нельзя ли просто остановиться и ждать, когда „это“ случится? Когда вы раскладываете фрукты на солнце, они зреют сами собой».

Ответ гуру не заставил себя ждать: «И всё-таки их нужно выложить на солнце. Это и есть садхана».

В другой раз кто-то поинтересовался: «Какова ценность обрядов, молитв, гимнов или повторения божественного имени (джапы)? Нужны ли они, полезны ли для достижения духовной реализации?»

«Для того, кто следует путём дхьяны, они не только не полезны, но и являются препятствием. От них следует полностью отказаться[97]. Только дхьяна действительно важна и абсолютно необходима. Пуджа, джапа, обряды, литании и прочее принадлежат к сфере внешнего, к миру проявлений, и не имеют ничего общего с Реальностью. Привязываться к ним, наслаждаться ими, тщательно их придерживаться, считая их эффективным путём достижения реализации, — фундаментальная ошибка, уводящая садхаку от его цели. Они имеют ценность лишь для новичков, ещё не услышавших внутренний зов, а также для женатых людей, имеющих мирские обязанности и неспособных к стабильной медитации. Вспомните горькую иронию Мундака Упанишады, адресованную тем, кто умножает молитвы и жертвоприношения, рассчитывая достичь „небес“. Они, несомненно, отправляются туда, однако рано или поздно вынуждены вернуться на землю для того, чтобы в конечном итоге найти Брахман, не имеющий ничего общего ни с какими небесами».

«Однако, допустим, я обязан совершать их, — продолжал гость, — например, в связи с моей социальной или профессиональной деятельностью?»

«Тогда делай это, не привязываясь к ним, как учит Гита. Вы служите другим людям, а не себе. Для вас всё это суть часть проявленного мира, но для тех, кто просит вас об этом, всё это действительно необходимо, учитывая их духовные и материальные условия. Проводите все обряды, которые им нужны, совершайте пуджу и пойте мантры, которые сделают их счастливыми. Но сами не вовлекайтесь в этот процесс: на самом деле для вас это и невозможно. Попадается ли фокусник в ловушку собственных трюков? Он прекрасно знает, что в них ничего нет и что всё это чистый обман. Итак, общаясь с людьми, находящимися на уровне проявления, говорите на их языке. Тот, кто во сне голоден, должен во сне и пообедать, даже если он лёг сытым. Взгляните на детей, играющих на улице: они строят дома, продают, покупают, организуют свадьбы. На экране демонстрируется кинофильм: остаётся ли от него хоть след по окончании картины? То же самое можно сказать и о том, кто знает, что должен-действовать на уровне проявления и по мере возможности помогать тем, кто привязан к этому уровню и ещё не получил откровения Реальности.

Важна лишь дхьяна. Услышав однажды этот внутренний зов, зов Реальности, следует каждое свободное мгновение посвящать медитации. Лишь утвердившись в ней, можно вновь вернуться к ежедневному контакту с миром».

Кто-то из присутствующих задал ещё один вопрос: «Следует ли поститься и обходиться без сна?»

Джнянананда снова ответил, что это совершенно не важно. «В духовной практике ничто не имеет самостоятельной ценности. Вы просто должны понять, что способствует, а что препятствует созерцанию. Определяя режим питания и сна, вы должны руководствоваться исключительно этим соображением, хотя, конечно же, верно, что ночные часы лучше всего подходят для медитации».

Спрашивали его и о различных видах самадхи. С точки зрения индийской духовной традиции самадхи — финальная стадия практики дхьяны — экстаз, который также является энстазом, энстаз[98], который также есть экстаз, ибо на этом уровне нет ничего «внешнего» (экс-таз), что не реализовывалось бы и во «внутреннем» (эн-стаз), и нет ничего внутреннего, что не охватывало бы всё существо.

Джнянананда объяснил, что существуют три типа самадхи:

«Первый называется савикальпа самадхи, при котором остаётся некоторая степень осознания себя как отличного существа, некоторая „память“ о себе.

Второй — нирвикалъпа самадхи, при котором не остаётся ничего ни внешнего, ни внутреннего, ни себя, ни иного. Ничто больше не оказывает влияния ни на уровне физических чувств, ни на уровне ума. Вы более не можете ни думать, ни чувствовать. Люди могут дотрагиваться до вас, передвигать вас, поднимать вас, но вы не будете этого осознавать. Такова полнота, блаженство, исчерпывающая радость, нераздельная всеохватная полнота и счастье; блаженство Брахмана, блаженство истинного Я, блаженство Атмана, в высшей степени чистое блаженство и радость, абсолютное блаженство и радость — пурнам, анандам, пурнанандам, брахманандам, ат- манандам, акханданандам…» Надо было видеть, как Свами выражал слова, отбивая всем телом ритм при провозглашении каждого «анандам».

«Однако наиболее возвышенный вид самадхи — сахаджа самадхи, когда вы достигаете изначального состояния, или, скорее, отправной точки себя — изначальной, так как в-рождённой (присущей, сахаджа), или, лучше сказать, „нерождённой", ибо существует ли начало у истинного бытия? Здесь вы выходите за пределы как энстаза, так и экстаза. Различия где бы то ни было перестают восприниматься. Джняни живёт в мире подобно остальным; он есть, пьёт, спит и ходит, как и любой другой человек. Однако в то время как большинство людей видят прежде всего различия, джняни видит все предметы в единстве. Обретя своё истинное Я, он видит его и себя во всём. Эго, которое прежде стояло между „ним“, „ним самим" и другими людьми, а на самом деле между его восприятием себя и его истинным бытием, исчезло. Ничто больше не препятствует восприятию реальности как она есть».

Джняни шествует по водам,

Возвысив голову над волнами,

Взглядом пронзая горизонт

И погружаясь в бесконечность…

Преодолевая преходящее,

Сосредоточен он на Непреходящем;

Во всём он видит Запредельное,

Конец всего и источник всего,

Глубину всего,

Единое во всём,

Бесконечное и безначальное,

Вечное…

Открыл он себя и открыл он всё,

За пределами смерти

И времени, в каждый момент которого

мы умираем…

«Принеси мне фигу, Шветакету».

«Вот она, Свами».

«Разломи напополам: что ты видишь?»

«Семена, Свами».

«Разломи одно из семян: что ты видишь?»

«Совсем ничего, Свами».

«Итак, сын мой, из того, чего ты не можешь увидеть, вырастает великое дерево. Точно так же и Непостижимое, будучи жизнью всего сущего, есть истинное Я, Реальность. Ты сам есть То, тат твам аси, Шветакету».

«Положи эту соль в кувшин с водой».

«Готово, Свами».

«Теперь верни мне соль».

«Это невозможно, Свами, соль растворилась».

«Выпей воды: каков её вкус?»

«Она солёная, Свами».

«Зачерпни немного посредине и немного снизу— каков её вкус?»

«Она по-прежнему солёная, Свами».

«Видишь, дитя, ты не можешь найти соль в воде, и всё-таки она в ней есть. Так же и Непостижимое, будучи жизнью всего сущего, есть истинное Я, Реальность. Ты сам есть То, Шветакету»

(Чхандогья Упанишада, 6.12.13)[99].

«Яджнявалкья сказал: „Знатоки Брахмана называют Его неуничтожимым, неизменным, а-кшара… Он есть незримый Наблюдатель, неслышимый Слушатель, немыслимый Мыслитель. Ничто, кроме Него, не видит, не слышит, не понимает. Кто может размышлять о единственном Мыслителе? И кто может видеть единственного Зрителя?.. Лишь Он дышит в твоём дыхании; именно Он — твоё Я и Я всех вещей“»

(Брихадаранъяка Упанишада, 3.8)[100].

Тот, кто видит все вещи в себе

И обрёл себя во всех вещах,

Кого может он ненавидеть?

Того, кто обнаружил единство,

Как могут затронуть печаль и иллюзия?

Он движется и не движется;

Он близок и далёк,

Внутри всего,

За пределами всего.

Сама мысль не может догнать его

И ни один из дэвов;

Не двигаясь, он опережает всех.

И мудрость, и невежество он оставил позади,

Пройдя через смерть,

Он достиг бессмертия.

(Иша Упанишада)[101]

Учительница математики, речь о которой шла выше, вернулась одним воскресным днём. Она призналась гуру, что её смущают пространственные символы, им используемые.

«Все они, — ответил он, — лишь картинки, от которых мы можем получить лишь временную помощь, они суть указатели или знаки. Они не обладают никакой ценностью. Когда ребёнок просит вас показать ему луну, вы указываете на неё с помощью пальца или палки. Однако это не есть истинное место. Точно так же и акаша, пространство в вашем сердце, есть бесконечное пространство, которое невозможно ограничить или каким-то образом локализовать. Точно так же в сфере слышимого вы можете начать со звуков или слов, произносимых и слышимых, затем вы придёте к ОМ, лежащему в основе всех звуков, далее перейдёте от слышимого ОМ к тому ОМ, которое ни одно ухо, даже самого духовного человека, уловить не может. Очень важно иметь точку отсчёта, которую ум может использовать в качестве основы для своего внутреннего поиска, трамплин, с которого можно отправиться в путешествие за пределы поверхностного я. Кроме того, эта точка поможет уму освободиться от блуждающих мыслей. Дыхание, звук, точка, ощущение Я (настолько чистое, насколько это возможно) — всё это вспомогательные инструменты, но они носят временный характер и направлены на обретение видения бытия.

Однако, приняв решение пойти этим путём, вы должны утвердиться во „внутреннем“, понимая, что в конечном итоге даже саму идею „внутреннего" придётся отбросить. На этом внутреннем следует сосредоточиться, в него войти и в нём утвердиться, ныряя всё глубже и глубже, пока вы не исчезнете, как пишет тамильский поэт:

О Тот, Кто проник в глубины моего сердца,

Направь всё моё внимание

На эти глубины!

О Гость глубин моего сердца,

Позволь мне самому

Проникнуть в эти глубины!

О Тот, кто поселился в глубинах моего сердца,

Позволь мне в мире пребывать

В этих глубинах!

О единственный Обитатель глубин моего

сердца,

Позволь мне погрузиться глубже и потерять

себя

В этих глубинах!

О Тот, кто пребывает в одиночестве в глубинах

моего сердца,

Позволь мне исчезнуть в Тебе

В этих глубинах!

Если мысли по-прежнему появляются, — продолжал Шри Джнянананда, — они должны, подобно птицам и другим летающим существам, скользящим по небу, парить в акаше, пространстве вашего сердца, не находя твёрдой почвы, на которой стоите вы сами.

Видите ли, главное — создать внутри себя твёрдую и неподвижную обитель, куда невозможно зайти, где никто не сможет найти и потревожить вас. Пусть ваши „внутренние покой” будут закрыты абсолютно для всех. Охраняйте их так же тщательно, как мы охраняем наши кухни в Тамил-Наду. Как вы все знаете, место, где горит огонь и готовится пища, — наиболее священно и наиболее охраняемо. Никто, кроме членов семьи, и, в некоторых случаях, представителей той же касты, не может проникнуть туда. Гостям мы выносим пищу на веранду или во двор. Вы должны оберегать своё сердце от контакта со всем тем, что может осквернить его, не менее усердно, чем вы блюдёте домашний очаг».

Странник воспользовался случаем, чтобы напомнить гуру очень важный для него стих из Чхандогъя Упанишады:

То, что пребывает в центре моего сердца,

Пребывает и в солнце,

Пребывает и в земле,

Пребывает и в сердце каждого человека,

В сердце каждого существа[102].

«Бог нераздельно, а-кханда, пребывает везде, — говорил Шри Джнянананда. — Сердце — это зеркало, в котором Его можно увидеть. Наблюдая Его во Вселенной, мы видим Его диверсифицированную, множественную форму — бхеда, двайта. Наблюдая Его в зеркале сердца, мы видим Его в Самом Себе, неразделённым, а-кханда, за пределами любых ограничений и представлений о „другом", в недвойственности бытия.

Погрузитесь в себя и созерцайте в зеркале сердца».

Вот размышления, которые Джнянананда передал Страннику:

«Прежде всего „я“ воспринимается в связи с внешним миром, в отношении с тем, что не является мной. Пока человек познаёт себя исключительно таким способом, через внешние вещи и своё отношение к ним, говорить, что он действительно знает себя, нельзя. На этом этапе то, что я называю „собой", состоит лишь из бесконечных реакций (чувственных или умственных) — моего биологического и психологического центра, возникающих в ответ на внешние раздражители. Именно по причине этой нестабильности Будда отказывал личности в субстанциальном существовании, определявшемся Им как Атман.

Тот, кто хочет познать себя раз и навсегда и достичь своего истинного бытия, должен нацелиться на Я в его неизменной идентичности и суверенной свободе. Несомненно, это Я выражает себя в действиях восприятия (как внешнего, так и внутреннего), но трансцендентно по отношению к ним и в своей внутренней сути абсолютно независимо от них, являясь Непреходящим Чхандогья Упанишады. Оно точно так же истинно существует в отсутствие всего восприятия, как и тогда, когда его влияние распространяется и проявляется через такую деятельность. Этот факт доказывается состоянием глубокого сна, которому не свойственно осознание чего бы то ни было, хотя очевидно, что личность продолжает существовать. Как говорит в Бхагавадгите Кришна, „все вещи пребывают во Мне, но Я не пребываю ни в чём“[103].

Я нельзя считать истинно познанным до тех пор, пока оно не познано в себе самом; так же и Бога нельзя считать истинно познанным, пока Он не познан в Самом Себе. В противном случае, я не существовал бы вне моих отношений со Вселенной, а Бог не существовал бы вне Его отношений с миром. Такова метафизическая проблема единственности и множественности, идентичного и отличного, проявленного и неспособного проявиться, не подлежащего низведению до некоей категории мышления, ибо „кто может размышлять о Мыслителе“? Даже рефлексивное мышление лишь предполагает наличие мыслителя и его мысли в форме идеи, т. е. косвенным образом. Необходимо пробиться сквозь скорлупу череды абстракций и прийти к центральной точке, которую невозможно ни локализовать, ни низвести на уровень идей.

Никто никогда не достигнет истинного Я иначе, как через самого себя и в глубине себя. Как говорит

Гита, „атмани атманам атмана“[104] я видит себя в себе через себя. Ни одно существо, каким бы оно ни было, не может сделать более, чем довести вас до дверей святилища, пригласить вас войти, а затем совершить поклон и удалиться. Ничто изменяющееся не может пресуществиться в неизменное. Индуктивным, даже чисто рефлексивным путём получения знания невозможно достичь Бытия во всём Его величии.

Полнота не покоится ни на чём другом;

Она утверждена в Себе, в Своём величии;

Ничего больше нельзя ни увидеть, ни услышать,

Ни о чём больше нельзя подумать.

Лишь Она бессмертна,

Лишь Она свободна и несвязанна во всех мирах.

Таков тот, кто знает Атман,

Таков тот, кто знает себя.

(Чхандогья Упанишада, 7)[105]

Нет никаких сомнений в том, что наиболее эффективный метод достижения „внутреннего“ — „внутренний путь“. Но даже в этом случае, по достижении цели, путь растворяется. Пока вы идёте по „внутреннему пути“, он — всё ещё идея, а любая идея подразумевает двойственность и отличия, неизбежный результат которой — отдаление от цели, ведь она разделяет я искателя от Я искомого. Пока я осознаю, что Я пребывает во „мне“, я ещё не пребываю „внутри“… По достижении же осознания и искатель, и искомое исчезают, или, точнее, исчезает представление о них как о различных и разделённых объектах. Не остаётся ничего, кроме истинного Я, Бытия, чистого джйоти, неразделённого и бесконечного света, абсолютного света, славы Бытия, присущего сияния Я, видения в этом Я Бытия в Самом Себе, полноты радости, блаженства того, кто ЕСТЬ[106].

Конечная цель духовного поиска — разрешить это абсолютное различие между целью и путём, между целью и тем, кто стремится к ней. Мы должны преодолеть ужас, охватывающий того, кто в поисках себя прибывает в то место, которое он считает последним изгибом дороги. Он осознаёт, что должен окончательно и безоговорочно отречься от всего того, что, как ему казалось, составляет само его существование, бытие, самоопределение. В бездне сердца, куда его неодолимо влечёт, ему больше не за что зацепиться, чтобы спастись от падения, там нет твёрдой почвы, на которую он мог бы встать, свежего воздуха, чтобы сделать вдох. Там — лишь акаша, бесконечное пространство, лишённое каких бы то ни было маркеров, не ограниченное никакими горизонтами, одинаковое во всех точках; там больше негде искать местопребывание — тот, кто ищет его, лишь уносится прочь в неограниченную бесконечность и одиночество… Как часто напоминают нам Упанишады, мы должны разрубить „последний узел сердца“, хридайя грантхи[107], верёвку, которая привязывает Я к временной и материальной обусловленности и не даёт ему достичь его природы, его высшей свободы».

Точно так же учил и Рамана Махарши: именно мысль о «я», отличном от истинного Я, пусть и случайно воспринятую, нужно неустанно преследовать, заставить её обратиться в бегство и в конце концов исчезнуть, как вора, который, будучи пойманным на месте преступления, убегает со всех ног. Джнянананда, вслед за Раманой, очень любил этот пример.

«Разумеется, это не значит, что мы должны преследовать одну идею другой идеей — такой подход

Никогда оно не садилось и не восходило

Для того, кто знает…

В мире Брахмана ночь не отлична от дня,

Бесконечный свет…

Атман — насыпь между этим миром и другим,

Мост, перекинутый в бессмертие,

Но ничто мирское не преодолеет его,

Ни смерть, ни зло, ни добро, ни печаль,

И ничто преходящее…

(Чхандогья Упанишада, 3.11; 8.4)[108]

Прямой метод осознания этой истины — дхьяна, основанная на вере в гуру и всё большем и большем молчании ума и чувств.

Мне следует отказаться от мысли, что я — тот, кто осознаёт истинное Я и получает даршану Атмана.

Мне следует отказаться от мысли, что я — тот, кто испытывает радость созерцания Бога и обладания Им.

Нет больше собственной радости для того, кто приобрёл видение бытия и созерцает внутренний свет. Ибо нет больше „я“, в котором можно наслаждаться и радоваться (равно как и страдать) в связи с чем бы то ни было. Есть лишь одна радость — радость Бытия, радость Бытия в Себе Самом. „Бог есть всё во всём“ в Себе».

Однажды Джнянананда подытожил все свои наставления Страннику в собственном стихотворении:

Когда я оказался в Твоих глубинах,

Ах! Что со мной произошло?

Ах! Что с Тобой произошло?

Когда я оказался в Твоих глубинах,

Не осталось там больше ни Тебя, ни меня!

был бы просто-напросто игрой, лицемерной и поверхностной. Наша цель — не убедить себя в том, что различий не существует, что никто ничем не связан, что Атман — внутреннее измерение нашего существа. Всё это — рассуждения и фантазии. Культивировать их — значит бесконечно ходить вокруг горы, вместо того чтобы пойти по единственной крутой тропе, ведущей на вершину. Многие популярные руководства по веданте советуют садхаке думать: „Я — вечное, нерождённое, недвойственное сознание, бесконечное блаженство“. Но всё это бесполезно: на самом деле этот путь абсолютно неверен для уровня осознания, на котором находится садхака. Отбросив любую идею „я“, он должен стремиться к интуиции вечного, нерождённого и прочего, и никакая идея не сможет привести его к этой интуиции. Размышления никогда не приведут его к этой истине, но лишь эта истина может принести спасение. Истина не может прийти извне или изнутри путём умственных усилий. Она просто рождается из глубин нашего существа. Она — заря света во славе Бытия, восходящая в сердце.

Однако этот восход постигается лишь в момент его опытного восприятия, поскольку в самом опыте становится очевидным, что в реальности никакого восхода Бытия (как в своём Я, так и в других существах) никогда не было и не будет. В истинном Я, равно как и во всём, в каждой точке пространства и времени, а также за пределами пространства и времени, Бытие просто ЕСТЬ. Солнце встаёт лишь для тех, кто отправляется встречать его.

Солнце достигло зенита

И никогда больше не закатится и не взойдёт,

В одиночестве стоит оно в центре всего…

IX. Гуру

Однажды утром Странник проснулся около четырёх утра и услышал громкий разговор в главном зале. Выходит, люди уже начали беседовать с Джнянанандой! Странник, не желая упустить такую возможность, также встал. Однако, прислушавшись и уловив тему разговора, он понял, что голос Свами почти не звучал. Не прошло и нескольких минут, как он узнал голоса двух брахманов из Кумбаконама, учеников местного Шанкарачарьи, прибывших в Тапованам накануне вечером. Под предлогом беседы со Свами они лишь демонстрировали свои ведантические познания ради собственного удовлетворения. «Какой смысл идти и слушать этих болтунов?» — подумал Странник. Он снова сел и погрузился в уединённое созерцание в собственной комнате.

Спустя два часа, после омовения, он пришёл к Джнянананде и совершил утренний намаскар. Гуру сказал: «Ты не присоединился к нам сегодня утром? Это было восхитительно: вся философия, о которой можно лишь мечтать, — высокопарные беседы об Атмане и Брахмане!»

Странник ответил: «Я понял, что происходит, и именно по этой причине, поразмыслив, решил остаться у себя и заняться молчаливой медитацией».

«Какая мудрость! — воскликнул Свами. — Все эти разговоры о мудрости и так называемом познании Брахмана — лишь сотрясание воздуха. Только дхьяна может привести к Атману, Который и есть Брахман. Всё остальное — просто детские игры».

Конечно же, в образе жизни Шри Джнянананды присутствовало и нечто непостижимое для Странника. Для него образцом подлинного джняни, естественно, был Рамана Махарши, даршану которого он получил один-два раза в течение последнего года его жизни. В те дни Рамана, как правило, неподвижно сидел на кушетке, погружённый в атмосферу поклонения, сохраняя абсолютное безразличие к происходящему вокруг него. Джнянананда, напротив, казалось, был неспособен сохранять спокойствие. Он активно (слишком активно, по мнению Странника) заботился о строительных работах, проходивших в те дни в ашраме. Он позволял людям болтать в его присутствии столько, сколько им было угодно, и даже очевидным образом интересовался темами их разговоров.

Было и много другого, что шокировало нашего европейского садху. Более того, не у всех посетителей Свами оставлял благоприятное впечатление. Некоторые утверждали, что видели на лице гуру заметное удовлетворение, когда к воротам подъезжала машина, в особенности если из неё выходил белый человек. Другие критиковали его за то, что он не пытался опровергнуть легенды о его возрасте, предыдущей жизни и так далее.

И всё-таки, какие бы мысли ни мелькали в голове Странника, в подходящие или неподходящие моменты, каждое утро и каждый вечер, когда он приходил выразить почтение Учителю, а особенно, когда, оставаясь с ним наедине, внимал его наставлениям, он ясно ощущал, что этот человек — подлинный гуру, о котором он так долго мечтал, и что именно он может привести его к Истине, если ему удастся предаться ему с безусловной верой. Казалось, они общались друг с другом на самом глубоком уровне. Слова гуру вызывали в нём такой отклик, какой не мог вызвать больше никто. Странник чувствовал, что на поверхность выходили глубочайшие тайны его сердца, захороненные в его недостижимых недрах. Вибрация наставлений гуру проходила через всё его существо, вызывая в нём прекраснейшие обертоны.

Кроме того, вся личность Джнянананды излучала удивительно чистую и нежную любовь, обращённую к каждому лично, но в то же время единую для всех. Радость ощущения того, что ты любим им, сопровождалась высочайшим уровнем непривязанности; в то время как каждый из нас хочет получить привилегию быть единственным возлюбленным. Он любил каждого так, как будто этот человек был единственным. Чувствовалось, что для него все различия, бхеда, сводились к нулю и растворялись. В каждом ученике он напрямую видел его истинную личность, единственное истинное Я, Атман.

Всё это, несомненно, покажется парадоксом для тех, кто не обладает тайной высочайшей мудрости, джняны, и в особенности для тех (как европейцев, так и индийцев), чьи умы обусловлены шаблонами, которыми они так гордятся. Ни одной философии не удалось объяснить или понять бесконечное существование личности в сердце опыта недвойственности или в нерефлексивном осознании Бытия и истинного Я. Сами индийские джняни, будучи пленниками собственных умственных конструкций, зачастую теоретически отвергают этот факт с помощью категорий своей мысли. Однако их жизнь, и в особенности дар бескорыстной любви, чётко доказывает, что их личность (не важно, как они её называют), достигнув Абсолюта, не лишилась ничего первостепенного. Глубже любого осознания, которым он может обладать, джняни замечательным образом отражает в себе, словно в зеркале, что нет больше ничего тусклого; сама тайна бытия, тайна существа, тайна Бога и Духа теперь свободна для игры, проявляясь через него в мире, и этот секрет известен лишь ему одному.

Странник многократно спрашивал Джнянананду о роли гуру, но ответы всегда относились к определённому гуру, к тому, кто появляется в момент даршаны Атмана, к тому, кто сам есть свет, сияющий из Атмана при Его финальном обнаружении. «Гуру — акханда, неделимый. Он — адвайта, недвойственный. Лишь такой гуру может заставить вас погрузиться в глубины и появляется он лишь в момент такого погружения. Другой вид гуру — гуру-мурти, гуру в видимой форме, тот, кто указывает путь».

Вот почему ученики никогда не получали желаемого, прося гуру о помощи, которая бы освободила их от необходимости прилагать собственные усилия. Лишь Я может увидеть Я, и истинный гуру — лишь «вы» в вашем истинном Я.

Однажды Странник спросил Джнянананду, кому можно или следует раскрывать это учение о дхьяне.

«Разумеется, не всем, — ответил Свами. — Нужно начинать с азов: молитвы, ритуального поклонения, джапы или непрестанного повторения божественного имени — одним словом, с бхакти. Посвящать людей в царский путь дхьяны можно лишь тогда, когда они станут его достойны».

«Воистину так, — согласился Странник, — но мой вопрос в следующем: кто именно достоин его? Каковы признаки того, кого следует пригласить на этот путь?»

«Лавочник должен знать, чем он торгует! Если он не может отличить зёрна перца от семян горчицы и рис от пшена, какой тогда смысл держать лавку? В таком случае пострадают и продавец и покупатель. То же самое можно сказать и о гуру: он должен быть способен определить, что подходит каждому ученику. В противном случае, зачем вообще ввязываться во всё это?

Теперь я объясню тебе, кто такой гуру. Допустим, ты идёшь по дороге вдоль реки. Вдруг ты оказываешься перед отвесной скалой. Выхода нет. Дорога заблокирована с обеих сторон. Остаётся лишь один путь — карабкаться вверх. Однако скала настолько отвесна, что это не представляется возможным. Ты снова и снова пытаешься начать восхождение, но каждый раз падаешь. Тогда ты начинаешь звать на помощь: аппа, амма, аппа, амма, папа, мама, как это делают дети. Такова бхакти — путь преданности, идя по которому ты призываешь Господа, способного сделать всё. И вдруг, плача и проклиная судьбу, ты вдруг чувствуешь, как рядом с тобой что-то шевелится. Ты оборачиваешься. Оказывается, с вершины скалы кто-то бросил тебе верёвку. Наверху кто-то есть, и этот кто-то уже достиг вершины. Он держит один конец верёвки и кричит: „Хватай её и держись!" Это гуру. Всё, что тебе нужно сделать, — хорошо ухватиться за неё и не выпускать из рук. Такова шраддха, вера… Но гуру должен обладать крепкими руками и сильной спиной, иначе вес ученика потянет его вниз и они оба свалятся», — добавил он с улыбкой.

«Но, Свамиджи, — прервал его Странник, — вы всегда говорите, что гуру появляется лишь тогда, когда наконец открывается Атман».

«Конечно: это джняна-гуру, атма-гуру, который раскрывает всё. Он говорит: „Смотри сюда!“ — и всё становится очевидным, не остаётся больше ни ученика, ни гуру… Лишь тот, кто в глубинах произносит: „тат швам аси, ты есть То“. Другой гуру, о котором мы говорим, — карана-гуру, технический гуру, в лице которого воплощается истинный гуру в час пробуждения ученика».

В другой раз он сказал: «У Бога есть четыре типа клиентов. Первые время от времени просыпаются, на мгновение вспоминают о Нём, бормочут „Господи, Господи", а потом сразу же забывают о нём и засыпают вновь.

Вторые — поистине набожны. Они посещают храмы, проводят пуджи, отправляются в одно паломничество за другим, поют гимны, практикуют джапу, служат садху, но цель всего этого — получение материальных благ, таких, как здоровье, богатство или социальное положение.

Третьи — истинные бхакты. Они делают всё то же самое, что и представители предыдущей группы, но исключительно ради духовных благословений. Их не привлекает ничего в этом мире. Им нужен Бог, и только Бог.

Наконец, есть те, кто больше не молится и не просит Бога ни о чём, даже о Нём Самом. Их не интересует уже даже Сам Бог. Они — джняни.

«Но в таком случае, — поинтересовался Странник, — какова разница между джняни и частика, атеистами или материалистами? Они тоже не испытывают ни желания, ни нужды в Боге».

«И всё-таки между ними есть разница, и очень важная. У джняни нет никаких желаний, даже желания обрести Бога, настика же стремится ко всему, кроме Бога!

Существуют люди, которые хотят всего, кроме Бога, те, кто хочет всего, и Бога в том числе, есть же и те, кто, осознав себя в Боге, больше не способен желать чего бы то ни было, даже Бога.

Те, у кого больше не осталось желаний,

Кто свободен от всех стремлений,

Чьи желания исполнились,

Чьё единственное стремление — истинное Я;

Те, чьи сердца свободны

От всех желаний, пребывающих в них,

Кто обрёл бессмертие,

Кто достиг Брахман;

Суть те, в ком на земле

Разрублены все узы сердца!

(Брихадараньяка Упанишада, 4-4-6, 7, Катха Упанишада, 2.3.14–15)[109]

Желания, о которых идёт речь, — нив коем случае не абстракции и не фантазии: это вполне конкретные желания, которые каждый миг посещают человеческое сердце: желание испытать заботу или хорошо пообедать, желание встретиться с другом или почитать книгу, желание наслаждаться блаженными „небесами“…»

Другой вопрос Странника заключался в том, продолжает ли джняни осознавать шарира (индийский термин, обозначающий всё в нас, что не является Атманом, по крайней мере, в своём первоначальном значении, во избежание ошибочного западного разделения материального тела и духовного ума). Шарира включает в себя как тело, так и ум, как деятельность ума, так и деятельность чувств. Более точное значение тамильского слова, которое мы переводим здесь как «сознание»[110], — «память», «воспоминание».

«Да, он осознаёт шарира, — ответил Джнянананда, — но в Атмане, в то время как воспоминание других людей о себе находится в уме, манасе. Кроме того, джняни осознаёт в Атмане всех существ. В реальности его шарира больше не воспринимается им как нечто своё собственное. Ему не принадлежит ничего, но в то же время в мире нет ничего, что бы было не его.

Точно так же, как прана, дыхание жизни, пронизывает всех существ, Атман пребывает везде, оставаясь во всём самим собой. Джняни дышит (вдыхает и выдыхает) в каждом живом существе. Для него не существует никакой разницы между творениями: он воспринимает всё как „его собственное“».

Далее Странник поднял сложный вопрос: «Почему джняни всегда творит добро?»

Но не успел он спросить, как его собственный ум дал ему чёткий ответ. Причина в том, что в джняни исчезли вся ахамкары, всё сосредоточение на себе в изоляции, весь эгоцентризм. А ведь именно эгоцентризм — подлинная причина всех грехов.

Однако гуру привёл в ответ традиционный парадокс: «Для джняни больше не существует ни праведности, ни греха, ни добра, ни зла. Грех, праведность, добро, зло — всё это относится к шарире, к ахамкаре, к осознанию себя в изоляции. Отличия и противоречия сохраняются лишь в тех, кто видит двойственность, в то время как джняни осознаёт все предметы и явления в недвойственности Атмана. На чём же при таком восприятии могут основываться концепции добра и зла?»

К разговору присоединился Гарольд, который вернулся в тот самый день: «Некоторые утверждают, что реинкарнация осуществляется сразу же после смерти. Другие полагают, что развоплощённая душа может оставаться в таком состоянии сотню, пять сотен или даже тысячу лет, прежде чем получит новое тело. Какой точки зрения должны придерживаться мы?»

Вопрос вызвал оживлённую дискуссию о перевоплощении. Как только Странник получил возможность высказаться, он предположил, что волноваться о прошлых или будущих рождениях — бесполезное досужее занятие, и лично он не видит никакого смысла в теории реинкарнации.

«Я согласен с тем, что волноваться не о чем, — отреагировал Джнянананда, — но даже в этом случае как можно отрицать факт существования последовательных рождений? У нынешнего рождения должна быть причина. Чем, кроме наличия предыдущей жизни, можно объяснять наше возвращение в этот мир и обстоятельства нашего рождения?»

«Допустим, — сказал Странник, — но какова тогда причина нашего предыдущего рождения?»

«Рождение, предшествовавшее ему, и так вновь и вновь».

«Хорошо, но ведь должен был быть первый наш приход в этот мир, как объяснить его?»

«Кто когда-либо рождался? — ответил Джнянананда. — Такого феномена, как рождение, никогда не существовало и никогда не возникнет — то же самое и с феноменом смерти. Руки, ноги, глаза, дыхание — у всего этого есть начало, а всему, имеющему

начало, однажды придёт конец. Но как насчёт самого Я? Когда дыхание уходит, разве Я не остаётся?»

Тот, кто знает, не умирает и не рождается,

Откуда он пришёл и чем он станет?

Нерождённый, вечный, изначальный —

вечно сущий!

Если убийца думает, что он убивает,

Если жертва думает, что её убили,

Никто из них ничего не понял:

Никто не может ни убить, ни быть убитым.

(Катха Упанишада, 2)[111]

Бессмертное не может стать смертным,

Смертное не может стать бессмертным.

Нет ни увядания, ни роста,

Ни связанности, ни освобождения,

Ни заключённого, ни освобождаемого:

Такова абсолютная истина!

(Гаудапада[112], Карикас)

Вопросы гостей и ответы Свами чередовались непрерывным потоком. Странник слушал несколько отстранённо: его ум был сосредоточен на том, что он увидел и услышал за последние дни и к каким последствиям всё это может привести.

Неожиданно Шри Джнянананда пристально посмотрел на одного из посетителей, устроившегося в углу рядом с дверью, и вдруг, оставив тему разворачивавшейся в тот момент беседы, сурово произнёс: «Ты занят поиском по всем направлениям: эта религия — та религия, этот учитель — тот учитель. Довольно мешанины в твоей жизни! Посвяти себя изучению наставлений наших риши в Упанишадах!

Им открылась подлинная Реальность. Там есть всё! Искать где бы то ни был ещё — бесполезно!»

Как-то вечером после ужина Странник решил поговорить с Джнянанандой в более свободной обстановке. Гуру сидел на каменной лавке у колодца. Перед ним на земле расположился молодой человек, который очень эмоционально что-то ему рассказывал. Похоже, он жаловался на людей, обманувших его, взявших его деньги под предлогом совершения пуджи, чтения мантр и других подобных вещей. Шри Джнянананда пытался успокоить парня, но тот продолжал свой монолог. Так продолжалось в течение долгого времени.

Когда гость наконец ушёл, Странник подошёл к Джнянананде, и тот сказал ему: «Индуизм полон суеверий и мошенничества. Каждый пытается использовать его, чтобы обмануть ближнего. И всё- таки в индуистской религии есть то, что напрасно искать в других местах: познание Брахмана, видение Атмана, истинная мудрость!»

X. Праздники в ашраме

В четверг наступил экадаши — одиннадцатый день лунного месяца. С точки зрения традиции этот день — особенный: многие индусы воздерживаются от любой твёрдой пищи, или, по крайней мере, от привычного блюда из риса. Также в этот день следует посвящать больше времени молитве.

После полудня брахманы, как всегда, воспевали имена Бога, однако вскоре стали собираться последователи Шри Джнянананды из Агарама и Тирукойилура, и в четыре часа начался замечательный бхаджан, который продолжался до восьми вечера.

Вначале брахманы глубокими голосами и в очень медленном ритме пропели Тайттирия Упанишаду. Затем женщины исполнили несколько тамильских гимнов, после чего вступил Кайласанадар со стихами Маникка Васагара. Муруган Дас решил, что принять участие в бхаджане должен каждый: он запел сам, а в конце каждого куплета или воззвания приглашал людей присоединяться к нему. С каждым таким повторением их усердие и преданность возрастали.

В пандале появились изображения Шивы и Муругана. Перед ними зажгли масляные лампы и ароматные палочки, источавшие сладкий дым. Каждый вновь прибывший приносил цветы, фрукты или благовония, оставляя их перед Богами. Песни, ароматы, огни — всё это создавало чарующую атмосферу. Время от времени предлагалось арати: несколько капель горящей камфары на металлическом подносе возносились перед священными изображениями.

Многие брахманы, пришедшие на бхаджан в честь экадаши, остались в ашраме на ночь. Устав от пения и разговоров, они просто располагались в пандале и засыпали. Когда все уже умолкли, Муруган Дас продолжал исполнять гимны и воспевать имена Бога. И вдруг, эхом отвечая на воззвания Муругана, ещё один голос пронзил тишину. Его ритм и мелодия странным образом напоминали гимны тамильских христиан. Странник, очень удивившись, прислушался.

Действительно, кто-то непрерывно повторял Отче наш и Радуйся, Мария на фоне прославления Муругана. Так продолжалось очень долго, однако постепенно ритм замедлился, голоса стали едва различимы — лишь один из них с всё увеличивавшимися интервалами продолжал тянуть: Йесуве (Иисус)! Андаваре (Господь)! Муруга Тайаре (Мать)! Марийяве (Мария)! Затем наступила тишина…

Следующим утром Странник вместе с Муруганом и другими отправился на обязательное утреннее омовение. Какой-то крестьянин специально пришёл, чтобы помогать набирать воду. Он особенно заботился о Страннике, считая его недостаточно опытным, и достал для него несколько вёдер воды, щедро облив его. На его шее красовался медальон. Странник полюбопытствовал, кто он такой. Оказалось, что он был бедным крестьянином из небольшой деревушки, расположенной в 7–8 километрах от ашрама. Днём раньше он работал в Тапованаме — носил песок и кирпичи для строительства. Очень устав вечером, он решил заночевать в ашраме, тем более что утром он должен был снова приняться за работу. Оказалось, что именно он так громко молился ночью — такова была его привычка.

В ашраме Странник встретил и другого христианина — местного мальчика, ходившего в школу в Тирукойилуре и часто навещавшего гуру вместе со своими друзьями. Очень скоро Странник понял, что этот мальчик отличался от прочих: он не простирался ниц, и даже когда совершал анджали перед кем-то, старался всем видом показать, что он не индус — в его манере складывать ладони и держать их у груди было что-то необычное… Он очень хотел познакомиться со Странником, который, однако, проявлял к нему не больший интерес, чем к прочим. Однажды в полдень мальчик всё-таки нашёл комнату, в которой отдыхал Странник. Странник знаками показал, что не может разговаривать, однако гость настаивал, прося хотя бы написать ответ на бумаге. Странник показал ему, что согласится, если тот нарисует пеплом три линии Шивы у себя на лбу. Мальчик перекрестился. Странник осведомился о его имени. «Джнянапрагасам», — ответил он.

«Если ты христианин, зачем ты сюда приходишь? Неужели в твоей деревне нет священника?»

«Есть, но я хочу узнать, что такое индуизм. Я хочу читать индуистские книги. Пожалуйста, дайте мне какие-нибудь».

«Мне нечего дать тебе. Почему бы тебе не попросить у гуру?»

«Я не смею».

«Почему же ты пришёл ко мне?»

«После гуру я доверяю вам больше всех».

Странник подумал, что на этом стоит завершить разговор, и вновь, уже более решительно, направил школьника к священнику его прихода.

Через два дня после экадаши наступила незабываемая ночь Шиваратри. Каждая тринадцатая ночь убывающей луны посвящена Шиве, однако тринадцатая ночь убывающей луны месяца маси по тамильскому календарю (пхалгун в Северной Индии), приходящаяся на середину февраля — середину марта, наиболее священна. В это ночь Шива явился в форме огня на вершине Аруначалы. Её проводят в песнопениях и молитвах, служат пуджи и отказываются от ночного сна. Весь предыдущий день соблюдается строгий пост, призванный подготовить к празднику тело и душу.

Эта ночь напоминала вечер экадаши, но была ещё более впечатляющей и продолжалась с восьми вечера до четырёх утра. Ровно в полночь (наиболее благоприятный и священный час) внесли большую медную лампу. Перед тем как поставить её на землю, участок окропили святой водой, и молодая женщина нанесла на него традиционные янтры. Затем лампа была зажжена — песни и танцы вокруг неё не прекращались ни на мгновение во славу Шивы, явившегося в свете и славе.

В ту ночь среди гостей ашрама был брахман из города, который часто приходил вместе с женой и старшим сыном-по имени Сундарам, чтобы выразить почтение стопам Джнянананды. На этот раз, однако, жена не осмелилась сопровождать его. Её сердце было исполнено печали, и ничто не могло утешить её: в ту самую ночь в Ришикеше на берегу Ганги её второй сын Сандуру принимал санньясу из рук Свами Шивананды[113].

Сандуру в течение многих лет поддерживал близкие отношения с Джнянанандой и преданно служил ему. В те времена в ашраме было два особенно ревностных и очень дорогих сердцу гуру ученика (второй был родом из Кумбаконама). Оба они были готовы оставить мир, как только учитель даст им разрешение. Одному из них, тем не менее, учитель дал указание жениться. Другому, Сандуру, он посоветовал удалиться в Гималаи, чтобы полностью освободить своё сердце от семейных связей.

Сандуру провёл в Ришикеше несколько месяцев и теперь настал момент получить одеяния кави в знак посвящения жизни нищете, одиночеству и молчаливой молитве. Очень часто эта церемония проходит в ночь Шиваратри. В эту ночь он должен отречься от всего, что принадлежало ему в этом мире, символически выбросив в Гангу предметы, которые определяли его как брахмана, — священный шнур дваждырождённого и прядь волос, — а также в последний раз прочитать брахманскую мантру гаятри. Его имя, каста и семья больше не будут принадлежать ему. Он получит новое имя. Он больше не будет принадлежать к бесконечной цепи поколений людей — отныне его род — цепь духовной преемственности от гуру к гуру, цепь, к которой принадлежит риши, дающий ему посвящение. Более того, ему придётся признать, что истинный источник его бытия пребывает в его собственном сердце. Тот, кто отрекается от мира, прежде чем зачать хотя бы одного сына для продолжения рода и обеспечения необходимых обрядов в честь предков, делает это в ответ на сильнейший, непреодолимый внутренний импульс. Он отказывается от семейного очага и дома, от любых средств к существованию, кроме милосердия слуг божьих, и от обрядов, с помощью которых мирянин пытается установить отношения с Богом. Всё это возможно лишь потому, что он уже погрузился во внутреннюю бездну и хотя бы в некоторой степени прочувствовал испепеляющий огонь Реальности, так что у него больше нет иного выбора, как подчиниться этому всеохватному опыту в свободе от любых связей.

Этот юноша, которого все так любили, стал основной темой вечера. Учитель был очень доволен: несколькими днями ранее он направил своему любимому ученику благословения в качестве духовного отца. Все посетители ашрама разделяли его радость, и даже старший брат новоиспечённого санньяси сохранял спокойствие. Но для отца парня жертва была слишком тяжёлой: он так мечтал о счастливом будущем Сандуру, а теперь увидит ли он его вновь? В соответствии со строгой традицией санньяси умирает для своей семьи, а семья умирает для санньяси: кто моя мать? Кто мой брат? И всё-таки Шри Ранганатха Айяр с достоинством принимал поздравления друзей, призывавших его благодарить Бога за милость, которой Он одарил семью — ведь родиться человеком, тем более брахманом — уже несравненное благословение, каким же тогда даром является «таинство», в результате которого, разорвав все связи, можно встать на прямой путь к мокше, высшему освобождению и реализации, концу всех рождений? Для отца Сандуру мягкие слова Джнянананды и его милость значили больше, чем все утешения и поздравления друзей; однако бедная мать не могла перенести это испытание — прийти и простереться перед человеком, который похитил её сына, открыв ему царский путь. Она осталась дома, совсем одна, чтобы плакать…

Сердца отцов и матерей одинаковы в любых странах и у любых народов. Одинаково также и требование Господа в любой стране и в любом народе. Того, кого Господь хочет призвать, Он шаг за шагом учит языку Духа. Есть много звуков, которые достигают наших ушей и которые Бог использует, чтобы заставить нас слушать, в зависимости от условий нашего рождения — ведь рождение в Боге только одно. Божьему призыву, зародившемуся в глубинах, противостоять невозможно, и однажды он пронзает сердце.

Именно в те дни в Тапованаме Странник познакомился с двумя санньяси, получившими монашеское посвящение в знаменитом ашраме в Ришикеше. Один из них был исполнен восхищения перед своим гуру, другой же говорил о нём достаточно бесцеремонно. Однако то, как он познакомился с Джнянанандой, заслуживает особого рассказа.

Он несколько лет прожил в Ришикеше в ашраме Анандакутир и однажды увидел пожилого санньяси (Странник не помнил, спал ли он или бодрствовал в тот момент, согласно его рассказу), который приглашал его присоединиться к нему. Лицо садху было совершенно незнакомым, хотя в своих странствиях он пересёк всю Индию и встречался с очень многими санньяси. Этот опыт повторился несколько раз, что привело Пурнананду в замешательство. Однажды, придя в гости к Сандуру, молодому послушнику из Тирукойилура, он был просто поражён, узнав в фотографии на стене того же самого человека, который приходил к нему.

«Кто это?» — удивлённо спросил он Сандуру.

«Шри Джнянананда, мой уважаемый учитель», — ответил тот.

Пурнананда, естественно, задал множество других вопросов, на которые Сандуру с энтузиазмом ответил, а вскоре отправился в Тапованам в поисках гуру, который таким странным образом привлекает учеников.

Другим учеником Свами Шивананды был Свами Гаятриананда, который до недавнего времени жил в одном из храмов Тируваннамалая и давал лекции по философии своего учителя. Он развивал продажи трудов Шивананды и, по мере возможности, организовывал духовные кружки, действовавшие под эгидой Общества божественной жизни[114], распространявшего идеи и опыт учителя Анандакутира во многих уголках Индии. Он думал также основать филиал в Тирукойилуре. Придя в Тапованам, он рассказал о своих планах жителям ашрама, получил благословение гуру и начал проводить лекции в храме Вишну Перумала. Как потом узнал Странник, они не пользовались большим успехом, ибо, по словам его информатора: «Какой смысл во всех этих обществах и организациях? И тем более, какой смысл искать свет и вдохновение от Свами, каким бы он ни был святым, но которого вы не знаете лично, который живёт в трёх тысячах километров отсюда, причём через посредника, когда здесь с нами есть гуру, стоящий всех мудрецов Индии?»

Тем не менее Гаятриананда был прекрасным и искренним человеком. К сожалению, он страдал глухотой и мог вести разговор только через сложное устройство, один конец которого передавался говорившему, а другой он прикладывал к своему уху. Его терпение было неисчерпаемым, и люди могли повторять свои вопросы-вновь и вновь до тех пор, пока он не понимал, что они хотели сказать.

Однажды Свами возвращался в Тируваннамалай, и Странник провожал его до автобусной остановки. Они, насколько это было возможно, разговаривали с помощью описанного выше устройства. Но на этот раз Странник с трудом понимал сказанное. Гаятриананда рассказывал о каком-то свами, но о каком именно, Странник понять не мог. Временами ему казалось, что речь идёт о Шри Джнянананде, но потом становилось ясно, что это не мог быть он. «Свами сказал то-то, подумал о том-то, решил сделать то- то». Короче говоря, «Свами» намеревался построить хижину близ Тапованама, так как был убеждён, что определённое количество дней, проведённых в одиночестве и созерцании, автоматически приведут к даршане Атмана… Затем он сказал, что «Свами» срочно пришлось уехать в Кералу. В этот момент Странник не выдержал и сказал: «Вы имеете в виду, что Свами Джнянананда уезжает в Кералу? Никто не говорил об этом. Когда он едет?»

«Нет, нет, не Свами Джнянананда. Я имею в виду этого Свами». — И он указал на себя.

Странник забыл, а может, и не осознавал, что истинный санньяси утратил своё эго и погрузился в высшее Я, как же тогда он мог говорить о себе в первом лице?

Ради сохранения святой добродетели нищеты европейские монахини употребляют (или раньше употребляли) королевское «мы», говоря о своих носках или спицах для вязания. Садху также сплавляют своё «я» вниз по Ганге, получая посвящение, и говорят о себе в третьем лице. Но, увы, кто говорит о «Свами» в третьем лице?

Какими бы ни были сомнения Пурнананды и какой бы ни была безусловная преданность второго ученика, также стоит рассказать историю о Шивананде, услышанную однажды Странником.

Одним январским вечером (а это самое холодное время в предгорьях Гималаев) Шивананда медитировал в окружении гостей и учеников в одной из комнат ашрама. Они сидели на подстилках, покрыв головы плотными шерстяными платками. И вдруг тишину нарушил пронзительный звук: все открыли глаза и оглянулись: над головой гуру пронёсся нож — преступник целился в его голову, однако тюрбан остановил удар. Ученики немедленно схватили виновника и отвели в полицейский участок — им оказался молодой человек с Юга, которого Шивананда, как и многих других, со свойственной ему добротой принял в ашраме. Несмотря на советы ближайшего окружения, он надеялся, что бедняга всё-таки получит какое-то благо от духовной атмосферы ашрама.

На следующий день рано утром Шивананда пришёл в участок и попросил о встрече с парнем. Увидев его, он надел на его шею гирлянду и дотронулся до его стоп — Господь пребывает в каждой форме. Шивананда попросил одного из учеников позаботиться о нём: тот довёз его до Дели, посадил на поезд до Салема и снабдил всем необходимым для путешествия.

***

В понедельник в Тапованам, чтобы выразить почтение Шри Джнянананде, приехали юные брахманы из ведической школы Шри Рамана Ашрама. Для их приёма был сооружён большой пандал, в центре которого возвышалось сиденье гуру, покрытое тигровой шкурой, а перед ним располагались подушки и коврики для гостей.

Поскольку автобус с ребятами задерживался, Свами и Странник пришли в пандал и начали разговаривать. На другом конце пандала два-три ученика что-то читали, заговорщически поглядывая в сторону Джнянананды. Вскоре он заметил эти взгляды и спросил, что произошло. Сначала они не хотели отвечать, пытаясь спрятать листы. Джнянананда, однако, настаивал, так что ученикам пришлось показать их. Это была поэма в честь гуру, написанная на тамильском.

«Пожалуйста, прочитайте», — попросил он.

Перед Странником открылась прекрасная и уникальная возможность понять по лицу Джнянанан- ды, как он отреагирует. Гуру очень внимательно выслушал поэму, но на его лице не отразилась ни удовлетворённость, ни скука. Два-три раза он прерывал чтение и просил повторить строки, находя недостатки в их построении и давая рекомендации в отношении грамматических конструкций, но всё это сопровождалось полной отрешённостью, как будто речь шла о ком-то другом.

Наконец дети прибыли. Шри Джнянананда, пройдя мимо приготовленного для него трона, сел на первый попавшийся стул и со своей обычной добротой и любезностью принялся беседовать с каждым из ребят. Они подходили к нему один за другим, простирались перед ним, называли свои имена и семьи, прикрывая уши ладонями.

После того как все представились, молодые брахманы расселись по местам и начали петь Веды, за которыми последовал гимн Шанкары в честь Дакшинамурти. После этого они исполнили несколько сукт и завершили своё выступление гимнами Шри Раманы Махарши на тамильском и санскрите.

Затем Шри Джнянананда спросил их учителя, понимают ли они значение того, что только что пропели. «Ох, нет», — ответил он, явно смутившись. Проблема заключается в том, что, по мнению многих, изучение значения текста может повредить его запоминанию. Прежде всего, ничем не отвлекая своё внимание, изучающий Веды должен запечатлеть в памяти их слова, точное произношение, ритм, интонацию в полном соответствии с традицией. Как вежливо заметил учитель, смысл изученного они начинают постигать позднее.

«Всё это, конечно, верно, если речь идёт о Ведах, — ответил Джнянананда. — В них всё неизменно. Они не являются плодом деятельности человека. Они самопроявлены, и никто не имеет права в них что- либо менять. Сначала их нужно запомнить — понимание придёт позже. Однако наливают ли воду в колодец? Вода должна появиться в колодце сама, изойдя из его глубин. То же самое можно сказать и о гимнах, которые мы адресуем Богу. Когда вы знаете и понимаете, что произносите, молитва исходит из ваших собственных глубин. В противном случае, она будет напоминать воду, переливаемую из одного ведра в другое…»

***

До отъезда Странника из Тапованама оставалось два дня. В одной из последних бесед с Шри Джнянанандой он признался, что иногда испытывает состояние, о котором Свами неоднократно упоминал и которое на тамильском именуется «бессонным сном», а на английском — waking sleep. В отношении тела это состояние идентично обыкновенному сну — физическое тело пребывает в том же самом ритме — но сознание удивительным образом бодрствует. Это состояние простого «осознания», «пробуждённости», при котором, однако, сознание не сфокусировано на какой-то конкретной точке. Если какие-либо образы время от времени и возникают в уме, они появляются и исчезают, не имея абсолютно никакой связи с этой глубокой и фундаментальной осознанностью, равно как и сны.

«Это замечательно, — ответил гуру, — но в такие мгновения идея твоего „я“ сохраняется. Теперь её любой ценой нужно заставить уйти. Каждый раз глубже и глубже погружайся в себя, пока не останется ничего, кроме чистого сознания безо всякого следа „воспоминания“ о себе. И тогда воссияет свет, проявится Атман. Идея „я“ станет не чем иным, как тенью. Что такое тень? Обладает ли она реальным существованием? Это верно и в отношении всех прочих живых существ, всего мира. В свете Атмана все проявления состоят лишь из тени.

Атман пребывает внутри тебя, будучи основой всего, что делает и воспринимает твоё тело, всего, о чём думает и что понимает твоё ум. А ты, будучи Атманом, тот, кого ничто не может затронуть.

Ты должен осознавать всё именно в Атмане, а не в уме. В Атмане следует есть, пить, ходить, слушать, читать, писать — всё нужно делать в свете Атмана. Атман — единственная реальность во всех вещах. Всё сущее черпает свою реальность из реальности Атмана. Всё видимое видится в Его свете. Всё слышимое слышится в пранаве, ОМ, которая есть имя Атмана.

Незнание Атмана — самая серьёзная из всех болезней. Невежество относительно Реальности — гораздо более опасная лихорадка для духа, нежели малярия для тела. Однако от этой лихорадки есть лекарство, и оно пребывает в каждом из нас. Его может получить каждый — я говорю о джняне, истинном знании, знании себя, даршане, видении бытия. Это лекарство обретается путём дхьяны, молчаливого внутреннего созерцания».

Странник спросил: «Если это лекарство столь доступно, почему лишь немногие пользуются им?»

«Посмотри на детей, — ответил Джнянананда. — Когда они больны, матери готовят для них микстуру, но дети не хотят пить её. Они отбиваются руками и ногами, отворачиваются и отказываются открывать рот. Если матери как-то удаётся всунуть ложку им в рот, они всё выплёвывают. Точно также невежды отвергают мудрость.

Мудрость и истинное знание никогда не проникнут в человека против его воли. Ты должен захотеть этого, причём захотеть всем сердцем.

Допустим, ты узнал, что на той стороне реки живёт некий прославленный свами, и ты хочешь любой ценой получить его даршану. Ты отправляешься в дорогу, но на пути река. Её невозможно перейти вброд, а плыть слишком опасно. На берегу — паромщик и ты просишь его перевезти тебя на другой берег.

„Хорошо, — отвечает он, — но ты должен оставить свои вещи на берегу. Я перевожу людей, а не багаж“.

„О нет! Мои вещи! Я не могу оставить их! Как я буду путешествовать без них? В них моя еда, моё одеяло. Я также везу с собой цветы и фрукты, чтобы предложить Свами. Со мной также священные книги, которые я читаю каждый день. В конце концов, мой багаж не такой уж тяжёлый. Паромщик, будь разумен! Перевези меня со всеми моими вещами, и я заплачу полную стоимость“.

„Как хочешь, — отвечает паромщик. — Тебе выбирать. Без вещей я переправлю тебя на тот берег. С вещами — оставайся здесь. Что ты выберешь? Даршану Свами или свой старый хлам?“

Итак, отбросив наш багаж, мы переправляемся на другой берег и обретаем даршану Атмана».

Скажи мне, кто может бежать

С поклажей на голове?

Гуру ждёт от тебя Лишь тебя самого,

А не то, что ты купил,

Проходя по базару!

Нагим ты родился,

И лишь нагим ты возродишься

Во славе Атмана!

Тот, кто теряет себя, обретает себя,

Тот, кто теряет всё, обретает всё!

Тот, кто спасает себя, теряет всё,

Включая себя на этом торге!

В конце Джнянананда повторил свою любимую шлоку:

Там, где нет ничего,

Пребывает всё.

Войди в эту тайну

И скройся от себя самого;

Лишь тогда воистину ТЫ ЕСТЬ!

СВАМИ АБХИШИКТАНАНДА И ЕГО ГУРУ

Послесловие переводчика

«Абсолютное божественное Сознание

— Блаженство открывается лишь тем,

чьи сердца

совершенно чисты, спокойны, молчаливы,

внимательны и безучастны, будучи

полностью

свободными от всех осквернений, таких, как

привязанность, ненависть, ревность,

ощущение собственной значимости. Напротив,

они постоянно исполнены любви

и сострадания».

(Баба Бхуман Шах)[115]

20-23 ноября 2010 г. в предгорьях Гималаев состоялась встреча духовных учителей Индии, посвящённая столетнему юбилею французского монаха Анри Лё Со (1910–1973), более известного под индуистским монашеским именем Свами Абхишиктананда. Он прибыл в Индию в августе 1948 г. в целях осуществления эксперимента по индуистско-христианскому диалогу. Основав (вместе с Жюлем Моншаненом) в 1950 г. первый в истории индуистско-христианский ашрам Шантиванам, он отправился в длительные духовные странствия, которые привели его к стопам выдающегося тамильского святого Шри Свами Джнянананды Гири. Эта встреча оказала решающее влияние на судьбу Абхишиктананды: европеец, чьё сознание сформировалось под многолетним (а в контексте всей западной цивилизации и под многовековым) давлением идеи эксклюзивности спасения (зарезервированного исключительно за христианами, а то и за представителями одной конкретной христианской церкви), оказался лицом к лицу с человеком, чьё послание находилось за пределами какой бы то ни было религии вовсе и в то же время так ясно проявлялось в древнем послании Вед и веданты. Конечно же, и до этой встречи Абхишиктананда был знаком с основами индийской философии и мировоззрения — уже во Франции он начал изучать Упанишады и труды известных в те времена популяризаторов веданты, а впоследствии получил даршан Шри Раманы Махарши, однако общение с подлинным носителем традиции коренным образом отличается как от книжного знания, так и от посещения ашрамов, переполненных западными искателями индийской мудрости, как? правило, обладающими крайне низким уровнем духовной квалификации. Как пишет сам Абхишиктананда, «в гостиных проходили высокопарные беседы о духовности, и каждый за чашкой чая хвастался своим духовным прогрессом. Шри Рамана был слишком проницателен, чтобы не понимать, каким снобизмом он был окружён, но никогда не высказывался по этому поводу: не в его правилах было отдавать приказания или вмешиваться в жизнь тех, кто собирался вокруг его личности»[116].

Свами Джнянананда принадлежал к традиции санньясы, основанной в VII в. Шрипадой Шанкарачарьей. Один шаг отделял его от статуса Джагад-гуру Шанкарачарьи, высшего положения, которое может занять санньяси в духовной иерархии своей школы, однако Джнянананда стал нищим аскетом. Странствуя из страны в страну, из города в город, он делился своим опытом и своими знаниями со всеми желающими, вне зависимости от их происхождения или религии. Коренным образом отличался он от тех «учителей» (как западных, так и индийских), которые, однажды надев шафранное дхоти, начинали мнить себя «реализованными мастерами», привлекая толпы легковерных учеников, организуя «адвайтические» курсы и семинары по всей Индии (а то и по всему миру): ведь даже само понятие «адвайтической встречи» кажется абсурдом — адвайте невозможно обучить, её невозможно продать или подарить! Кто может обучить и чему?

«Шива простирается перед Шивой, Шива возлагает Свои благословенные ладони на Шиву, всё есть лила Шивы…»[117]

Метод Свами Джнянананды предельно прост и вместе с тем чрезвычайно традиционен:

«Нужно начинать с азов: молитвы, ритуального поклонения, джапы, или непрестанного повторения божественного имени, — одним словом, с бхакти»[118].

Бесполезно выдумывать своё «недвойственное единство» с «Брахманом», который для неофита остаётся точно таким же концептуальным идолом, как и любое другое Божество любой другой религии.

«Наша цель — не убедить себя в том, что различий не существует, что никто ничем не связан, что Атман — внутреннее измерение нашего существа. Всё это — рассуждения и фантазии. Культивировать их — означает бесконечно ходить вокруг горы, вместо того чтобы пойти по единственной крутой тропе, ведущей на вершину. Многие популярные руководства по веданте советуют садхаке думать: „Я — вечное, нерождённое, недвойственное сознание, бесконечное блаженство". Но всё это бесполезно: на самом деле этот путь абсолютно неверен для уровня осознания, на котором находится садхака»[119].

Лишь когда ученик готов (не с точки зрения воспалённого воображения его собственного эго, а с точки зрения традиционного гуру; дающего ему наставления), вступает он на «царский путь» дхьяны, созерцания своего истинного Я. Многие западные посетители Джнянананды уезжают из Тапованама разочарованными: на самом деле их привлекает не истинное послание веданты, не индийская духовность, а их собственные представления об оных, подчас драматическим образом отличающиеся от реальности. И лишь единицы, подобные Абхишиктананде и его другу Гарольду, действительно готовы встретиться со страной Бхаратов, в которой на протяжении тысячелетий из поколения в поколение передаётся единственное послание: тат твам аси, ты есть То.

В лице гуру Абхишиктананда встречается не только с мудростью Упанишад, но и с живым воплощением традиции тамильских поэтов-бхактов, наянмаров, страстных поклонников Бога Шивы. Наставления Джнянананды постоянно перемежаются с отрывками из стихотворений Маниккавасагара, Тируджнянасамбандара, представляющих собой саму душу тамильского народа (точно так же, как Госвами Тулсидас воплощает чаяния народов Северной Индии). Гуру и сам не лишён поэтических талантов: многие из его строк не раз вдохновляли Абхишиктананду на собственные стихотворения, посвящённые Шиве (Который отныне стал своего рода ишта-дэватой французского Свами, его излюбленным проявлением Божественного).

Спустя несколько лет после встречи со Свами Джнянанандой Абхишиктананда принимает окончательное решение переехать на Север, в Гималаи, где он, подобно своему учителю, предаётся многомесячным медитациям, странствует, встречается со святыми людьми. Особые отношения связывают его со Свами Чиданандой Сарасвати, преемником великого Шивананды. Впоследствии Чидананда вспоминал:

«Я всегда чувствовал близость к Свами Абхи- шиктананде, ибо он был воплощением подлинного духа отречения. Мы были подобны братьям-близнецам»[120].

Летом 1973 г.[121] Абхишиктананда и Чидананда вместе проводят обряд санньяса-дикши, посвящения французского семинариста Марка Шадюка в монашеский орден Сарасвати (под именем Свами Аджатананда Сарасвати), а спустя несколько месяцев[122] в Индоре Абхишиктананда покидает этот мир.

В своём послании участникам торжеств, связанных со столетием Свами Абхишиктананды, парамсант школы Удасин Пантх и один из самых уважаемых современных пенджабских учителей Его Святейшество Шри Чандра Свами Удасин признал его «великим и вдохновенным святым» и наделил его титулом Шри Пуджья (т. е. «достойный поклонения»). Это беспрецедентное заявление имеет важнейшее значение в деле диалога между Востоком и Западом и носит уникальный характер: несмотря на то что достаточно большое количество выходцев с Запада принимает индуизм, в истории практически нет случаев признания индуистских монахов иностранного происхождения в качестве святых традиционными ачарьями собственно индуистских школ.

Мысль Шри Чандры Свами подтвердил и нынешний преемник Свами Шивананды и Свами Чидананды Его Святейшество Шри Свами Вималананда Сарасвати, который заявил:

«Свами Абхишиктананда внёс огромный вклад вдело ознакомления франкоязычной публики с прозрениями адвайты и мудростью Упанишад… Я рад, что мы можем вместе совершать благоприятные обряды в честь столетнего юбилея такого великого святого, оставившего богатое духовное наследие»[123].

Мы в свою очередь рады возможности представить читателю первый труд Свами Абхишиктананды, переведённый на русский язык. Выбор книги Гуру и ученик, написанной Абхишиктанандой по итогам его встреч со Свами Джнянанандой Гири, не случаен. Она стала настоящей энциклопедией традиционной веданты и духовной жизни Южной Индии. На её страницах читатель встретится с подлинным опытом адвайты, полученным автором в традиционной индуистской среде, — ив этом её принципиальное отличие от работ многочисленных современных «просветлённых учителей» и их последователей, которыми наводнён российский рынок, но чья духовность не укоренена в подлинной традиции и вызывает серьёзные сомнения.

Выражаем свою благодарность Свами Атмананде Удасину (Ришикеш), который в течение многих лет собирает, изучает и популяризирует наследие Свами Абхишиктананды и Свами Аджатананды Сарасвати за его неоценимую помощь в нашем исследовании и научное руководство в переводе данного труда; Его Святейшеству Шри Свами Нитьянанде Гири (Тапованам) за его замечательное Предисловие; Его Святейшеству Шри Свами Чандре Удасину (Дехрадун) за его благословения и наставления; членам Общества монашеского межрелигиозного диалога (MID, Бельгия — США) за их сотрудничество, а также президенту Ассоциации Моншанена-Лё Со (Париж) госпоже Франсуазе Жакен за предоставленный оригинальный французский текст книги.

Думается, что Свами Абхишиктананда, испытывавший самыё тёплые чувства по отношению к России и её духовной культуре, был бы рад узнать, что его книги теперь станут доступны и русскоязычной публике. Возможно, как выразилась однажды Бандана Матаджи[124], и сегодня, наблюдая за своими читателями, Свамиджи «как всегда улыбается своими “les yeuxde lumiere”[125], и иногда <…> мы будем слышать, как он от всего сердца смеётся <…> Таков его великий гений и его право именоваться „гуру“, ведь лишь тот, кто пробудился сам, может пробудить других <…> Перед этим пробуждённым и помазанным я в почтении склоняюсь.

Ом Шри Абхишиктанандайя намах»[126].

Глоссарий

В настоящий краткий Глоссарий вошли санскритские и тамильские термины, употребляемые в книге и не получившие отдельных комментариев автора или переводчика. Большинство слов, заимствованных из индийских языков (санскрита, хинди, тамильского и каннада), выделены в тексте настоящего издания курсивом. Исключение составляют такие общеизвестные термины, как Атман, Брахман, Садгуру и Свами, а также термины, входящие в состав названий и имён собственных (Шантиванам Ашрам, Мауна Мандир и пр.). Курсивом также выделены названия литературных произведений (Утганишады, Тирувасакам и пр.), за исключением Библии и Евангелия. Греческие термины мы приводим в оригинальном написании и комментируем их значение в сносках (копрои).

Существительные, указывающие на# высшую Реальность, Бога, Его формы и воплощения, а также местоимения, относящиеся к Ним, мы употребляем с заглавной буквы (Брахман, высшее Начало и пр.).

Местоимение «Я» мы пишем с заглавной буквы, когда речь идёт об «истинном Я» как о философской категории, и сохраняем строчную «я», когда под ним подразумевается индивидуальное «я» (эго) живого существа.

Примечания к Введению Свами Атмананды Удасина написаны Свами Атманандой Удасином, а к Предисловию Свами Нитьянанды Гири — Свами Нитьянандой Гири. Примечания к Предисловию автора и всем главам настоящей книги составлены переводчиком.

Авадхута (avadhUta) — аскет, отрёкшийся от мира и отказавшийся от материальных благ.

Аватара (avatAra) — воплощение Бога на земле. Почитание аватар свойственно преимущественно поклонникам Вишну, самыми популярными воплощениями Которого являются Рама и Кришна.

Агнихотра (agnihotra) — огненное жертвоприношение.

Аграхарам (agraharam) — брахманская деревня (особенно на юге Индии).

Адвайта (advaita) — философия, с точки зрения которой существует лишь Брахман, а живые существа суть Его проявления. См. также Веданта.

Аджняна (ajJAna) — невежество.

Акаша (AkAza) — пространство, эфир, наиболее тонкий из пяти основных элементов.

Акханда (akhaNDa) — «неделимый», эпитет Брахмана в философии адвайта-веданты.

Акшара (akSara) — «непреходящий», эпитет Брахмана в философии адвайта-веданты.

Амма — в языках Южной Индии — мать.

Ананда (Ananda) — блаженство.

Анджали (aJjali) — приветствие, особенно с ладонями, сложенными на уровне лба или груди.

Арати (ArAti) — индуистский обряд, в процессе которого Божеству предлагаются различные благоприятные предметы, такие, как огонь, благовония, цветы и пр.

Аруначала (aruNAcala) — священная гора в Южной Индии. У её подножия в течение многих лет жил выдающийся святой XX в. Шри Рамана Махарши (1879–1950).

Асура (Asura) — класс сверхъестественных существ, олицетворяющих разрушительные силы природы. Асуры, будучи старшими братьями дэвов (богов), стали их противниками и играют преимущественно отрицательную роль в индуистской мифологии.

Атман (Atman) — истинное Я живого существа. В философии адвайта-веданты Атман идентичен Брахману.

Ахамкара (ahaMkAra) — индивидуальное «я» живого существа, эго.

Ачарья (АсАгуа) — учитель, наставник.

Ашрам (azrama) — место уединения и совместного проживания индуистских отшельников, саннья- си, садху.

Брахман (brAhmaN) — высшая Реальность, божественное Начало, Абсолют.

Брахмачарин (brahmacArin) — ученик, проживающий вместе с гуру и получающий его наставления. В традиционном обществе брахмачарья была первой из четырёх стадий жизни (ашрамов) представителей трёх высших каст. Брахмачарья, как правило, сопряжена с соблюдением принципов целомудрия.

Бхагаван (bhagavAn) — Господь. Этот термин также употребляется в отношении выдающихся святых (напр., Бхагаван Шри Рамана Махарши).

Бхаджана (bhajana) — религиозный гимн в честь того или иного Божества или святого. В более широком смысле — поклонение.

Бхакти (bhakti) — путь любви и преданного поклонения Божеству. Один из четырёх традиционных путей йоги (наряду с джняна-, карма- и раджа- йогой).

Бхеда (bheda) — различие.

Вана (vana) — лес.

Ванъя (vanya) — лесной житель, дикарь, отшельник, странник.

Васана (vAsanA) — желание, стремление.

Веданта (vedAnta) — крупнейшее из шести традиционных направлений индийской философии, представляющее собой «суть Вед». Предмет веданты — Брахман и Его отношение к живому существу (джива). В рамках веданты существуют три основных взгляда на это отношение: адвай- та (лишь Брахман реален, а живое существо — Его проявление), вишиштадвайта (Брахман — единое Целое, а живые существа — Его части) и двайта (Брахман и живые существа отличны друг от друга). Есть и другие, менее распространённые направления (такие, как двайта-адвайта, шуддхадвайта и пр.). Философия веданты изложена в трёх памятниках: Упанишады, Брахмасутры и Бхагавадгита.

Видья (vidya) — знание.

Гаятри (gAyatrl) — мантра, которую брахманы обязаны повторять трижды в день.

Гуна (guNa) — качество материальной природы. Существуют три гуны: саттва (благость), раджас (страсть) и тамас (невежество).

Гуру (guru) — духовный учитель.

Гуру таттва (guru tattva) — природа гуру.

Гуха (gUha) — пещера.

Дакшина (dakSina) — вознаграждение гуру за его наставления.

Даршана (darzana) — видение, встреча (с Божеством или гуру).

Двайта (dvaita) — философия, согласно которой Брахман и живые существа отличны друг от друга. См. также Веданта.

Джапа (jApa) — непрерывное повторение мантры или имени Бога, особенно на чётках.

Дживанмукта (jlvanmukta) — человек, достигший освобождения (опыта осознания своего единства с Брахманом) во время земной жизни.

Джйоти (jyoti) — свет, сияние.

Джняна (jJAna) — путь знания. Один из четырёх традиционных путей йоги (наряду с бхакти-, карма- и раджа-йогой).

Дикша (dlkSA) — посвящение в ту или иную религиозно-философскую школу индуизма; получение мантры от гуру. Также обряд принятия санньясы.

Дхарма (dharma) — религия, социальный строй/по- рядок, моральный долг.

Дхоти — традиционная индийская мужская одежда, представляющая собой несшитый кусок материи, оборачиваемый вокруг талии.

Дхьяна (dhyAna) — созерцание, медитация.

Дэва (deva) — божество в ведической традиции.

Йога (yoga) — совокупность методов достижения единства с Брахманом. Традиционно выделяют четыре пути йоги: бхакти (путь любви и преданности), джняна (путь знания), карма (путь бескорыстной деятельности) и раджа (йога, включающая в себя созерцание, дыхательные и физические упражнения и т. д.) Также одна из шести школ традиционной индийской философии, основным идеологом которой был древнеиндийский учитель Патанджали.

Ишвара (Izvara) — личностный Бог, сагуна Брахман.

Ишта-дэвата (iSTadevatA) — избранное Божество, которому поклоняется садхака в соответствии с указаниями гуру или семейной традицией.

Кави (kAvi) — оранжевый (шафранный) цвет одеяния санньяси.

Карана (kAraNa) — здесь: имеющий техническое значение (карана гуру).

Карма (karma) — закон причины и следствия, согласно которому каждое действие влечёт за собой определённые последствия.

Кумбха Мела — важнейший религиозный праздник Индии, проходящий один раз в шесть лет поочерёдно в Харидваре, Насике, Удджайне и Аллахабаде. Каждые 12 лет проходит так называемая Махакумбха Мела (великая Кумбха Мела).

Кундалини (kuNDalinl) — энергия (шакти), дремлющая в муладхара чакре и поднимаемая к верхним чакрам с помощью соответствующей садханы.

Кутир (kuTira) — хижина.

Кшетра (kSetra) — поле (деятельности), священное место.

Лила (ША) — игра. В философии адвайта-веданты вся деятельность материального мира — лила Брахмана. В индуистской мифологии этот термин также применяется к деяниям Божеств, Их воплощений, святых и эпических героев.

Лингам — камень фаллической формы, почитаемый в качестве мурти Бога Шивы.

Майя (тАуА) — иллюзорная сила, создающая видимость множественности и разнообразия материального мира.

Манас (manas) — ум.

Мандапа (mANDapa) — портик или веранда индуистского храма.

Мандир (mandira) — храм.

Мантра (mantra) — священный звук, слог, слово или текст, повторение которого обладает особой духовной силой.

Марга (mArga) — путь (в т. ч. духовный — например, бхакти марга, джняна марга).

Махасамадхи (mahAsamAdhi) — финальное освобождение святого человека в момент смерти физического тела.

Мокша (mokSa) — освобождение, спасение, высшая цель веданты и йоги.

Мудра (mudrA) — жест, символизирующий ту или иную духовную истину.

Мумукшутва (mumukSutva) — жажда освобождения, стремление к мокше.

Мурти (mUrti) — изображение Божества, которому поклоняются в храме или дома.

Памарупа (nAmarUpa) — имя и форма. С точки зрения философии адвайта-веданты в абсолютной перспективе любые намарупы иллюзорны.

Намаскар (namaskAra) — поклон, простирание ниц.

Настика (nAstika) — тот, кто отвергает авторитет Вед, атеист.

Нитъя (nitya) — вечный.

Параматман (paramAtman) — высший Дух, истинное Я, Бог, имманентный в живых существах и предметах материального мира.

Парамахамса (pAramahaMsa) — «великий лебедь» — эпитет выдающихся святых, особенно в традиции адвайта-веданты.

Парамсант — святой самого высокого уровня, особенно в духовных традициях Пенджаба.

Паривраджакачаръя (parivrAjakAcArya) — странствующий учитель или проповедник.

Перумал — «великий» (тамил.) — эпитет Бога Вишну.

Понгал — праздник урожая в Тамил-Наду. Как правило, приходится на январь по григорианскому календарю.

Прадакшина (pradakSina) — круговой обход храма, мурти или святого человека.

Пранава (praNava) — изначальный звук, священный слог ОМ.

Пранаяма (prANAyAma) — контроль дыхания; дыхательные упражнения, входящие во многие комплексы йоги.

Прасад (prasAda) — пища или благоприятные предметы, предлагаемые Божеству во время ритуального поклонения и затем раздающиеся верующим в качестве его «милости».

Пуджа (pUja) — индуистский обряд поклонения Божеству в храме или дома.

Пурнам (pUrNaM) — «полный», «Полнота», эпитет Брахмана.

Садгуру (sadguru) — истинный гуру, высший гуру.

Садхана (sAdhana) — совокупность методов достижения высшей цели, духовная практика.

Садху (sAdhu) — святой человек, отшельник.

Самадхи (samAdhi) — экстаз, состояние единства с Брахманом. Также место захоронения святого.

Сандхья (sandhyA) — время встречи ночи и дня, дня и ночи. Наиболее благоприятное время для сад- ханы и ритуального поклонения.

Санньяса (saMnyAsa) — индуистская традиция отшельничества, монашества. Впервые организованные ордена санньясы были созданы Шрипадой Шанкарачарьей.

Cam (sat) — Истина, Бытие — эпитет Брахмана.

Свами (svAml) — «господин» — вежливое обращение к санньяси или садху.

Сиддха (siddha) — мудрец, человек, обладающий сиддхи.

Сиддхи (siddhi) — мистические способности, приобретаемые в результате практики йоги.

Сукта (sUkta) — ведический гимн, литания.

Тапас (tapas) — аскеза.

Упадеша (upadeza) — наставление.

Хрид (hRd) — сердце, место пребывания Атмана.

Шабда (zabda) — звук, слово как философская категория.

Шакти (zakti) — божественная энергия, как правило, представляемая в образе Богини-Матери.

Шарира (zarlra) — совокупность материальных и духовных составляющих живого существа; материальное тело.

Шлока (zloka) — стихотворный размер, которым написана значительная часть поэтических памятников древней и средневековой Индии. Стихи

из священных писаний, написанные этим раз мером.

Шраддха (zrAddha) — вера.

Дополнительную информацию о наследии Свами Абхишиктананды и Свами Джнянананды Гири на русском языке можно получить по адресу:

MessecLself@gmail.com

Официальный сайт

ашрама Шри Джнянананда Никетан

на английском языке:

http://gnanananda.org/

Примечания

1

Свами Атмананда Удасин — последний президент индийского Общества Абхишиктананды (Abhishiktananda Society) и действующий директор Центра межрелигиозного диалога имени Абхишиктананды (Delhi Brotherhood Society). В настоящее время Свамиджи — ачарья межрелигиозного Аджатананда Ашрама, основанного им на берегу Ганги в предгорьях Гималаев по благословению Шри Чандры Свами Удасина, тгарамсанта традиционной пенджабской школы Удасин Пантх, а также Свами Чидананды Сарасвати, преемника всемирно известного учителя веданты и йоги Свами Шивананды. санньяси и брахмачарьи Аджатананда Ашрама живут в соответствии с видением и принципами Свами Абхишиктананды, посвящая большую часть времени уединённому созерцанию и бескорыстному труду.

2

Вторая часть Secrets de Vlnde вышла в 1978 г. под названием Souvenirs d’Arunachala, а затем была переведена на английский и издана под названием The Secret of Arunachala (1979). Сама рукопись появилась в 1956 г. и рассказывала о встрече Абхишиктананды с Шри Раманой Махарши (1949) и его учениками, о его многомесячном опыте отшельничества в пещерах святой горы (1952–1954 гг.), а также о его открытии храма Аннамалаяр (имя Господа Шивы, используемое в Тируваннамалае).

3

Как мы видим, впервые Свами Абхишиктананда посетил Шри Джнянананда Тапованам 12–15 декабря 1955 г. Когда 26 февраля 1956 г. он приехал в ашрам во второй раз, гуру отсутствовал, и на следующий день (27 февраля) он отправился в соседнюю брахманскую деревню (аграхарам), где три дня провёл в храме Шивы «вместе со своими братьями-брахманами, как один из них» (см. гл. VI). 29 февраля, получив известие о приезде Шри Джняна- нанды, Свами Абхишиктананда вернулся в ашрам и пробыл в присутствии своего Учителя примерно две недели: «Я прожил там 2–3 самые незабываемые недели в моей индийской жизни» (письмо Жозефу Лёмарье от 14 марта 1956 г., цит. по: Stuart J.,Swam! Abhishiktananda: His Life Told Through His Letters, Delhi, ISPCK, 2000, p. 89). Покинув Шри Джнянананда Тапованам 15 марта, он заехал в Тируваннамалай, а затем 17 марта вернулся в Шантиванам. Третий визит в Тирукойилур Свами Абхишиктананда нанёс в период с 7 по 11 марта 1957 г., по дороге в Северную Индию. Никаких записей бесед с мудрецом за эти пять дней не сохранилось, за исключением постоянного требования, отражённого в дневниках Абхишиктананды: «Запереться в комнате и предаться созерцанию. Он не хочет, чтобы я ездил туда-сюда» (цит. по: Ascent to the Depth of the Heart. Delhi, ISPCK, 1998, p. 200, entry: March 7,1957).

4

Опубликовано Bharatiya Vidya Bhavan, Бомбей, под редакцией Свами Нитьянанды Гири и его учеников.

5

Интересно, что также в ней присутствует целый ряд цитат из другой книги Свами Абхишиктананды (The Further Shore(Delhi, ISPCK, 1975)), посвящённой санньясе.

6

Стр. vii.

7

Шри М.П. Пандит (1918–1993) — выдающийся философ и писатель, бывший секретарь ашрама Шри Ауробиндо и личный помощник Матери.

8

Речь М.П. Пандита в Бхаратия Видья Бхаване (Мадрас, 9 июня 1979 г.), цит. по: Sri GnanananSa Adhisthana Rajagopura Mahakumbhabhisheka Souvenir, 1989, p.13.

9

См. прим. 48.

10

Это особенно верно в отношении книги Saccidananda: A Christian Approach to Advaitic Experience (Delhi, ISPCK, 1974), наиболее подробно излагающей его богословские размышления на темы, связанные с индуизмом и христианством. Опубликованная посмертно, она представляет собой полностью пересмотренный перевод французского текста Sagesse hindoue, mystique chretienne. Du Vedanta a la Trinite(Paris, Le Centurion, 1965), датируемого 1961–1962 гг. За последующие десять лет взгляды Свами Абхишиктананды на адвайту и взаимоотношения двух духовных традиций претерпели значительные изменения, что повлияло на подготовку английского перевода (1971–1972). Он, насколько это было возможно, убрал идеи христианского превосходства, а также любые мысли о том, что индуизм якобы должен достичь своей полноты в откровении Христа. Как он написал своему лучшему другу, «всё это лишь латание старых стен. Я бы никогда не написал этого сегодня» (письмо Раймундо Паниккару от 18 октября 1972 г., цит. по: Stuart J., Swami Abhishiktananda: His Life Told Through His Letters, Delhi, ISPCK, 2000, p. 278).

11

Письмо Жозефу Лёмарье от 14 марта 1956 г. Цит. по: Stuart J., Swam! Abhishiktananda: His Life Told Through His Letters, Delhi, ISPCK, 2000, p. 90.

12

Письмо Марку Шадюку от 4 февраля 1973 г. Цит. по: Stuart J., Swami Abhishiktananda: His Life Told Through His Letters, Delhi, ISPCK, 2000, p. 286. Теология свершения (fulfillment theology — англ.) — популярное среди католических теологов XX в. (Анри де Любак, Жан Даниелю, Ив Конгар) течение, для которого все религиозные традиции должны обрести свою завершённость во Христе.

13

Из личных бесед Свами Атмананды с Одеттой Боймер-Деспень в период с 1983 по 1992 г.

14

Свами Нитьянанда Гири покинул дом в 1963 г., отказавшись от своей профессии и должности. В 1971 г., после длительной и интенсивной садханы, он пришёл к Шри Садгуру Джнянананде Гири. Глубоко изучив адвайта- веданту под его руководством, он получил указание собирать наставления гуру Результаты его труда вышли в 1971 г. на тамильском под названием Gnana Inba Veli. Позднее он занялся написанием важнейшей работы об учителе на английском — Sadguru Gnanananda (1979), Помимо целого ряда статей о жизни и учении мудреца он издал популярную тамильскую книгу Srf Gnanananda Darsanam (1996). Свами Нитьянанда совершил несколько поездок в Европу, Канаду и Соединённые Штаты, давая лекции по философии веданты и пути йоги. В число его основных интересов входят вопросы мистицизма и межрелигиозного диалога. С 1986 г. он возглавляет Шри Джнянананда Никетан (Тирукойилур, Тамил-Наду), ашрам, жизнь которого основана на принципах веданты и санньясы.

15

См. гл. III.

16

Джйотир Матх — североиндийский ашрам, расположенный близ Бадринатха, Гималаи, один из четырёх главных матхов, основанных Ади Шанкарачарьей в целях распространения его учения по всей Индии.

17

Виракта Сиддхарудха Свами (1837–1929) — один из величайших мистиков в традиции адвайта-веданты, который вёл странствующий образ жизни, а затем обосновался в Хубли, Карнатака.

18

Бхагаван Нитьянанда (1897–1961) принадлежал к одной из наиболее интересных традиций сиддхов в Индии и был признан величайшим авадхутом прошлого столетия. После многолетних странствий он основал ашрам близ Канхангада, Керала. Хотя большую часть времени хранил молчание, некоторые из его случайных наставлений были собраны и опубликованы на языке каннада под названием Чидакаша Гита. В 1936 г. он перебрался в деревню Ганешпури, Махараштра, где для него был построен ещё один ашрам, в котором и находится его самадхи.

19

См. гл. II.

20

Шри Харилал Пунджа (1910–1997), известный также как Пунджаджи или Пападжи, ученик Шри Раманы Махарши и племянник Свами Рама Тиртхи. Он стал признанным учителем радикальной адвайты. Абхишиктананда описывает свою встречу и общение с ним в книге The Secret ofArunachala (Delhi, ISPCK, 1997, p. 81–97).

21

См. гл. II.

22

Там же.

23

Там же.

24

Там же.

25

Swami Abhishiktananda, Ascent to the Depth of the Heart. Delhi, ISPCK, 1998, p.131.

26

См. гл. II.

27

Swami Abhishiktananda,Ascent to the Depth of the Heart. Delhi, ISPCK, 1998, p.139 (14 января 1956 г.).

28

Письмо Жозефу Лёмарье, цит. по: Stuart J., Swam! Abhishiktananda: His Life Told Through His Letters, Delhi, ISPCK, 2000, p. 89.

29

Swami Abhishiktananda, Ascent to the Depth of the Heart. Delhi, ISPCK, 1998, p. 174–175 (24 ноября 1956 г.).

30

См. гл. VII.

31

См. гл. IX.

32

Рибху Гита — адвайтическая поэма, представляющая собой шестой раздел санскритского эпоса Шиварахасья Пурана. В ней приводится диалог между мудрецом Рибху и его учеником по имени Нидагха Риши о познании истинного Я. Сами наставления, лежащие в его основе, были получены от Господа Шивы в Гималаях. Шри Рамана Махарши также очень высоко отзывался об этом произведении.

33

Рибху Гита, 44.19, перевод с тамильского на английский Свами Нитьянанды.

34

Swami Abhishiktananda, Ascent to the Depth of the Heart. Delhi, ISPCK, 1998, p.147 (8 марта 1956 г.).

35

См. гл. IX.

36

Swami Abhishiktananda, The Further Shore. ISPCK, 1975, p. 26–27.

37

Речь М.П. Пандита в Бхаратия Видья Бхаване (Мадрас, 9 июня 1979 г.), цит. по: Sri Gnanananda Adhisthana Rajagopura Mahakumbhabhisheka Souvenir, 1989, p. 15.

38

Письмо Одетте Боймер-Деспень от 24 августа 1969 г., цит. по: Stuart J., Swami Abhishiktananda: His Life Told Through His Letters, Delhi, ISPCK, 2000, p. 218.

39

Swami Abhishiktananda. The Further Shore. Delhi, ISPCK, 1975, p. 109.

40

Там же.

41

Письмо Жозефу Лёмарье от 1 июля 1972 г., цит. По: Stuart J., Swami Abhishiktananda: His Life Told Through His Letters, Delhi, ISPCK, 2000, p. 218.

42

См. гл. II.

43

Письмо Раймундо Паниккару от 25 июня 1973 г., цит. по: Stuart J., Swami Abhishiktananda: His Life Told Through His Letters, Delhi, ISPCK, 2000, p. 301.

44

Письмо Марии-Терезе Лё Со от 29 января 1972 г., там же, р. 262.

45

Письмо Марку Шадюку от 21 октября 1973 г., там же, р. 316.

46

Письмо Марку Шадюку от 7 июля 1973 г., там же, р. 305.

47

Письмо Мюррею Роджерсу от 4 октября 1973 г., там же, р. 311.

48

Письмо Одетте Боймер-Деспень от 23 декабря 1970 г., там же, р. 242.

49

Письмо Анне-Марии Стокс от 10 октября 1970 г., там же, р. 236.

50

Письмо Марии-Терезе Лё Со от 4 февраля 1973 г., там же, р. 286.

51

Абхишиктананда писал эти строки весной 1970 г., т. е. по прошествии более чем 20 лет со дня обретения Индийской Республикой независимости, тем не менее во многом они актуальны и сегодня. Предвзятое отношение к восточной (в целом) и индийской (в частности) культуре настолько укоренилось в западной науке, что и сегодня некоторые индологи с удовольствием цитируют Франца Лоринзера, который, в частности, полагал, что индийский автор не мог создать такой монументальный труд, как Бхагавадгита, а заимствовал его основные идеи из Библии: «автор Бхагавадгиты не только знаком с Новым Заветом и часто использует цитаты из него, но и вставляет христианские идеи и взгляды в свою собственную картину мира» (LorinzerF. Die Bhagavad-Gita. Breslau, 1869). Надо отметить, что под влияние подобных антииндуистских идей попадали даже такие знатоки и ценители индийской культуры, как Макс Мюллер, написавший в 1866 г. своей жене: «Это издание моей книги и мой перевод Вед призван сыграть роковую роль в судьбе Индии… Веды — корень их религии, и я уверен, что для того, чтобы уничтожить всё, что произросло из этого корня за последние три тысячи лет, надо продемонстрировать, каков этот корень» (Life and Letters of Frederick Max Muller, vol. I, ch. 15, p. 346).

52

Речь идёт о знаменитом в 1960-1970-е гг. Hippy Trail («маршруте хиппи»), описанном в десятках книг и кинофильмов тех времён. Безусловно, Абхишиктананда неоднократно встречался с представителями неформальной молодёжи, путешествовавшей по Индии в поисках впечатлений и духовного опыта, и был знаком с настроениями, царившими в их среде. Как правило, его замечания о них носили критический характер, так, в The Further Shore он пишет: «К сожалению, этих духовных искателей слишком часто привлекают подделки, такие, как европейские версии дзен и йоги, движение Харе Кришна или психоделические культы. Во всём этом мало общего с подлинным опытом Упанишад, о котором мы пишем» (AbhishiktDnanda, The Further Shore. Delhi, ISPCK, 1975, p. 107).

53

ειδοζ (эйдос) (греч.) — существительное, связанное с глаголом «видеть», «воспринимать». Приблизительно можно перевести как «идея», «мысль», «концепция».

54

На санскрите — хридайясьеха грантаях. Это словосочетание встречается, в том числе, и в Катха Упанишаде (2.3.15): «По разрушении уз сердца смертный становится бессмертным».

55

καιρού (кайрос) (греч.) — благоприятное время; время, подходящее для осуществления чего-либо.

56

Интересно, что мнение Абхишиктананды в этом вопросе созвучно наблюдениям известного западного ученика Раманы Махарши и исследователя его наследия Алана Джейкобса, который замечает:«Как дзен-буддизм в 1970-е, сегодня адвайта стала доминирующей модой среди западных искателей», однако практически все западные последователи адвайты «получив весьма сомнительное разрешение Харилала Пунджи, были вынуждены приспосабливать учение к потребностям западной публики, привлечённой идеей так называемого «просветления»… Западные учителя адвайты — ни в коем случае не мудрецы. Накопленные ими васаны действуют со всей очевидностью, а их так называемое «просветление» — максимум жалкие отблески Реальности» (Jacobs, A. Advaita Goes West. Published in The Mountain Path, Advent 2004, p. 19).

57

μετανοια (метанойя) (греч.) — дословно «изменение ума».

58

Виноба Бхаве (1895–1982) — ближайший соратник Махатмы Ганди, известный борец за независимость Индии и права человека.

59

Коан (коэн) — неотъемлемая составная часть японского дзен-буддизма. Основателем традиции считается Бодхидхарма (V–VI вв.), и изначально этим термином обозначались короткие истории и диалоги, связанные с жизнью Будды и буддийских святых. Японский монах Хакуин Экаку (1686–1769) одним из первых начал использовать коаны в качестве объекта медитативной концентрации, подразумевая под ними высказывания или загадки, не имеющие логического решения и, таким образом, заводящие рассудочное сознание адепта в тупик. Наиболее распространённый пример коана Хакуина Экаку: «Все знают, как звучит хлопок двумя ладонями. Как же будет звучать хлопок одной ладонью?» Абхишиктананда неоднократно обращался к теме дзен-буддизма: так, зимой 1971 г. он проводит несколько недель в обществе японского монаха-доминиканца отца Ошиды, в течение многих лет практикующего дзен. В своём письме французскому другу Жозефу Лёмарье Абхишиктананда с восторгом отзывается об этой встрече: «…На этой неделе встретил японского доминиканца, открывшего в деревне небольшой ашрам в традиции учителей дзен. Он уже практиковал дзен в своей буддийской юности. Какая же большая разница между получившими посвящение в дзен от традиционных наставников и имеющими ежедневную практику и теми, кто просто черпает свои знания из книг!» (письмо Жозефу Лёмарье от 27 февраля 1971 г., цит. по: Stuart J., Swam! Abhishiktananda: His Life Told Through His Letters, Delhi, ISPCK, 2000, p. 243).

60

Матфей, ii.15.

61

Этот текст был написан, когда Шри Джнянананда был ещё жив. Он оставил тело в январе 1974 г.

62

Восхождение на гору Кармель (Subida del Monte Carmelo) — знаменитый мистико-аллегорический трактат испанского святого XVI в. Иоанна Креста (Хуана де ла Круса).

63

Первые версии настоящей книги были написаны Абхишиктанандой в 1961 и 1963 гг. под псевдонимом Арунея, однако они так и не были изданы. Данную версию работы, впервые изданную на французском языке в 1970 г., он пишет под именем Ванья («Странник»). Переводя её на русский язык, мы решили в целях благозвучия использовать русскоязычный вариант этого псевдонима.

64

Следует ещё раз отметить, что первоначально Абхишиктананда приехал в Индию в 1948 г. в качестве католического миссионера с целью осуществления индуистско-христианского диалога и основания первого индуистско-христианского ашрама Шантиванам (подробнее об истории которого можно прочитать в книге: Демченко М. Путь Сатчитананды. М., Ганга, 2008). Со временем, однако, под влиянием встреч с такими выдающимися учителями адвайта-веданты, как Рамана Махарши, Харилал Пунджа и Свами Джнянананда Гири, а также в результате собственного духовного опыта его взгляды стали эволюционировать в сторону индуистской веданты, и если в первый период его пребывания в Индии Христос для него — по-прежнему «единственный Спаситель» и естественный финал развития человеческой духовности, то уже в начале 1970-х гг. Он становится лишь одним из символов адвайтического пробуждения:«Христос — это совершенный символ пробуждения — но ведь и Кришна, Рама, Шива и Будда тоже!» (запись в дневнике от 2 июля 1971 г., цит. по: Swami Abhishiktananda, Ascent to the Depth of the Heart..Spiritual Diary (1948–1973). Delhi, ISPCK, 1998. В сентябре 1973 г. он признаётся своему другу, англиканскому священнику о. Мюррею Роджерсу: «Чем дальше я иду вперёд, тем меньше я могу представлять Христа в качестве христианина… Ведь Христос — это прежде всего идея, которая приходит ко мне извне. В гораздо большей степени, после моего опыта „за пределами жизни и смерти“ 14 июля, я нацелен на пробуждение людей к тому, кто они есть на самом деле. Всё, что в религии говорит о Боге или Слове, но не основано на глубоком опыте истинного Я, находится лишь на уровне знака и не носит экзистенциального характера… Меня вообще больше не интересует никакая христология. Меня практически не интересует Слово Бога, которое пробудит человека в рамках истории… Единственное, что я вижу во Христе, — это истинное Я… Опыт Христа при Иордане — Сын/Авва — это просто прекрасный семитский эквивалент „Тат твам аси/Ахам брахмасми“… Какой смысл окрашивать просветление в христианские тона? В момент освобождения все краски исчезают (атомный взрыв!)… Открытие истинного Я (Христа) означает гибель христианского богословия, так как все постулаты сгорают в огне опыта. Я всё более и более ощущаю, как испепеляющий огонь истинного Я поглощает всё, что касается личности Христа, его онтологии и истории. Я обнаруживаю его истинную тайну в КАЖДОМ просветленном человеке и в КАЖДОМ мифе» (письмо Мюррею Роджерсу от 2 сентября 1974 г., цит. по: Stuart J.,Swam! Abhishiktananda: His Life Told Through His Letters, Delhi, ISPCK, 2000, p. 310), а ещё через месяц добавляет: «Христос, которого я готов представлять, — это просто „Я есть“ в глубине моего сердца, которое может явиться и в танцующем Шиве, и в любвеобильном Кришне» (там же). Именно в таком ключе и следует рассматривать «христологические» замечания Абхишиктананды в данной книге.

65

Гьянсу — деревня в Гималаях, недалеко от города Уттаркаши. Абхишиктананда провёл там почти пять лет (с октября 1968 по май 1973 г.) в небольшом кутире (хижине) отшельника. Осенью 1971 г. к нему присоединился молодой француз Марк Шадюк, который впоследствии (летом 1973 г.), получив от Абхишиктананды и Свами Чидананды Сарасвати санньясу, стал Свами Аджатанандой Сарасвати. В мае 1973 г. Абхишиктананда отправился в Ришикеш (через Пхулчатти и Раджпур), и ему больше не было суждено вернуться в свой кутир: после сердечного приступа 14 июля он был вынужден провести остаток дней в Ришикеше (Свамиджи оставил тело 7 декабря 1973 г.). Спустя несколько лет после смерти Абхишиктананды во время разлива Ганги его хижина ушла под воду.

66

История Странника начинается в декабре 1955 г., когда он вновь возвращается на склоны горы Аруначала, у подножия которой (в городе Тируваннамалай) расположен знаменитый ашрам Шри Раманы Махарши. Впервые Абхишиктананда (вместе с Жюлем Моншаненом) получил даршану Шри Раманы в январе 1949 г. Этот опыт он описывает в книге The Secret of Arunachala (ISPCK, 1979): «Ещё прежде чем мой ум смог осознать этот факт и, тем более, выразить его, невидимая аура мудреца проникла в меня глубже, чем любые слова <…> В современном мудреце Аруначалы мне явился единый Мудрец вечной Индии <…> Этот опыт пронизывал всё вокруг, разбивал всё вокруг вдребезги и открывал могучую бездну…» Примерно через шесть месяцев Абхишиктананда вновь посещает Тируваннамалай и на этот раз застаёт Махарши в предсмертном состоянии: у святого развивается опухоль предплечья и он уже не принимает посетителей, однако одна из его близких последовательниц, некая госпожа Мерстоун способствует встрече Абхишиктананды с ним. Попав под удивительное обаяние Шри Раманы и получив свой первый серьёзный адвайтический опыт в его присутствии, Абхишиктананда ищет возможность заняться уединённой медитацией в гротах Аруначалы и, наконец, 29 марта 1952 г. поселяется в пещере Ванатти, где проводит 10 дней в полном одиночестве и молчании, о чём пишет своему отцу, Альфреду Лё Со: «Я провёл эти две недели в удивительном сне. Я жил практически как индуистский монах, а не как „санньяси-любителъ“…» (письмо Альфреду Лё Со от и апреля 1952 г., цит. по: Stuart J.,Swam! Abhishiktananda: His Life Told Through His Letters, Delhi, ISPCK, 2000, p. 55). Впоследствии он неоднократно возвращается на Аруначалу, в том числе и для более продолжительных периодов затворничества.

67

Шанкара (Ади Шанкарачарья) — выдающийся раннесредневековый индийский философ и святой, сформулировавший основные положения классической адвайта- веданты, а также основавший десять орденов санньясы (индуистского монашества).

68

Гарольд Роуз — англичанин, с которым Абхишиктананда познакомился в ашраме Шри Раманы Махарши в рождественскую неделю 1954 г. Роуз был послушником католического ордена траппистов, однако, пройдя длительный духовный путь, стал учеником некоего суфийского наставника, жившего в Тируваннамалае. Именно он, как мы увидим далее, познакомил Абхишиктананду со Свами Джнянанандой.

69

Как уже говорилось ранее, настоящее издание представляет собой перевод первого опубликованного французского текста книги, вышедшего в 1970 г. в издательстве Presence (Chamberi, Франция). Работу над самим текстом Абхишиктананда закончил в 1968 г., так что упоминаемый храм появился ещё при жизни Шри Джнянананды.

70

К сожалению, на следующий год его верность стоила ему жизни. Русло Пеннара было затоплено, но всё-таки он был полон решимости переправиться по тропе на тот берег. Вода тем временем затопила тропу, и он был унесён потоком.

71

Впоследствии Абхишиктананда писал семье: «Внешне в нём (Джнянананде) нет ничего необычного. Он не читает мысли, не творит чудеса. Но когда он говорит с тобой, кажется, что все его слова исходят из твоего собственного сердца…» (письмо семье от 19 марта 1956 г., цит. по: Stuart J., Swami Abhishiktananda: His Life Told Through His Letters, Delhi, ISPCK, 2000, p. 91).

72

Садашива Брахмендра — известный тамильский святой и музыкант XVIII в., паломничество к самадхи которого в Неруре Абхишиктананда вместе с Жюлем Моншане- ном совершил в январе 1956 г. Моншанен вспоминает об этой поездке: «Вчера у нас со СвамиАбхишиктанандой был замечательный день: мы совершили паломничество к самадхи Садашивабрахмана! Меня очень впечатлил храм, в котором мы несколько часов сидели и медитировали… Удивительно, как Индия хранит память о своих святых… Нерур — это место, где можно найти вечную Индию. Садашивабрахман напоминает мне о святой монахине-кармелитке Акарии, чей лозунг был: „Кому недостаточно Бога, тот слишком жаден“» (письмо Сюзане Сиов от 26 января 1956 г., цит. по: Stuart J., Swami Abhishiktananda: His Life Told Through His Letters, Delhi, ISPCK, 2000, p. 89).

73

Здесь и далее Абхишиктананда даёт достаточно вольные переводы Упанишад. Его цель — не изложить строгие научные доводы в подтверждение своей мысли, а передать дух послания священного текста. Приведём стихи, которые он, скорее всего, использовал для своей подборки, в переводе А. Я. Сыркина (Москва, Наука, 1967): «Объясненное недостойным человеком, это не может быть легко распознано — по-разному рассуждают о нем. Нет здесь [иного] пути, [если оно] не объяснено другим [человеком]; ибо оно неподвластно рассуждению, тоньше тонкого» (1.2.8).

«Этот смысл не достигается рассуждением, — лишь будучи объяснен другим [наставником], он легко узнается, дорогой» (1.2.9).

«Меньше малого, больше большого скрыт Атман в сердце этого существа. Лишенный стремлений, свободный от печали, видит [человек] это величие Атмана благодаря умиротворенности чувств» (1.2.20).

«Этот Атман не постигается ни толкованием, ни рассудком, ни тщательным изучением» (1.2.23).

«Достоин удивления наставляющий [о том], кого даже слухом многие не способны постичь; кого, даже слыша, многие не видят; искусен постигающий его, достоин удивления обученный искусным и узнавший [его]» (1.2.7).

74

См. прим. 73. Стихи из Мундака Упанишады в переводе А. Я. Сыркина (Москва, Наука, 1967): «Рассмотрев миры, приобретенные действиями, пусть брахман достигнет безразличия — не бывает несотворенного благодаря сотворенному. Ради этого распознавания пусть с топливом в руке он подойдет к учителю, просвещенному, утвержденному в Брахмане. Ему, должным образом приблизившемуся, спокойному в мыслях, умиротворенному, тот знающий пусть правдиво передаст то знание Брахмана, благодаря которому знают неуничтожимого пурушу — истину» (1.2.12,13).

«Он знает это высшее пристанище Брахмана, где ярко сияет все [сущее], сокрытое [в нем]; те мудрецы, что почитают пурушу, свободные от желаний, преодолевают семя [рождения]. Кто питает желания, помышляя [о них], тот возрождается здесь и там из-за желаний, но у удовлетворившего желания и постигшего Атмана уже здесь [на земле] исчезают все желания» (3.2.1–2).

75

Образ «другого берега», берега освобождения, упоминающегося в Прашна Упанишаде (6.8), стал лейтмотивом творчества Абхишиктананды. Его последняя книга, посвящённая санньясе и Упанишадам, вышедшая в 1975 г. (вскоре после его смерти), так и называется: The Further Shore.

76

См. прим. 73. Стихи из Прашна Упанишады в переводе А. Я. Сыркина (Москва, Наука, 1967): «И [Пиппалада] сказал им: „Вот что я знаю об этом высшем Брахмане. Нет ничего выше его“. И они восславили его: „Поистине, ты — наш отец, что переправляешь нас на тот берег за пределами невежества Поклонение высшим риши! Поклонение высшим риши!» (6.7–8).

77

Текст приводится в переводе Т. Я. Елизаренковой по изданию: Ригведа. Мандалы I–IV (2-е издание, исправленное), М.: Наука, 1999.

78

Архетип «пещеры сердца», неоднократно упоминаемый в Упанишадах (например, в Мундака Упанишаде, 2.1.10), красной нитью проходит через всю жизнь и творчество Абхишиктананды. Уже в 1950-е гг. одним из его псевдонимов становится термин «Гухантара» («тот, кто пребывает в пещере»), а в декабре 1971 г. он пишет в своём дневнике: «Логос является, чтобы осветить нисхождение вглубь, в пещеру: гуха, и затем существует лишь тот, кто находится внутри её (гухантара) и внутри самого себя… В глубине внутренней пещеры (гуха) нет имени, но нет и безымянности, там нет ни Шивы, ни Иисуса» (SwamiAbhishiktananda, Ascent to the Depth of the Heart. Spiritual Diary (1948–1973)* Delhi, ISPCK, 1998).

79

Речь идёт о Саи Бабе из Ширди (ум. 1918), выдающемся святом Махараштры, сочетавшим элементы духовной практики индуизма и ислама. В настоящее время его культ популярен во многих уголках Индии. Не путать с современным религиозным деятелем Сатья Саи Бабой (1926–2011), провозгласившим себя сначала воплощением Саи Бабы, а затем и Самого Всевышнего.

80

Тируваллувар — тамильский поэт и святой, живший примерно между II и VIII вв. н. э.

81

Яджнявалкья — мудрец, риши, которому традиция приписывает авторство целого ряда Упанишад (включая Брихадараньяка Упанишаду). Джанака — легендарный царь Митхилы, отец Ситы (супруги главного героя эпоса Рамаяна Рамы).

82

Намёк на популярный миф о том, как однажды, по просьбе дэвов, бог любви Кама прервал медитацию Шивы, за что был испепелён огнём, изошедшим из третьего глаза Бога.

83

26 февраля 1956 г.

84

События, описанные в этой главе, оставили глубокий след в душе Абхишиктананды. В марте того же года он писал Жозефу Лёмарье: «Я прожил там 2–3 самые незабываемые недели в моей индийской жизни. Это полностью индуистское брахманское шиваитское поселение, и я жил не просто рядом с ними, а был одним из них… Я договорился встретиться с моим гуру Шри Джняна-Лнандой (мудрость-блаженство) 26 февраля. Когда я приехал, его там не оказалось. Однако меня занесло в близлежащую деревню брахманов. Я поселился в храме. Люди спорили друг с другом за право принести мне пищу Я проводил всю ночь вместе с Шивалингамом… Я понял тайну, сокрытую в индуистском, шиваитском культе» (письмо Жозефу Лёмарье от 14 марта 1956 г., цит. по: Stuart J., Swam! Abhishiktananda: His Life Told Through His Letters, Delhi, ISPCK, 2000, p. 89).

85

Эпифания — проявление Божественного, богоявление (от греч. Επιφανια).

86

Этот отрывок представляет собой шантипатху (призыв мира и благословения) для всех Упанишад Шукла-Яджурведы (в том числе и для Иша Упанишады). Текст приводится в переводе С. В. Лобанова и С. С. Фёдорова по изданию Упанишады веданты, шиваизма и шактизма. М.: Старклайт, 2009.

87

Маникка Васагар (или Маниккавасагар, в самом тексте книги мы придерживаемся авторского написания тамильских имён, IX в.) — один из наиболее почитаемых тамильских святых-шиваитов, автор сборника гимнов, посвящённых Шиве, Тирувасакам.

88

См. прим. 73. Стихи из Чхандогья Упанишады в переводе А.Я. Сыркина (М.: Наука, 1967): «Состоящий из разума, чье тело — жизненное дыхание, чей образ — свет, чье решение — истина, чья сущность — пространство; содержащий в себе все деяния, все желанья, все запахи, все вкусы, охватывающий все сущее, безгласный, безразличный… вот мой Атман в сердце, меньший, чем зерно риса, чем зерно ячменя, чем горчичное семя, чем просяное зерно, чем ядро просяного зерна; вот мой Атман в сердце, больший, чем земля, больший, чем воздушное пространство, больший, чем небо, больший, чем эти миры…» (3.14.2–3).

89

См. прим. 73. Стихи из Чхандогья Упанишады в переводе А. Я. Сыркина (М.: Наука, 1967): «В этом граде Брахмана [существует] обиталище — малый лотос, в этом [обиталище] — малое пространство. То, что [находится] внутри него, и надо искать, то, поистине, и надо стремиться познать… Поистине, сколь велико это пространство, столь велико и пространство внутри сердца. В нем заключены оба — небо и земля, оба — огонь и ветер, оба — солнце и луна, молния и звезды; и то, что есть здесь у него, и то, чего нет, — все это заключено в нем… Он [град Брахмана] не стареет со старостью [тела], он не гибнет с его смертью. Это истинный град Брахмана, в нем заключены желания. Это Атман, лишенный зла, свободный от старости, от смерти, от печали, от голода, от жажды, чье желание — истина, чья воля — истина. Ибо подобно тому, как творения следуют здесь приказанию и живут тем, к чему каждый стремится, будь то страна или участок поля… Подобно тому как гибнет здесь мир, приобретенный деянием, так же гибнет мир, приобретенный добрым [деянием]. И те, которые уходят отсюда, не познав Атмана и этих истинных желаний, не способны действовать, как желают, во всех мирах. Те же, которые уходят отсюда, познав Атмана и эти истинные желания, способны действовать, как желают, во всех мирах» (8 л. 1,3, 5–6).

90

Персонажи библейской (второканонической) книги Товит.

91

Поскольку Абхишиктананда обращается прежде всего к французской аудитории, иногда для обозначения реалий индуистского культа он использует термины, относящиеся к более близкому и знакомому ей обиходу католической церкви.

92

Бхайя (санскр.) — страх.

93

Аллюзия на текст 10.11–13 из Евангелия от Матфея: «В какой бы город или селение ни вошли вы, наведывайтесь, кто в нем достоин, и там оставайтесь, пока не выйдете; а входя в дом, приветствуйте его, говоря: мир дому сему; и если дом будет достоин, то мир ваш придет на него; если же не будет достоин, то мир ваш к вам возвратится».

94

«Я здесь на две недели со своим гуру. Я полностью „захвачен“… Люди простираются перед ним с почтением, переполняющим их сердца. У его стоп они чувствуют свою близость к нему, его отеческую любовь, на которую они отвечают детской преданностью и доверием…» (письмо Жозефу Лёмарье от 14 марта 1956 г., цит. по: Stuart J., Swami Abhishiktananda: His Life Told Through His Letters, Delhi, ISPCK, 2000, p. 90).

95

Абхишиктананда пишет своей сестре Марии Терезе Лё Со:«… Видишь ли, теперь я подлинный индуистский монах! Мой гуру — первый, перед кем я хочу простереться ниц. Я прекрасно с этим справляюсь: контролируемое падение на землю с закинутыми вверх руками, прикосновение к земле сперва ушами, затем лбом, полу-подъём и повторение. После этого следует встать и дотронуться до стоп учителя ладонями, потом поднести их к глазам… Всё это тебе придётся проделать, если твой брат однажды явится у ограды Св. Михаила!» (25 марта 1956 г., цит. по: Stuart J., Swami Abhishiktananda: His Life Told Through His Letters, Delhi, ISPCK, 2000, p. 91).

96

Void.

97

Следует ещё раз обратить внимание читателя на тот факт, что данный пассаж Свами Джнянананды обращён исключительно к джняни, не имеющим обязанностей перед обществом и ведущим монашеский образ жизни. Из предыдущих глав (особенно V и VI), равно как и из последующего объяснения, видно, что для прочих категорий искателей как храмовое служение, так и бхакти-йога сохраняют свою актуальность. В этом вопросе наставления Шри Джнянананды находятся в полном соответствии с бхашьей Шрипады Шанкарачарьи на Брахмасутры, согласно которой те, кто по тем или иным причинам не может следовать путём ведантической джняны в чистом виде,«.. .могут достичь этого знания через Пураны и Итихасы (Рамаяна и Махабхарата)» (бхашья на сутру 1.338).

98

В данном случае при переводе нам пришлось ввести в русский текст этот новый термин (энстаз), так как на нём основаны все дальнейшие рассуждения Свами Абхишиктананды (тексты которого зачастую непереводимы на иностранные языки, в связи с тем, что он весьма часто прибегает к игре слов и грамматических явлений, свойственных исключительно французскому). Термин «экстаз» происходит от греческого понятия εκστασιζ (выход за пределы), причём приставка «экс» как раз и указывает на движение вовне. Термин «энстаз» за счёт замены приставки «экс» на приставку «эн», указывает на движение в обратном направлении, т. е. внутрь. На французском этот отрывок выглядит следующим образом: «а се niveau, il n’est pas de dehors (ex-tase) qui ne se consomme et ne s’acheve au dedans, ni dedans (en-tase) don’t Vinteriorite n’embrasse le tout de Vetre».

99

См. прим. 73. Стихи из Чхандогья Упанишады в переводе А.Я. Сыркина (М.: Наука, 1967): «„Принеси сюда плод ньягродхи“. — „Вот он, почтенный“. — „Разломи его“. — „Он разломан, почтенный“. —„Что ты видишь в нем?“ — „Эти маленькие семена, почтенный“. — „Разломай же одно из них“. — „Оно разломлено, почтенный — „Что ты видишь в нем?“ — „Ничего, почтенный“. И он сказал ему: „Поистине, дорогой, вот — тонкая [сущность], которую ты не воспринимаешь; поистине, дорогой, благодаря этой тонкой [сущности] существует эта большая ньягродха. Верь этому, дорогой. И эта тонкая [сущность] — основа всего существующего, То — действительное, То ~ Атман. Ты — одно с Тем, Шветакету!“ — „Учи меня дальше, почтенный!“ — „Хорошо, дорогой, — сказал он. — Положи эту соль в воду и приди ко мне утром“. И тот так и сделал. [Отец] сказал ему: „Принеси-ка ту соль, которую ты вечером положил в воду“. И, поискав, он не нашел [соли], ибо она растворилась. [Отец сказал: ] „Попробуй-ка эту [воду] сверху — какая она?“ — „Соленая“. — „Попробуй со дна — какая она?“ — „Соленая“. — „Попробуй с середины — какая она?“ — „Соленая“. — „Оставь ее и приблизься ко мне“. И тот так и сделал и сказал: „Она все время одинакова [Отец] сказал ему: „Поистине, дорогой, ты не воспринимаешь здесь Сущего, [но] здесь оно и есть. И эта тонкая [сущность] — основа всего существующего, То — действительное, То — Атман. Ты — одно с Тем, Шветакету!“» (6.12.13).

100

См. прим. 73. Стихи из Брихадараньяка Упанишады в переводе А. Я. Сыркина (М.: Наука, 1967): «Поистине, Гарги, это Непреходящее не видно и видит, не слышно и слышит, не мыслимо и мыслит, не познается и познает. Нет другого, кто видит, кроме него; нет другого, кто слышит, кроме него; нет другого, кто мыслит, кроме него; нет другого, кто познает, кроме него. На этом непреходящем, Гарги, и выткано вдоль и поперек пространство» (3.8.11).

101

Здесь Свами Абхишиктананда намеренно меняет местами стихи из Иша Упанишады, чтобы акцентировать внимание читателя на наиболее важных для данной главы идеях. Эти же стихи в правильном порядке в переводе С. В. Лобанова (приводятся по изданию: Упанишады веданты, шиваизма и шактизма. М.: Старклайт, 2009): «Его, неподвижного, единого, который быстрее ума, не достигают [даже] боги — Он движется впереди [их всех]. Тот пребывающий так [неподвижно Атман] обгоняет всех прочих — бегущих; будучи на одном месте… Тот [Атман] движется и Он не движется; Он недосягаемо далеко и Он же близко. Он внутри всего этого, и Он же вне этого всего. Тот, кто видит всех существ только в Атмане и Атмана — во всех существах, тогда не питает отвращения [ни к кому]… Тот, кто знает и знание и незнание — оба вместе незнанием перейдя через смерть, знанием достигает бессмертия» (4, 5, 6, 11).

102

См. прим. 70.

103

Бхагавадгита, 9.4: «Всё живое во Мне существует, но я, Партха, не в нём пребываю» (цит. по: Бхагавадгита; пер. с санскр., исслед. и прим. В.С. Семенцова. М.: Восточная литература РАН, 1999).

104

Там же, 13.24: «Вот подвижник: он созерцаньем в себе Атман видит».

105

См. прим. 73. Стихи из Чхандогъя Упанишады в переводе А.Я. Сыркина (М.: Наука, 1967): «„Где не видят ничего другого, не слышат ничего другого, не познают ничего другого — это бесконечное. Где же видят другое, слышат другое, познают другое — это малое. Поистине, бесконечное — это бессмертное, малое же — это смертное“ — „На чем, почтенный, основано [бесконечное]?“ — „На своем величии или даже не на величии“» (7.24).

106

Во французском оригинале «VEtant».

107

См. прим. 34.

108

См. прим. 73. Стихи из Чхандогья Упанишады в переводе А. Я. Сыркина (М.: Наука, 1967): «Взойдя же наверху, оно уже не будет ни восходить, ни заходить. Оно будет стоять в центре одно. Об этом такой стих: Там оно никогда не садилось и не восходило. Благодаря этой истине, о боги, да не потеряю я связи с Брахманом. Поистине, для того, кто знает так эту упанишаду о Брахмане, [солнце] не восходит и не садится; для того вечно [длится] день… И этот Атман — насыпь, граница для разъединения этих миров. Ни день, ни ночь не переходят через эту насыпь, ни старость, ни смерть, ни печаль, ни доброе дело, ни злое дело. Поистине, поэтому, перейдя через эту насыпь, даже ночь становится днем. Ибо этот мир Брахмана всегда сияет» (3.11.(1–3), 8.4.(1–2)).

109

См. прим. 73. Стихи из Брихадараньяка Упанишады и Катха Упанишады в переводе А. Я. Сыркина (М.: Наука, 1967): «Это — о желающем. Теперь — о нежелающем. Кто лишен желаний, свободен от желаний, достиг [исполнения] желаний, имеет желанием [лишь] Атмана, из того не выходят жизненные силы. Будучи Брахманом, он идет к Брахману… Когда исчезают все желания, которые обитают в его сердце, то смертный становится бессмертным и достигает здесь Брахмана» (Бр. Уп. 4-4-6); «Когда прекращаются все желания, обитающие в сердце, тот смертный становится бессмертным и достигает здесь Брахмана. Когда разрубаются все узлы, [связывающие] здесь сердце, то смертный становится бессмертным — таково наставление» (Кат. Уп. 2.3.14–15).

110

Во французском оригинале «conscience».

111

См. прим. 73. Стихи из Катха Упанишады в переводе А.Я. Сыркина (М.: Наука, 1967): «Просвещенный ни рождается, ни умирает, он ни [возник] откуда-либо, ни стал кем-либо; нерожденный, постоянный, вечный, изначальный он не [может быть] убит, [когда] убивают тело. Если убивающий думает, что убивает; если убитый думает, что убит, то оба они не распознают [истины] — он ни убивает, ни убиваем» (Кат. Уп. 1.2.18–19).

112

Гаудапада — раннесредневековый индийский философ, «духовный дед» Шрипады Шанкарачарьи (учитель Говинды Бхагаватпады, ставшего в свою очередь учителем Шанкары).

113

Речь идёт о Свами Шивананде Сарасвати (1887–1963). Абхишиктананда совершил свою первую поездку в Гималаи весной 1959 г., когда Свами Шивананда был ещё жив, однако нет никаких свидетельств влияния последнего на его взгляды и жизнь. Возвращаясь в Шантиванам через Ришикеш в июне того же года, Абхишиктананда останавливается не в ашраме Шивананды, а в Харидваре вместе с бенгальским санньяси Свами Ниранджананандой. Лишь после ухода Свами Шивананды Абхишиктананда, к тому времени уже связавший свои дальнейшие планы с Северной Индией, налаживает близкие отношения с Шивананда Ашрамом и, в частности, с преемником Шивананды — Свами Чиданандой Сарасвати (1916–2008). Именно Чидананда становится в 1973 г. санньяса-гуру ученика Абхишиктананды Марка Шадюка (Свами Аджатананды Сарасвати) и свидетелем финального адвайтического опыта его самого.

114

The Divine Life Society. С 2008 г. Общество возглавляет Свами Вималананда Сарасвати.

115

Пенджабский святой XVIII в. Цитата приводится по книге Свами Чандры Удасина Mirror of Bliss (Seekers Trust, Dehradun, 1994, p. 52).

116

Гл. VII.

117

См. гл. V.

118

См. гл. IX.

119

См. гл. VIII.

120

Sri Swami Chidananda Saraswati. Published in Bulletin 81, July 2008 of the MID, Monastic Interreligious Dialogue.

121

30 июня 1973 г.

122

7 декабря 1973 г.

123

Из отчёта о межрелигиозной встрече 20–23 ноября 2010 г., посвящённой столетнему юбилею Свами Абхишиктананды, распространённого Аджатананда Ашрамом, Ришикеш, Индия.

124

Вандана Матаджи — одна из ближайших знакомых Свами Абхишиктананды, основавшая Дживандхара Ашрам в предгорьях Гималаев.

125

«Очи света» (фр.) — название одной из книг Свами Абхишиктананды (Henri Le Saux. Les yeux de lumiere. P.: Centurion, 1979).

126

Swami Abhishiktananda. The Man and His Message. By some friends and disciples. Ed. by Vandana. ISPCK, Delhi, 2000, pp. 9,13.

Content

СВАМИ АБХИШИКТАНАНДА
ГУРУ И УЧЕНИК
Встречи с Шри Джнянанандой,
мудрецом из страны тамилов

Введение Свами Атмананды Удасина

Предисловие Свами Нитьянанды Гири

Предисловие автора

I. Начало

II. Встреча

III. Тапованам

IV. Деревня брахманов

V. ОДИН В ХРАМЕ

VI. Святилище в джунглях

VII. ДНИ БЛАГОДАТИ

VIII. Единственный путь

IX. Гуру

X. Праздники в ашраме

СВАМИ АБХИШИКТАНАНДА И ЕГО ГУРУ Послесловие переводчика

Глоссарий

Примечания