Сергей Ковальчук

От и До. Свидетельства бывших атеистов

Предисловие

«Томясь тоской и самомнением,

Не сетуй всуе, милый мой,

Жизнь постижима лишь в сравнении

С болезнью, смертью и тюрьмой».

(Игорь Губерман)

Здравствуйте, мои уважаемые и горячо любимые читатели! Перед вами первая книга серии «От и До. Свидетельства бывших атеистов». В этой книге приведены рассказы двух людей с непростыми судьбами. Первая из комсомолки-атеистки родом из города Грозного превратилась в монахиню, перенеся до этого два онкологических заболевания. Второй, молодой парень из Украины, бывший спортсмен и тоже ярый атеист. Однако после тяжелых жизненных мытарств, уединения в лесу и послушания в нескольких монастырях, не только свято уверовавший во Христа, но и ставший православным священником в забытом людьми (но не Господом) местечке в Луганской области.

Надеюсь, что чтение этой книги станет для вас занятием отнюдь не бесполезным. Почему? Потому что в ней вы прочтете о чудесах, происходивших с ее героями. Немыслимых чудесах, которые явил Иисус Христос.

Прочитав здесь о том, какие испытания Бог подчас дает другим людям, вы, возможно, кардинальным образом измените свой взгляд на действительность. И, надеюсь, все же найдете время для того, чтобы открыть Библию и посредством этой великой Книги Книг общаться с Богом.

За своими героями я старался записывать дословно. Со всеми словами-паразитами, со многими ошибками в падежах, наклонениях и т. п. Чтобы вы, читатель, могли отличить стиль повествования каждого. Я исключил лишь повторения и явные ошибки, ставя на их месте многоточия.

С Божией помощью, я пишу вторую книгу этой серии. Про то, как люди приходят к Богу, и что им пришлось перенести в своей жизни, чтобы принять единственно верное в ней решение — спастись.

Надеюсь, что вы, мои дорогие, с Божией помощью, ее тоже вскоре сможете прочитать. Как и все остальные мои книги. Ищите и найдете! На сайте ЛитРес.

А выводы делать только вам. Ну, с Богом!

Рассказ первый

Ирина (Илария), 51 год, монахиня

(Россия, г. Сергиев Посад)

«Как многие из моего поколения, мы росли неверующими, то есть, были октябрятами, пионерами, комсомольцами. Я жила в городе Грозном Чечено-Ингушской АССР, и слова о Господе никогда я не слышала. Ни в школе, ни дома, ни на улице. Не было знакомых, которые сказали бы, что есть Господь, поэтому таких понятий мы не имели.

Росла я, как и все дети. Только вот бывали моменты в моей жизни, которые заставили меня задуматься о том, что Кто-то есть, Кто за нами наблюдает, Кто оберегает. И некоторые бывали моменты, бывали такие сны в моем детстве, когда было предупреждение. Или был сон, когда я оказывалась в каком-то городе, за много лет.

Я маме стала задавать вопросы: «мама, почему то, что мне снится заранее, сбывается через некоторое время? Или снится предупреждение: какая-то беда, или что-то заранее, и я переживаю это во сне. Я встаю, и мне кажется, что это плохой сон, мне не хочется в него верить. И через несколько лет это сбывается в точности, в подробностях?»

Я когда задавала эти вопросы маме, мама мне отвечала: «не знаю, доченька, ничего не знаю». Я опять мучила ее этими вопросами:

— Мама, ну, скажи же, кто-то есть, кто все дает мне заранее, знает? Мама, скажи! — Мама говорила:

— Не знаю, доченька.

И так мое детство было без ответа, кто же есть. Как-то я шла с музыкальной школы. Зашла в подъезд к нам, в поселке Черноречье. Поднимаюсь, уже близко к квартире. Мама говорит: «доченька, прислонись-ка к стеночке и держись», — потому что у нас часто выбивали лампочки в подъезде. Вот. Мама говорит: «ты только держись за стеночку, к перилам не прислоняйся, иди».

Я так и старалась в этом подъезде, поднималась. И один раз был какой-то случай такой, для меня необычный. Я поднимаюсь близко к своей квартире. Вдруг, как перед собой, как камера мне стала показывать, я увидела похороны своей бабушки. Я закричала. Услышала эту похоронную музыку, и бабушку увидела в гробу. Вот эта похоронная музыка, которая была раньше. И мам выскочила на лестничную клетку, говорит:

— Что с тобой, доченька? — Я говорю:

— Мама, бабушку видела в гробу! Мама что это такое?

Завела меня мама домой, говорит:

— Доченька, перестань, что ты говоришь?! Ничего, все нормально. С бабушкой все нормально, бабушка не болеет.

И самое было ужасное в моей жизни то, что через некоторое время бабушка у нас заболевает, и она скоротечно, значит, ей делают операцию, и она умирала у нас тяжело.

И второй случай в моем детстве, который меня потряс, когда бабушка умирала: умирая… мама за ней ухаживала, родственники ухаживали… Я помню такой момент, что уже думали, что бабушка вот-вот умрет, со дня на день. И когда я находилась у бабушки, родственников было много, мы услышали шаги по балкону. Это был четвертый этаж. Как я помню, на моей памяти, мы отодвигали занавеску, и удивлялись, что слышали человеческие шаги.

Потом звонок услышали в дверь. Бабушка говорит: «не открывайте, это за мной пришли!» Мы подумали, что это бабушка говорит такое странное? Кто за ней может прийти? А ждали со дня на день пенсию. Что бабушка получит пенсию, должны были пенсию принести. Бабушка боялась умереть, не получив пенсию. Каждая копейка была на похороны.

Ну и моя тетя говорит: «да ладно, мам, ну кто за тобой может прийти? Пошла и дверь открывать стала. Открыла дверь, а на площадке никого не оказалось. В это время распахивается балконная дверь, и бабушка начинает разговаривать с умершим дедушкой, который давно умер. И мы его не видим, а бабушка с ним говорит: «… (называет неразборчиво имя), зачем ты за мной пришел? Оставьте меня еще пожить. У меня младшая дочь, Валентина, она еще замуж не вышла».

Нам стало очень страшно. Я свое впечатление помню. Состояние невидимого мира. Что мы не видим то, что видит бабушка. И почему-то стало очень страшно. Ну и когда беседа закончилась с умершим дедушкой, она говорит: «за мной приходили. Приходил ваш папа, он сказал, что я скоро умру».

И после этой встречи с душой умершего дедушки, бабушка сказала: «призовите ко мне священника». И вот опять мои впечатления были: зашел человек, я вижу у него на груди крест. Я опять думаю: «такой большой, а я такая маленькая. А кто же это такой?» Это был семьдесят восьмой год. И в то время, понимаете, даже если батюшку пригласили… но тетя не побоялась, потому что речь шла о маме.

Бабушка исповедовалась, и вскорости она умерла. И тоже такой удивительный случай, что в день ее смерти остановились часы. Прямо в момент ее смерти часы остановились. И бабушка еще перед смертью сказала: «дети, не плачьте, я буду вас видеть. Мне будет тяжело, поэтому, постарайтесь не плакать». Бабушку звали Александра. Царствие Небесное (крестится).

И когда бабушка умерла, во время похорон заиграла эта музыка, которая вызывала у всех плач, и все, оркестровая эта музыка, когда все заплакали, у бабушки из глаз потекли слезы. Вдруг все испугались, говорят: как это так? Может, бабушка жива?» И в моей вот детской памяти — стали подносить ей к носу зеркало, вдруг, она жива, запотеет зеркало или нет, но бабушка была мертва. И мы поняли, что бабушка все слышит. Это в детской моей памяти тоже очень большой отпечаток оставило, что бабушка сказала, что она будет нас видеть. Как она может нас видеть?

И потом учеба, учеба, и вскорости мне снится сон, что я буду учиться в большом городе. Я своей маме говорю:

— Мама, я буду учиться в Москве. — Не знаю почему так сказала. Я говорю: — Я видела город Москву и там буду учиться. — Мама говорит:

— А как же ты там будешь учиться?

Но незадолго до этого наши родственники, две тети, переезжают в Москву. И я, закончив училище в городе Грозном, еду в Москву поступать. Поступаю в Плехановский институт народного хозяйства. Поступила я. Родственники были удивлены, что я поступила без всяких связей, знакомств. Потому что это, как говорят, престижный институт в Москве. Это было в восемьдесят шестом году.

Вот, и другие случаи, которые дальше меня заставляли как-то задуматься о том, что Кто-то есть над нами, Кто может помогать, и Кто может все видеть. Я приехала на каникулы, окончив первый курс института, домой. Приехала, и мы с мамой поздно возвращались от родственников. И у мамы часто повышалось давление. Мы вошли к нам во двор, маме стало плохо. Она говорит: «доченька, мне что-то плохо, я хочу присесть».

Когда она села, на скамеечку за стол, я с ней села рядом. И мама вдруг, посидев немного, потеряла сознание и упала ко мне на колени. Представляете? Ночь, очень было поздно. Я смотрю в дома, дом у нас четырехэтажный был, и смотрю — во многих квартирах уже потушен свет, многие спят. Никого на улице, чтобы позвать на помощь. И такой страх потерять свою маму! Я понимаю, что ей очень плохо, она без сознания. Я посмотрела тогда на звездное небо. А небо в Грозном все-таки такое необыкновенное. Мне казалось, что оно всегда было низким. И звезды, мне казалось, так низко, мне светили, да. Посмотрела на небо, и вдруг, вспоминаю свои сны в детстве. И эти вопросы, которые мучили маму мою: Кто же там есть, на том свете? Кто Он? Кто же есть, Который нас видит?

И я поняла, что мне никто не поможет, и обратилась к Нему. Вдруг, из меня вылетели такие слова. Я сказала: «Всевышний, если Ты есть, помоги мне! Моя мама может умереть. Сделай так, чтобы моя мама пришла в сознание. Дай мне знак, если Ты есть!»

И тут же, после этого крика к Небу, когда душа просто кричала: «спаси мою маму, Всевышний, если Ты есть, помоги… дай мне знак… потому что я чувствую, что Ты есть», и в это время мама моя открыла глаза, и говорит:

— Доченька, почему я лежу у тебя на коленях? — Я говорю:

— Мама, вставай! Представляешь, я сказала: «Всевышний, если Ты есть…», и ты пришла в сознание. Мама, Всевышний есть! — Она говорит:

— Не знаю, доченька. — Она встала и говорит: — Что-то мне совсем стало хорошо, пойдем.

Мы с ней поднялись на четвертый этаж… Это был один случай. Другой случай, это я запомнила очень хорошо. Когда я поехала дальше учиться в институт. Учась в институте, я жила у тети у своей родной, маминой сестры родной, Елены. Я приезжаю с института, и мне тетя говорит: «сядь на диван, не беспокойся. Я должна тебе сказать тревожную новость, но ты должна пережить мужественно. — Говорит: — у мамы произошел инсульт. Доктора позвонили и сказали, чтобы мы с тобой ехали, прощались».

Даже времени не было ни плакать, ничего… Только ком во мне, как будто, стоял. Я кричать не могла, и я, как будто, была уже полумертвая от этого горя. Мы быстро взяли билеты, и летели в самолете. И когда приехали мы в Грозный, сначала в одну больницу… Центральную. Приехали в больницу. Передо мною, вдруг, и перед тетей Леной провезли уже умершего человека на каталке, накрытого. Я вскрикнула:

— Мама! — Тетя Лена говорит:

— Нет, это не мама.

Когда меня ввели в палату, мама тогда пришла в себя, но у нее было лицо очень раздутое, она была вся отекшая. Но меня узнала. Узнала, и, не знаю, почему, но доктора потом решили ее перевозить в другую больницу. В нейрохирургию. И вот тогда, когда перевозили ее, маму, у мамы происходит повторный инсульт. И она впала в кому. А у Танечки, моей сестры, родилась доченька, Наташа.

И вот, получилось, что тетя поехала Тане помогать, а я осталась одна в палате с мамой. И доктора стали говорить, что мы ничего обещать не можем. Готовьтесь к тому, что ваша мама уже не придет в сознание. Очень тяжелая форма, парализация всего тела, и в коме человек, и ничего не можем обещать. Скорее всего… готовьтесь к плачевному исходу.

И вот, проведя ночь-две, я чувствовала, что мое горе достигало какого-то накала. И в один вечер, когда так было тихо в больнице, я гладила маме руки, ноги, плакала и говорила: «мама, ты не должна умереть!» Но я понимала, что доктора тогда никакой помощи не могут маме оказать. В том плане, чтобы она осталась жива. Маме было всего сорок шесть лет. Я подошла к окну, меня переполняла, кажется, горе, крик в душе, я вспомнила тот случай, когда я сказала: «хорошо, но есть же Тот, Кто мне помог, когда мама потеряла сознание».

Я вспомнила то небо, ту скамейку, ту лавку, когда мама потеряла сознание, призвала и сказала: «Всевышний, если Ты есть, помоги!» Вдруг, у меня крик в душе, я думаю: «я сейчас опять призову Всевышнего, вот Он мне поможет!» (плачет). Я подошла к окну, и было такое звездное небо. Я на небо смотрела, и душа моя просто кричала: «Всевышний, тогда Ты меня услышал! Услышь Ты меня и сейчас! Дай мне знак!» Я опять просила. Понимаете, человек, который еще до конца не пришел к Богу, но знал, видел знаки от Него. Вот я принадлежала к такому человеку, которому всегда нужно было подкрепление. Я произнесла такие же слова: «Всевышний, если Ты есть, дай мне опять знак! Я ищу Тебя, но никто из людей не может мне помочь. Сделай так, чтобы моя мама пришла в сознание! Доктора ничем не могут помочь. А Ты можешь все! Помоги мне, Всевышний! И если Ты есть…». И эти слова «если Ты есть», казалось, звучали во мне долго.

Я подошла к маме, и не помню, как… я заснула на коленях возле нее. А утром, когда я проснулась, мамина рука гладила меня по голове. Она говорила:

— Доченька! — Я говорю:

— Мама, я опять говорила Всевышнему: «если Ты есть, помоги мне!» — А она говорит:

— Ну, вот видишь, значит, Всевышний есть. — Я говорю:

— Мама, я все-таки, как же мы… — я говорю, — я ничего не знаю, и ты мне ничего не можешь сказать про Всевышнего? — Она говорит:

— Доченька, как я могу тебе что-то сказать? Я ничего не знаю. Но ты же призвала Всевышнего, значит, Всевышний есть!

На следующий день мама стала ходить, вставала с постели уже, держась за стенку. Очень быстро стала поправляться. Я говорю:

— Мамочка, давай я «академку» — академический отпуск, возьму в институте. — Она говорит:

— Нет, доченька, ты должна, ради меня, закончить институт. — Я говорю:

— Мамочка, ну, ты же смотри, разрабатывай, — ей давали такую резинку в руки — она сидела и разрабатывала себе руку. Она говорит:

— Ну ты же видишь, что я встала, что я хожу до туалета. Ты же Всевышнего призвала, — мне мама говорит, — значит Он мне поможет поправиться. Так что ты лети в Москву с тетей.

А тетя тоже отпрашивалась, в милиции работала, отпрашивалась на несколько дней. У нее был ограниченный срок, потому что надо было возвращаться на работу. И мы с тетей, уезжая от мамы, я видела, что мама стала ходить, уже разговаривает, руки и ноги двигаются, все хорошо. Врачи удивились, но меня это в тот момент не очень волновало. Я просто радовалась, ликовала, родственники: Таня, тетя Лена, слава Богу, что…

Мы таких слов не знали. Не говорили: «слава Богу». И когда мы с тетей опять подлетали к Москве, я думаю, Господь опять создал мне такую ситуацию, попущение было Божие, чтобы я опять к Нему воззвала. Потому что, подлетая к Москве, мы долго летали над аэропортом, у нас шасси не выпускал самолет. И тетя Лена стала со мной прощаться.

Она говорит: «у меня на Земле осталась доченька, прости меня!» Вот представьте, человек вообще в церковь не ходил, не знал, что такое грех, покаяние… Она говорит:

— Прости меня! — Я говорю:

— Вы меня простите! Но у меня осталась на Земле мама, и Таня с доченькой с маленькой. — Вдруг, у меня опять крик в душе: «нет! Если я погибну, как мама выживет? Она же только перенесла инсульты и стала поправляться!» И в душе я опять крикнула к Небу: «Всевышний, мы можем погибнуть, помоги!»

И в это время, когда крик произошел, в это время самолет резко выпустил шасси. Мы аж подпрыгнули, казалось, на этом сидении. Я говорю тете Лене:

— Тетя Лена, все-таки Всевышний есть! Я Его призвала уже третий раз, и Господь Всевышний отреагировал. Значит, Он есть! — Она говорит:

— Не знаю, о чем ты говоришь.

Так мое воззвание к Всевышнему и Его помощь заставили меня дальше задуматься о своей жизни. Опять не было вокруг меня ни родственников, ни знакомых, кто бы мне сказал: иди в Храм. Тогда Храмы еще были закрыты. И что надо молиться. Ничего в своем окружении я не слышала.

Окончательно меня, считаю, привело к Богу мое замужество. Страшное замужество. Мне было попущено такое, наверное, то, что я сама заслуживала. И я должна была этот путь пройти. И слава Богу (крестится) за все скорби и за радости. За то, что мне надлежало пройти. Я встречалась с человеком в Москве, в институте. Решили мы с ним пожениться. Он мне говорил о своей семье, родителях все самое хорошее. Что у него хорошие родители, а я говорила со своей стороны, что у меня родители самые замечательные.

И когда мы подали заявление в ЗАГС… Так вот, я рассказываю, как есть. Что мама, собиралась ехать в Грозном ко мне на свадьбу. И вот, как материнское сердце всегда чувствует, когда беда с ребенком. И мама, собирая вещи, ехать на свадьбу, говорит, как мама потом рассказывает: «собираю, — говорит, — вещи, и такая на душе тяжесть. Плачу и плачу, — говорит, — как будто, я еду к дочке не на свадьбу, а на похороны. Не пойму, что же мою дочку ждет». У нее должен был на следующий день быть поезд, днем, говорит, никого не вызывала, и звонок в дверь. Приходит женщина и говорит, что она с горгаза, пришла колонку проверять газовую.

Потом они друг друга узнали. Оказывается, они когда-то учились в одной школе. Ну и стали друг друга спрашивать, как дела, как дети… Ну, и мама ей поделилась. Говорит: «еду к дочке на свадьбу, но такое чувство, я вся плачу, я вся в слезах. Я не знаю, — говорит, — что ждет мою дочку, но почему-то я все время плачу».

И эта женщина ей советует поехать к одной Наташе, которая была… Она говорит: «она в Храм ходит. И была в коме она, ее Господь вернул с того света. Она увидела… видела, была на том свете, видела рай, ад. И вот, Господь ее вернул на Землю, чтобы она приводила людей к Богу». И у нее был такой дар прозорливости, у этой Натальи. Она говорит, пойди к ней, даже, когда им плохо, мусульмане идут, и просят: «Наташа, помоги!» То есть, этот человек все время ходит в Храм. Она молится, и она только говорит о Господе. Что нужно к Господу идти молиться.

Тогда маме это все странно было слышать. Но, говорит, ладно, пойду я к этой Наташе. Может., она чем-то поможет. Мама приехала к этой Наташе, в Старопромысловский район города Грозного, жила Наташа там, и, приехав, удивилась, что у нее большая очередь около дома. Мама вдруг видит, Наташа выходит из дома и говорит людям: «Я уезжаю сейчас в Храм на службу, принять никого не смогу больше, извините».

Ну, мама расстроилась: «ну ладно, не судьба значит». Сейчас мы понимает, что надо говорить: «воля Божия». А раньше говорили: «не судьба». Только отходить, и вдруг, Наташа маму увидела и кричит: «женщина, вот вас я приму». Мама говорит: «так стало мне немножко страшновато. Почему именно меня — самую последнюю в очереди?»

Мама заходит к ней домой, а та сразу сказала:

— Ты насчет дочери пришла?

Ну, и когда мама показала мою фотографию, она сказала:

— Твоя дочь беременна.

Я тогда такой имела грех. У меня был маленький срок беременности. И никто из родственников это не знал. Мама говорит:

— Как беременна? — Она говорит:

— Но это не страшно. Вы знаете, что со стороны ее жениха приедет родственница, женщина, которая занимается чародейством? — Мама говорит:

— Не знаю.

— Эта женщина с порчей на смерть вашей дочки.

Мама, когда услышала эти слова, что на смерть, мама вскрикнула: «Боже, помоги!», и потеряла сознание у нее. Наташа, видимо, окропила ее святой водой, потому что мама говорит, очнулась, у нее вода была на лице. И она ее поднимает, и говорит:

— Ну, за то, что вы сказали: «Боже помоги», я вам скажу… Вашей дочери сейчас бесполезно говорить, чтобы она не выходила замуж за этого человека. Но она должна пройти свой путь. Путь этот приведет ее к Богу. И всех вас, многих родных и многих людей приведет к Богу. Что я вам могу сказать. — И посоветовала, говорит, ничего у нее не брать, у этой колдуньи из рук. Она будет давать платки носовые на свадьбе. Чтобы она ничего не брала. Больше я вам ничего подсказать не смогу. Потому что за пять минут, за десять, за пятнадцать я вас не приведу к Богу. Вас приведет к Богу ваша дочь. И то, что ей надлежит пройти, она будет проходить в своей жизни.

И так мама с ней рассталась. Приезжает мама в Москву, садится за стол с родственниками, я сижу, никто не знает, что я беременна, никто не знает, что меня ждет, конечно. И вдруг, мама говорит:

— Доченька, ты скажи, ты беременная?

Я на нее посмотрела, говорю:

— Мама, откуда ты знаешь? — То есть, солгать ей я не смогла. А она говорит:

— Я знаю. — Потому поворачивается к моему жениху, и говорит:

— Саша, кто с твоей стороны занимается колдовством?

А он растерялся, и говорит:

— Это моя мать. Она колдунья.

Ну, я тогда, представляете, в таком возрасте была, и духовном… И я была всегда живым ребенком, и хохотушкой была. И всегда была глава кампании, и, в общем, все время смеялась. И я резко… такой звонкий голос у меня был, я рассмеялась, и говорю:

— Ты что говоришь? Наговариваешь на свою маму. Колдуны бывают только в сказках.

И резко звонко засмеялась. И на этом беседа закончилась. На следующий день мы идем звонить его родителям. Они отказываются приехать. И вдруг, в сам день свадьбы мы узнаем, что приедет его мама и двое мужчин с Украины. Они жили в городе Луганске. Тут мне стало не до смеха, я поняла, что что-то сбывается. Но, как бы, я понимала, что уже ничего поменять не могу. И когда мне мама сказала:

— Ты оставь его, не входи ты в эту семью, мы сами ребенка воспитаем, только не выходи замуж за него. — Но я ей отвечала, что люблю этого человека, я не хочу своего ребенка оставлять без отца. И в то же время отвечала:

— Мама, да ни во что не верь, ничего не будет.

Ну, как бы, успокоить свою маму. И вот, когда мы ехали в ЗАГС, уже началось воздействие этих чар, что мы вдруг забываем дорогу в ЗАГС. Нам потом показывают родственники в машине, в автобусе, сигналят нам — куда вы едете? Машина не туда едет. В итоге, мы опаздываем на регистрацию. Это мы регистрировались в Гагаринском ЗАГСе города Москвы.

Тогда кружили мы сколько, не знаю, но опоздали мы примерно на час на регистрацию. Приезжаем в ЗАГС, и говорим: вот мы такие… Нам говорят: что-то мы ваше заявление не можем найти. Мы говорим: как же, мы же три месяца ждали регистрации, вот ваше приглашение — «Гименей», тогда был магазин «Гименей». Мы показываем — вот, «Гименей», магазин в Москве.

И они когда увидели свое приглашение, что мы покупали в магазине многие себе товары для свадьбы, они говорят: правда, наш ЗАГС. Напишите заново. В это время стояла в ЗАГСе его мать-колдунья, и, видимо, все этими делами своими и чарами наводила. Люди не видели ни наше заявление, ничего. Как в тумане все было.

Когда регистрация все-таки произошла, она ко мне подошла, так обхватила меня за талию, что-то сказала мне, и говорит:

— Ты моя.

А потом отошла и говорит своему сыну, что я беременная.

— Она, — говорит, — беременная.

Саша подходит и говорит:

— Мать знает, что ты беременная. Только ничего у нее из рук не бери.

Сам ее сын стал предупреждать. В это время она стала доставать какие-то платки, родственники стали убирать эти платки, говорят:

— Не бери, не бери!

В общем, когда мы уже приехали в кафе, праздновать, я платок не взяла, но, когда мы сели за стол, и они попросили меня сыграть на рояле… как раз удивительно, что я сыграла грустное такое произведение: «Осень» Чайковского. И подошла, села за стол. Когда заиграла музыка, многие пошли танцевать, она к нам подошла, и меня, и Александра ударила по голове, свекровь. Беда была в том, на тот период моей жизни, что я не носила крест.

Крещеная была в детстве, креста на мне не было. Молитвы никакие я не знала. То есть, я не была под защитой, никакие молитвы не знала. И она легко вдруг на меня воздействовала. Ударив по голове меня и Александра, она вдруг резко исчезает. Просто как испарилась, в кафе ее не оказалось. Я только помню, что я встала, и все стали кричать: «невесте плохо!» Я куда-то пошла. По кафе иду, начинаю снимать с себя белые перчатки. У меня исчезает потом одна перчатка, я ее уронила, эта перчатка тоже исчезает.

Стали кричать: «где невестина перчатка?» Перчатка эта пропала. В общем, оказалось, что «сказка» началась в моей жизни. Она стала действительностью. Потом помню, у меня было другое платье. Меня переодевали из свадебного платья в какое-то необычное платье. Этот Александр кричит:

— Надо сжигать другую перчатку, между ними связь! — Я говорю:

— Ты все знаешь? Ты знаешь все, как делается?

Ну, конечно, если мать занималась этим, и он с детства это видел. А самое страшное, что его мать была преподавателем в школе. Преподавала в начальных классах. И сколько детей, оказывается, страдало от нее. Потому что дети-то были без крестов, без молитвы. Я думаю, что сейчас таких не меньше. Сейчас время зла, тоже все открыто. Вышло все наружу. Раньше все это было скрыто. Если мы воспринимали колдунов как в сказке персонажей, то сейчас пожалуйста — все колдуны у нас выходят на телевидение. Открыто, в газетах, это же страшно взять газеты. И прикрываются иконами, держат иконы в квартирах, и сами же занимаются колдовством.

Но с нами Бог (крестится) и все Ангелы Его. Господь нас теперь защищает. На тот период, когда я не знала ни одной молитвы, не носила креста, для меня начались жуткие и страшные события в моей жизни. Надо было это все перенести.

Через несколько дней у меня произошел выкидыш. Меня отвезли на «скорой помощи» в больницу, ребенок умер. То есть, она нанесла проклятие, как потом выяснилось, и ребенок у меня погиб. И так было у меня несколько выкидышей. И после какого-то выкидыша, не помню, после третьего или четвертого, кровотечение доктора не могли остановить. Они вроде бы останавливают гормональными таблетками в больнице, выписывают, и кровотечение начинается заново.

И вот, выписали меня домой, кровотечение у меня началось с такой силой, что я уже не успевала пеленки, все это подкладывать. Потом пошло у меня кровотечение из носа. Я чувствовала, что теряла память. И вот, в какую-то ночь, мы тогда жили в милицейском общежитии, в Москве, в милицию устроился и заочно перевелся на обучение супруг тогда, и вот ночью, когда я спала, я уже была с таким кровотечением жутким, я вдруг проснулась от того, что скрип в моей комнате, по паркету.

Я открыла глаза. Вдруг, я чувствую, как… я прям чувствовала эти человеческие пальцы чьи-то, они начинали меня душить. А умирать-то страшно. И вдруг, из меня вырвался крик души: «Боже, помоги!» Я смотрю — эти пальцы меня оставили. Я опять услышала скрип, и я резко вскочила. Вскочила, свет зажгла, говорю:

— Саша, меня душили, мне плохо! — Он:

— Да что ты выдумываешь? — Я говорю:

— Нет, я слышала скрип, меня душили!

Я зажгла свет, и тут я столкнулась с тем, что стала бояться очень темноты. И после этого он приходит с милиции, в отделении семьдесят шестом милиции работал. Приходит и говорит: поехали к какой-то бабке, женщине, она снимает порчу. Как сейчас у нас в газетах, видите, много там написано: «снимаю порчу».

«Ну, вези меня, куда ты хочешь».

Повез меня к женщине. Заходим к ней, а у нее иконы везде. Ну, я не знала даже, как называется. Я смотрю — вроде, картинки. Ну, я не знаю, красивые картинки. Я же не воспринимала их как иконы, я не знала даже, как они называются. И вдруг, она мне говорит:

— Я тебе ничем не могу помочь. Тебе сделала сильная колдунья, ты скоро должна умереть. Три дня тебе осталось жизни.

Я говорю:

— Как? Вы мне ничем не можете помочь? — Она:

— Нет.

И опять ни слова о Боге, ни о том, что мне надо идти в церковь она мне не говорила. Я тогда на тот период ничего не понимала. Я понимала, что мне говорят о смерти. И когда мы вышли, и я иду, плачу, с Александром, и говорю: «как же я умру? Моя мама перенесла инсульты. Если я умру, моя мама умрет. А у нее еще дочка, у нее еще внучка! Я так хочу жить! Но кто мне поможет? Доктора мне не могут помочь: они останавливают кровь гормонально, и тут же открывается кровотечение. Где же мне искать помощь?»

Тут, когда я пришла в это общежитие, я вспомнила один случай, который был в моей жизни. Тоже очень страшный. И теперь я поняла, что это страшный смертельный грех. Ну, это мой возраст, наверное, девятнадцать или двадцать лет. Это было как интерес такой. Когда училась в институте, в то время к нам пришла как-то тетя, и… в то время показывали Кашпировского, Чумака. Но я все время над этим смеялась. Что они там заряжают? Что они там делают? Н вот, я как-то к этому серьезно не относилась.

Потом я пришла в другой раз к своей сестре, и она мне говорит: «ты знаешь, тут по телевизору показывали…». Вы знаете, такое впечатление в те годы, и сейчас-то я уже телевизор не смотрю, отошла уже давно от этого, но в те годы… Чумак, Кашпировский, и вся эта чернота полезла просто на телевидение.

И я прихожу, а сестра мне говорит: «ты знаешь, такое показывали по телевизору!» Сестра младше была на четыре года, и такой период возраста, что — женихи, как узнать, с кем познакомиться… Все это интересно, да. И вот говорит:

— Представляешь, показывали такое гадание по телевизору! — И рассказывает мне. Я говорю:

— Да ладно! Мне страшно. Что ты такое говоришь.

Ну и приезжает потом один человек, остановился у моей тети, и она опять этот случай рассказывает:

— Показывают по телевизору какие-то ужасы. Неужели это есть?

А он говорит:

— Да ладно, что вы. Моя жена вызывает умерших.

— Как это, вызывает умерших?

— Ну как, вы думаете человек умер, и все? Ведь остается же дух от него.

Мы говорим:

— Как?

— Ну, вот так. Тело-то умерло, а дух остался.

Ну, нам же это интересно, как это так. И тут я вспоминаю бабушкину смерть, что дедушка приходил. Значит, есть что-то, да. Ну, он нам рассказывает, как его жена все это вызывает. Ну и мы с Аленкой говорим. Сестра мне говорит:

— Ну, давай попробуем! — Я говорю:

— Да нет, что-то страшно, неужели что-то есть? — Мне же страшно. Она:

— Ну ладно, давай попробуем! Просто же интересно! А может, это и смешно. Может, ничего и не будет?

И представляете, то, что ради интереса мы с ней, с сестрой, как бы, вызвали… просто сказали: «душа такого-то там, приходи!» Ну и все получилось, как бы, вроде блюдце задвигалось. Ну, многие это знают. Многие даже… с людьми когда разговариваешь, и говоришь, что это грех, некоторые говорят: «а ведь я вызывал». А я говорю: «вы идите теперь кайтесь на исповеди, потому что это грех».

Души умерших, а оказывается, это духи злобы, бесы. Кто приходит? Кто это говорит? Бесы, которые приходят и говорят. И они причем могут и прельстить. Могут и обмануть. В то же время, если Господь им попустит, они не смогут сказать ложь. Но для того, чтобы человека заманить, они где-то скажут правду. И вот такую правду они, чтобы заманить человека и нас, было сказано когда сестра моя познакомится с человеком, где он учится. Что она с ним познакомится такого-то числа, вплоть до его семьи — все, кто у него есть, какая сестра, какая квартира.

И все это сбывается. Через несколько дней прибегает Алена, сестра, и говорит:

— Представляешь, я познакомилась с таким человеком! Все, что было написано, все сбылось.

А меня это, как бы, не обрадовало в тот момент. Мне стало страшно. Я поняла. Ведь все сбылось. Мы же это в качестве интереса, а все сбылось. Я говорю:

— Значит, Алена мне это очень страшно. Я больше за это никогда не сяду. Мне что-то очень страшно.

Я не могла понять. Душе становилось от этого очень тяжело. Хоть даже один раз, вроде с интересом. И вот, прошло несколько лет, и вот, я вышла так замуж. Я приезжаю вся окровавленная после того, как мне эта женщина сказала, что мне жить три дня осталось, я приезжаю в общежитие и вспоминаю этот случай. Что мы вызывали. И я, живя в коммуналке в общежитии, я говорю своей соседке:

— Оксана, есть способ узнать правду. Вот скажи, я же хочу жить. Ну что же мне делать, я же хочу жить! — И я ей объяснила, вспомнила этот случай. Она говорит:

— Да ну, ты, наверное… это неправда. Неужели блюдце может двигаться?

Я говорю:

— Да понятно, но кто-то его двигает, и кто-то говорит. И они все знают про нас. Как будто люди на ладони, и за нами идет наблюдение. И даже знают, что будет заранее.

И она согласилась. Но только говорит:

— Будем у тебя вызывать, в твоей комнате.

Ну, когда вызвали просто, блюдце задвигалось и говорит: «ты была беременной». По буквам читаем. И пишет почему-то, как будто, от лица женщины: «я убила твоего мальчика. У тебя был мальчик. Теперь твоя очередь. Ты умрешь во сне». Я говорю: «как я умру?» «Тебя удушу во сне». То есть, то, что я уже пережила — удушье. И когда я вспомнила, что пережила, и когда я вскрикнула: «Боже, помоги!», почему я такие слова сказала, я даже тогда не понимала. Ангел-Хранитель дал слово это. Я говорю: «а как же мне спастись? Я же хочу спастись!» И вдруг пишет: «мне дан приказ тебя убить».

Я говорю: «как дан приказ?» Я вспоминаю мультик, сказку про лампу Алладина. Когда говорили приказ, и он должен был сделать. Я говорю: «так это бывает только в сказках». И тут же я осеклась, «в сказках», когда со мной это все как в сказке происходит. «Ты будешь спать, я тебя удушу во сне. Мне дан приказ, я должна тебя убить». И сколько это минут продолжалось, и все говорили о моей смерти, что я должна умереть, вдруг Оксана задает вопрос: «а как, можно верить в то, что оно пишет?» Стала задавать вопросы о своих умерших. Ну и блюдце стало писать, что твоя бабушка умерла такого-то числа, твой папа убит.

Все поняли вокруг, что все происходит в действительности. Она ничего не знала о своих родственниках. Она думала, что я блюдце толкаю. А я же не знала о ее родственниках ничего. Все сбылось, что говорило, все совпадало. Потом я говорю: «а как же мне спастись?» И вдруг, перечисляет вещи. Говорит: «тебе подарили на свадьбу вещи, и перечисляет: подушка, сервиз, одеяла — все это надо сжечь».

И еще: вдруг, заходит Александр с работы, и вдруг, пишет: «у Александра в кармане зеркало двустороннее, толстое, которое он носит всегда с собой, это мать ему дала носить с собой. И через это зеркало она воздействует на вас. Это зеркало надо сжечь». Я говорю: «а как же я зеркало сожгу?» Пишет вдруг: «твоя мама, Ирина, — она была Ириной, — тебе дарила после свадьбы выборку. В этой выборке вы создайте высокое атмосферное давление, положите зеркало, оно треснет, потом расплавится».

Ну, скорее побежали, пока мы с ним, с Оксанкой, с этим блюдцем, Александр и жених Оксаны, побежали в выборке в ванной сжигать это зеркало. Пошел страшный дым. А мы жили на Аминьевском шоссе на одиннадцатом этаже. И вдруг, дым пошел. А дым пошел по коридору, мы испугались, что же, сейчас прибежит охрана, скажет, что вы тут пожар устроили. Это было около одиннадцати ночи.

Потом я спрашиваю у этого блюдца: «а как же мы сожжем? Можно ли на улице все сжигать?» «Можно», — пишет. «А как ты сообщишь, что все это сгорело, зеркало расплавилось?» «А как вы хотите?», — пишет. Естественно, это бес. — Может материализоваться, то есть, превратиться в кого-нибудь. Я говорю: «не надо, этого мне не надо». Я говорю: «а ты можешь стукнуть нам в окно?» «Ну, конечно». — Это был одиннадцатый этаж.

Ну и все, они побежали на улицу сжигать. Потом пишет, что происходит у его родителей на Украине. «В это время, — пишет, — мать Саши умирает. Ей все передается обратно» (то, что на меня было направлено — колдовство). Потом, через время, пишет: «она передает своему мужу все это, спящему». Зло, которое она направляла на меня, идет обратно к ней, и она передает мужу. Потом пишет, что обливается она колодезной водой. Я говорю: «у них колодец есть?» «Да», — пишет.

Ну, и, видимо, когда все это сгорело, стук в окно. Страшный такой грохот был, мы аж подскочили. Мы пишем: «что, все сгорело?» «Да, все сгорело». Прибегают Александр, жених Оксаны и говорят:

— Ну все, мы спалили. — Мы говорим:

— Такой был стук, грохот в окно, мы аж подскочили.

Ну, я говорю: «теперь я жить буду?» Пишет: «нет, я тебя убью». «Как ты меня убьешь? Все же сгорело, как ты сказало». «Нет, дан приказ тебя убить. Я тебя все равно убью». Я говорю: «а как же мне спастись? Ты меня обмануло?!» — я вдруг закричала. А у меня кровь из носа, здесь кровь (указывает на низ живота). Мне казалось, уже вот-вот, у меня уже обморочное состояние. Я говорю: «как же мне спастись?»

И вдруг, из меня вырвались такие слова, я закричала: «я хочу знать истину! Скажи же мне правду!» И чуть ли не стукнула кулаком по столу. И вдруг, блюдце это быстро задвигалось… Что-то как-то обеспокоенно… Мы не могли ничего прочитать. С одного конца в другой двигалось по этой бумаге. И вдруг, пишет стрелкой: «Храм-Господь-молитвы. Мы боимся только Господа. Только Господь тебя спасет». А я читаю, и говорю: «Храм, Господь, молитвы?» И спрашиваю у своих: «а вы знаете, Кто такой Господь?»

То есть, когда мама… я призывала Всевышнего. А тут мне пишет: «Храм-Господь-молитвы». Я у них спрашиваю:

— А кто ж такой Господь? — А они все сидят, и говорят:

— Не знаем.

И все, мы это быстро все свернули. Я говорю:

— Быстро это все сожгите. Я ничего не хочу у себя это оставлять.

И мы все одетые пошли спать в другую комнату, от страха при зажженном свете. На следующее утро я лежу в одежде, с меня кровь хлещет. Я уже встать не могу с постели, обессиленная. И вдруг, смотрю, у меня окно было открыто, залетает… летит, как будто, точка с неба. Я на эту точку смотрю, и эта точка превращается в воробья и залетает ко мне в комнату. И садится на форточку, а форточка вовнутрь отрывалась. Я кричу: «Оксана, выгони птицу! Это плохая примета!».

Оксана прибегает, полотенцем эту птицу, а птица сидит. И вдруг, откуда опять я взяла эти слова? Теперь я понимаю, что Ангел-Хранитель мне давал эти слова. Что я вскочила с постели, и закричала: «вон отсюда, нечистая сила!» Я поняла, что это то, что мне писали вчера. Что они могут превращаться в кого-то, материализовываться. Что это есть на самом деле, эта нечистая сила превратилась в воробья. И воробей этот вылетел.

Вылетел воробей, я закрыла форточку. И вдруг, опять вижу точку с неба, и точка превращается в ворону. Бьется о мое окно. Я закричала: «Оксана, веди меня скорее в Храм!»

И вот, меня Оксана, моя соседка, повела в Храм. Как мы нашли этот Храм? Теперь я понимаю — это чудо! Потому что мы вышли на улицу, Оксана спрашивала, где есть Храм. И вот, меня Всевышний привел в Храм. Метро «Юго-Западная». Первый Храм, который был отдан Москве — это Храм Чуда Архангела Михаила в Хонех.

Когда я туда пришла, Храм только восстанавливался. Меня привели под руки, я шла с окровавленным платком, и еле передвигала ноги. Я подошла к человеку, я не знала, что он батюшка. Как обращаться к нему, я не знала. Я подошла и сказала:

— Мужчина, вы здесь работаете? — Дернула его за рукав. Он говорит:

— Да, деточка, я здесь работаю.

И я ему рассказываю все: о своей свадьбе, о том, как я призывала Всевышнего, как Всевышний мне помогал, когда мама была в инсульте, как вышла замуж, и в какой ситуации оказалась. Какое у меня замужество, и что колдунья свекровь у меня. И то, что я вызывала души умерших. Я не знала, как это называется. Он говорит:

— Деточка, то, что ты вызывала, это страшный, смертельный грех. Это называется спиритизм. — Я даже не знала это название. — Ну, что тебе сказали?

Я говорю:

— Мне сказали, что они боятся Господа. Что только храм, молитвы, Господь… что только Господь меня спасет.

А этот человек мне стал говорить:

— Это правду они сказали. Это Господь попустил им сказать правду. Потому что обычно они обманывают, заманивают людей, и потом начинают лгать. Вам надо исповедоваться в этом грехе. Но вы же не знали?

Я говорю:

— Нет, я ничего не знала. Так скажите, — говорю, — Кто же такой Господь?

Он говорит:

— Деточка, пошли!

Завел меня в Храм. Крест, Распятие. И он мне говорит:

— Вот Господь Иисус Христос! Он был на Земле, родился от Чистой Девы, жил на Земле, учил, творил столько чудес. Он был распят, и в третий день воскрес! Веруешь ли ты в это?

А я расплакалась, и говорю:

— А как же не веровать? Они боятся только Бога, они боятся только Господа! Воистину Господь воскрес! Только Господь меня спасет!

Он расплакался этот мужчина, и говорит:

— Вот ты сейчас встань перед Крестом, пред Господом распятым, и попроси прощения за всю свою жизнь. И попроси исцеления. Только Господь тебя спасет! И вот, с истинной верой обратись к Богу, чтобы Господь тебя исцелил.

Этот человек вышел. Я осталась одна перед Крестом. Я помню, я упала на колени, обняла Крест, и стала плакать. Я плакала и говорила только одни слова: «Господи, как я тебя долго искала (плачет). Я пыталась найти ответ у людей. Спрашивала у мамы. Никто не мог ответить. Теперь я Тебя нашла. Господи, прости меня за всю мою жизнь, за то, что я Тебя раньше не знала. Теперь я умираю, мне сказали, что мне осталось жить три дня. Я умираю от кровотечения. Господи, они только Тебя боятся, спаси меня! И я верю, что только Ты меня можешь спасти!»

И сколько я так простояла в Храме, я не знаю. Когда я успокоилась, зашел этот человек, мужчина, и он сказал, что он священник, и надо к нему обращаться: «батюшка». Он мне дал Молитвослов, и сказал:

— Вот тебе Молитвослов, Евангелие. — И подарил мне иконы. Сказал: — Это иконы: это образ Спасителя, а это Божией Матери…

То, что забыла упомянуть. Около Креста… я молилась и говорила: «Господи, я знаю, что по грехам Ты попускаешь нам болезни. За какой грех мне попущена эта болезнь? У меня ребенку пять лет. Если я умру, кому он останется? Родственникам он не отдаст — не просто потому, что ему ребенок нужен, просто не отдаст. А я еще не готова, Господи, к тому, чтобы уйти. И, главное, у меня ребенок. Господи, дай мне время на покаяние! Господи, Ты Всемогущ! Только Ты меня можешь исцелить, Господи, я умираю!»

И когда я стала просить Господа: «Господи, за какой мне это грех?», я вдруг услышала голос от Креста: «тебе за невенчанный брак!» И так было три раза — «тебе за невенчанный брак!» Я очень быстро как-то встрепенулась… а он не хотел со мной венчаться. Жизнь была плохая, но сколько я ни просила его венчаться, он откладывал это. Говорил: «нет, нет, подожди».

И я понимаю, как это страшно… то есть, до этого момента я этого может, даже недопонимала, как это страшно — быть в невенчанном браке. И тут мне Господь открывает: за невенчанный брак у меня онкология. Я даю обещание Господу. Я говорю: «Господи, я обещаю тебе с ним расстаться. Раз он не хочет со мной венчаться, я обещаю тебе с ним расстаться. Исцели меня, Господи, имени Твоего ради, да прославлю имя Твое Святое!»

Поплакала у Креста, успокоилась, мне так стало спокойно, хорошо, какая-то тревога ушла в Храме. Выхожу из Храма, опять, еще за ворота не вышла, за ограду, и слышу, мужской голос мне говорит: «придешь домой, проспрынцуйся святой водой, три раза, с молитвой «Отче наш». Господь тебя исцелит!»

Я сначала испугалась: «как так, туда святой водой? Как это, не грех ли?» Прихожу в школу, в Раменки по работе зашла, а там, в школе, сидела завпроизводством, и читала про блаженную Матронушку. Блаженная Матронушка тогда не была канонизирована, была на кладбище похоронена. И я пришла к ней в столовую, говорю:

— Оля, мне так плохо, я еле иду! У меня такие боли в животе, я, наверное, уже скоро помру, у меня нет сил. Я только услышала голос: «иди домой, проспрынцуйся святой водой, три раза, с молитвой «Отче наш». Говорю ей: — Не грех ли это? — А эта женщина мне отвечает:

— Да какой же грех? Смотри, про блаженную Матронушку читаю.

Открывает мне страницу, и там написано: к блаженной Матронушке пришла женщина. У нее была миома матки. Она пришла и говорит: «Матронушка, благослови на операцию!» Она говорит: «никакой операции! Спрынцуйся святой водой, три раза, с молитвой «Отче наш». Женщина послушала, не пошла на операцию, проспрынцевалась, и доктора у нее ничего не нашли.

А я говорю: «Господи, прости меня, что я усомнилась!» Такое было вразумление от Господа. Пришла домой, проспрынцевалась, мне стало легче. Потом думаю: «силы какие-то у меня появились. Поеду я к маме, сына увижу». Знаете, как, мысли всякие лезут в голову: «а вдруг меня Господь не исцелит? Поеду я к маме, повидаюсь с сыном, с мамой». А мне сказали в больнице тогда, что, когда цикл женский придет, показаться обязательно профессору.

Я приехала в деревню, побыла недельку. Вдруг, у меня эти женские дела пошли, звонит тетя с Москвы и говорит: «когда она приедет? Уже профессор ее ищет, доктора спрашивают, жива она — не жива, что с ней?» И мама стала меня упрашивать:

— Доченька, поезжай в Москву, тебя там ждут, поедь, покажись профессору! — Я говорю:

— Мама, зачем? Я не буду никакой операции делать! — Она говорит:

— Ну поедь, покажись!

В общем, я приезжаю в Москву, тетя говорит: «завтра утром мы едем к профессору. Так что, — говорит, — давай, готовься!»

Я вечером почитала вечерние молитвы, и говорю: «Господи, Ты мой Врач! Только Ты мой Врач, и, если Тебе угодно, исцели меня, Господи! Да прославлю имя Твое Святое пока буду жива! Никакой операции, ничего я не буду делать. Я в Твоих руках!»

Ну и ложусь спать, помолилась, и просыпаюсь от того, что мне под утро снится… только слышу голос я под утро мужской, говорит: «доктора у тебя ничего не найдут. Господь тебя исцелил и в этот раз. Славь Бога всегда и везде!» И я проснулась.

Просыпаюсь, такая радость! Я ничего не могу понять. В животе никаких болей нет. Я бегу в туалет — у меня идет чистая кровь, и никаких выделений, сгустков. Ничего нет. Я звоню тете:

— Тетя, меня Господь исцелил и в этот раз! Мне сказано во сне: «славь Бога всегда и везде!» — Она:

— Вот-вот, хорошо! Слава Богу! Но пойдем: доктора поставили диагноз, пусть они опровергнут.

Ну, я иду ради родственников в больницу. Профессор смотрит наощупь, и ничего нет.

— Как? Где вы лечились? Что вы делали? — Говорю:

— Ничего не делала. В Храме была, Богу молилась, просила у Господа об исцелении.

— Не может быть, — профессор мне говорит. — Делаем УЗИ. — Делают УЗИ, и ничего не находят. — Так, не может быть, не могла эта опухоль исчезнуть. У вас, наверное, там уже полностью распад тканей, все вышло и вы сейчас будете помирать. Мы вам будем делать лапароскопию. — Я говорю:

— Это больно?

— Да нет, это неприятно.

Кладут меня в палату. В палате женщин много было. А я с этими снимками пришла в больницу, которые показывала. С иконами, главное, с Молитвословом, с Евангелием. Поставила себе на тумбочку, молюсь каждый вечер и утро. На меня эти женщины смотрят:

— А как ты пришла к Богу? — спрашивают. — Ты так молишься.

Я стала рассказывать им свою жизнь, как пришла к Богу. Ну, кто-то стал плакать. Кто-то стал рыдать: «у меня выкидыш был, если бы ты была раньше, я бы Бога молила, и Господь бы сохранил мне ребенка!» Кто-то был некрещеный и говорят: «мы выйдем и обязательно покрестимся!»

— Хорошо, — спрашивают у меня в больнице, — что у тебя было, а сейчас чего нет? — Я говорю:

— Был «рак», а сейчас его нет.

— Как нет?

— Потому что меня Господь опять исцелил. Говорю: — завтра мне будут делать лапароскопию, и вы все станете свидетелями того, что меня Господь исцелил.

В этот день, когда я с ними разговаривала, к нам поселили в палату девушку, которая поступила на сохранение беременности из секты «Свидетели Иеговы». Они не признают иконы, они не признают Крестного Знамения, они не признают Креста. И вот, когда мы пошли с ними в столовую, эти женщины стали меня спрашивать:

Какую молитву читают над пищей? — Я говорю:

— «Отче наш». — Мы помолились, а эта сектантка говорит:

— Вы что, вы — идолопоклонники, — и сразу убежала. — Они говорят:

— Ну, она же заблудшая женщина. Скажи ей. — Ну, я говорю:

— Если воля Божья будет, я обязательно с ней поговорю.

Приходим в палату, и она начала вопросы такие задавать:

— Почему в Храм женщина одна ходила, у нее столько детей, а она умерла? А вот, как же вера? — А я говорю:

— Знаете, что, Мария, все мы смертные, и все мы когда-то рано или поздно умрем. У кого какой срок. Разве у вас, у сектантов никто не умирает? Все же мы здесь временные гости.

И женщины, которые в это время лежали в палате:

— Да ты расскажи за себя, как Господь тебя исцелял!

Я стала ей рассказывать, и эта Мария вдруг говорит:

— Почему-то, я пессимистка, но тебе я верю.

Ну, вот, и на следующий день повезли меня в операционную, лапароскопию вот эту делать. Малая операционная, чтобы обследовать. А у нее, Марии, хирург был ее друг, знакомый. Меня везут, а я читаю Иисусову молитву: «Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй мя грешную». Завозят меня на каталке в операционную, говорят: «вы потерпите, сейчас мы вам уколем в живот местным обезболивающим». Прокололи мне дырки, надули живот и потом говорят: «отключаемся, цветочки-лепесточки». И я ушла под наркоз.

И когда я уже очнулась и была на каталке, я слышу какой-то голос на всю операционную кричит. Оказывается, это кричала я. Кричу: «Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй мя грешную!» То есть, молитва шла у меня внутри. Я думаю: «кто это кричит?» Мозг работает: «рука чья-то (у нее над головой), это моя рука или чья? Что это, где я нахожусь?»

А ко мне хирург подходит, по плечу стукает, и говорит: «девка, Господь тебя исцелил! Ничего мы у тебя не нашли. Жить будешь!» Привезли меня в палату, сбежались доктора, повскакивали с постели женщины. Я открываю глаза, все смотрят на меня с удивлением, говорят: «как? Ничего нет! Но мы будем опять у нее на следующий день…».

А на следующий день мне отщипнули кусок шейки матки, на ЦЭР отправили. И вот, чудо произошло с этой сектанткой, которая обратилась в Православие. Когда мне отщипнули кусок шейки матки, она уже знала, что у меня не находят ничего, никакой опухоли уже нет. Она вечером лежала… у нее ночью начались схватки. Она стала кричать: «девочки, у меня схватки, рожаю», — у нее маленький срок был.

А до этого я у нее спрашиваю:

— Мария, где на тебе крест?

Креста на ней не было. Иконы она тоже, как бы, не ставила и сторонилась. И тут, вдруг, она кричит. Женщины у нее спрашивают:

— Тебе надо дежурного доктора? — Она кричит:

— Нет, Ирина, — говорит, — молись Господу, Господь слышит твои молитвы! Спасите меня и моего ребенка!

И мне, в общем-то, после таких процедур нельзя было резко вставать, потому что мне скобки наложили после таких обследований. И я вдруг вскакиваю, вы знаете, Господь дал такие силы! Я вскакиваю, бегу к ней. Бегу и говорю:

— Крест где? На тебе?

И она вдруг раскрывает так (показывает), крест на ней. Я говорю:

— Ты видишь иконы? — Она:

— Вижу. — А сама извивается, кричит: — Боли такие, боли страшные! — Я говорю:

— Кайся перед Господом. Проси прощения, говори, что ты была в заблуждении.

Она стала креститься, и говорит: «Господи, прости меня! Исцели меня, Господи, спаси моего ребенка!» Ну и я, какие знала молитвы, стала крестить ее живот и кричать: «да воскреснет Бог, и расточатся врази Его…», «Живый в помощи» — Псалом, «Символ веры» читаю, и у нее схватки прекратились. Схватки прекратились, и она стала целовать иконы. Говорит: «девочки, схватки прекратились, ребенок встал на место».

И вот, потом она схватила меня за руку, говорит: «я выхожу из секты. Твоя вера правильная, Господь услышал твою молитву и спас моего ребенка». Вот такое было чудо.

Потом меня выписывают. Я выписываюсь буквально через день, и Марию после меня выписывают без всякой угрозы выкидыша. Потом ее муж-сектант бросил. Она родила, по святкам назвала девочку свою, и стала ходить в Храм. Такое было чудо. Слава Богу! (Крестится).

Ну, а после этого исцеления я приехала… конечно, я подала на развод, мы развелись с ним. Он мне открыто говорил, когда меня еще Господь не исцелил. Он видел, что я таю на глазах, и он говорил: «ты не успеешь со мной разменяться. Ты скоро сдохнешь». Вот так он объединился со своей матерью, и ему нужна была только жилплощадь. Как бы, я умру, ребенок общий… А тут меня Господь исцеляет, я приезжаю живая-невредимая. Он уезжает. Год он отсутствовал в квартире. И я так обрадовалась, думаю: «ну, может, он как-то решит с жильем. С ребенком оставит меня в покое».

И вот, после исцеления мне приснился сон, что я иду в монашеском облачении. Я смотрю, я иду по полю, на мне монашеское облачение. И я сверху наблюдаю, и говорю: «это кто?» Когда подходит ко мне монахиня, я сверху говорю: «это что — я?» И проснулась. Проснулась: «да этого не может быть! Я? У меня ребенок, неужели я когда-нибудь буду в постриге, монахиней?» Ну, и этот сон я запомнила на всю свою жизнь. Ну, а потом мне приснился сон, что я должна жить в Сергиевом Посаде, что я ухожу из Москвы. В Сергиево-Посаде захожу на почту, и мне говорят, что полтора часа от Москвы. Я вижу во сне заранее, за год, что он приедет с женой, с ребенком и собакой ко мне в квартиру, что будет издеваться надо мной и моим ребенком, и я просыпаюсь.

Мне говорят во сне, что благодатный древний город, где я должна буду жить. Я понимаю, но я не знаю название этого города. Мне сказали, полтора часа от Москвы. И вот, проснулась, и думаю: «я уеду в Подмосковье? Куда-то в город какой-то? Да нет, я не хочу уезжать из Москвы!» Ну не хотела я верить в этот сон.

Через год он приезжает с женой, с ребенком, и с собакой. Начинаются для меня такие «концерты», что, в общем-то, и ломились ко мне в комнату, и выпивали. Мне пришлось с ребенком уходить к своей знакомой, прихожанке Храма Чуда Архангела Михаила в Хонех. Она меня приняла с ребенком.

Но, самое главное, Господь, конечно, их наказывал. Они надо мной издевались, но тут же у них сыпались неудачи, тут же какие-то неприятности. Они кричали:

— Это ты виновата, из-за тебя у нас неудачи! — Я говорю:

— Вы сами обижаете мать с ребенком одинокую. Вы думаете, я одинокая? Я не одинокая, со мной Господь!

И тоже сосед, который жил у нас в коммуналке, его тоже Господь вразумил, и он потом просил прощения у меня. Говорит: «за тебя Господь очень сильно заступается». И благодаря этой помощи, помощи Божией, помощи Божией Матери, совершенно ничего не было страшно. Бывало, приходила домой, мне говорит:

— Я убью тебя! Не сам убью, но ребята-сатанисты тебя пришибут, и никто не докажет, что это сделал я. — Я говорю:

— Ну, давай, все в твоих руках. — У него ничего не получалось.

И вот, я пыталась, конечно, найти обмен в Москве. Когда в одну прекрасную ночь мне приснился сон, что будет в Москве землетрясение, я вижу, как Москва трясется, и люди выбегают из домов и кричат: «в Москве землетрясение!», я резко просыпаюсь, и говорю:

— Мария (с которой жила), какой благодатный город полтора часа от Москвы? — Она говорит:

— Наверное, это Сергиев-Посад.

И мы с ней газету «Из рук в руки» берем, и находим объявление. Двухкомнатная квартира продается. И мы с ней едем, с ребенком, встречаемся с хозяйкой, и выходим на эту улицу, где я сейчас живу. Я говорю:

— У вас там почта? — Она говорит:

— Да. Вы что, хотите дать телеграмму? — Я говорю:

— Да нет, я нашла город, где я должна жить.

И такая радость, как вот во сне у меня была. Что я вхожу в благодатный древний город, так вот и наяву я эту радость ощутила вновь. Это такая благодать! Вот, и мы с Кириллом были, приехали. Он такой радостный приехал, пришел в квартиру… и говорит: «мама, я как будто здесь и жил! Это мой город!» Ребенку было шесть лет. Это было в 1998 году.

И, покупая эту квартиру, Господь мне так помог! Представляете, мне Господь дает юриста, который покупает мою комнату в неприватизированной квартире. Мы обмениваемся, и вот, я оказываюсь в Сергиевом Посаде. Все эти опекунские советы, я это не проходила. За меня все решили. Вот так Господь все управил, представляете?

Ну, и потом я в Лавре работала, в Троице-Сергиевой Лавре, и в гостинице уборщицей, в Колокольне, и знаете, такое было чудо, когда меня хотели ввести в штат Лавры, тогда был эконом архимандрит Георгий. Он сейчас стал епископом Нижегородским. Раньше он был экономом в Лавре. И вот, я прихожу к нему, а сама думаю: «если он меня спросит, кто мой духовник, что я ему отвечу? А я ему скажу: мой духовник — преподобный Сергий Радонежский».

И пусть он считает меня в прелести там, или как это сейчас называется, мне все равно. Потому что преподобный Сергий, он такой заступник, и такой, на самом деле, наш отец духовный, что во всем заступается за нас. Что ни попросишь. Преподобный Сергий, у меня то, у меня такая проблема…

Один раз у меня случай один был такой интересный. Я, как бы, отказалась от мужской работы, Кирилл у меня учился при Лавре, и я раньше торговлей занималась, мне пришлось оставить торговлю. И я думаю: «буду лучше уборщицей в гостинице перебиваться, где-то няней». Был такой период, что не было даже денег. Я думаю: «хоть бы пятьдесят рублей». Зашла к преподобному, деньги не прошу, а у меня в мыслях: «хоть хлебушка купить, молока ребенку».

Приложилась к мощам преподобного Сергия, выхожу, встречаю батюшку с «Архангела Михаила», где я была прихожанкой, в Москве. Отца Андрея встречаю. Он мне говорит:

— Ну, как у тебя дела? — Я говорю:

— Хорошо, батюшка.

— Как у тебя жизнь?

— Хорошо, батюшка.

— Деньги у тебя есть?

— Есть, батюшка.

Я никогда в жизни своей не просила денег. Вот. Он говорит:

— Подожди меня, сейчас я приложусь к преподобному, и выйду.

Приложился к преподобному, выходит и дает мне пятьдесят рублей. Я только подумала: «мне хоть бы пятьдесят рублей». Я говорю:

— Батюшка, мне не надо. — Он говорит:

— Я не тебе даю, а твоему ребенку. Это тебе на хлеб.

Вот. А потом прихожу, в этот же день, открываю почтовый ящик, а у меня денежный перевод. И, в общем, настолько Господь вел, помогал по жизни: где-то работу, где-то что-то родственники мне помогут… То есть, вот так: положилась на волю Божью, и выполняю. Еду в Сергиев Посад, работы нет, как я буду ребенка кормить. Сестричка помогала, все.

И вот, таких чудесных ситуаций, что преподобный Сергий помогал, было очень много. Или иду я мимо Келарского пруда, здесь у нас, да. Прохожу, и думаю: «вот бы няней мне где-то работать устроиться. Я же молилась преподобному». Вдруг, мне через пруд кричат: «Ирина, иди сюда!» Я иду, и мне говорят:

Слушай, у нас ребенок родился. Ты не хочешь у нас няней работать?

Я говорю:

— Хочу.

И вот, таких случаев, что только я обращусь к преподобному, все, тут же преподобный помогал! Я иду к этому эконому Лавры, отцу Георгию. Он меня спрашивает:

— Откуда вы переехали? — Я говорю:

— Из Москвы.

— А кто у вас духовник? — Я говорю:

— Преподобный Сергий Радонежский. — Он смотрит внимательно. Я говорю: — Что вы на меня так смотрите? Я была на исповеди у иеромонахов, у игуменов, архимандритов. Мне кажется, я никому не нужна. У всех столько много чад. А я, как бы, лишняя. А я вот, никого и не ищу теперь. Я иду теперь к преподобному Сергию, он меня всегда слышит, и всегда помогает. Только подумаю, и он мне сразу помогает, если это воля Божья, конечно. И он мне пишет сразу: «принять в штат Лавры». Поклонился мне головой так (показывает), и говорит:

— Молитесь за меня, матушка. — Я говорю:

— И вы за меня, батюшка.

Выхожу… он мне дарит икону преподобного Сергия ламинированную. Выхожу, и она у меня сразу замироточила, в руках. И такое благоухание пошло. В коридор выхожу, а там девушка за мной. Говорит:

— Подождите, сейчас не уходите, я сейчас вам скажу результат: приняли — не приняли в штат Лавры. — Ей дарят такую же икону. Я говорю:

— Слушай, а что это такое у меня? Почему эта икона вся в каплях, в каких-то струях? — Она говорит:

— Почему у вас это? — Я говорю:

— Не знаю. А у тебя что? Такая же икона ламинированная.

Она говорит:

— Слушай, а ты что сказала, кто твой духовник?

— Преподобный Сергий.

И вдруг, это благоухание накрыло нас на улице. Она говорит:

— Матушка, я никогда такого благоухания, ни разу не слышала в Храме.

Я говорю:

— Да преподобный Сергий подтвердил, что он мой духовник.

Я бегом к Раке преподобного, на коленях: «преподобный Отче Сергие, благодарю тебя, что ты взял меня в свои чада!» Потом побежала на работу, в Колокольне, где я работала, и показываю, что у меня мироточит икона преподобного Сергия, и говорю: «преподобный Сергий подтвердил, что он мой духовник».

И потом, в скором времени, архимандрит Георгий, стал епископом Георгием. Но у меня время прошло, я потом стала петь по молитвам преподобного Сергия на клиросе. Стояла, пела у преподобного, ко мне подходят, говорят:

— Вы где-то поете в Храме? — Я говорю:

— Нет.

— Пойдемте в Храм петь.

Там попела, там. И вот, как я убегала от этой регентши. Она такая строгая была. Я понимаю, что я не могу. Музыкальную школу давно закончила, а пение на клиросе — это особое, да. И вот я убегаю от нее:

— Нет-нет, не смогу к вам прийти. — Она:

— Нет, ты придешь опять!

Вот. Ну, и так ходила за мной, заставляла петь, с Божьей помощью. Потом я попадаю к старцу, схиархимандриту Алексию, с Ивановской области. Тоже по молитвам преподобного Сергия я стала писать иконы (показывает).

Когда я приступила к этой иконе (преподобномученицы Анастасии Римлянской), я заболела онкологией желудка. Были такие страшные боли, что уже неделю ничего не ела, рвало, и Кирилл падал на колени перед иконами, плакал и говорил: «Господи, не забирай мою маму! Мне она нужна, Господи!» Я писала, думала: «хоть до смерти успеть написать, и передать эту икону в Москву».

Но, должна была непрестанно молиться, а она (преподобномученица Анастасия Римлянская), была инокиней. Дописав эту икону, я пошла в Храм на Лаврское подворье всех святых. Там предел Божией Матери, отец Давид там был настоятелем Храма. Шла по оврагу, спустилась в овраг с этой иконой. Были такие боли у меня сильные, думала сердце у меня остановится. Желудок, позвоночник — все, казалось, рвется у меня на части. Могла упасть в грязь с иконой от этих болей. И я встала. Остановилась, держа эту икону в руках, и посмотрела на небо. И мне, как будто, фрагменты на небе, что я иду в монашеском облачении. Глаза закрываю — опять в монашеском.

Я выкрикнула на небо: «Господи, Матерь Божия, если Ты хочешь, чтоб я приняла постриг и стала монахиней, исцели меня! Даю Тебе обет пострига». Меня боли резко оставили. Я дошла с этой иконой, совершенно не чувствуя болей, до Лаврского подворья. Прихожу к иконописцу, а иконописец там Вячеслав был, спрашивает:

— Ты как себя чувствуешь? — Я говорю:

— Чувствую себя хорошо, но я дала обет. Не могу сказать, какой. Пока.

Он мне покрыл эту икону, отвезли в Москву эту икону, и к одной матушке, у которой я ночевала до этого, у нее муж-священник служил в Храме Архангела Михаила, я у нее ночь ночевала. И все время эту ночь я у нее рвала. Она так испугалась… до этого обета.

Тогда я к ней пришла, и говорю: «Наташа, что мне делать? Я дала обет пострига Матери Божией, и у меня никаких болей нет, никаких позывов к рвоте, ничего нет». Потом меня повели к старцам в Лавре, схиархимандриту Михаилу, который умер сейчас. И, в общем-то, старец мне сказал… схиархимандриту Алексию еще, там был батюшка. И говорят они одновременно, в разных кельях: «ты говори Богородице: подожди. Ну, попроси, чтобы Она подождала, ребенку одиннадцать лет, пока тебе еще рано в монастырь».

Я говорила «подожди» два года. А потом получается такой случай: у моей знакомой умирает мама, от онкологии. У нее онкология была, легких. Рак легких. Я попросила не делать пункцию, потому что мне когда пункцию делают, обязательно «рак» быстрее прогрессирует.

Но уехала в Параскево-Вознесенский монастырь, на экскурсию паломническую, с мамой. Там ей очень монастырь понравился. Необычное место. Мученически там закончили свою кончину игуменья Параскева, в период гонений. И сестер многих тракторами в землю, в озере топили. В общем, такой был монастырь, благодать в этом монастыре, что я, как бы, подумала, что, если Матери Божией угодно, я бы поехала в этот монастырь потрудиться на послушании.

И я когда приехала в деревню, мне сообщают, что баба Лена умирает, и просит меня приехать с ней проститься. Я поехала в больницу, здесь, в ЦРБ (в Сергиевом Посаде). Приезжаю, она сидит с кислородными подушками. И я спрашиваю у дочки:

— А вы успели их повенчать? — Потому что невенчанный брак — она будет мытарство блуда проходить. Она, дочка, говорит:

— Да ты что, венчать? Ей осталось два часа жизни! У нее одно легкое отказало работать. Перестало работать одно легкое, и ей сказали, что два часа жизни. — Я говорю:

— Таня, а давай попросим Матерь Божию, чтобы Матерь Божия продлила ей жизнь для венчания. — Она говорит:

— Ты что? — Ну, подумала, в своем я уме или нет.

И пошла, легла. Я говорю:

— Ты знаешь, я буду просить Матерь Божию, чтобы Матерь Божия продлила ей жизнь.

В общем, она заснула. Я читала Богородичное Правило, и после каждого десятка я делала земной поклон и просила, не вслух, а про себя: «Матерь Божия, я помню о своем обете. Если Тебе хочется, если Тебе угодно, чтобы я поехала в этот монастырь, потрудилась за эту бабу Лену, то дай мне знак. Если она доживет до утра, и у нее включится в работу легкое, которое у нее сейчас отключено, и она доживет, и она успеет повенчаться, Ты дашь знак, чтобы я поехала в этот монастырь потрудиться».

Так я молилась до утра. Бабушка заснула. Утром приходит завотделением и говорит: «почему она жива? Мы не поймем. Легкое включилось в работу». Никто не поймет. Я молилась перед иконой «Избавительница» Матери Божией, и эта икона замироточила. И говорят:

— Зачем вам держать ее здесь? У нее легкие работают, забирайте ее домой! — А дочь говорит:

— Ну как же, она же с кислородными подушками!

— А где вы видите, — говорят, — кислородные подушки? Кислородных подушек около нее нет. Это не кислородные подушки, — завотделением говорит, — ее здесь держали. Ее держали… Кто-то задержал ее здесь, на Земле. Мы не можем понять. Забирайте свою маму.

Она говорит:

— Нет, ну как же так?

— Ну, если хотите, перевозите в платную «онкологию». Есть платная «онкология». Пожалуйста перевозите.

Она звонит своему духовнику, отцу Иону, он ее благословляет: «ну пусть она недельку побудет в платной «онкологии», бабушка. Везут бабушку на коляске. Говорят, не надо ей ходить, пусть она едет. Ну, говорит:

— Бабуля, что-то ты не кашляешь? — Она говорит:

— Да не знаю, доченька.

Я молчу, я же понимаю — это мой был разговор с Матерью Божией. Она неделю пролежала в больнице. Потом ее выписывают. Я пошла к преподобному Сергию, говорю: «преподобный Сергий, Матерь Божия, помогите, ведь я молилась, чтобы венчание состоялось!» Выхожу только от преподобного Сергия, идет отец Сергий Цебрук, который в больнице, тоже батюшка. Да, он тоже в Параскево-Пятницком Храме служил. Я его встречаю, и говорю:

— Батюшка, так я ж молилась, чтобы Матерь Божия продлила жизнь для венчания. — Он говорит:

— А что ж мы ждем? Молитесь, чтобы она дожила.

В общем, через несколько дней я приезжаю к ней на венчание. Батюшка их венчает. Я пою на их венчании, батюшка их венчает. На следующий день баба Лена едет в (неразборчиво) купаться. Таня, как терапевт, приезжает, ее слушает — у нее два легких работают. И вот, я работаю в это время в Лавре, что-то так тяжело на душе было, думаю: «надо завтра мне ехать к ней». Собралась к ней ехать. Она, знаете, она сто пятьдесят раз «Богородице Дево, радуйся…» все время читала. Это она говорит. И вот, Матерь Божия ей такое вразумление дала. Не только она повенчалась. Там, когда шестой десяток Богородичного Правила мы молимся, читается молитва: «сподоби, Матерь Божия, при последнем издыхании причаститься Святых Христовых Тайн, и Сама проведи душу через страшные мытарства!»

Она читала эту молитву. И вот, Матерь Божия ей открывает день ее кончины. Она сидит с внучкой, и говорит:

— Мариночка, я завтра должна умереть, в среду. А в пятницу меня будут отпевать. — Она говорит:

— Бабушка, как же так? — Она говорит:

— Мариночка, ничего не бойся. Мне Матерь Божия открыла, что я должна завтра умереть… Марина говорит:

— Ну как же, ты… ты же повенчалась! — Она говорит:

— Эх, Мариночка, мне дано было время для того, чтобы я повенчалась. А теперь я должна умереть.

А мы с ней собирались, с бабушкой этой, ехать в монастырь Параскево-Пятницы, где я давала обещание потрудиться.

А она (Марина) говорит:

— Ты же с тетей Ириной собралась ехать в паломническую поездку. — Она говорит: — А ты знаешь, мы с тобой книжку читали про Ангела-Хранителя. Он же добрый. Я Ангела-Хранителя попрошу, и он меня отнесет в этот чудесный монастырь, на это святое озеро. Так что я вперед вас там побываю. Ты не волнуйся, а попроси тетю Иру, чтобы она пела у меня на отпевании, и пела потом возле гроба: «Богородице Дево, радуйся…», ту, которую она пела у меня в больнице.

И я тут просыпаюсь, и мне кричат:

— Ирина! — Выхожу на балкон, а мне кричат: — Бабушка умерла!

— Как она умерла?

Так умерла чудесным образом. Внучке своей сказала, когда она умрет. И приглашают батюшку с «Чудо Архангела Михаила в Хонех» служащего. С Москвы. Служил, отец Алексей. И представляете, она умирает 18 сентября, а 19 сентября Чудо Архангела Михаила в Хонех. То есть, все с этим праздником.

Приглашают батюшку, батюшка ее причастил, и она умерла, а в пятницу батюшка отходную читает, в пятницу ее отпевали, как она сказала. Автобус задержался, и я пела у гроба: «Богородице Дево, радуйся…». Она лежала такая довольная, счастливая.

Ну, а потом я думаю: «как я поеду в этот монастырь, ведь бабушка умерла. Когда? Может, до лета дотянуть, осенью?» Ну, а тут встречаю я послушника Славского подворья. Он говорит: «отец Давид сказал ехать». И мы уезжаем в экскурсию с ее дочкой, с ее мужем обвенчанным, и со знакомыми, с друзьями, с паломниками, и плюс с послушниками. На «ГАЗели»

И когда стали подъезжать к этому монастырю, проехали Дивеево, подъезжать к монастырю, а темнота, поля, мы ничего не видим. То есть, заблудились. Вдруг, останавливается машина, а мы в это время ехали и читали Акафист Архангелу Михаилу. Останавливается машина, навстречу к нам, мы спрашиваем, где мы едем, мы заблудились в дороге, оказалось, водителя зовут Михаил. И он разворачивает свою машину и везет нас еще полтора часа до того монастыря…

Но, когда мы подъезжали к этому монастырю, пошел сильный запах ладана, такое благоухание. Говорим: «а что случилось? Почему в машине такой сильный запах ладана? Откуда он?» Ну, я понимаю, что приближаемся к монастырю, я обещала, но никому ничего не говорю. А все удивляются. А мы все громче поем.

А водитель говорит:

— Вы что, кадите там? Вы мне сейчас машину подожжете! — А мы говорим:

— Да нет, мы не кадим. Такой запах просто, все пропахло.

И когда приехали мы в этот монастырь, нас поселили, так прекрасно приняли. На следующий день я игуменье говорю, рассказываю за эту бабу Лену, которая хотела побывать в монастыре, сказала: Ангел-Хранитель ее раньше отнесет. Нас сводили на источник Параскевы Пятницы. В святой источник окунулись, потом заходим в трапезную, а послушница Евгения говорит:

— Приезжайте к нам в монастырь, потрудиться. Как только она сказала эти слова, пошло благоухание ладана прям по трапезной. Она говорит: — Кто вы такие? — Ну, я ей шепчу на ухо:

— Я давала обет пострига Матери Божией. Где этот постриг произойдет, не знаю.

И так получилось, она мне дает адрес, как доехать своим ходом. Ну все, мы прощаемся с ними и уезжаем. Несколько километров проехали, и ломается машина у нас, потекла печка в машине. Я сижу молюсь: «преподобный Отче Сергие, как же я сейчас…», я понимаю, что мне знак остаться в монастыре, вернуться. Я думаю: «ну как же так? Я сейчас работаю в отделе кадров, все, я в штат Лавры вошла, что же мне делать? Мне же надо как-то рассчитаться».

Я стала уже у святой мученицы Параскевы просить, у преподобного Сергия: «ну пожалуйста, помогите мне!» Машина заводится, едем обратно. Опять проехали несколько километров, и опять сильный запах в машине. Такое впечатление, как будто мне ударили, такая боль в желудке. Я понимаю, что моя болезнь стала ко мне возвращаться. Я так схватилась за желудок, и так застонала (показывает, скрестив на груди руки).

А ко мне в машине все повскакивали:

— Тебе плохо? — Я говорю:

— Мне очень плохо. — Я вся побледнела, даже позеленела. Они говорят:

— Что, плохо-плохо?

У меня так голова закружилась, я говорю:

— Мне больно, очень больно. — В общем, приступ усилился, все хуже-хуже, и я говорю: — Вы знаете, я давала обет пострига. — Я им призналась в машине. — Этот постриг я не выполнила. В то же время я давала обещание ехать в этот монастырь за бабу Лену. И все это связано с постригом.

Кто заплакал в машине, заголосил:

— Как же мы будем без тебя, если ты уйдешь? — Кто-то говорит:

— И хорошо, если она выполнит постриг.

В общем, меня довезли еле-еле домой. Привезли, привели под руки домой. Я пришла в Лавру, уже за желудок держусь. Прихожу, работать не могу, все время читаю: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас!» Рассказываю своей начальнице, Ирине, что я не могу работать, мне надо ехать трудиться в этот монастырь, иначе я помру.

В общем, мне все хуже-хуже, я Тане, своей сестре, говорю:

— Тань, мне надо опять в этот монастырь. Пожалуйста, отвезите меня в этот монастырь! Мне плохо. Или отпустите меня. — Она говорит:

— Нет! Какой тебе монастырь? Ты же понимаешь, в каком ты состоянии. Как ты будешь трудиться?

И один раз мне было очень плохо, и она поняла, Таня, что нельзя меня держать. Вызвали маму с деревни, и я говорю: «мама, если вы меня не отпустите, я просто умру».

И мама меня сопровождает. Мы с Кириллом поехали и с мамой в этот монастырь. Мама плачет, слезами умывается:

— Доченька, как же ты будешь? — Я говорю:

— Мама, я выполняю волю Божью.

Приезжаем, заходим на территорию монастыря, раз, и боль меня отпускает».

Татьяна, ее сестра. «Вы знаете, когда мы ее ехали провожать, она была, конечно, в тяжелом состоянии. Вот. И мы с мамой плакали, и было у меня чувство, как будто, я ее везу хоронить заживо. Вот заживо ее хоронить. В таком состоянии… у нее, мало того, что возвратились боли, и вот этот запах разложившейся ткани уже изо рта стал идти, когда ее рвало.

И я ее провожала, конечно, изрыдалась. И когда они туда приехали, и мама мне звонит, и говорит: «Таня, я не могу понять, что происходит. Мы, говорит, — зашли в ворота, и она изменилась. У нее цвет лица поменялся. И ее в этот же день послали на послушание: разгружать кирпич с машины. И она целый день, — говорит, — трудилась, как ни в чем не бывало». Представляете?»

Ирина. «Потом меня поставили мешки стирать. Трудное самое послушание я проходила на кухне. В трапезной работать, и там такого не было, чтобы вода текла. Таскали ведра. И игуменья ко мне очень хорошо расположилась, Серафима. Но у сестер пошла такая брань, потому что меня быстро поставили на клирос петь. Потом мне дали мастерскую. Игуменья сказала: «будешь реставрировать иконы». Первую свою икону я сдала в этот монастырь.

И вот, матушка уезжает в отпуск. Я на клиросе пела. Конечно, искушений было много. Я на клиросе, все, но тут, когда я спустилась после службы вниз со второго этажа, потому что Храм был на втором этаже, идет такая старенькая монахиня, и говорит:

— Ты знаешь такого батюшку — Самсона?

А я накануне очень жаловалась батюшке Самсону. Говорю: «батюшка, ты в Мордовии сам страдал, помоги же мне сейчас. Я, — говорю, — не знаю. Там на клиросе такие искушения, что я не так пою. Ну пусть бы меня сняли с этого послушания, или дай мне силы терпеть. Не знаю, что делать».

Ну, в общем, и эта мне монахиня говорит:

— А ты знаешь такого батюшку — Самсона? — Я говорю:

— Знаю, я писала его икону. — Она говорит:

— А это был мой духовный отец.

И такие мне утешительные слова сказала. А потом, пока мы с ней в келлии разговаривали, прибегает ее келейница, я только в книжке читала, что бывают злые келейницы. Она прибегает такая:

— Вы что здесь делаете? В келью к монахине! Вон отсюда!

Я говорю:

— Так мы про батюшку Самсона рассказываем.

— Батюшка Самсон вам не Бог. Он не святой. — Я говорю:

— Батюшка Самсон, он святой жизни человек. Я принесу тебе фотографии батюшки Самсона, ты обязательно повесь. — Она:

— Ты кто тут такая? Приехала, перевернула весь монастырь!

Я говорю:

— Я — никто. Подумай, кто ты у Бога. Потому что Господь сказал: будете любовь иметь между друг другом, узнают, что вы — Мои ученики.

Она разозлилась, толкнула меня, и я врезалась в стенку. Потом я принесла ей фотографии батюшки Самсона. Я после этих слов — «ты тут никто», почувствовала, что у меня стало портиться здоровье. У меня стала возвращаться боль в желудок. Вот эти слова — «ты тут никто», и вдруг, я чувствую, день я поем — рву, второй, третий день — рву. И вот так неделю я не могла уже ничего есть. Потом приезжает игуменья — у меня дикие боли. Ребенок за мной ухаживает. Нас с Кириллом в одну келлию поселили. Я подхожу к игуменье, говорю: «матушка, я не могу петь на клиросе, у меня очень болит желудок, мне так плохо!»

Я ей рассказала о своем обете, рассказала за эту бабу Лену, которая венчалась. Сказала, что на мне висит обет пострига. Потом я к ней обратилась и говорю:

— Матушка, я не выполнила обет пострига. Вы можете мне помочь с выполнением этого обета? — Она говорит:

— Ну, ладно, мы подумаем. — Потом говорит: — Мы подумаем, может, перед смертью тебя пострижем.

И, в общем, они пока думали, неделя проходит, усилились боли. Боли были страшные. Я не выходила ни на улицу, ни в трапезную. Ничего не делала, у меня все время рвота, рвота, рвота. Потом уже Ксения одна побежала к игуменье, со мной послушница там была, она говорит: «матушка, Ирина умирает, придите к ней».

Она пришла ко мне с батюшками, и говорит:

— Что ты хочешь от меня. — Я говорю:

— Матушка, я просила вас помочь мне с выполнением обета. Вы молились. Что вам Господь открыл?

Ну, в наше время, к сожалению, слово «открыл», или «помолиться для вразумления» как-то странно отзывается у некоторых наших матушек. Она говорит:

— Я могу тебе предложить врачебную помощь. Положить тебя в больницу, таблетки.

А я говорю:

— Вот у меня вода, с источника. Это мое лекарство. Я давно уже не принимаю лекарства. Меня Господь много раз исцелял от разных болезней, в том числе, от онкологии. Мне сейчас главное — выполнить обет!

Она мне задает такие вопросы:

— А если мы тебя пострижем, как ты думаешь, ты исцелишься?

Я говорю:

— Я не знаю. На все воля Божия. Как я могу сказать, что я исцелюсь? Захочет Господь — исцелит, не захочет — не исцелит. На все воля Его. — Она:

— Ну, вот, видишь! А если тебя Господь не исцелит, что ты будешь делать у нас в монастыре? Целыми днями молиться? А нам работники нужны. Работники. У нас трудовой монастырь. — Ну, и тут она говорит: — Я могу, конечно, попросить епископа, если ты поедешь к нему. Но ты, наверное, поедешь одна… Но запомни: если тебя благословят на постриг, в монастыре что выпрошено, то выброшено.

То есть, я, как бы, выпрашиваю постриг. Ну, и я ей отвечаю:

— Матушка, я выпрашивать ничего не хочу… — Она мне:

— Ты понимаешь, что ты у нас пробыла здесь, в монастыре, сорок дней, и ты хочешь постриг. У нас сестры восемь — десять лет трудятся…

То есть, поставлено все на то, что надо отработать какой-то стаж. Если бы раньше, я думаю, на Руси сказали, что на тебе висит обет пострига, тебя бы постригли бы ради страха перед этим обетом, перед Богом. Ну, как бы, помочь человеку. Человек в тяжелом состоянии, он дал обет. А как-то получилось, что это не очень серьезно выглядело для них.

И вот, когда она уходит, я говорю:

— Знаете, я ничего не хочу просить у вас. Я слишком мало в вашем монастыре пробыла. И, если я у вас тут умру, я не хочу затрат на похороны. На свои гроб, могилу. Для вас это будет затратно. Я слишком мало потрудилась в вашем монастыре. Я, наверное, поеду к себе умирать. Я поеду в Сергиев Посад, и преподобный Сергий мне поможет.

В общем, на следующий день я кое-как собрала вещи. Меня провожали сестры с монастыря до вокзала. Игуменья только говорила: «вот что она уезжает? Уезжает, не поехала к епископу!» Ну как я могла после таких разговоров поехать к епископу? Когда мне говорят: «что выпрошено, то выброшено».

Я уезжаю с Кириллом. Приезжаю сюда (в Сергиев Посад), раздеваюсь, Таня мне дает суп: «поешь». Как я, как я доехала, на поезде, на машине. Но мне везде помогали люди. Господь так давал людей, что видели мой вид умирающий, и все мне люди помогали. Я сумки не несла. Кирилл, люди помогали. Причем приезжаю к сестре, сестра говорит… до последнего момента я терпела, не говорила ничего. Говорит:

— Съешь суп. — Я говорю:

— Танечка, я есть ничего не могу. — Она:

— Ну съешь, я тебя прошу, ради меня.

Я съела этот суп, и тут же вырвало. Она испугалась:

— Что с тобой?

Когда я разделась, она увидела, что от меня остались кости, да кожа. Я очень сильно похудела в монастыре. Уже когда слегла там, я таяла на глазах. Но, и самое чудо было в том, что я в монастыре Параскево-Пятницком молилась перед Чудотворной иконой Параскевы, мученицы. Таня знакомится со схимонахиней Параскевой, здесь недалеко, в Клязьме.

И когда я приезжаю, говорю:

— Таня, что мне делать? — Она говорит:

— Поехали к схимонахине Параскеве.

Меня везут туда, мне плохо, я почти лежу на заднем сидении, привозят туда. И когда я стала с ней разговаривать, немножко боли меня стали отпускать. Я говорю:

— Матушка, я не выполнила обет. Мне так плохо, я чувствую, что умираю. — Она говорит:

— Надо выполнять обет. Срочно. Чем быстрее, тем лучше.

Потом Таня привела меня к архимандриту Илариону, духовнику Академии. Он меня не узнал. Я говорю:

— Помните меня? Я два года назад приходила и говорила, что дала обет пострига. — Он говорит:

— Помню. Это вы? — Я говорю:

— Да. — Он говорит:

— Матушка, что я могу для вас сделать? Я могу только молиться за вас, чтобы ваш постриг произошел. Но ничем вам помочь не могу, потому что вы же не мое духовное чадо. Если бы вы были моим духовным чадом… Вы обратитесь к своему духовному отцу.

Я пошла к преподобному Сергию, потому что он мне ответил, что он мой духовный отец. Пришли с Таней, она привела меня к Раке. Я говорю: «преподобный Отче, ты мой духовный отец, ты — игумен Троице-Сергиевой Лавры, всей России чудотворец. Ты сам пришли мне иеромонаха, который меня пострижет. Я больше не приду». Я уже не в состоянии была прийти».

Сестра. «От машины до Лавры я ее на себе тащила. И обратно тоже. Мы ее дома положили, и она обратно встать уже не смогла. Уже она есть не могла, рвала, кровью рвала. А мама приехала ухаживать за ней, но она как-то, мама, старалась ей помочь. Делала супчики такие, овощные, через терку перетирала. И вот, начинает ее уговаривать:

— Доченька, ну хоть ложечку съешь. — Она чтобы маму утешить съест одну ложку, и рвота…. Она мне говорит: — Танечка, она голодной смертью умрет. Я, представляете, врач, я участковый врач здесь, на том участке, где моя сестра живет. И мне мысли, конечно, лезут в голову. Думаю: «Господи, как же, она же умрет, что же мне делать? И постриг, обет не выполнила… А если найдется батюшка, который согласится и ее постригут, а вскрывать нельзя. Она умрет, она молодая, как же я справку буду на нее выписывать». Монахиню нельзя вскрывать. Сижу, целыми днями плачу».

Ирина. «Она мне много раз предлагала. Говорит:

— Давай, может, тебе наркотики обезболивающие дам?

А я говорю:

— Нет, никаких наркотиков. Матерь Божья больше ждала выполнения обета, я должна терпеть.

Были страшные боли. Я около двух месяцев ничего не ела, все время рвало. И, представьте, что я была как скелет обтянута кожей. Я молилась все время. У меня Акафистник оказался разорванный от боли. Потому что я крутилась на постели, и руки были в масле. Вот этот замасленный Акафистник (показывает). Я крутилась, и я читала Матери Божией все время Акафисты. И это было мое обезболивающее. То есть, если я отпускала хотя бы на минуту, у меня страшные боли продолжались, масло святое выливалось мне на живот и святая вода. И один раз, я помню, мне было уже очень плохо, Таня говорит, что я могла умереть…».

Сестра. «Да, был такой момент, что пришли все друзья. Собралось тут человек девять, наверное. Ну вот, кто-то пришел пообщаться к ней, навестить. И у нее начались судороги. Ну, агония уже началась. Она посинела, ну, судороги начались. Я растерялась, все начали плакать. Я, хоть и врач, но настолько растерялась, и начала кричать. Ну, и слава Тебе, Господи (крестится), в этот момент, я даже не ожидала такого, и она сказала: «читайте Акафист «слава Богу за все!»

Мы в растерянности, она только просила читать Акафист, а мы в растерянности, плачем. И вот, в это время мой муж пришел с работы. Услышал этот крик, и вот, слава Богу, повел себя очень разумно. Я этого даже не ожидала от него. Он на нас на всех прикрикнул, говорит: «вы чего, — говорит, — орете? Быстро на колени, и молиться!»

И знаете, сказал он, как командир. Одних поставил здесь читать Евангелие, других Акафисты, говорит: «на колени! Она попросила вас молиться, на колени!» И мы все упали на колени, и начинаем молиться: кто Акафист, кто Евангелие. И она задышала.

Конечно, это был такой переломный момент, что уже думали: все. И на следующий день подруга наша пошла к преподобному Сергию, помолиться, и встречает там батюшку, отца Давида, вот. А батюшка не знал, что Ирина в таком состоянии. И он у нее спрашивает:

— Как Ира? — И она говорит:

— Вы знаете, батюшка, Ирина заболела тяжело. Ее надо прийти причастить и пособоровать.

Ну, он приехал сюда. Вероятно, даже не думал, что она в таком состоянии и не мыслил ее причащать, а думал только пособоровать. Нам с мамой дал распоряжение, чтобы подготовиться к Соборованию. Мы начали к Соборованию готовиться, и вдруг, мы видим — батюшка выбегает из комнаты, и из дома. Я пошла брать свечи к соборованию, мама тут, и батюшка убегает из квартиры.

Мы растерялись, что случилось? Забегаем в комнату, а у Ирины рвота кровью. И батюшка увидел рвоту эту, он испугался, что она умрет. И он поехал на машине для Причастия, за Дарами. А мы-то не знали. Он выскочил, я выбегаю на балкон, смотрю — батюшка рясу держит в руках, и в машину. Я не знаю, тут ехать, даже если быстро, ну это минут пятнадцать до Храма, и обратно, это на полчаса. А он, наверное, минут за пятнадцать-двадцать у нас оказался. С какой скоростью он мчался, я не знаю, но минут через пятнадцать опять дверь распахивается, он забегает, и нам говорит: «выйдите из комнаты!»

Мы вышли, он ее исповедовал, и потом выходит, и говорит нам, что он будет ее постригать».

Ирина. «Как получился разговор с батюшкой. У меня замироточили иконы: Тихвинская икона Божией Матери, Всецарица, преподобный Сергий, и когда он стал меня исповедовать, я говорю:

— Батюшка, самый большой грех — я не выполнила обет пострига. Если вы можете, до владыки я не дойду, помогите мне перед смертью выполнить постриг, обет свой. — Он говорит:

— Хорошо.

Исповедовал, причастил, потом посмотрел на иконы и говорит:

— Я поговорю с владыкой.

Потом перезванивает и говорит:

— Я поговорил, благословение дали. Срочно шить облачение.

И пошли к отцу Герману Татьяна с Наташей, и сказали, что я умираю. Отец Герман сказал все заказы отложить. Раба Божия Галина, в пошивочной у него работала и работает сейчас, и она вспоминает, что ей пришли и сказали для умирающей шить облачение. Она шила, и говорит, плакала, — для умирающей шьет.

И вот, когда мне принесли облачение: клобук, подрясник, я не могу встать с постели. Говорят:

— Надо примерить. — Я говорю:

— Я не могу встать.

Меня подняли под руки, я уже как плеть. Только одели подрясник, рясу, клобук, я говорю:

— Слушайте, а у меня не болит.

Снимают — у меня боли начинаются. В общем, я легла, около меня повесили облачение, на шифоньере, батюшка приезжает и говорит: «будем постригать. А где вы хотите? Ну, вы же в Храме не выдержите? Вы же не дойдете до Храма. Будем постригать дома». И тут Танечка пришла, она сейчас расскажет».

Татьяна, сестра Ирины. «Это было воскресенье. В ночь на воскресенье мне приснился сон, что я пришла в Храм Всех Святых, мы в этот Храм ходили в свое время. А там Храм этот восстанавливался: леса стояли. Я вижу, что стоит на амвоне батюшка, спиной к алтарю. Лицом к алтарю стоит Илария (в миру ее сестра, Ирина). Стоит она с распущенными волосами. Перед батюшкой стол, на столе, как будто, сложена одежда. И он стоит спиной к алтарю, слева от него молодая монахиня, Илария к нему лицом, а рядом, слева от Иларии стоит согбенная такая старенькая монахиня.

А батюшка перед этим сказал, что он нашел восприемницу Иларии. Мать Лариса, из Лавры. Молодая такая, высокая, статная… А вижу старенькую и молодую, тут их две. И Врата Царские открыты. И вдруг, из Царских Врат выходит женщина. Одета… я же жду, что высокая должна быть монахиня, молодая, высокая. А она выходит в такой сияющей одежде, на ней, как будто, плащ розовый, и корона. Блестящая корона. И она стоит сзади, за правым плечом у батюшки. Батюшка у нас маленький, а она высокая, стройная. И стоит, и наблюдает, как батюшка облачает Иларию. Я вижу, что он крестит одеяние. Я никогда не присутствовала на постриге, не знала, что это такое. И вижу вот этот весь процесс… И вот эта женщина стоит, смотрит на него сверху, и у нее лицо такое довольное, знаете, как будто, у человека, который видит то, что хотел видеть. Такое умиротворенное, довольное.

А я на нее смотрю, и думаю: «интересно, кто ж эта восприемница такая? Что ж это за монахиня?» И про себя, стою, и думаю: «монахиня, и так одета? В розовом, и корона на голове. Что ж это за монахиня такая? Одела на себя розовую одежду!» Уже, как бы, возмущаюсь. И она переводит на меня взгляд, и, знаете, вот как мама смотрит: «эх ты, дитя неразумное! Ты что болтаешь?» Вот такой вот взгляд. И улыбается, и в тоже время вот такое вот: «ну что ж ты такое думаешь?»

И я вздрогнула, испугалась, и проснулась. И я в Храме пока стояла и думала: «что ж это за сон такой? Кто это такая была? Мать Лариса — она должна быть в черном. Кто ж это такая?» Пришла, все мучалась-мучалась, рассказать — не рассказать, но тут батюшка… Я говорю:

— Батюшка, а мне приснилось, что в Храме… я не знаю, постриг это или нет. — Ну, и батюшка соглашается, что надо в Храме. Он уходит, а я все хожу и думаю: «кто ж это такая? Монахиня, что одета в такие цветные одежды». И тут Илария у меня просит: «Тань, принеси мне воды «Богородичной!» А «Богородичной» мы называем воду, она настаивалась на земельке с травкой Богородичной. И на этой земельке мы настаиваем воду, и Илария эту воду пила всегда, и пьет, она ей помогла. Ну, и попросила принести воду. Я пошла на кухню, набрала воды, иду обратно, у меня взгляд падает на Богородицу (в красном уголке). На эту фотографию. У меня кружка из рук падает, и я маме кричу: «мама, вот Она, Кто стояла, смотрела. У Нее одежда такая же розовая и корона!»

И я так испугалась, что я во сне увидела Богородицу и так дерзко подумала: «надо же, монахиня так вырядилась: розовый плащ и корону надела на себя». И так получилось, что когда уже потом, постриг был у Иларии, мой муж выносил ее из машины вниз, она идти не могла, он ее нес, и приехали гости — друзья, чтобы поприсутствовать на постриге, а январь, под Рождество Христово это было, мороз был, холодно, и, естественно я хозяйка, не могу сесть и уехать. И муж нас партиями отвозил, потому что пешком туда не дойдешь. Пока всех перевозил, я последняя приехала, и я застала только конец пострига. То есть, я на постриге не была. Но во сне я увидела весь постриг».

Ирина (Илария). «Когда подвели меня ко благословению, оказывается, надо было в мантии постригать, но мантия лежит… Когда пришли туда, родственники испугались, что я не дойду до (неразборчиво). И вот, когда меня подвели к алтарю, он только назвал… «нарекается в ангельский чин с именем Иларии», и, чувствую, у меня сразу стали боли стихать. Сердце перестало болеть, желудок, позвоночник. Я выпрямилась, потому что я полусогнутая такая была. Боялась даже стоять, так дрожало от боли все тело. Сидеть не могла, стоять тяжело было.

И вдруг, когда он сказал: «облекается в ангельский чин», я выпрямилась, меня облачили, дали свечку. Я иду, и уже свою восприемницу — монахиню старую, веду под руки. Подвела ее, поставила, потом поднесли стул, а я говорю: «садитесь». Монахиню посадила, а сама стою. Ко мне родственники подходят:

— Ну сядь, тебе же больно. — Я говорю:

— Нет, я буду стоять.

Всю службу я стояла. Через пятнадцать минут началась Рождественская служба. Всю ночь я стояла с зажженной свечой, и не понимала, где я нахожусь — на Земле или на Небе. Никаких болей нет. Думаю: «сон — не сон?»

Сестра. «А вы знаете, мы стояли, родственники, сзади, и такой страх был, что она упадет. Она шевельнется, а мы все уже готовы были хватать, ждали, что она упадет, держать ее. Те люди, кто не знал, что происходило, потом говорят: «вы знаете, мы со стороны смотрели на вас, и было такое чувство, что вы на одном дыхании стоите и ждете, что она сейчас упадет». Вот такое чувство было.

И когда выстояли службу и приехали… а у нас там в Храме батюшка благословлял и столы накрывал, такой праздник был для всех прихожан, на следующий день дети концерт давали, но так как Илария была в таком состоянии, он понимал, что она не может. И мы все домой, благословил нас всех домой ехать.

Приехали к подъезду, Юра мой машину останавливает, выбегает, чтобы Иларию доставать, а она говорит: «Юра, я сама выйду». До подъезда дошла, а дальше-то, по лестнице, как? И вот, она идет, а мы сзади. Ждем, когда она упадет. Поднялись, она ушла в свою комнату. Мы все сели тихонечко. Сидим, разговариваем. Хотя днем приготовили ужин праздничный, праздник все-таки, Рождество Христово. Все сидим, тихо разговариваем.

Вдруг, Илария выходит из комнаты, и говорит:

— А вы что сидите-то? — Мы так посмотрели, и говорим:

— А что делать-то? — Она говорит:

— Как что делать? Праздник, Рождество Христово! Праздновать надо, вы что сидите?! — А мама:

— Ой, сейчас, правда!

И мы давай скорее, тут стол поставили, накрыли, помолились, сели. А она выходит, и говорит:

— Интересно, сами сели, а меня почему не зовете? — У нас такие глаза, по пять копеек, говорим:

— Ирочка… — А она:

— Ирочки нет, Ирочка умерла. Есть Илария. — А мы «Илария» говорить не можем:

— Ира, Ира. — Она села с нами, в конце стола. Мы еду разложили по тарелкам, кушаем. Она смотрит, и опять:

— Сами едят, а мне не дают. Я есть хочу. Мама, я есть хочу.

Мама вскочила, у нее руки дрожат:

— Доченька, я сейчас! — А она каждый день готовила супчик овощной, перетертый через сито, как для младенцев. — Доченька, подожди, я сейчас! — А она говорит:

— Мама, я нормальную пищу хочу. Дайте мне салата».

Илария. «Салат с крабовыми палочками, да, это мой любимый салат. А Таня сидит и говорит:

— У тебя заворот кишок будет. Ты же два месяца ничего не ела. — Я говорю:

— Таня, дайте мне есть!

Поела, наелась, они сидят, на меня смотрят».

Сестра. «Я у нее выхватываю тарелку, говорю:

— Тебе нельзя! — Она:

— Сестра, я есть хочу».

Илария. «В общем, у меня такой страх был, что это у меня облегчение перед смертью. Знаете, некоторых так отпускает, облегчение… Потом я поела, поблагодарили Господа, и я говорю:

— Ну все, я пошла спать.

И заснула, и до четырех вечера я спала. Они ко мне подходили, пробовали пульс: жива, или нет. Таня мне потом рассказывала. Ну и все, с этого времени я милостью Божией (крестится) встала с постели. Матерь Божия меня исцелила на постриге».

Сестра. «А я потом каждый день… она ж в затворе сидела, батюшка сказал, и она дома находилась. Не выходила сорок дней. А я после приема бегу, у меня же участок, прежде чем на вызовы, я к ней прибегу. Она дверь открывает, мама там, на кухне, она ходит. Я говорю:

— Ты чего ходишь? — А она:

— А что мне делать? — Я:

— Как что? Лежать! — Она:

— Зачем? — Я говорю:

— Как зачем? Ну тебе ж плохо. — Она:

— Нет, мне хорошо. — Я говорю:

— Иди, ляг! — И я ее все время укладывала в постель, а она никак не хотела ложиться».

Илария. «Потом приходили ко мне друзья, знакомые, родственники приезжали. И говорят:

— Ты уже все, не лежишь. — Смотрят, я уже кушаю с ними. Я говорю:

— Да кушайте, что вы на меня смотрите? Я теперь кушаю очень много.

А потом так интересно было. Наступил пост, строгий, и я иду на Страстной Седмице, в Лавре, встречаюсь с игуменьей Серафимой, которая мне ставила вопрос в монастыре. Это была Пятница Страстная. Я встречаюсь около Троицкого Храма. Я говорю:

— Матушка, вы меня узнали? — А она была с сестрами. Она говорит:

— Припоминаю. — Я говорю:

— Я та-то, которая была в монастыре. Вы меня узнали? — Она:

— Да-да, узнала. — Я говорю:

— Вы хотели узнать, исцелит ли меня Матерь Божия на постриге или нет. Меня Матерь Божия, — говорю, — исцелила. И теперь я пою на клиросе и тружусь, пишу иконы.

И вот такая встреча произошла с этой игуменьей. Потом я узнала, что эту игуменью отлучили от настоятельства. Нашла меня послушница Евгения через несколько лет, и говорит: «я хотела тебя видеть и рассказать, что после того, как ты покинула монастырь, такое пошло нестроение. Господь, в общем, испытывал ее веру тоже, этой игуменьи.

В общем, эта игуменья сама заболела, потом ее сняли с игуменства, что-то там произошло. В общем, она ушла с настоятельства. Но факт в том, что когда я ее встретила, в Лавре, я, как бы, все забыла. Все то, что… я такая радостная была, говорю: «матушка». И мне кажется, что я любила ее, и люблю ее, и я ее прощаю. Но вот просто надо помнить, что каждый раз нас Господь испытывает, нашу веру. Какая-то ситуация: человек в беде, или он дал обет, или он там… что-то ему надо помочь, даже духовно, Господь испытывает в первую очередь нас.

И еще у меня был случай, когда, до пострига, в Москве я жила, ходила я на предприятие, давали мне реализовывать продукцию одну. Ну, и как-то получалось, что Господь так приводил людей. Через беседу с ними. Преподаватели приходили к вере. Ну, и всегда, конечно, за то, что там придет один человек к вере, другой, кто-то там повенчается, потому что всем говорю: если невенчанный брак, надо венчаться. Это страшно — болезни и беды, и брак, не благословленный Богом.

Вот как-то посыпалось на меня очень много искушений. Я думаю: «наверно, вот где-то встанешь, расскажешь, наверно, я много рассказываю. Надо помолчать мне немножко». И засыпаю, и снится мне сон. Слышу я голос во сне, мужской, он мне говорит: «Господь дал одному один талант, он приумножил. Другому дал пять талантов, он приумножил. А что ты дашь, если ты замолчишь?»

Я проснулась. То есть, Господь показал… видимо во сне Ангел-Хранитель дал понять, что молчать я не имею права. Раз Господь дал мне столько милостей, я седьмой год живу после пострига своего, и благодарю Господа. Я сейчас трудилась в Иерусалиме. И вот, интересный случай, что именно на праздник, я полетела на праздник святой мученицы Параскевы в Иерусалим. А я трудилась в Храме святой мученицы Параскевы. Вот так святая мученица Параскева под покров свой взяла. 12 ноября, а 11 ноября преподобной мученицы Анастасии Римлянской, которую я писала, и при которой дала обет пострига.

Пропев Литургию в Горненском монастыре, ко мне подходят сестры и говорят: «оставайся у нас в монастыре». Я удивилась, потому что, ну как, меня никто не знает, приехала, пропела первую Литургию. И потрудившись девять месяцев в Иерихоне, в Тиверии, в Горненском была, и Матерь Божия так управила. Эти сестры подходили ко мне, говорили:

— Ну, ты останешься в монастыре? — Я говорю:

— Да я не знаю, как воля Божия. — Они мне говорили:

— Попроси матушку-игуменью Георгию, чтобы ты осталась.

— Нет, просить я не буду, потому что будет своя воля твориться. Я не знаю, как Матерь Божия управит.

Ночью у нас такое дежурство — мы ночью дежурим в Храме. В Казанском Храме Божией Матери. Ну, и я просила: «Матерь Божия, если Тебе угодно, чтобы я осталась здесь, в Иерусалиме, в Горненской обители, то Сама управь. Пусть ко мне подойдут и предложат остаться в монастыре». Да, это было в праздник. И после праздника Казанской иконы Божией Матери, когда мы читали двенадцать Акафистов непрерывно, в Храме на следующий день подошла ко мне инокиня, которая работает в канцелярии, и говорит:

— Мать Илария, что ты думаешь по поводу нашего настоятеля? Ну, желала бы ты остаться у нас в монастыре? — Я говорю:

— Как воля Божия. Я просила Матерь Божию: «если твоя воля, Матерь Божия, оставить меня здесь, в монастыре. Если мне предложат». — Она говорит:

— Ну вот, тебе надо написать прошение принять в число сестер. — Я говорю:

— Когда? — Она говорит:

— Сегодня.

Я пошла писать, написала прошение. Идет матушка-игуменья Георгия. Распахивается в это время дверь этого кабинета, я выхожу, а игуменья спрашивает:

— А что вы там делаете? — Выбегает мать Ефимия, и говорит:

— Матушка, она пишет прошение в число сестер.

Матушка на нее посмотрела, и говорит:

— Почему она только что пишет? Ей давно надо было написать.

Так что потом я звоню сестре. Сестра расплакалась, говорит:

— Как так, ты не вернешься. Ты же поехала только потрудиться в женский монастырь. — Я говорю:

Таня, а если б я умерла семь лет назад, где б я была? Ты бы меня больше не увидела. А сейчас я жива. И восприми это как волю Божию.

Вот как воля Божия. Должен был Патриарх подписать указ, все-таки у меня ребенок восемнадцать лет, девятнадцатый год. Ну, ждали, потому что все-таки решение Патриарха, как еще: пройду ли я благословение Патриарха? И Таня надеялась, наверное, все-таки, что я не пройду, потому что у меня ребенок, и очень ждала, что я вернусь.

И потом я узнаю, что Патриарх подписал указ, и надо ехать дальше трудиться в этой святой обители. На все воля Божия! Теперь Танечка успокоилась, многие, конечно, не ожидали, но я думаю, что я там не просто так.

Да, хотелось бы, если позволите, чуть-чуть рассказать, как у меня появилось вот это вот желание — попасть в монастырь. Дело в том, что моя мама, Царство Небесное, ну, в общем, мамочка моя, это еще было до пострига моего, заболела онкологией груди. Опухоль была больших размеров. Она приехала сюда, я говорю: «мамочка, только не соглашайся на операцию». — Она поехала к Тане в Ульяновск, и я говорю: «мама ты поедешь на обследование, только не соглашайся на операцию. Будем святым маслом мазать, Акафисты Всецарице читать, только умоляю: не делай операцию!»

Она поехала в Ульяновск. Танечка мне звонит, и говорит:

— Ирина, мама отказывается от операции. — Я говорю:

— Ну и что?

— Ну как «что»? Ей сказали, что если она отказывается от операции, то она проживет меньше месяца! — Я говорю:

— Маловерная! Господь исцелил твою сестру? — Она говорит:

— Исцелил.

— Ну вот, так же исцелит и твою маму! Пусть мама возвращается.

Приезжает мама сюда, ко мне. Ей было плохо, а был праздник преподобного Сергия. Я пошла, представьте, Храм переполнен. После службы бежит за мною монахиня в облачении.

— Возьмите меня к себе на ночлег!

А мама там еще с одной женщиной. Она к этой женщине, ко мне обращается, а женщина говорит:

— У меня нет благословения принимать никого.

Ну, я посмотрела в сторону преподобного Сергия, ну он же мой духовник, а Господь завещал принимать странников, и я говорю:

— Я вас приму.

И вот, мы идем с ней пешком ко мне на квартиру. Оказывается, у нее послушание было ездить в Иерусалим, возить экскурсионные группы. И что она достает из сумки? Она достает из сумки и дарит мне масло от Чудотворной иконы «Всецарица». Маме дает четки, дарит крест с благодатным огнем. Крест раскрывается, и там свечи от благодатного огня, от тех свечей, которые благодатным огнем попалялись. И всю ночь она нам рассказывает о благодатном огне.

Я говорю:

— Как? Ой, как хорошо! Мне никогда там не побывать, в Иерусалиме. — Она говорит:

— Ну, поехали! — Я говорю:

— У меня денег нет! — И никогда этого не забываю.

Это было десять лет назад. Ну, и когда она уходит, я говорю:

— Мама, смотри, Господь нам дал. Я приняла странницу, а Господь дал Чудотворной иконы «Всецарица» масло.

Мы стали маме мазать маслом грудь, Акафист читать, Канон за болящих. Потом мама уезжает в деревню, а я так боялась за маму. Моя мама может умереть. Я пошла к преподобному Сергию, Канон за болящих каждый день читала, за маму. И встала около Креста, перед входом. Вот заходишь в предел, где Крест — Распятие. Подхожу к этому Кресту… Опять около Креста! У меня вся жизнь все просьбы были около Креста Господня, около Распятия Господа…

Я стою около Креста, и говорю:

— Господи у меня мама может умереть! Какой Тебе дать обет за мою маму, как дочери?

Я тогда не была в постриге, но многие у меня были такие желающие, которые сказали: тебе замуж выходить надо, тебе надо то, се. А я всегда упиралась. Мне надоели эти разговоры, я стою, на Крест смотрю, и думаю: «что мне дать?» И мне приходит помысел от Креста — дать обет безбрачия и не вкушать мяса.

Я даю этот обет. Дала обет, прихожу домой, мне звонит соседка, прибегает: «тебе мама звонит». Я беру трубку, она:

— Доченька, доченька, у меня опухоль исчезла! Я, — говорит, — просыпаюсь, — а опухоли нет!

Звонит сестра:

— Ирина, у мамы опухоль исчезла!

И маму исцелил Господь на Крестопоклонной неделе (крестится). Я просила: «Господи, дай время на покаяние!» И когда я болела здесь онкологией, мама за мной ухаживала, приходила монахиня. Она говорила ей: «Наташа, дочка не должна умереть раньше меня. Я не знаю, что на подножии алтаря поставить, чтобы моя дочка выжила. Я не знаю, какую жертву принести Богу. Я не знаю, что. Я бы саму себя отдала ради нее, но она должна остаться жить».

Вот. И мама умирает у меня от инсульта на Крестопоклонной неделе, через восемь лет, или через девять после того, как я выпросила для нее время на покаяние. От инсульта, не от онкологии. Умирает на мой День Ангела. Четвертый инсульт у нее был. Когда я приехала к ней в больницу, она была в коме. Я увидела ее без сознания, и было как тогда. Я стою, и мне, как будто, голос говорит: «Илария, мужайся, твоя мама сегодня умрет». Я говорю: «нет, у меня сегодня День Ангела, Господи, нет!» И опять я слышу голос: «мужайся, Илария, твоя мама сегодня умрет».

Я подошла к небу, смотрю на небо, это был день, и я, как тогда, вспоминаю: мама в больнице. Только было звездное небо в Грозном. Через много-много лет я смотрю на небо, и говорю: «Господи, я тогда взывала к Тебе, говорила: Всевышний, помоги! Я не выдержу смерти мамы». И этот голос с Неба мне ответил: «а сейчас ты выдержишь!» И мама тут же умерла (плачет).

Я начала читать Акафист Всецарице, и она на Акафисте Всецарице испустила дух. Тогда я взяла свою маму, обняла, и говорю: «Господи, да будет воля Твоя! Прими ее в Царствие Небесное!» Мамочка умерла (крестится), и потом, через несколько дней, когда мы вернулись в Сергиев Посад хоронить, она мне снится и говорит: «Илария, я жива!» Потом мне снится, что она здесь, на остановке, читает Псалтирь. Я говорю: «мама, ты читаешь Псалтирь?» — удивляюсь. Она говорит: «я читаю Псалтирь за Таню». Я так испугалась, говорю: «почему за Таню?», и проснулась.

Потом у меня была температура, я на похоронах была легко одета, и я сильно простыла. У меня температура была, я бредила, кричала: «мама, мама!» Звала маму. Потом утром просыпаюсь, а мне надо идти петь на клирос на следующий день. Приходилось регентовать уже, управлять хором. И я говорю: «Господи, ну как же я пойду? Температура высоченная, кашель, горло, все болит, все заложено!» Я взяла мамину фотографию. Я глажу ее фотографию, и, как будто, ощущаю тепло материнских рук. И говорю: «мамочка, до девятого дня ты сейчас у Господа! Помолись Господу, если угодно Господу, чтобы я пела Литургию, чтоб у меня упала температура. Помолись, чтоб я пела Литургию!»

И вы знаете, так я стала потеть, у меня упала температура, и через несколько минут у меня «тридцать шесть и семь». Горло задышало, я говорю: «мамочка, ты у Господа, ты жива!» И когда на сороковой день Таня поехала на машине с сестрой на кладбище, к маме, они попадают в аварию, и в ГАИ сказали, что из таких аварий живыми не выходят. Таня осталась жива, все остались живы. То есть, мама показала, что она Псалтирь читает за Таню.

И вот, когда я была после смерти мамы, когда с температурой лежала, я говорю: «Господи, я не смогу здесь жить, мне надо в монастырь. Я должна переключиться, я должна молиться за маму в монастыре, я это чувствую». На следующее утро просыпаюсь, мне звонок по телефону. Мне звонит батюшка один и говорит:

— Мне нужна мать Илария. — Я говорю:

— Я слушаю.

— Вы не желаете к нам поехать, в монастырь?

Представляете, я только подумала. Вот так, ты только подумаешь, а Господь тебя ведет. Ну, и стал в монастырь приглашать поехать. Я только даю согласие, а потом говорю:

— Вы знаете, я же еще в Иерусалиме не побывала. А я так хотела побывать в Иерусалиме. Я вам позвоню, когда съезжу в Иерусалим. Я потружусь там, потом приеду, и поеду к вам в монастырь, если Богу угодно.

И вот, такое чудо было. Мне батюшка один сказал, что ты можешь поехать потрудиться в монастырь через Даниловский отдел внешних сношений церковных, в Даниловском монастыре находится. Я поехала к маме на могилу, поставила свечку от Благодатного огня, и говорю: «мама, помолись за меня Господу, если Богу угодно, чтобы я попала в Иерусалим».

Я поехала в Патриархию. Приезжаю, мне говорят: «срочно к владыке». И, в общем, нас очень быстро направили в монастырь, в Иерусалим, как певчих. Вот такое вот чудо было.

И Матерь Божия спасала маму один раз. Очень один такой страшный случай с мамой был при жизни. Когда она жила в деревне, она пошла в лес с моей племянницей, соседями. И потерялась там, друг от друга они отстали. И вот представьте, говорит: одна, страшно. Вроде молится, она все время молилась. Слышит, как будто, поломалась ветка. Идет человек, мужчина. И маме что-то страшно стало: «откуда тут мужчина?» Стала себя успокаивать: «ну, может, тоже ягоды собирает». Он к ней подходит, начинает кружить вокруг нее. А мама молилась постоянно: «Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй мя грешную!» Ну, мама внутри молилась. Он ей говорит:

— Ну что, сейчас устанешь молиться, я тебя пришибу. — Мама говорит:

— Зачем я тебе, я же такая старая. — А он говорит:

— Какая мне разница, старая ты или молодая. Мне тебя надо убить.

И у мамы запел Богородицы напев: «Богородице, радуйся!». А он ей и говорит:

— Ты еще и запела. Перестанешь петь — пришибу! И вокруг нее ходит».

Сестра, Татьяна. «Это в голове у нее было пение. Не вслух пела».

Илария. «И тут она изнемогает, это же нервный такой стресс, мама посмотрела на небо и говорит внутри: «Господи, да пошли ж Ты мне хоть одного человека!» И в это время выходит человек, и собака выбегает. И этот человек, который покушался на ее жизнь, сатанист, он, как бы, исчез. Она к этому мужчине:

— Саша, Саша! — А он подбегает и говорит:

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

Его Сашей звали, а Александром звали моего отца. Вот. И тогда она говорит:

— А меня человек хотел здесь убить.

И собака побежала искать. Он:

— Да нет никого! Вы что? — Довез ее почти до дома и говорит:

— Вы подождите, успокойтесь! — А мама вся мокрая. Приходит домой и неделю она из-за этого стресса не выходила из дома. Приходит с почты женщина, она говорит:

— Предупредите девочек, чтобы не ходили через лесополосу. Меня человек-сатанист, или кто он такой, ну, больной человек хотел убить. — Маме не поверили:

— Ну, если б тебя убить хотели… одна на один с врагом, с убийцей, как?

И никого не предупредили. Через несколько дней у них пропадает на почте Надежда. В общем, этот убийца убил Надежду, другую. Зверски убил, сложил ее пополам, крест с нее не содрал, но в яме закопал около дома. И потом уже, когда нашли его, мама приезжает в Храм благодарить, благодарственный молебен заказать…».

Сестра. «Она переживала. Батюшке говорила:

— Батюшка, почему? Он должен был меня убить. — Маму звать Надеждой, и ее. А батюшка ей говорит:

— Ты с молитвой была, а она без молитвы. Поэтому он тебя не смог убить. А убил ту, которая шла без молитвы.

Вот. И он потом сознался, что ему было все равно, кого убивать, но ему надо было убить Надежду».

Илария. «Его поймали, и он сам показал место, где он убил эту Надежду. Так что очень много Матерь Божия помогала.

Хочу сказать, что когда я еще жила в Москве, я еще очень плохо разбиралась в церковных календарях. И приехала в монастырь, в Лавру. Там такой архимандрит Илия служил. И был праздник и мой День рождения. Батюшка говорит:

— Сегодня праздник Тихвинской иконы Божией Матери. — Я так расплакалась, и говорю:

— Вот Кто меня охранял всю жизнь! Я чувствовала материнскую защиту, Господь, Матерь Божия всю жизнь охраняли. И вот, оказывается, что Тихвинская икона — покровительница… явление иконы Божией Матери в городе Тихвине… И представляете, цари, прежде чем ехали в Сергиев Посад, поклонялись на «Алексеевской» иконе Божией Матери для благословения. Только спустя много лет я понимаю, что в Сергиев Посад меня привела Матерь Божия. Это ее пределы, Она — Защитница севера России. И мама, в общем-то, вспомнила случай, когда она ходила беременная мною, рожала и шло кровотечение, и доктора говорили, что надо сделать преждевременные роды, иначе ребенок родится умершим или будет отсталым. Или уродство будет.

А другой доктор, видимо, был верующим, и он подошел, и говорит: «ты не отчаивайся, ты молись!» — и показал на небо. И мама взывала о помощи Божией, чтобы Господь помиловал меня хотя бы. И вот рождаюсь я на Тихвинскую икону Божией Матери. А Ей молятся при болезнях детей. И вот, всю жизнь она меня ведет. И вы знаете, интересно, что меня постригали в ночь на Рождество Христово, а когда приезжаю в Вифлеем в Иерусалиме, там Чудотворная икона в пещере, где родился Господь, Чудотворная Тихвинская икона.

Приезжаю в Горненский монастырь — Чудотворная Тихвинская икона… Я с тех пор стараюсь ездить в Тихвин. Я ездила уже после Иерусалима, прикладывалась к Тихвинской иконе. Это необыкновенный образ. Столько чудес около нее происходит! И вот, только подумаешь: «Матерь Божия, помоги!» — и вот, как в сказке — все, теперь уже ведет Матерь Божия. Вся наша жизнь в руках Божиих!

И когда, кстати, перед постригом, когда мироточила Тихвинская икона, батюшка поддержал меня:

— Вы не умирайте, вы у нас еще петь на клиросе будете. — Я говорю:

— Батюшка, я же умираю, как же петь на клиросе? Мне хоть бы до пострига дожить.

Когда батюшка ушел, я посмотрела на Тихвинскую икону, и говорю: «Матерь Божия, если Тебе угодно оставить меня на этом послушании, оставь меня в живых!» Вот Она меня и оставила. С тех пор столько лет я пою. Я приехала из Иерусалима, сестра говорит:

— Ну ты хоть бы побыла немножко дома, а то ходишь — поешь в Храм, никакого отдыха. — Я ей говорю:

— Таня, ведь пение на клиросе, Храм Божий — это моя жизнь.

Сестра. «Да, было такое. Ругаю, что она не со мной. Нельзя, говорю, субботу с воскресеньем пропустить. Можно побыть дома, посидеть со мной? А ты все время несешься на службу. Господи, прости меня, грешную (крестится). Получила от сестры хороший нагоняй (смеется). А она мне все сказала по этому поводу, что она думала».

Илария. «Знаете, так получается, что в Иерусалиме мало кто знает, но знают, что у меня была онкология. Может, матушка-игуменья не знала, но поставили меня на такое послушание — горы мы там чистили с топорами, с граблями. В жару, в солнцепек. Мне говорят:

— Ну, тебе ж нельзя в жару. Ты отпросись, сними с себя это послушание. Попади к игуменье, скажи. — Я говорю:

— Не могу. Господь поставил на послушание. Без воли Божией ничего не бывает.

И все время молишься, просишь, и знаете, бывает так, что такая жара, дышать невозможно, начинаешь: «Матерь Божия, помоги!», читать «Живый в помощи» — 90-тый Псалом, 26-ой Псалом, все Псалмы, которые знаешь, взываешь к Матери Божией. Смотришь — и облачка появились, и ветер подул, и думаешь: «вот теперь уже можно и подышать!»

Так что без воли Божией ни одно послушание в монастыре не дают. Ну, вот такие испытания, сами знаете, в какой стране живем. Идем по улице, могут и иудеи плюнуть, и кричать. Могут и броситься, но прекрасно, что находишься там, где Гроб Господень, где Голгофа. Ходишь каждый раз мимо Голгофы и думаешь, как Господь нес Крест, страдал за наши грехи, и сколько Господь давал милостей, и сколько Господь продлевал мне жизнь, моей мамочке, моей сестре помогал, продлевал жизнь. Не хватит, чем ты сможешь отблагодарить Бога.

«Что Тебе воздам, Господеви?» Что больше всего в жизни я желаю, желаю себе и желаю вам, чтобы больше всего полюбить Господа! Когда мы будем любить Господа, тогда не будем цепляться за эту временную жизнь, все трудности будут проходить. Не так трудно, если Господь будет помогать. Чтобы вера была у всех крепкая. Чтобы в уныниях, или когда скорби наступают, чтобы больше усиливались молитвы. Прилеплялись к Кресту Господню. Подходили к подножию Креста, стояли и просили у Господа помощи и защиты, потому что Господь никогда никого не оставит. Тем более в наше время.

Знаете, я когда читала про блаженную Пелагею Рязанскую, она писала об этом времени, что наступит страшное время. Будет продаваться открыто колдовская литература на прилавках, и колдуны все выйдут на поверхность земли. Но это будет испытание веры, потому что тех, кто будет силен в вере, будет прибегать к Таинству Причастия, покаянию, собороваться, есть такая милость Божия — источники святые, делать добрые дела, милостыню давать, жить стараться по Заповедям Господним, Господь будет исцелять.

А тот, кто будет, как бы, не задумываться — он пошел на операцию к докторам, но он не задумывается о покаянии, он не задумывается о том, что нужно молиться, идти в Храм, кто-то не крещеный, кто-то невенчанный, и доктора, они бессильны. Они делают операцию, и человек умирает. Вы знаете, как сейчас онкологические центры переполнены? И меня Господь научил тому, что все наши болезни — по нашим грехам.

Если человек задумается: «а за что мне эта болезнь? А почему мне эта скорбь?» Просто так ничего не бывает. Если задумываться и просить у Господа: «Господи, вразуми!», то совесть и душа у каждого есть, и эта совесть, она подскажет. Совесть, она обличит этот грех. Так что, дорогие мои, если есть у вас или будут вам встречаться невенчанные люди, говорите им, что надо венчаться, а некрещеным — креститься.

Мне встречаются люди: «вот, у нас одна скорбь, другая скорбь, третья. Много скорбей, много болезней». Первый вопрос задаю я: «а вы выполняете Заповедь Божию: шесть дней работай, седьмой день Богу твоему!» В наше время, когда Храмы открыты, многие удивляются: а что, это надо так выполнять? Шесть дней работай, седьмой день Богу твоему! Начни с этого. Вот открой Заповеди, и пусть они у тебя висят на стене, и заглядывай в Библию, Евангелие читай. И все, ты поймешь, как надо жить. Ведь все Евангелие построено на чудесах. На чудесах исцеления. И написано: сила Божия была в исцелении больных.

Когда люди читают Евангелие, на самом деле, они, как бы, думают, что это было давно. Но ведь Господь с нами был, есть, и будет. Господь сказал: Я с вами до скончания века. И не надо думать, что исцеление и помощь Божия была только тогда. Знаете, много исцелений, когда идет покаяние, бывает, человек пособоруется, и он исцеляется. Покаялся, потому что человек не просто пособоровался, но он стоит, и искренне просит о прощении своих грехов. И Господь его исцеляет. И поэтому, не только я одна, дай Бог, чтобы было больше людей, я знаю, что есть люди, много людей, которых Господь исцеляет. Но дай Бог, чтобы те, кто еще не обращались к Богу, они чаще обращались к Творцу, и понимали, что Господь нас создал, у Него нет ничего невозможного, что Господь в любой миг может исцелить человека.

Но бывает, что Господь не исцеляет. Бывают же болезни к смерти. Поэтому, если болезнь к смерти, и Господь уже призывает человека перейти на другую… в другой мир, то дай Бог, чтобы человек этот покаялся и отошел ко Господу с такой верой и со смирением. Это самое главное. Потому что, когда ты видишь человека умирающего, у которого нет смирения перед волей Божией, он отчаивается, унывает, и смотришь на человека, который говорит: в руки Твои, Господи, предаю дух мой, и этот человек уходит с блаженной кончиной. Как та баба Лена. Такая тихая и блаженная кончина. Причаститься и умереть. Что может быть лучше? Но это светлый переход…

Татьяна (сестра). «Такое было чудо. Илария поехала в монастырь на сорок первый день после кончины бабы Лены. И дочь ее, ее зовут Татьяна, она очень хотела проводить Иларию, попрощаться. Она преподает в гимназии православной. И в этот день ректор гимназии неожиданно назначил педсовет. И она днем к нам прибежала и говорит: «Ирочка, так хотела с тобой попрощаться, проводить, но нет возможности, у меня педсовет вечером». Прибежала прощаться и даже отца не предупредила, что задержится на работе.

А папа ее после кончины мамы каждый вечер выходил встречать на остановку маршрутки. Темно, в позднее время едет домой. И так вот Илария уехала. Через день Татьяна мне звонит, и говорит:

— Таня, у нас чудо дома свершилось. — Я говорю:

— Какое, Танюш? — Она говорит:

— Ты представляешь, я позавчера задержалась на педсовете. Папа не знал, что я приду поздно. Он вышел меня встречать. Нету. Он, — говорит, — вернулся домой, переждать, когда последняя электричка. Я выхожу с электрички, папы нету. Что-то случилось, бегу домой. Прибегаю, он лежит на диване, отвернувшись к стене. Я:

— Пап, что случилось? — Он молчит. Я: — Папа, что случилось? — Он поворачивается и говорит:

— Вечно тебя нету, когда ты нужна.

А он да этого не хотел венчаться. Он не очень верил в венчание, в загробную жизнь. И Илария ему объясняла, что на бабушке будет грех сильный, если умрет без венчания. И как он нам потом сказал: «Я, — говорит, — думал, может, вы мне сказки рассказываете для утешения о загробной жизни». Ну вот, он оборачивается к Татьяне, и говорит:

— Танька, Господь-то на самом деле есть!

Татьяна мне говорит: «Танюш, я так растерялась»:

— Пап, а с чего это ты так решил? — Он говорит:

— Ко мне мать приходила. — Она говорит:

— Как приходила? — Он говорит:

— Как-как, с Ангелами. — Она:

— Как с Ангелами? А какие они? — Она говорит: «я стою, и про себя думаю: «наверное, — говорит, — бесовня искушала его».

— Папа, а какие они? — А он говорит:

— А ты что, не знаешь, какие они? Высокие, — говорит, — красивые, в белых одеждах. А сзади такие пушистые белые крылья!

Она говорит: «я смотрю на него, и думаю: «точно искушение». И опять его спрашиваю»:

— Пап, они прыгали? Шумели? — А он говорит:

— Да ты что, не знаешь, какие Ангелы бывают?

«Вот такое чувство, — говорит, — как будто его каждый день Ангелы посещают»:

— Пап, ну как так?

— Я пришел, — говорит, — прилег отдохнуть. Не сплю, — говорит, — в потолок смотрю, думаю о матери. Вдруг, перевожу взгляд, смотрю — она стоит. И рядом с ней Ангелы. — Она говорит:

— А мама какая?

— А мама молодая.

— Такая, как я?

— Нет, — говорит, — моложе. Молодая, красивая, улыбается. Я вскочил с дивана, встал перед ними. Они ко мне подступили, и начали меня расспрашивать, как я с ней жил. А я рассказываю (а он раньше выпивал), оправдываюсь стою. А они смотрят на меня… такая любовь, — говорит, — от них, такая любовь! Я им оправдываюсь, — говорит, — рассказываю все, а они так смотрят на меня с любовью, и улыбаются. Я все им рассказываю, рассказываю, а потом говорю: «да что вы меня расспрашиваете? Вы пойдите к такому-то, посмотрите. Вся комната в иконах, она перед ними молилась. Так перед ними и умерла». И они туда поплыли. — Татьяна говорит:

— Как поплыли? — Он говорит:

— Ну, они не ходят. Они по воздуху передвигаются. Они не касаются пола. Они исчезли в той комнате. Я, — говорит, — надо ж так, померещилось. И только подумал так — они опять передо мною. Я, — говорит, — опять вскочил, и опять оправдываться.

А Татьяна у него спрашивает:

— Пап, ну ты хоть бы спросил у мамы — как она-то!

И знаете, как он ей ответил? Говорит:

— Не мой черед был их спрашивать. Мой черед был ответ держать. — Она говорит:

— Папа, что они тебе говорили?

— Не велено говорить.

И вот, что они ему говорили, он не сказал. Но после этого он ее попросил, и она повела его к батюшке. Он исповедовался, причастился. И после этого у него появился страх. Он стал говорить: «я думал, что вы мне о загробной жизни говорите ради того, чтобы меня утешить, испугать, чтобы я согласился венчаться». Вот такое вот чудо было».

Илария. «Первоначально дедушка, с которым венчалась баба Лена, до этого выпивал очень сильно. И на похороны батюшка не разрешил спиртное давать. И он очень страдал. Потом прошло три дня, девять дней, он тоже не пил. А потом, такая страсть к винопитию. Он залез, у него там в столе стояла бутылка от водки. На самом деле, там был налит растворитель для кожи. И он выпил растворитель для кожи, и ушел. А Таня утром встает, и говорит: «что такое? Запах на всю квартиру!»

И восемь часов его не было. Потом приходит. Оказывается, он на кладбище пошел, к своей жене, был там. Приходит и говорит: «Таня, я умираю». От него разит, он весь раздутый, распухший. А я как почувствовала, поехала с мамой к ним. Она говорит: «тебя разыскивают», а я в Лавре. — Телефонов тогда сотовых не было. И тут приезжает «скорая помощь». Они говорят: «что ж мы можем сделать? Восемь часов прошло. Это же эфир, все впиталось в кровь, мы уже не можем ничем помочь. Мы сейчас уедем, а через два часа приедем. Посмотрим, есть у него интоксикация или нет».

Уезжают, а его уже морозить стало. Она говорит: «наденьте на него теплые носки, накройте одеялом, и пусть лежит». Ну я ей и говорю: «Таня, ты что? Давай его святой водой с малинником!» Стали ему промывать желудок. Они сказали ничего ему не давать. «Таня, да ты что? Давай скорее святой воды». В бутылку все святые масла налили, стали ему давать. Все на колени. Архангелу Михаилу Акафист, Богородичное Правило читаем. Вымазали ему все: желудок… все святым маслом. Приезжают они через два часа. Дедушка сидит, его рвет черным, видимо, уже кровь запекшаяся. Потом они говорят:

— Поедете в больницу? — Он:

— Не поеду в больницу. Если помирать, так помирать дома.

Написал расписку, что отказывается от больницы. Уезжают. И вот, дальше святым маслом поили его, святой водою. В общем, дедушка наш засыпает. Утром просыпается, говорит:

— Ирина, я что, жив? — Я говорю:

— Жив. А кто ж вас спас?

— Господь.

— Ну что, вы поняли? Мы все молились за вас, чтоб вы не умерли как самоубийца. Не пьяница, а как самоубийца. — Он:

— Я же не должен был уже жить. Я же бабку видел. Я ж уже умирал.

И вот такое чудо сотворил Господь. Встал и говорит:

— Я хочу есть!

Я ему подогрела есть. Он поел, пошел гулять. Приходит… все соседи были очень удивлены, что в таком состоянии, когда человек выпивает растворитель, и приличный стакан, и эти доктора ничего не могли сделать, и остался живым. Чудо.

Это после девяти дней. А на сорок дней уже бабушка с Ангелами явилась… Так что Богу нашему Слава… У нас столько икон, столько масла святого, что люди не знают, как им пользоваться. Берите масло святое, добавляйте в обычное растительное масло. Больные органы мазать крестообразно, с молитвой «Отче наш», «Да воскреснет Бог», «Живый в помощи», «Символ веры». Прямо крестите по телу, и читайте «Отче наш». И все эти молитвы, и Господь будет вам помогать…

Про папу. Сейчас у меня отчим. А папа и мама расстались, когда мне было семь лет. Он ей изменил, и мама этого не пережила, измену. Она с ним расстается, разводится. Потом уезжаем в другой район города, в Старопромысловский район. И когда проходит много лет, я когда уже училась в институте, я приехала и встречалась с ним, по маминой просьбе.

И вот, когда я уже вышла замуж, у меня был ребенок, я знала, что папу чеченцы избили, сорвали родинку на шее, и у него начался рак кожи. Мама как об этом узнала? Мама приехала перед войной забирать детей взрослых из Грозного, и долго не могла заснуть. К ней, как будто, старец какой-то подходит от окна, и говорит: «Надежда, твой бывший муж, Алексей, умирает. Но он не может умереть, пока не попросит у тебя прощения». Мама говорит: «я его простила». У него уже новая семья была, дети. «Да нет, — говорит, — ты должна пойти и его простить. Потому что он не умрет, пока ты его не простишь».

Мама не могла спорить с этим старцем. Потом на иконе она узнала преподобного Серафима Саровского. Она приходит в тот дом, где жил папа с семьей, к родственникам зашла. Они говорят: Алексей умирает. Приходит его жена, говорит: «Надежда, быстрее идите к Алексею. Он все время называет ваше имя».

И вот мама пришла к нему, и он говорит:

— Я прошу у тебя прощения за все обиды, что я тебя обижал. Видишь, я умираю, а умереть не могу. — Стал ей так каяться. Мама говорит:

— Да я тебя простила. — Они с ним примирились, она обещала, что никакой обиды нет. Она уезжает, а через несколько дней папа умирает.

Господь не оставил и папу, потому что Он дал ему время даже попросить у мамы прощения.

Вот как важно друг друга стараться не обижать. А если обидел, попросить прощения. Потому что нам всем рано или поздно предстоит умирать. И не примиренным страшно умирать, они умереть-то не могут спокойно. Папу звали Алексей. Царство ему Небесное. Но все равно, он человек Божий, чувствуется, помогает».

Рассказ второй

Кирилл, 23 года

(Украина, г. Луганск). Православный священник

«Я родился в городе Луганске. Большую часть жизни жил в этом городе. Родители — обычные трудящиеся: папа водитель, мама повар. Все как было во всех семьях. Я рос в девяностых, начале двухтысячных. Это были сложные времена. Тогда и с едой были проблемы, недостаток всяческий был. За время моего детства у меня сформировались четкие цели.

Период занятия спортом. Это можно сравнить сразу с моим рождением, и сразу в спорт я попал. Уже в конце первого класса я пошел в секцию плавания и начал заниматься плаванием серьезно. Это затянуло меня еще на восемь лет. И весь этот период я жил, как и большинство семей, в недостатке. Не хватало на игрушки, ну, на элементарные вещи. И я решил для себя, что я хочу свою жизнь исправить. Я хочу свою жизнь взять в свои руки, вот, как и все мы, и чтобы моим детям всего хватало, если они будут. И чтобы жить по-другому. Чтобы в мои юношеские годы, когда мне будет там двадцать, тридцать лет, чтобы я был уже обеспеченным молодым человеком, который, когда заходит в магазин, читает не задом наперед — сначала цены, а потом название продукта, а купить себе то, что я хочу. Чтобы не зависел от денег.

И вот эта моя цель была воплощена через спорт. Я начал первое — наниматься спортом, потом я почувствовал, как там можно заработать деньги. У меня была довольно хорошая карьера спортсмена, в принципе, такая нормальная. И когда у меня только все завязывалось и начиналось, когда я попал уже на Луганскую область, у меня все так хорошо пошло, и в этот момент… знаете, вот эти моменты, вообще, спорта, они мне очень много дали. То есть, они меня очень закалили. И они меня очень сильно укрепили в моем, так сказать, атеизме. По-настоящему — в неверии. Потому что моя бабушка, она, Царствие Небесное (крестится), она очень верующая была. Она каждый день делала земные поклоны, читала многочисленные молитвы, вечерние молитвы. Библия, сколько я ее помню, она у нее просто не закрывалась. Она с утра до вечера читала Библию и молилась. Она ходила туда-сюда по комнатам и читала молитвы.

Она готовилась к молитвам, она рассказывала много историй про Бога, про святых, Николая Чудотворца. Про то, как они помогали нашей семье. Очень много историй. Оказалось, что у меня прабабушка, вообще, монашкой была. Очень много всего этого было, особенно, чудес разных было — явление Богородицы…

Я все это слушал, но для меня это было чудесными историями, но не больше. Мне интересно все это было послушать, как рассуждают взрослые, тем более, в моей семье были еще иеговисты, которые в секте иегов. И все эти споры… Знаете, я занимался спортом, и моя цель была четкая — заработать денег, получить свою квартиру, и стать хорошим богатым. Потому что я думал, что это плохие богатые, которые не помогают людям, а я буду хорошим богатым, буду людям помогать.

И вот так это все утверждалось до девятого класса. Это и спорт, и я там даже начал заниматься сетевым маркетингом. Это отдельная тема. Блаженнейший Владимир, Царствие ему Небесное, благословил одну компанию сетевую, он сам пользовался продуктами. Я не говорю сейчас о бизнесе, но я тогда занимался бизнесом, вот, и у меня тоже, в принципе, получалось. Я не скажу, что у меня не получалось. Я даже зарабатывал какие-то деньги. Но именно вот сам продукт мне помогал в спорте. Я начал заниматься здоровым питанием, то есть, как все спортсмены, чтобы не есть никакой химии, не болеть. Чтобы результаты были, успехи, я занимался здоровьем сильно. Это для меня даже такой идол был — здоровье. Здоровье, деньги. Я к этому стремился безусловно.

И я помню, что моя бабушка все время говорила:

— Когда плывешь на соревнованиях — крести воду всегда, чтобы с Богом, крестик не снимай. — А я говорил:

— Крестик мне мешает, крестик я не хочу одевать.

Один раз, когда я на соревнованиях плохо выступал, был недоволен своим результатом, я срывал с себя крестик и говорил: «мне Бог не помогает, я крестился и молился, и мне никто не помог». У меня была такая обида на Бога. И вот бывали такие моменты, когда я снимал с себя крестик, боролся в душе с Богом. Я говорил: «нету никакого Бога. Где Бог? Нам школе говорят, что нет Бога, мы от обезьяны произошли». Это я до четвертого класса учил. До четвертого класса нам говорили, что мы вышли из воды. В результате эволюции.

Вот. И я думал: «где Бог? В чем Он помогает?» Я видел только несправедливость, страдания, скорбь, труды. Вот все, что я видел. Но мое сердце — оно уже было настроено на, так сказать, духовную волну. Потому что с детства мне бабушка очень большой пример дала. Хотя наша бабушка, она, можно сказать, мы на Бога внимания не обращали. Ни мои родители, никто. Вот, и там она меня молиться заставляла по утрам, поклоны делать. Я даже «Отче наш» выучил. Но я все это делал ради нее. Я вообще в Бога почти не верил. Я делал ради нее, ради ее старости.

До девятого класса я четко понял, что Бог мне не помогает. Мне помогают только мои способности, мой спорт, моя целеустремленность, мои труды, мои знания. Вот на себя надеялся полностью, снимал с себя крест и не верил. Хотя в некоторые моменты моей жизни Господь мне посылал такую благодать, призывающую, и совершал чудеса. Было очень много чудес, я их замечал. Все сохранялось у меня в сердце. То есть, я по капельке, по капельке запоминал.

Вот, например, было такое чудо. В детстве меня Господь сподобил — я видел уже потусторонний мир, можно так сказать, хороший, ангельский. Это было один раз, яркое событие, я его на всю жизнь запомнил. Я уже все знал. То есть, для меня с самого раннего детства уже было не секрет, что есть Бог, Ангелы. То есть, я не понимал, что Бог — Троица, это Православие или не Православие, я вообще ничего не понимал, но я понимал, что где-то там есть Сила, потому что я это видел. Потому что я четко видел. То есть, если ты это видишь, если ты это знаешь, то у тебя никаких сомнений нет, потому что я это познал своими глазами.

Знаете, Господь дал, что познал именно не только глазами, но, действительно, душевными, что ли, глазами. Потому что я помню такие моменты, что я видел не только с открытыми глазами, но и с закрытыми. Но это было в глубоком детстве, это можно списать на разные… хотя эмоций у меня никаких не было, мне было три годика, или четыре. До сих пор моя мама помнит о том, как я ей это рассказывал в детстве, что я видел.

Но, честно сказать, это было один раз, и это все забылось. Но для меня это оставило неизгладимую печать. Печать того, что есть Горний мир, что есть вот эти Ангелы все-таки. Или кто там мне явился, я никого не крестил, я вообще не знал, Кто такой Бог. Но моя бабушка мне многие ответы дала. В Храм я не ходил, чтобы вы понимали. Только уже с класса шестого, с пятого на Соборование раз в год стабильно мы ходили с мамой собороваться, вот. Обязательно надо было выстоять два часа, я ничего не понимал, и Православие мне казалось какой-то такой религией непонятной, вообще. Я Православие считал таким примитивом, вот.

И мой спорт меня закалил в стойкости. Все зависит от меня. Я был самоуверенным очень, и я понял, что главное для меня — это деньги. Все. То есть, меня уже убедить было Богом там, любой религией там… я считал людей, которые верят в Бога такими примитивными, недалекими людьми, которые не имеют в себе лидерских качеств, которые не имеют воли, вот. И когда я видел священников и монахов, я их редко видел, но, когда я их видел, я не понимал этих людей. Для меня это были такие, знаете, творческие люди, но с отклонениями. Я их не воспринимал.

Один раз, я помню, я ехал на тренировку, я два раза тренировался в день: утром и вечером. У меня была специализированная спортивная школа, я в ней учился. Значит, я ехал утром рано на тренировку, и почему-то так получилось, зашел, я не знаю, священник он или монах: длинная борода, черная курточка, скуфейка была. Он сел возле меня. И я, знаете, на него смотрел всю дорогу. И он на меня смотрел и улыбался. Я на него смотрел с таким шоком, вообще, с таким шоком, и я все задавался вопросом: «ну как он докатился до такой жизни? Ну как он свою жизнь угробил на то, чтобы верить в какого-то невидимого Бога? Как? Тем более, если монах. Отказаться от мира, столько удовольствий, столько всего! Как?»

Я не понимал. И я уже тогда, зная о том, что все-таки есть Бог, что есть Высшие Силы, я к ним мысленно обращался в сердце, и говорил: «Господи, если Ты есть, не дай мне, чтобы я стал таким, как он. Чтобы я в такого не превратился человека, чтобы я ходил в черной одежде и с такой бородой». И знаете, я так молился. Я искренне молился и говорил: «Господи, я не хочу до этого докатиться». То есть, для меня это были люди, которые совсем уже безнадежные — они идут в монастырь и в священники. Я хотел яркую карьеру, жить ярко и красиво. Бери от жизни все. Вот я хотел и взять, как все. Абсолютно. В такой компании рос, и с такими друзьями.

И были, я уже говорил, разные чудеса в моей жизни. Такие случайности, но я понимал, что они не случайны. То есть, всегда в моем сердце, не то, чтобы интуитивно, но я понимал, например, что я остался жить не просто так. Разные вещи в моей жизни происходили серьезные, после которых я понимал, что, ну, это сто процентов не просто так. Но я не мог сам себе сознаться, что есть Бог, и что что-то есть, нужно искать. Я боялся узнать, что есть Бог потому, что мне пришлось бы себя менять, а мне это было неудобно. Так я гнался за деньгами, и все было хорошо в моей жизни.

И в один из таких моментов, когда я начал зарабатывать деньги, вы, может, посмеетесь, но честно, в девятом классе я уже не думал об учебе. Я уже понимал, что мои учителя зарабатывают три тысячи гривен в месяц, а для меня это мало. Мне надо было намного больше. Я, в принципе, был уже близок к этим трем тысячам. Я считал так: меня может учить человек, который зарабатывает больше меня. Вот. У меня была такая психология.

Я общался с теми, кто был старше меня: теми, кому было и по сорок, и по тридцать лет, которые были уже состоятельные в этой жизни, состоявшимися. И я пользовался их советами, потому что я не хотел свою жизнь прожить как мои родители. Потому что они всю жизнь трудились, всю жизнь пахали, вот, ну и ничего не заработали. Как и большинство в странах бывшего Советского Союза. И мне хотелось все это исправить, и я уже ориентировался конкретно на бизнес, на деньги, я уже все понимал. У меня даже спорт уже на второй план отошел, потому что я увидел, что в спорте перспективы нет. В тридцать лет твое здоровье заканчивается, ты станешь мастером спорта, а быть тренером и спиваться потихоньку я не хотел. Потому что, к сожалению, твоя мечта в тридцать лет закончилась, и ты никому не нужен. Вот это я прекрасно понимал, там более большой спорт, я вам сразу скажу, это плохое здоровье. Можно инвалидом остаться, это плохо, короче. Кто занимался, тот знает. Это серьезные нагрузки, очень серьезные, вот, и для меня они оставили отпечаток во многом.

И в девятом классе я шел домой и благодарил Бога. Невидимого Бога, но я знал, что Он где-то есть. Я чувствовал, я постоянно чувствовал Божью помощь. Хотя я боролся: крестик снимал, Бога не признавал. И я еще хочу сказать, что я начал заниматься изотерикой. Друзья мои, с которыми мы занимались бизнесом: сетевым маркетингом, развитием личности, и все такое, там очень многое говорится о букве «я», о том, что ты все можешь, и о разных восточных таких примесях, философиях. И знаете, я начал тоже увлекаться изотерикой. Кто знает, кто такой Мирзакарим Норбеков, я проходил некоторые курсы там, первые ступени. Даже ходил на эти семинары все. И знаете, вот все-таки где-то, наверное, соприкоснулся с этой нечистой силой, что она ко мне привязалась.

Я в этом каюсь до сих пор, что я не послушал свою бабушку, и все-таки считал Православие примитивным. Потому что я видел свою бабушку и думал: «ну, верит человек, и Слава Богу! Сказки мне рассказывает чудотворные и всякие истории», — каждый день я приходил из школы и для меня это было сказками, не больше. Только когда я вырос, оказалось, что это быль, оказывается.

И приходит момент, когда я благодарю Бога за то, что у меня в жизни все так классно. Я реально в девятом классе начал зарабатывать деньги. У меня была такая перспектива! Я понимал, что в двадцать лет я буду полностью обеспеченным человеком, буду жить, как я хочу. Не так, как мне говорят родители: делай то или это, или как мне говорит общество, а как я хочу. Я это понимал. И самое главное то, что мне нравилось, что я меняюсь. Я заметил, что во мне, как бы, сформировался стержень. Такой, знаете, безбожий стержень. Самонадеянности такой сильной.

И я в этой радости начал благодарить Бога, думая, что какие-то высшие силы мне помогли. И знаете, я так радовался, у меня такая радость была. Прям совпало так, что я пришел домой один, никого не было, покушал, лег спать. И знаете, я не мог заснуть. У меня была такая радость сумасшедшая, такое счастье. Оно даже было какое-то такое — тихое счастье. Я не мог сказать, что я с ума сходил, но я просто не мог поверить, что у меня жизнь удалась. То есть, по сути, я уже предвкушал победу в жизни. Я уже предвкушал то, что я заработаю на квартиру, что я, безусловно, буду богатым. То есть, уже все начало получаться.

Я думаю, многие это предчувствовали. Это как спортсмен предчувствует победу. Что уже, знаете, ты плывешь, и знаешь, что уже ты первое место занимаешь. И ты уже начинаешь наслаждаться победой. И я вот так наслаждался, но я благодарил Бога. Я не знаю, почему, но как-то интуитивно я с Богом всегда общался, я в сердце всегда говорил, я чувствовал и говорил: «Господи, помоги!» Все равно как-то обращался к Богу.

И моя радость сменилась на ужас, страх, в один момент. Я вам расскажу, как есть, чтобы вы знали. Такое происходит часто с людьми, тем более, когда я священником стал, я часто с этим сталкиваюсь. Моя радость и благодарение Богу сменились на ужас, непонятный, до того времени я в жизни такого ужаса не ощущал. И такого страха — глупого, безумного. Я повернулся, с одной стороны на другую, меня, как бы, что-то поманило. И я увидел в темной комнате, свет луны падал в комнату, половина все равно была светлой, и я увидел большого демона. Почти под потолок, с рогами. Я Слава Богу (крестится) не видел никакого лица. Но я увидел, говорю как есть, я увидел, как этот демон поднялся именно из компьютера. У меня был ноутбук на столе, и я увидел, как тень, силуэт, поднялась, вот.

Но он был не один. Он молчал, и я так почувствовал иерархию, четкую иерархию. Он молчал, но вокруг него летало множество других, ну, штук пять… такие тени. Они были, я их видел безобразными, знаете, они меняли свои размеры, очень так… от маленького до большого. И они говорили со мной. Я слышал ушами, и они говорили, как бы, что ли во мне. Я это слышал хоть с открытыми глазами, хоть с закрытыми. То есть, даже пытаясь не слушать.

Они мне угрожали. Они мне говорили, что они меня убьют. Что все равно я долгую жизнь не проживу, ну, и так далее. Как всегда это делает дьявол, запугивание такое было, стращевание. Но оно было абсолютно бессмысленным, потому что в Храм я не ходил, не понимал, что происходит. Честно сказать, у меня была мысль… Сначала вообще мыслей не было, меня как парализовало. Честно, я первый раз в жизни не мог вообще пошевелить телом. Это был ужас, с одной стороны, но, с другой стороны, я этого ужаса не понимал, потому что он был спонтанным, очень быстрым и резким. Я был в состоянии какого-то аффекта.

И знаете, главный демон, он где-то метра полтора от меня был, может даже метр, и я просто на него смотрел, а он на меня. Лицо его я Слава Богу не видел, видел только силуэт, и слышал эти голоса, которые мне угрожали. И в этот момент, знаете, сначала я ничего не понял, но через некоторое время, это было минут восемь, это долго было. То есть, я в таком ужасе был долго. И знаете, я подумал, что я, наверное, схожу с ума. По-настоящему. Я понял, как это — люди сходят с ума.

Но в моем этом мировоззрении что-то изменилось. Я не знаю почему, но ко мне пришли слова молитвы «Да воскреснет Бог». Я не знаю. Я начал говорить: «да воскреснет Бог и расточатся врази Его!» И когда я это сказал, то этот бес… обратно как-то эта тень упала на ноутбук, вот, и эти бесы маленькие, которые летали, интересно так получилось (улыбается), как в кино. Знаете, туалет смывается… Я начал говорить вот эту молитву, и они закрутились по моей комнате очень быстро, кричали такими визгами разными, вот. И знаете, я еще понял одну вещь: они так матюкались, такое сквернословие было, что я, вообще, понял, что мат — это их язык. Это настолько меня поразило! То есть, мат — это их, вообще, нормальный язык. Они нормальных слов не говорили.

И когда они закрутились, они сразу раз — и в форточку. Их, как будто, что-то высосало в форточку. Вот прям как в кино. И вы знаете, когда это произошло, честно сказать, я ни о чем не думал. Первые где-то минуты три я был просто в шоке. Вот в примерно таком состоянии, когда они были при мне, рядом. И минут так через десять до меня только страх дошел. Волна страха. Она до меня докатилась. И вот тогда я испугался. И я еле-еле, с таким усилием все силы своей души настроил на то, чтобы включить свет. Я включил свет, и у меня просто текли слезы, и я был в шоке.

Я не знал, что мне делать, кому это рассказать, кто мне поможет. Я не знал, что Православие, священники там, все. Вообще, для меня это все было закрыто. Психологи, я считал это такие… я говорю с вами обычным языком, как обычный мирянин, чтобы вы понимали, да. Как мозгоправ такой, да, я боялся этого. И тем не менее я понимал, что это было со мной. Это было вот, десять минут назад. Я сам себе говорил: «только вдумайся — это было! То есть, я это видел. Я слышал голоса, они говорили, я видел и слышал».

И знаете, минут где-то через сорок я только понял, почему они исчезли. Потому что какие-то я слова говорил. И я вспомнил что эти слова я видел… у меня был Молитвослов. «Живый в помощи» дома. И я нашел его и раскрыл. Там был вот этот Псалом «Живый в помощи» и вот эта молитва — «Да воскреснет Бог». Я только эти первые вот слова запомнил. Вот, и я потом автоматически доучил эту часть молитвы.

И вы знаете, вот этот вот момент был переломный в моей жизни, когда я понял, что все — пора завязывать (смеется), пора завязывать. Потому что в детстве я видел тот мир, мой брат чуть-чуть пострадал, похоже. Он в детстве, был маленький очень, он младше меня, вот, он что-то видел. И я по-настоящему увидел. Я в шоке был, честное слово, скажу. Это было после смерти моей бабушки. Она, кстати, сказала, что в нашей семье я буду молиться. Но это я не знаю, почему она так сказала. Может быть, у меня склонность была. Опытный человек, знаете, это может определить.

И знаете, я сразу вспомнил бабушку, как ни странно. Но я в Православие не пришел сразу. Я начал искать пути защиты. И начал увлекаться изотерикой. Начал искать объяснение нечистым духам, и так далее. А потом я встретил в Интернете тысячу, просто кучу, бездну историй, как у меня были, подобных. Опыта вот этого бесовского общения. То есть, я ни с кем не общался, но вот это было в моей жизни. Я это видел, как факт. Самое главное то, что мне это дало — я понял, что моя жизнь не заканчивается этим миром. Потому что я видел потусторонний мир. И меня это так безумно заинтересовало. Если есть потусторонний мир и те сущности, которых я видел, значит, жизнь, она не заканчивается деньгами.

Понимаете, моя цель в жизни была деньги и свобода. Свобода, так сказать, греховная. Освобождение похоти. А после этого момента я понял, что моя цель открывает большие горизонты. Так что теперь для меня деньги не самое главное. Деньги стали для меня средством. И я искал. Я понимал, что я дальше продолжу зарабатывать деньги, но я уже понимал, на что я их буду тратить. Я буду их тратить на ответы. Я буду ездить в Тибет, я буду ездить куда угодно. Заметьте, я не думал никогда ни о Гробе Господнем, ни о Православном Храме. Я думал только о Тибете, о Шаолинях там, о боевых искусствах, я любил ими очень заниматься, айкидо я занимался тогда, о разных сенсэях, и о духовных практиках. Я читал разные книги.

И вы знаете, вот эти все поиски не давали результата. Мне начали сниться кошмарные сны, в которых меня ставили перед выбором, опять же, всякие демоны. Я чувствовал иерархию, меня звали, куда-то втягивали. Я не знал, что со мной происходит.

И вы знаете, мой друг, опять же, случайно или не случайно, дал мне фильм про отрока Вячеслава Чебаркульского. Он дает фильм, я смотрю его два часа, и первый раз в жизни два часа (ну, я, наверное, дорос, что ли), эти два часа я сконцентрировался на Православной вере. И только через два часа просмотра этого фильма я прозрел. У меня пелена с глаз упала. Я помню, как сейчас — у меня щелкнуло в голове: вот твой смысл жизни! Не деньги, не власть, не сластолюбие, ничто — вот. Вот смысл жизни! Вот защита. Я почувствовал защиту. Я интуитивно все это почувствовал: Православие — спасение.

И знаете, я начал смеяться. Я начал смеяться: ну как же все было просто, — моя бабушка была верующей, мои все родственники были верующие, православные. У нас там даже монахи были. Как же я мог отойти от Православия? Как же я не видел всей этой глубины? Я начал смеяться. И с чего я начал. Я еще поставил фильм Щербанюка «Электронное рабство», я отказался от кодов, я пересмотрел все фильмы-пророчества… все это пересмотрел, вот, и, честно сказать, повредился. Повредился по-настоящему. Ну, сегодня, к сожалению, не нашлось ни одного священника, ни одного, который бы ответил на мои вопросы, или захотел бы отвечать, захотел бы со мной разбираться. Как правило, меня просто тормозили, говорили: «успокойся, не переживай, главное — борьба с грехами, со страстями, — и все, — читай святых».

Но никто не хотел разбираться, мне объяснять. Это было, наверное, сложно мне объяснить, все-таки я еще тогда очень упертый был, гордый, что ли. То есть, у меня максимализм был юношеский такой, вообще, рвение. Но рвение было к истине. Я готов был слушать, разбираться, но мне не давали.

И знаете, я посвятил год моей жизни тому, что ходил каждую субботу и воскресенье в Храм. Старался причащаться регулярно, все Каноны и Правила вычитывать. Я все исполнял. Все вот эти Правила, все исполнял, год. Читал очень много книг. Все, что можно было о Православии. И знаете, я заметил одну вещь: то Православие, которое у нас в Храме, на приходе с бабушками, я в Храме помогал, полы ходил мыл, и Православие, о котором я читал в книгах у святых, оно было разным. И то, что мне моя совесть говорила, это было другое, чуть разное.

И я принимаю решение, это я был уже в десятом классе, я поступил в техникум, и я его бросил, все бросил вообще на свете — учебу и все, я же говорю — это был максимализм, глупый максимализм. Авторитетов для меня тогда не было, потому что не было священников, которые реально бы жили такой священнической жизнью. То есть, такой, подвижнической жизнью. Я их тогда не встречал. Я их не видел тогда, что ли, не способен, не готов был. И я принимаю решение уезжать в лес. Я прочитал книгу Антония о последних временах, монаха, старца Антония. Он говорит, что спасаться будут в последнее время, одно из мест — это Полесье, Чернобыльская зона. Я поехал в Чернобыль.

Как он чуть не стал следователем. Я поступил. У меня в семье были милиционеры, гаишники. Меня на следователя отправили, но, когда я поступил в наше училище МВД, я отказался. Я понял, что это не мой путь… Кстати, я встречал людей, которые обладают паранормальными способностями. Я занимался сетевым маркетингом, и общался с очень большим количеством людей. Я в день очень много встреч совершал, звонков, и я общался с очень разными людьми. Начиная от очень богатых людей, заканчивая самыми нищими. И среди них встречались люди, которые обладают способностями, которые заманивали меня в свои секты. Они всегда делают упор на то, что ты не такой, как все, ты особенный. Но меня это все пугало. И вот это тоже были первые звоночки того, что есть все-таки другой мир, и цель жизни — это все-таки не деньги, вкусно покушать и поспать, а есть высшая цель в этой жизни. Что я не просто так в этом мире живу.

То есть, мы не умрем. Семьдесят лет и все, это неправда. Ты здесь проживешь, и потом пойдешь в другой мир, мир со своими сущностями, и так далее, которые уже в этом мире проявляются. И очень важный момент. Перед тем, как я собрался ехать в лес, в Чернобыльскую зону. Это решение было вызвано чем. Тем, что я понял, что мое окружение: мои друзья, быт, знакомства, семья мне не давали дышать, не давали мне вырваться. Меня не понимали, говорили, что я дурак, с ума схожу. Честно, так и было. Все мои друзья с меня смеялись — то, что я верующим стал, в Храм начал ходить.

И вы знаете, я понял, что мне тесно в моем городе. Я понял, что ответов нет, и я решил бежать, спасаться в леса. Я уехал в самые тяжелые леса. Слава Богу, что нашлись люди, которые меня отвезли. Это мои друзья, опять же, которые дали мне этот фильм про этого отрока, мальчика. Это все старшие друзья. Они за меня очень переживали, я знаю. Но я собрал большой чемодан, сумку, вот, и с этой сумкой поехал в лес. В лесу я прожил там примерно полтора года. Но знаете, это было такое время, которое год за пять лет. Я очень много всего повидал. Очень много всего пришлось пережить. Я там по-настоящему, наверное, уверовал в Бога, и понял, что такое Православие.

Но перед этим я встретился с замечательным, удивительным старцем, который жил на Донбассе, схиархимандрит Кирилл Мехличенко. Царство Небесное (крестится). Это была случайная встреча. Опять же, в моей жизни было много случайных встреч, и это случайности, которые меня вели к духовной жизни. Я с ним встретился в Старобельске, у своей тети, она там у меня живет. Мне порекомендовали заехать в монастырь, к духовнику монастыря. Свято-Скорбященский женский монастырь, он был духовником его и духовником всей епархии. Там живет такой батюшка, который без ног, больной, но к которому люди приезжают со всего Донбасса и всей Украины. Он очень знаменитый у нас был, он был в Успенском монастыре Одесском еще в Советское время. У него чудес очень много было. Его даже Сама Богородица спасла.

Один раз солдаты заперли его в бане, и растопили печку. И он должен был задохнуться там, умереть от жары. И он говорит: «я сел, мне не оставалось ничего, кроме молитвы, я начал молиться: Пресвятая Богородица, помоги, управи!» И явилась Пресвятая Богородица. И сказала ему, что после того, как он закончит свою военную службу, я так понимаю, он уже верующим человеком был, его отец привел к Богу, они ходили в Советское время еще, это, наверное, пятидесятые годы еще, он ходил в Храм. Тайно, но ходил в Храм. И он молился. И Пресвятая Богородица сказала: «пойдешь в Одесский Успенский монастырь, — если я не ошибаюсь, да, Успения Пресвятой Богородицы, — там старец есть, Кукша Одесский, и там будешь спасаться».

Он, естественно, смиренно согласился, сказал: «да». И он говорит, что Она дотронулась, баня была сделана из колод деревянных, и Она, — говорит, — пальцем дотронулась, и та стенка выпала, развалилась. И он говорит: «я вышел». Ну, солдаты все в шоке были, которые хотели таким способом над ним подшутить или избавиться от него. Я не знаю все причины. Но, одним словом, он вышел из этой бани. Это мне рассказывал один священник, который с ним общался лично по другой истории.

Ну, с отцом Кириллом я встретился по другой теме. Мы помолились. Четыре человека там было. Я зашел к нему последним. У нас с ним разговор был долгий, больше двух часов. Это удивительный старец. Один из этапов моей духовной жизни — это встреча с отцом Кириллом. Вот именно с ним я понял, что есть люди, которые понимают меня. Я ему рассказал, во-первых, что я видел, а, во-вторых, знаете, он не удивился. То есть, он не говорил, что я дурак или сумасшедший. Он меня слушал, мы с ним хорошо пообщались, благословил меня в путь.

Ну, не в путь — в лес, хотя я ему рассказывал, что хочу уехать. И знаете, такое чудо произошло, — он мне поцеловал руку. Ну, для меня тогда это было непонятно, через шесть лет, когда я стал священником, я понял, почему это было сделано. Вот это старец. Настоящий. Самое главное то, что, когда я начинал думать, он мне отвечал на мысли. Понимаете, я такого еще не встречал — когда человек тебе отвечает на помысел. То есть, я реально первый раз в жизни начал осознанно контролировать свои помыслы. Я боялся подумать что-то плохое, чтобы мне не было стыдно перед ним. Потому что я знал, что он меня видит насквозь. Я чувствовал себя полностью открытым, я чувствовал себя как на ладони. Я понимал, что лукавить, обманывать, нет смысла. Потому что человек отвечает на мои мысли.

Понимаете, это необычное состояние. И я боялся. Я начал чувствовать, как помысел ко мне в голову приходит. Я начал чувствовать, что не все мысли в моей голове — это мои мысли. То есть, я начал переживать. И он это видел, просто улыбался, молился. Мне казалось, что он спит. Честное слово. Он засыпал, как-то ко мне клонился, и каждый раз когда я думал, что дедушка заснул и хотел уйти, он меня всегда останавливал. Он «просыпался», задавал мне вопросы…

И после встречи с отцом Кириллом в моей жизни серьезный сдвиг был. Я понял, что есть люди богоугодные, святые. Я не знал, что такое старцы, я не знал, кто такие монахи. Тогда я только начинал свой путь. Но, я понял, что есть необычные люди. Есть такие люди, которые реально служат Богу. И мне захотелось таким стать человеком, чтобы угодить Богу.

То есть, моя жизнь из человека-атеиста, из человека, который стремится только к деньгам, кардинально, вообще изменилась. Бог меня из одной жизни просто достал, и поставил в другую. Моя жизнь, вообще, пошла по противоположному вектору, направлению. И когда я поехал в лес, это была отдельная целая история, после того как я помытарствовал в лесу, я несколько раз еле-еле остался живым, вот, Господь меня до конца утвердил. Очень многие истории, которые мы читаем про Кавказ, были там. Я жил с монахами, меня Господь привел в такой даже скит. Очень много трудился, пахал, как никогда в жизни. В спорте так даже не трудился. Молитва, труд. Никаких телевизоров, жил в доме без электричества.

То есть, по всем нормам подвига я все совершать старался, со своим другом. Были у нас подвижники. Но пришло время, и я оттуда уехал. Вот так меня Господь вывел. Я попал в монастырь, в Луганске. Я очень благодарен Богу, что на моем пути оказался игумен монастыря, который мне очень помог. Это и духовное образование, это и опыт правильной молитвы. Мне очень помогли по богослужению, по Уставу богослужебному. Это было время в монастыре, полгода, когда действительно я очень много читал книг. Все эти пять или шесть лет я читал очень много книг, была жажда. До того, как я уверовал, пришел к Православию, я не любил читать книги. Это честно. Не любил. Но когда я стал православным, я столько взахлеб читал книг! Все, что мне полезно, и не полезно — я все читал подряд. Мне все было интересно. Все, что касается Православия и духовности. Святых отцов, старцев, и так далее. «Лествицу», «Добротолюбие», все.

И монастырь мне тоже очень помог. И в итоге, как я стал священником? Как я выбрал путь? Первый этап: безбожный воинствующий атеист, который говорит: главное в жизни — деньги и власть. Я и я буду хорошим богатым. Потом этого атеиста Господь берет за шкирку, нагинает во все свои греховные состояния (подобное притягивает подобное). Я вижу бесов, весь этот мир, ищу защиты, и, на мое удивление, я понимаю, что она только в Православии. Я все свои силы души и всю свою жизнь в полностью противоположную от богатства и денег, достатка, себялюбия, гордыни, самоуверенности разворачиваю. И иду полностью в Православие. И на этом пути встречается мне батюшка, на этом пути мне встречаются другие многие священники, которые мне помогают, и миряне многие, и книги. Я очень благодарен особенно святым: и Игнатию Брянчанинову, и другим. Очень помогли. Читая их труды, я понял очень многие вещи.

И вот это все происходило в моей жизни, и появилось два вопроса, ключевых. Вот эти вопросы задают многие миряне сегодня. Эти вопросы были всегда. Первое: идти в монастырь или жениться? И второе: если все-таки не уйдешь в монастырь, кем работать, как зарабатывать деньги, на что жить? Чтобы это не противоречило Евангелию. Чтобы я ходил по воскресеньям в Храм. Чтобы я участвовал в Таинствах. Что мне делать? Вот эти два вопроса.

Я ужасно мучился года два. Честное слово, я не знал, что мне делать. Я понимал, что лучше для меня и для каждого из нас, это, как Апостол Павел говорил, так и Христос сказал: быть скопцом ради Христа. Ну, монастырь. Жить в послушании. Я понимал, что это лучше. То есть, действительно это так и есть для духовной жизни. Я себе планку ставил именно уже идти к Богу целенаправленно. И для меня уже было все равно: лес — не лес, там. Главное к Богу — спасать душу. Это было больше, конечно, максимализм, это было больше на эмоциях сделано. Вот. Но я, знаете, понимал, что это лучший путь — монашество, послушание, отсечение своей воли. А с другой стороны, мое сердце опять тихо говорило: то есть, я понимал, что не готов, что все-таки во мне живет мир и суета.

Не знаю, почему не готов. Я думаю, что, когда мне будет лет пятьдесят, может быть, я к этому времени только созрею. Созрею к настоящему монашеству. Потому что каждому возрасту и периоду своей жизни… в молодости мы одни, в средние годы — другие, в зрелые годы — третьи, а старость — это уже четвертый человек. И каждому периоду… в молодости особенно важно удержаться от грехов, потому что все грехи в юности и в молодости. Вот этот период тоже такой эмоциональный, эти всплески. И в этот момент, в двадцать лет, принимать монашество, ну, в двадцать пять, все равно это очень серьезный шаг. В тридцать пять лет накрывают дьявольские искушения. Когда это вот так все, то люди сбегают. И десять лет в монастыре, и сбегают из монастыря, и расстригами становятся, видим, к чему это все приводит.

Я понимал, что все-таки один процент мирского во мне есть, и я до конца не откажусь. То есть, я понимал, что борение будет серьезное. И я предчувствовал. Но я попробовал себя. Чтобы не лукавить, я попробовал себя в монастыре. Я, честно сказать, даже в Святогорской Лавре хотел остаться. Вот. Но, молясь перед иконой Пресвятой Богородицы, я точно понял и почувствовал тяжесть. Ну, вот как Патриарх Кирилл говорит. Когда была его интронизация на Патриаршество, когда он надевал на себя этот великий параман: «я, — говорит, — почувствовал крест, такую тяжесть, — говорит, — как будто, предчувствовал свой путь».

Вот и я почувствовал тяжесть, и реально испугался. Я почувствовал тяжесть, когда молился перед Святогорской иконой Пресвятой Богородицы, и я понял, что я не готов. Но это был очень тяжелый период жизни. Знаете, может быть, если бы это был момент, когда я хотя бы был просто физически отдохнувшим. Но это был самый тяжелый период моей жизни. Один из таких самых. Я и морально, и физически уставшим был. Вот. И оно все один к одному было. И я решил все-таки, я неделю там пожил примерно, и я решил все-таки — нет. Все-таки буду я в миру. А в миру я буду бизнесменом, каким-то рабочим. Я работал в России на заработках, ну, и всегда старался в Храм ходить и причащаться.

Я упустил момент, когда поехал в лес. Когда все оставил и принял решение уехать. Чтобы вы понимали сейчас, я все равно многие вещи не расскажу… Но некоторые вещи, без имен и без местностей я расскажу. Я не буду это указывать. Когда я понял, что Христос — это моя жизнь, что это Истина, что я отличаюсь от животных, и человек — это высшее призвание, это венец творения, и он должен стяжать подобие Божие, потому что я обезобразился в своем грехе, потерял образ и подобие, я начал гнаться за ним. Читал много книг, литературы, пытался воплотить все в жизнь. И когда я пытался воплотить все в жизнь, я столкнулся с тем, что я не смог жить так, как пишут в книгах.

Знаете, я не знал, что такое монашество. То есть, я о нем читал много, но я не понимал. И я никогда в жизни, мне даже мысль не приходила в голову, чтобы мне уйти в монастырь. Я как-то думал только о том, что мне надо сбежать от мира. И я монастырь не рассматривал. Может, потому что они находятся, в основном, в миру. В городах, особенно в больших. Я не рассматривал монастырь местом для спасения.

Поэтому, когда я прочитал книгу Антония о последних временах, он там говорил, что надо поехать в Пустынь спасаться, я выбрал одно из трех мест. Это Чернобыльская зона. Не буду говорить где. Житомирская область, Полесье. И чтоб вы понимали, какое было настроение — настроение было серьезным. Когда я позвонил всем лучшим друзьям своим и сказал, что я принял решение уехать, с меня все посмеялись. Первая реакция была: с меня все посмеялись. Сказали: «ты верующий, хорошо, но не до такой же степени. Мы тоже уверовали…». Мои друзья привели меня к Богу, и многие из них уверовали, отказались в своей жизни от всего именно греховного, но все равно, когда я сказал, что хочу уехать, многие не поняли. Да я и сам себя не понимал. Мною двигали какие-то такие желания… То есть, знаете, когда ты не знаешь, что такое опасность, не знаешь, что такое голод, холод, смерть. То есть, я настолько углубился в веру, что мне все равно было. Я ни на что не смотрел.

Чтоб вы понимали, я купил себе две сумки клетчатых, раньше они по пятьдесят гривен стоили, такие большие, и собрал туда… и кремень собирал, необходимую еду: мед… ну, на первое время. Я думал, что… дома у меня не было денег купить, и я думал, что блиндаж какой-то выкопаю. Я смотрел полгода фильмы, готовился. Фильмы про то, как выжить в лесу, о походах. Этим всем я занимался очень сильно, сделал себе ножи. То есть, все-все-все, чтобы выжить в лесу.

Ну, и, конечно, труд, молитва. Я читал, как посадить семена. То есть, я с собой это все брал. Полностью подготовился спасаться в лесу, в блиндаже. И когда мы ехали, папа меня благословил, мама работала и не знала, я, по сути, сбежал, никого дома не было. Друзья меня отвезли. Слава Богу, что у них такое сердце открытое было, потому что другие могли бы не отвезти. Я продал компьютер брата. Он мне его до сих пор вспоминает. Крутой, современный четырехъядерный компьютер был. В 2011 году они очень ценились. Очень современный компьютер я продал, чтобы были деньги на бензин и на первое время мне пожить.

Я продавал все, что можно. Я уезжал навсегда. То есть, четкое осознание было, что я больше не вернусь в Луганск. Я не хочу так жить, я не хочу больше погибать. Потому что я насмотрелся всех этих фильмов и мне казалось, что мир катится к концу, в погибель. Апокалипсис, антихрист и все такое. Я не хотел принимать никаких документов, и как Паисий Святогорец говорил и многие другие, что нужно уметь работать на своей земле. И я думал, что чем дальше я забьюсь в глухую пустыньку, тем больше шансов у меня будет пережить весь этот Апокалипсис.

И вот, мы едем в Киев. Приезжаем мы в Житомирскую область, но не туда, куда я наметил ехать, а к моему другу. У него там бабушка жила. Мы приехали в то село, походили, посмотрели. Все жители посмотрели на нас, мы на иномарке приехали, подумали, что мы какие-то беженцы. Какие-то, как они говорят — «отщепенци». На украинском языке это «беглые зеки», что ли, или «бандиты». Думали, что мы бандиты. Очень часто нас, кстати, так и называли. Потому что на иномарке приехали, такие ребята, мужички. Вот.

Мы переночевали в другом вообще городе, совершенно не туда поехали. Но мне чуть-чуть было больно. Я говорил:

— Ребята, я хочу ехать в определенное место, — то есть, прям по предсказаниям, — а вы меня в другое место совсем привезли. — Они:

— Нет, здесь надежнее, здесь родина моей бабушки.

Но в итоге там не срослось, вот, и очень ребята уныли, и сказали, что мы в лесу тебя не оставим, мы тебя заберем по-любому, все. А я говорю, что я назад не уеду. Я сумку собрал и никуда не уеду. То есть, я уже там был и в ту жизнь я возвращаться не хочу.

И мы приехали в город Коростень. Это было Преображение Господне. И мы причастились. Я исповедовался тоже, причастился. Мы службу послужили, переночевали в гостинице. Помню, сняли номер, вчетвером там ночевали. Так все было быстро, спонтанно, на полу помню спали. И знаете, на таком приподнятом настроении я говорю: «Вот поедем туда… — Лугинский район, кстати, был, больше не скажу (смеется), — я там буду».

Ехали по трассе, и там кругом лес был, и были дороги, которые ведут в лес. Я говорю: «давай, на первую дорогу сворачиваем». И мы сворачиваем на первую дорогу, которая в лес ведет, и едем. Проехали минут пятнадцать, и представляете: лес, и навстречу идут две женщины. Откуда они там взялись, я не знаю. Но они идут, и я говорю: «останавливайте, ребята! Будем сейчас спрашивать, может, тут есть где-то деревни глухие, где можно домик более-менее дешево купить или бесплатно лачугу какую-то. Я буду ее бесплатно облагораживать.

Женщин звали Ева и Мария. Конечно, совпадение такое. Я больше их не видел никогда, но я увидел в этом знак Божий. Я у них спросил:

— Вы не скажете, где мне приехать в такое село, желательно, с Храмом?

И они с радостью сказали:

— Да, есть такое село. Езжайте дальше, еще двенадцать километров проедете в лес, и там есть Храмик. Недавно построили, из дома обычного переделали. Приехали монахи. Там все монахи заселили, они там живут, молятся.

И я думаю: «монахи! Вот, точно, Православие!» И мы поехали, поблагодарили их. Приезжаем, и, действительно: обычный дом, переделанный в Храм. Красивые ворота из дерева сделаны… Я помню: вышел… чтоб вы понимали, я ехал с концами. Друзья мои собирались посмотреть, разведать обстановку, и, если что, ко мне приехать тоже спасаться. Но они обратно уезжали. И приезжаем мы, и спрашиваем: где тут монахи? Нам нужны монахи, мы хотим вот так вот — жить в общинке.

Я не понимал: ни что такое монашество, ни что такое монастырь, ни послушание, ни община — ничего не понимал. Я просто хотел спасать душу. Все. Я просто хотел молиться. Искренне, наивно, глупо, вот. И собрался выживать.

И вот, я приезжаю, а там, оказывается, уже готовая община. Там уже действительно послушники, монахи. Ну, монах был один — самый главный. Батюшка. Его звали отец Анисим. Иеромонах. Он много лет был в одном из украинских монастырей, знаменитых монастырей в Украине, разочаровался в монашестве (это он мне рассказывал), и уехал на Афон. Но Афоне он хотел умереть, но не дали. И когда он был в монастыре Дохиар, и когда он уезжал на Украину, со скорбью настоятель его благословил, и сказал, что у него есть два пути. Стать богатым и знаменитым, у него будет карьера большая. Или быть в глухой деревне обычным приходским священником. «Умрешь, — говорит, — рано, но с Богом. А станешь митрополитом — будешь без Бога».

Благословение у него такое было. Можно это как хотите интерпретировать, понимать, но я знаю: даже «умрешь рано» — это сбывалось. Он просто так не сказал. Это действительно все сбылось. Слава Богу (крестится), что отец Анисим еще живой! Чтоб вы понимали, это очень важно, ключевой момент, что я именно к нему приехал. Знаете, мне аж как-то плакать захотелось. Действительно, понимаю сейчас, через эти годы, спустя пять лет смотрю назад, и понимаю, насколько это ключевой момент в моей жизни был. И тогда, попади я к человеку, духовно неопытному, я бы погиб. В прелести погиб, и все.

И отец Анисим, пройдя этот искус: и на Афоне, и здесь, в Украине, в монастыре, он, конечно, такую жизнь прожил очень тяжелую, сложную. Потом, после Афона, он не хотел еще в Украине оставаться. Он был на Кавказе с монахом Константином, в Абхазии. Они там подвизались, в горах Кавказа. И они его благословили сделать подобное на Украине. Мы строили келлии в лесу, в уединении. Ну, знаете, вот все подвиги, действительно, все было по благословению. И митрополит Владимир Почаевский это все знал. Он даже хотел к нам приехать. Нам очень Почаевская Лавра помогала, у нас была Почаевская икона Богородицы.

И вы знаете, когда я приехал к отцу Анисиму, я увидел, что вышел монах. Еще он с такой Афонской скуфьей был. Такой смиренный, скромный. С такой большой бородой, такой жизнерадостный, но молчаливый. Такой загадочный, можно сказать, но добрый. Добрячок, но очень молчаливый. И он говорит: «а я тут, по сути, один монах, священник. Остальные — послушники». И это был не монастырь. Я рассказал ему историю свою, как я захотел приехать. Он рассказал о себе. Он мне сразу сказал: «то, что ты почитаешь Григория Распутина, Иоанна Грозного, отрока Вячеслава, — он говорит, — когда я был на Афоне, к нам приезжало много людей, там, Рафаил Берестов. Вот они, если ты отрока не почитаешь…, — ну, не Рафаил Берестов, а он про Ивана Грозного. Если ты Грозного не почитаешь, значит, ты не спасешься. Вот это раскол вносит. Он говорит: «это второстепенные моменты. Главное это духовное делание, духовное спасение».

Ну, а как же борцы с экуменизмом? Знаете, и я таким был. Я видел, что Патриарх руки папе Римскому целовал. Меня это все возмущало, я думал, что это предательство. Я так думал. И отец Анисим все это аккуратно сгладил. Он наперед сделал, чтобы не было конфликтов. Он говорит: «время все покажет, будем молиться, будем трудиться». И он это все рассказал, моим друзьям это очень понравилось, такое воодушевление было. И вы знаете, мы где-то два часа с ним поговорили, он о себе рассказал. Все, конечно, в шоке были и в большой радости. Потому что, действительно, подвижник, такой скромный обычный монах, человек, который просто идет к Богу.

Вот такой простоты многим не хватает. Сегодня действительно много таких, которые корчат из себя старцев, а на самом деле просто старики, которые, как митрополит Павел сказал: «стариков знаю, а старцев не видел».

Друзья уехали, и все изменилось. Сегодня для меня это до сих пор загадка. Даже один друг у меня там остался, он учится сейчас в Киево-Печерской Лавре, в семинарии, он приезжает туда часто к батюшке, мы с ним общаемся, там батюшка у меня знакомый, и, знаете, до сих пор загадка. Я не понимаю почему, но когда они уехали, со мной никто не разговаривал три дня. Честное слово. Вот эти три дня… мне дали келлию возле Храма. Это была однокомнатная келлия, там было еще что-то типа верандочки такой. У меня была печка, которую я топил. Дрова колол. Жили мы без электричества, без газа. Угля там нет, идешь в лес, заготавливаешь дрова. То есть, все послушания выполнял. И на кухне картошку чистил.

Знаете, за первые три дня я так напахался, я так пахал, мне казалось, что я в жизни, ни в спорте, нигде столько нагрузок не выдерживал. Хотя я считал себя сильным человеком, выносливым, терпеливым. И знаете, со мной никто не говорил, мне никто ничего не объяснял. Юноша, у которого было много эмоций, много вопросов. Главное вопросов, и мне никто не отвечал. Даже, бывало, элементарно, звоню отцу Анисиму и спрашиваю…

Вот, первое, расскажу. Мое послушание было в первый день, как сейчас помню, на всю жизнь мне эта память осталась. Утром я встал, а еще вставать рано было непривычно, в шесть утра у нас был подъем. Чтоб вы понимали, мы жили монастырским Уставом. Тогда я это еще не понимал, я думал, что это обычная жизнь. Вот в шесть утра мы поднимались, у нас начиналось Правило, и часов до полдесятого. Это утренние молитвы, Полуночница, третий, шестой и девятый час, изобразительных… то есть, весь суточный круг богослужений, только без Литургии. Ее служили только в праздники, ну и в субботу, и в воскресенье. То есть, в субботу вечерня, в воскресенье… как в обычных приходах.

Ну, а так каждый день молитва была. Все Правила, монашеские Правила, три Канона. То есть, все читалось. Плюс еще келейное Правило было. Потом оно было. Мне все это безумно интересно было. Тем более узнать от человека, который общался со святыми старцами, который жил рядом с ними, с отшельниками. Знаете, отец Анисим он был такой молчаливый, он особо не рассказывал, но иногда рассказывал, и это было весьма поучительно. И особенно интересно он про Кавказ рассказывал. Бесовские искушения, страхования — все это было интересно.

И вот, первые три дня молчали, никто со мной не разговаривал, я просто выполнял свои послушания. И он мне дал первое послушание — это рубить дрова. Там были такие большие пеньки — разрубленный кольцами тополь, и он еще сырой был, и его надо было рубить. Он мне сказал: «пойди, возьми топор, и руби».

И вы знаете, я пошел, взял обычный топор, небольшой, и начал рубить. Я бил изо всех сил, сколько у меня сил было, час. Он занимался своими делами, но он посматривал на меня, я это видел. И он мне ничего не говорил, не подсказывал как правильно бить. Через час я не то, чтобы психанул, я довольно терпеливым был, но я понял, что это без толку. Потому что это сырое дерево, которое нереально разрубить.

Я подошел к нему и сказал:

— Отец Анисим, это невозможно.

Он улыбнулся, и сказал:

— Что невозможно? — Я сказал:

— Невозможно дрова колоть. — А он говорит:

— Ну как невозможно? — Я говорю:

— Ну, а как это сделать? — Он говорит:

— Иди, я тебе покажу. — Говорит:

— Возьми колун. — Я говорю:

— Что такое колун? — Он говорит:

— Такой большой топор с большой ручкой.

У нас там был гараж, в котором было много инструментов разных. И я первый раз в жизни увидел колун. Я даже не знал, что это такое. Я увидел его, и понял, что таким топором да, можно разрубить. А не тем маленьким, которым я пытался. И самое главное, он мне не подсказал.

И он подошел к тому неприступному куску тополя, и его буквально за полминуты разрубил на ровные дрова. Знаете, я в шоке был. То, что я не мог сделать час, он сделал за полминуты, очень быстро. Ну, первый день я учился колоть, и к концу вечера я только научился. Я только понял технологию. Я уже понял, как это правильно делается, и я понял, что сырые дрова тоже рубятся.

И на следующий день утром я рубил дрова, и, знаете, устал. Сначала эмоции, напряг, помню: бьешь, бьешь… А мое послушание, чтоб вы знали, это было рубить дрова. Первое. Я с утра до вечера рубил дрова. Полдня рубил, складывал, а полдня, у меня еще было задание: бревна дубовые… надо было обтесывать кору топором. И я с утра до вечера работал топором. И такого, как в миру нет: тихий час, отдых — такого нету.

То есть, ты помолился, в десять часов приступил, завтрака не было, в час мы пообедали, перед Правилом, поужинали, на Правило, и все — спать. Вот, и так круглый день. И к чему я всю эту историю начал. На второй день, когда я рубил дрова, сначала первые часа два, пока силы есть, ты рубишь много, во Славу Божию. А потом, когда уже силы покидают, посмотришь направо, налево — ударишь, еще раз посмотришь — ударишь. Все равно же никто не видит. Ну, вот так я потихоньку бил и засыпал, потому что уже и спать хотелось, и уставший был, и солнце, зной, жара, август месяц. Там жарко прям. И комары, мошки много. Там везде лес, болота, речки, и очень много мошки. Она кусает, тяжело, все во мне бурлит: эмоций много, вопросов много, непонятно, куда я попал, меня тут так мучают.

И начал я бить эти дрова, и вы знаете, когда замахнулся, и что-то случилось, я не знаю, но я как-то расслабился, и расслабленно ударил об это кольцо очередное тополя, и топор отскочил. И он летел прямо мне в ногу. Я еле-еле, понимая, что он мне сейчас в ногу врежется, убрал ногу сколько смог, потому что это было на скорости. И сколько мог обратно тянул ручку, но уже топор, я неправильно держал рукоятку (на краю держал, а рычаг большой), и набалдашник этот мне в ногу и летел. Но Слава Богу меня Господь помиловал, и мне он попал в большой палец на ноге, и пробил ноготь. Брызнула кровь, это моя первая кровь была.

Не только пот, который я проливал. Мы так трудились, что, у нас была рабочая одежда, да, какая бывает в монастырях, и с утра до вечера просто потные были, действительно были, такой труд был. И знаете, вначале это очень тяжело, когда ты не понимаешь, зачем это все. Вообще не понимаешь. Неведение — это самое тяжелое, что было для меня. И пробил я себе ногу, кровь течет фонтаном. С одной стороны, не больно, не так больно, как страшно. Настолько себялюбие чувствуется, настолько себя бедненького… вот, я всю жизнь себя холил и лелеял. Здоровьем занимался, спортом, а тут на тебе — пострадал.

И вот, пришел отец Анисим, а он фельдшер по образованию, и знаете, посмотрел и говорит: «а, что тут такого», перекрестил, сказал: «бинтом перевяжете». Я думал, у меня трагедия, у меня тут крови столько, столько всего, а он сказал: «ну, ничего страшного» (смеется). Вот такая реакция была простая.

Меня освободили от рубки дров, но я чистил картошку, помогал на трапезной. Воду помогал носить, у нас в колодце вода была. Все, что на трапезной, я все делал, что говорили мне. И на третий день ко мне приехал друг. И вот, с этим другом у нас начались настоящие испытания. Молодой тоже очень, он тоже в Бога очень уверовал. Он даже на могилке отрока Вячеслава был. Сначала он первый с меня смеялся, а потом поверил, чудо произошло, ему Господь во время Соборования очень помог со спиной. У него спина больная была.

И он приезжает, я ему говорю:

— Витя, ты представляешь, тут такая строгая жизнь! Во-первых, с утра до вечера молишься и пашешь так, что вообще. И еще тут никто ни с кем не разговаривает. — Он:

— Да ты что! А как мы жить будем? — Я говорю:

— Не знаю. Как-то будем жить. Мы с тобой общаться будем. Я уже договорился — тебя ко мне в келлию подселят. Будем вдвоем жить. — Он говорит:

— Ну, хорошо.

И знаете, он заходит, и как-то раз, и все начали общаться. Как-то странно, я не знаю. В общем, одним словом, начали мы все общаться, и нормально было. Он еще говорит: «я не пойму: что ты говоришь, что никто не общается? Все такие общительные были». Ну, не знаю, со мной три дня никто не разговаривал. Может быть такое, что отец Анисим специально так мою гордыню смирял. Потому что все-таки видно, у кого преобладают все эти качества: тщеславие, гордость.

И вы знаете, начались наши испытания. Где-то две недели, чтоб вы понимали, две недели в шесть утра подъем, умываемся, у нас такая бутылочка была. Откручивали крышечку, умывались, зубы чистили холодной водой. Горячей не было никогда там. Купались мы, чтоб вы понимали, раз в неделю. И это хорошо. Бывало, раз в полторы или в две недели. А потели мы, тоже чтоб вы понимали, потели так, что я потом смывался, полностью, действительно купался. И я до сих пор запомнил: сегодня я голову мою раз в три дня примерно, а тогда я купался один раз в неделю, потел каждый день, постоянно в труде — на пилораме, в лесу, везде, — и вы знаете, не было вот этой вони.

То есть, действительно, такая благодать, что ли. Не было вот этого, знаете, как вот люди, бывает, заваниваются, все такое. Не было никогда такого. И раз в две недели купались — не было. И за счастье купаться было, в холодной воде купались. Потому что как: нагреется — не нагреется солнцем, вот. И получается, мы начали с ним жить. Утром и вечером молитва, целый день молитва.

И где-то на вторую неделю мы пошли собирать картошку. Ну, чтоб вы понимали, картошку там собирают не как у нас — с шести соток, у кого городские квартиры, те вообще меня даже не поймут, там было где-то сорок соток. Трактор едет, и Слава Богу, нам бабушки, прихожане помогали собирать. Мы с Витей там «умирали», с моим другом. Солнце светило, очень жарко было, очень было тяжело. И начались такие искушения — кто больше сделал. Он говорит:

— Ты меньше собираешь. — Я говорю:

— Я больше собираю.

Начинаются ссоры. И знаете, мы доходим до пика — что начинаем ссориться. Отец Анисим подойдет и всегда скажет:

— Это вас домовой крутит, так что не надо, — говорит, — не обращайте внимания. Надо в любви, с миром все делать. — А мы:

— Как же с миром? Тот же больше собирает, тот меньше собирает.

И вот так, знаете, дьявол когда крутит, начинаешь на другого спихивать, такие «терки» начинались. И когда мы эту картошку собрали первый раз, не трудился ни я так в жизни, ни Витя. Никогда. И помню, мы приехали, мой друг падает на кровать, и кричит: «мы — рабы! Мы — рабы! Надо тикать отсюда! Собираем вещи, тикать надо отсюда, мы рабы, нас используют!» (Смеется). Знаете, как крутило? Особенно помыслы когда начинаются. Когда начинает штурмовать дьявол. Действительно, это сложные очень ситуации. И еще, к сожалению, не хватало нам все-таки такого духовничества. То есть, отец Анисим, он все-таки не такой открытый был.

И вот, две недели нам было очень сложно. Знаете, я помню — мы отпахали, вечернее богослужение… Мы так отпахали эти две недели. И знаете, мы старались все делать. Мы поклоны делали единственные в Храме, знаете, как Пелагея Рязанская учила: поклоны земные, поясные. И на нас все смотрели так. Мы все службы выстаивали. Ну, понимаете, настолько эта гордость была. Но мы ее не видели. Мы считали, что мы исполняем Правила, так правильно, так нужно.

И, выйдя с вечернего богослужения очередного, через две недели, помню: я сидел, отец Анисим посередине, мой друг, и он говорит:

— Ну что, ребята, как будем дальше жизнь свою устраивать? Будете оставаться или уедете?

Ну, мы же приехали навсегда. Я же с концами приехал, все, всю жизнь свою порвал со всеми, старался уйти, все, для Бога же. Я говорю:

— Да нет, отец Анисим, я до конца. Мы уже тут столько потрудились (смеется). — Две недели. Столько потрудились. И Витя, друг мой, говорит:

— Да, мы, — говорит, — до конца. Мы, — говорит, — будем дальше работать.

Ну, тогда отец Анисим на нас посмотрел, и говорит:

— Да, ребята, если вы останетесь, — говорит, — вам столько придется еще сделать. — А я говорю:

— А что сделать? — Он говорит:

— Вы такие гордые! Вы такие гордые, что вам еще столько придется страдать и терпеть, — говорит, — но, — говорит — будем молиться, терпеть вместе.

Потому что, знаете, больше он терпел, чем мы. Я это сейчас понимаю. Вот именно он, дай Бог ему здоровья, больше пострадал, вытерпел от нас. Сколько мы, действительно, ему нервов попортили, сколько всего, чтобы сегодня я стал священником. Он в нас самое главное заложил — это нравственные и моральные качества. Он меня не учил богословским наукам, а простоте жизни, молитве и труду. «Труд, — он нам сказал, так и отец Григорий говорил ему в Дохиаре, — что нам для спасения надо? Это четыре вещи: труд, молитва, покушать и поспать. Вначале труда больше, спим больше, молитвы меньше. Потом труда больше, молитвы больше, спим меньше. И потом доходит до того, что человек только молится». Как схимники-затворники. Но вначале нужно много трудиться, хорошо кушать.

И знаете, когда он сказал, что мы очень гордые, я не мог понять: «ну как это? Я же все Правила исполняю. Я же слова никому не сказал, не перечил никому! Исполнял все, что мне говорили!» Я вообще этого не понимал. Это действительно как радиация — не почуешь ни на вкус, ни на запах эту гордыню.

И вот, прошло еще месяца полтора, и мы действительно очень много трудились. Очень много. Очень было тяжело, и в какой-то момент «лук был перетянут». Тетива. Потому что когда я подходил с вопросом… это чувствовали все, не то, что я, может, доля дьявола была какая-то, может Господь меня так вразумил — не знаю. Но, одним словом… Отец Анисим — это первый духовник. И на всю жизнь он такой первый, настоящий. Потому что у меня не было таких опытных людей.

И знаете, я от него уехал. Я там был еще у одного старца в кавычках. Хорошего тоже очень человека, монаха, но, оказалось, что он в прелести. Это тоже целая отдельная история. Когда стало очень тяжело, не было ответов, ничего, мы действительно как рабы много трудились, но ничего не понимали. Мы не понимали, что это для нашей же пользы, для нашего смирения. Нам хотелось знаний: почему отец Анисим тоже Патриарха поминает, мобильным телефоном пользуется? Почему он не живет подвижнической жизнью? Он ездил на машине. И мы его за это осуждали все-таки. Что он живет с электричеством, мы жили без электричества. Мы его все-таки осуждали за это. И были там многие другие проблемы, я все рассказывать не буду.

И знаете, как всегда, появляется один послушник, который был уже взрослый мужчина, ему уже лет сорок было, который говорит, что он знает, в другом селе, тоже в еще более глухом лесу… вот, и я послушал про этого старца, чудотворца, к которому со всего Киева едут, он и прозорливый, и Божье ему открывается, и он такой добрый. Не такой, как отец Анисим. Отец Анисим заставляет много трудиться, он ничего не объясняет, не разговаривает, а тот — он такой душевный, там можно не так много трудиться, но зато он такой хороший человек, он поможет, все.

И вы знаете, я соблазнился очень сильно. Я бы и сейчас так поступил, потому что все-таки, кроме того, что я видел, я другого ничего не видел, а за пахотой с утра до вечера мне казалось, что через десять-пятнадцать лет будет то же самое, и ничего не изменится. У меня было много вопросов, это первое: монашество, священство, как быть — жениться или нет, когда конец света, поставят ли печать антихриста или нет. Такие все вопросы у меня (смеется) были. О молитве тоже там были вопросы. У меня еще свои личные вопросы были серьезные. Мне нужна была помощь. Потому что от меня этот рогатый не отвязался, чтоб вы понимали. Это не было вот раз — и все. Я еще долго испытывал страхование. Это было по моей гордости, как Силуан Афонский говорил. Мне отец Анисим сразу говорил. Представляете, он сказал: «ты гордый, потому что по твоей гордости Господь тебе попускает всю эту брань».

И знаете, я настолько был в шоке. Я так пахал! Я таким был «святым» — я все Правила исполнял, на службы раньше приходил, я позже уходил, я делал все, понимаете. И мне говорили, что я гордый, что я плохой, что я вот такой. И когда он мне это говорил, мне как ножом по сердцу это было. И когда я ему говорю, что это дьявол ко мне пристает, страхования эти все бесовские — это невозможно терпеть, так я долго не протяну, с ума сойду, отец Анисим сказал: «когда ты смиришься, Господь тебя оставит. А так, блудная страсть и вот эти — это все потому, что…». Ну, чтоб вы понимали, это у всех. Господь дает, когда человек гордится очень сильно, сердцем гордый, то Он дает такой молот большой, и бьет по этому человеку какой-то скорбью. Вот. И по мне так вот било.

Были многие у меня вопросы. И вот, с утра, помню, встаю и иду… пешком надо было пятнадцать километров до трассы чтобы доехать до другого батюшки-чудотворца прозорливого, который, как мне казалось, будет панацеей от всех моих проблем. Который все бы вопросы мои решил, все бы мне сделал. И я к нему собрался ехать. И ехал рано утром. А батюшка наш уехал в Почаево как раз, если я не ошибаюсь. То есть, я сбегал, по сути. Потому что я боялся как-то уйти, мне совесть не позволяла. Я себя не чувствовал предателем или каким-то беженцем, а вот просто я понимаю, что меня бы он не отпустил. Вот я знаю, что он был против того старца. Я знаю, что он был против. Он бы по-любому не благословил, не отпустил. А мне было интересно, почему же против. Это человеческий фактор? Хочется, чтобы у тебя была община… или это все-таки, действительно, он там человек святой? Почему? Мне хотелось разобраться, и я пошел.

И помню: друг мой с утра выходит:

— Ты точно решил? Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? — А я ему говорю:

— Ну ты здесь сколько хочешь можешь сидеть, а я не буду. Я не буду останавливаться ни на ком. Ни на отце Анисиме, ни на ком. Мне надо идти к Богу, в Царствие Божие (смеется). Я буду искать правду. И я, — говорю, — не для того оставил все в этом мире, все, в общем, свою жизнь крестом перекрестил, перечеркнул, чтобы остановиться на каком-то там отце Анисиме, переживать еще из-за него. — Я говорю, — мы всегда сможем вернуться, покаемся, на коленях приползем, но, что делать, зато опыт получим. И я все-таки был уверен, что найду своего духовника, старца. Я из такого юноши, который не понимал ничего, я понял кто такие старцы, и хотел найти себе такого личного старца, личного чудотворца. Многие, наверное, меня понимают. Такое у меня было состояние.

И, приезжая туда, в глухое село, чтобы вы понимали, оно было заброшенное, там шлагбаум стоял — то есть, там проход запрещен… Одним словом, когда я его увидел, он такой любвеобильный был. Вот Серафим Саровский. Я смотрел — он такой добрый, счастливый, не такой как отец Анисим. Он мог рассказать со смирением, с миром на душе, такой открытый. Вот все настолько прекрасно было. Ну вот, знаете, я встретил своего старца. И я вот так душа в душу там прожил месяца четыре. Ко мне приехали все друзья, мы там купили новый дом, начали жить. Батюшку мы там оставили, вот. Помню: он один раз приехал, посмотрел, уехал. И знаете, он приехал и сказал:

— Я знаю, что вы еще вернетесь ко мне. — Я говорю:

— Да, может быть.

Не вернемся, потому что тот старец, к которому мы приехали, не только чудотворец (ему воля Божия открывалась), но он был человеком. У него те качества были, которых не было у другого, у священника Анисима. Отец Анисим был закрытым. Но это знаете, наверное, не всем дается духовничество, не всем дается слово сказать. Но вот он именно жил делом. Но это такой подвиг. Знаете, действительно есть такие люди.

И, живя там, через некоторое время… ну ладно, расскажу. Вам тоже очень интересно будет. Если вы соберетесь дом продавать и куда-то уезжать, вам это необходимо будет знать. Вот эти знания, возможно, спасут вам жизнь. Потому что когда я уезжал от этого старца, чудотворца (смеется), я сбегал оттуда, и Слава Богу, благодарю Его, что я там не остался, потому что неизвестно, чем моя жизнь закончилась бы там. Это сейчас я с улыбкой говорю, а тогда было далеко не смешно.

И, приехав туда, мы действительно попали на какой-то затерянный остров. Такое место, где с виду все хорошо, но там происходили страшные вещи. Странные вещи, загадочные вещи. Грех, действительно, изобиловал. То есть, даже потом, когда я уезжал, я понял, что… не то, что типа секты, а вот культ личности из него сделали, из этого старца, чудотворца, и там самым главным он был. То есть, Бога там сильно не искали. Потом это все обличилось. Я за него тоже всегда молюсь. Я испытываю к нему любовь, потому что там научился тоже многому от него.

И это все время было усиленной молитвы, поисков, чтения, изучения. И знаете, он мне рассказывал о молитве. Он мне рассказывал о состояниях молитвы, он мне объяснял все. То есть, вот действительно на все-все ответил. И я добрался до книги Игнатия Брянчанинова. Мы с друзьями действительно жили в таком розовом мире полгода где-то. В таком прекрасном мире жили, с таким святым старцем под боком. То есть, любой вопрос решался, вообще, любой! Не было того, что бы не решилось. И деньгами он мог помочь, и трудолюбивый был. Ну вот святой человек такой вот, все.

И когда-то я с ним общался в келлии. Он мне рассказывал о молитве, о Боге, о явлениях ему Богородицы, святых, как чудеса происходят. И вы знаете, я тоже старался много книг читать, их, правда, не хватало, все, что было, я перечитывал по нескольку раз, но не было объемов — хотелось много читать святых. И мне дали книгу Игнатия Брянчанинова «Аскетические опыты». И была там книга целая о прелести, толстая. Я ее несколько раз читал.

И вы знаете, я заметил одну вещь: когда я сидел с этим батюшкой-старцем в его келлии, а он тоже жил как затворник, если бы вы его видели, то вы бы поняли, что это святой человек. Но когда мы с ним сидели, разговаривали, кстати, мое сердце, оно как-то подсказывало, что что-то тут не то. Но я не обращал внимания, думал, что это бесовское. И Господь вывел. Он дал мне книгу Брянчанинова. И, начиная читать о прелести… вот знаете, прямо все по книге. То есть, состояние прелести в разных вариантах, он описывал, святитель Игнатий ездил по монастырям и собирал все это, да, истории все эти. И мне нужен был толчок. Я знаете, боялся сам прелести, всего боялся — доверять своим мыслям и чувствам. Очень страшно боялся. Я всегда старался перепроверять и критически к себе относиться…

Вообще, про этот период можно много чего рассказать, но я не буду. Потому что говорю, что там было много чудес, все равно, не поверите. Пусть это все так останется, я суть расскажу. Как я чуть не умер, как я заблудился в лесу. Я уже понял, я уже начал разоблачать того старца, который был в прелести, но мне не хватало аргументов. Мне не хватало знаний, и я уже сердцем понимал, что это неправильно. Все были против меня в моем доме, где мы жили с ребятами, которые тоже спасались.

И вы знаете, мне действительно не хватало знаний, то есть, не хватало толчка. И я молился Богу: «Господи, выведи, покажи! Ты же Всемогущий, Господь! Ты же видишь мою глупость, мою гордость. Я не остался у первого батюшки. Я пойду ради Тебя на все, Ты мне помоги, пожалуйста!»

Я какое-то время молился и ждал, ждал. И вдруг, мне один предлагает, я там с ним познакомился, шестьдесят лет ему было. Он говорит: «поехали со мной к первому священнику. Я забыл книги у него. У меня книг много и икон, святоотеческих книг».

Он мне перечислил, это все как раз мне надо было. Я взял большой походный рюкзак. Это было восемнадцатое декабря. Мы приезжаем туда на электричках. Это было далеко, часа три езды. И приехали мы, я там тоже одну ночь переночевал очень жестко с этим другом, в холоде. Но, самое главное, я набрал много книг и икон. Целый большой походный рюкзак. И он набрал для себя. Только он брал не книги и иконы, он брал какие-то инструменты и что-то еще. Мы купили бензопилу «Штиль». Она была импортная, хорошая. В лесу без бензопилы тяжело. Нужно было рубить много дров, а вручную не напилишься. Так что кто собирается ехать в лес, пилу «Дружба» можете не брать. Я вас уверяю, что вы «умрете» на первом дереве и не допилите. Особенно дуб. Поэтому, надо брать бензопилу.

Он купил бензопилу, и из города мы ехали, с Коростыня, я как сейчас помню, двадцать второго декабря две тысячи двенадцатого года. Когда весь мир ждал, что прилетят инопланетяне. Мы с большими рюкзаками, представляете, юноша, сзади рюкзак, валенки сельские. Вид у меня был такой — бомжеватый. И он такой же. Мы же такие, из леса вышли. И в городе на нас внимание обращали. Все взгляды были наши. А он пенсию еще получал. Шестьдесят лет ему, оформил и получал.

И когда мы опоздали на электричку, которая идет к нам, или на автобус, я уже не помню, что там ходило, был вариант: либо ехать на электричке, которая идет три часа, и она нас высадит в лесу, и еще пятнадцать километров пешком идти (и это минус двадцать где-то, декабрь месяц, и там морозы намного сильнее, чем на юге, там холоднее лес, сырость), либо заплатить сто гривен и доехать быстрее, прямо туда почти, в село.

И вы знаете, он пожалел сто гривен. А я таким уставшим был. Я с утра ничего не ел и не пил. То есть, ну, вообще. Я и до этого голодал, такая изможденность была. И у меня было сто гривен, я их там себе откладывал. Я говорю:

— Ну, поехали!

— Нет, будем экономить, надо экономить.

Ну ладно, будем экономить, смирился. Подождали мы эту электричку. Долго мы ехали, три часа. И представляете, электричка высаживает нас в лесу. Три часа дня, начинает уже темнеть, зима, и мы идем. Он, как сейчас помню, я говорю:

— Куда идти?

Он знаете, так еще щурится, забывает чуть-чуть, склероз старческий (смеется), и говорит:

— Туда идем, — говорит, — сейчас туда пройдем три километра, потом направо пять, и семь километров финишная прямая.

Ну, хорошо. Я никогда в жизни не ходил этим лесом, я знаю, что там очень далеко, много поворотов. Я даже не запоминал, я там только один раз в жизни проезжал там, меня на машине кто-то вез. Хорошо, пошли. Оказалось, что мы не три километра прошли, а восемь, свернули мы до поворота, и там еще надо было много идти. И когда мы прошли первые восемь километров, вдоль трассы, я выше него ростом и шел быстрее. А он медленнее шел. Мне рюкзак плечи давил. Когда я тяжесть несу, я автоматически, как и все мы, начинаю быстрее идти, чтобы быстрее дистанцию пройти, чтобы отдохнуть. И лямки рюкзака просто вдавливали в плечи. Он был наполнен книгами и иконами, тяжелый.

И я шел быстрым шагом, и подумал: «что его ждать?» Я с Иисусовой молитвой как дал… Восемь километров прошел. Устал, конечно, я же в надежде был, что я три километра прошел примерно. Ну, я уже заметил, что намного больше прошел, зима же. У меня уже ноги мокрые были. Прошел, стою, жду его. А он тоже православный, такой, знаете, намоленный, тоже против Апокалипсиса, Патриарха, против всех на свете. И знаете, такой весь православный. Иду, а он сквернословит. И знаете, машины едут, его не слышно. По мере его приближения все это сквернословие становится слышным, вся эта ругань.

Я понимаю, что вся эта ругань, она мне адресуется. И так смешно. Он меньше меня ростом был, а портфель мой, то есть, рюкзак этот походный, он выше его головы был. А меня он еще заставил пилу эту нести. То есть, мало того, что у меня рюкзак был, мне еще приходилось очень неудобно нести пилу в коробке. Там была подарочная кружка фирменная. И он мне всегда говорил: «ты ж не разбей, а то я три шкуры с тебя спущу». Я говорил: «хорошо».

И я иду, и слышу, как он ругается на меня. А я не пойму, за что ругается. И вот представляете, он таким кричал матом — трехэтажным. Это православный христианин! Знаете: не тронь, а то пойдет вонь. Все мы хорошие, пока ты не устанешь, не разозлишься. И я понимаю, в чем суть по мере его приближения. Оказывается, он меня ругал за то, что я вперед него пошел, далеко от него ушел, и что уже смеркалось. Это лес, там была трасса рядом, мы еще в лес не вошли. И он говорит: «сейчас подъедет машина, меня заберет, по голове дадут и увезут, на органы. А ты и знать не будешь!»

И он на меня так орал. Вы знаете, я все время думал, как он о себе переживал. А то, что мне было семнадцать лет, и меня точно так же, как и его, могли… он об этом не думал (смеется). Но он сказал:

— Все, отныне идем вместе. Будем смиряться, терпеть. Будешь вместе со мной идти. — А он медленно, конечно, шел. Ну я говорю:

— Хорошо, будем вместе идти, ладно. Будем вместе держаться. — И он говорит:

— Ошибочка вышла. — Я говорю:

— Ну ничего себе ошибочка! Должны были три пройти, а прошли восемь километров. — Он говорит:

— Ну, я точно знаю, что сейчас направо. Там пару километров, и финишная прямая.

Ну хорошо, пошли. Это было часов в пять, полшестого, уже так темно довольно. И мы сворачиваем в лес. Далеко отходим. Смотрю, уже километров пять прошли. Очень далеко, уже темно стало. Выходим — развилка. Я его спрашиваю:

— Куда идти?

И он знаете, так прищуривается, и я понимаю, что он забыл. Он же не хочет показать, что он забыл, и он не поймет. Вы знаете, что такое в лесу забыть? То есть, обратно идти пять километров, это было реальнее. Но опять же: где ночевать? Кто примет на ночлег? Мы холодные, голодные, мокрые. Минус двадцать на улице. Там домов рядом нет, никакого частного сектора. Куда идти? В радиусе километров десяти не было ничего.

Но идти домой надо было в любом случае. У нас силы еще ж были. И он говорит:

— Налево. — Я говорю:

— Точно налево? — Он говорит:

— Точно налево.

— Ну, пойдем налево (смеется).

Пошли. Иду, молюсь вместе с ним. Идем, еще километра четыре или пять проходим — другой поворот.

— Сейчас куда? — Он говорит:

— Тоже налево. — Я говорю:

— Точно налево? — И он так прищуривается, и я опять понимаю, что он забыл.

— Точно, — говорит, — налево.

Пошли налево. Километра четыре прошли, не меньше. Я потом по карте смотрел, там километра четыре, не меньше. Зашли в какую-то глухую, уже вымершую деревню. Там никто не живет, только дома деревянные остались, и кладбище какое-то. Ночь, темень, я иду, и понимаю, говорю:

— Все, мы не туда пришли. Надо возвращаться назад.

И он тоже это понял, что мы не туда пришли. Идем назад, и он начинает щуриться. Я понимаю, что он забыл. А мы уже устали. Я уже шел расстегнутый нараспашку, мои легкие вдыхали воздух, а я уже не чувствовал кислорода. Я ел снег, потому что пить не было, у нас воды с собой не было. Кстати, это большая ошибка, чтоб вы знали — снегом увлекаться нельзя. Очень быстро охлаждается организм, и человек засыпает. Тянет в сон. Поэтому надо с собой носить обычную воду. Но у нас ее не было. Тоже пожалели денег.

И получается: уже эти лямки давили на плечи очень сильно. Когда я пришел у меня два синяка были. И знаете, когда мы возвращались из той заброшенной деревни, мы уже прошли километров, наверное, пятнадцать или двадцать. То есть, очень много. И я понимал, что сейчас, когда мы только выйдем на развилку, пройдем ли направо, и, может, мы ошиблись еще в самом начале. И мы замерзали, хотелось спать. Мы останавливались, ложились на снег и считали. Он считал, я считал, чтобы не заснуть. И страх был, потому что можно было еще напасть на диких кабанов. Точнее, они бы на нас напали. То есть, на их тропу. Волки, лисы — все это было. И шли с молитвой.

И вот, когда мы заблудились в очередной раз, не туда пошли, и выходили обратно из той заброшенной деревни, его так накрыло. Мне тоже было очень морально тяжело. Уже было не смешно, и я уже начинал себя готовить к той мысли, что мы не выйдем. А он начал злиться, ругаться, начал сквернословить.

И вот, знаете, он упал. И падал он очень смешно. Я же его попросил:

— Давай по очереди, по-честному нести бензопилу. — Он говорит:

— Ну, ладно. Я старый, а ты молодой. Тебе легче.

И я не знаю, что он о себе думал, но он упал. Первый раз он упал, и падал он очень смешно. Рюкзак, он выше него был, я уже вначале говорил. Он падал так, что рюкзак его сверху тяжестью накрывал, а руки он подставить не успевал. И он лицом прям по снегу. Снег был сбитый «КамАЗами», которые лес вырубают, наезженный. И он прям скользил лицом по снегу. У него лицо все красное, обдеротое было. И он падал на свою пилу. И он раз заматюкался — упал, второй раз заматюкался — упал. И я ему говорю:

— Слушай, а ты заметил, что как только ты начинаешь ругаться матом, ты начинаешь падать? — И он так прищурился, говорит:

— Да, — говорит, — точно. А ну, сейчас попробую не ругаться. А что ты не падаешь? — И тоже падает. Когда он начинал меня осуждать, то падал. Скользко очень было. И знаете, когда он перестал матюкаться, то перестал падать. Чудо такое было, действительно. Он больше не упал ни разу. И он дал мне пилу, он уже забыл, что десять раз на нее упал, и знаете, самое смешное, что он встать не мог. Он падал, его рюкзак накрывал, он меня меньше был намного ростом, и он не мог встать. Он кричал:

— Подними меня!

Я подходил и за рюкзак его поднимал. И дал мне пилу нести. И нес я пилу. И когда мы поняли, что мы заблудились, а найдут там только, ну, не знаю, может в течение месяца, а может весной, когда растает снег, мы уже чувствовали, что замерзаем, и был момент самый страшный. Вот чтоб вы понимали, уныние. Такое сильное уныние! Это не просто уныние — опускались руки. То есть, если бы он сказал или я сказал, что все, мы бы не вышли. Вот момент… нужно было только сказать, что мы заблудились, вот просто это слово сказать вслух, и мы бы уже не вышли. Моральный дух настолько сильно упал, настолько была тяжелая атмосфера, что воздух можно было… как говорят: топор можно было в воздухе повесить.

Мы просто молчали. Если мы тогда еще километров двадцать разговаривали, то потом мы просто молчали. Потому что мы уже поняли, что мы не выйдем. И он, и я. И уже мне не нужно было спрашивать знает он дорогу или не знает. Я уже понимал, что он не туда идет. И я знаю, что он себя, наверное, винил, он переживал. И вы знаете, в этот момент мы молчали. Пока не вышли до развилки. Это еще четыре километра. Я ему сказал, что если мы сейчас идем направо, и это не туда, мы снимаем рюкзаки, прикапываем их где-то в снег, бензопилу, все оставляем…

И когда мы вышли на развилку чуть-чуть отдохнуть, был один шанс. Уже остается только направо идти. Назад мы уже не вернемся физически. Остается идти только вперед, впереди наш дом. И это единственный шанс был. Мы молчали. О том, что мы потерялись, мы не говорили вслух, потому что это было страшно сказать.

И знаете, когда мы на этой развилке легли отдохнуть, я снимал с себя рюкзак. Он настолько въелся в мои плечи, что я не мог его снять. Мы друг другу снимали. Он прилип аж. И я его просто сбрасывал. И с уровня пояса я сбросил пилу. Когда она упала, был «цок» от этой кружки импортной, которая давалась в подарок к этой пиле фирменной. И он на меня начал ругаться, что я его кружку разбил фирменную. Хотя он забыл, что падал на нее раз десять. Он меня обвинил, что я ему кружку разбил.

Знаете, когда он меня обвинял, я понял, что надо было человеку выговориться. И мне надо было. Для того, чтобы легче стало. Но я старался молчать, старался молиться. Все время я молился о том, чтобы… знаете такую Господь дал молитву, действительно, настоящую. Когда ты между жизнью и смертью, тогда ты молишься по-другому. Это как в последний раз. Знаете, я шел, как бы, на молитве. Потому что тело мне уже отказывало. Ноги отказывали. Я, как бы, стимулировал себя именно молитвой. И говорил Господу: «Господи, вразуми нашего старца прозорливого, чтобы он прислал машину. Чтобы его Ангел вразумил, чтобы он спас нас, приехал, или послал какого-то водителя за нами. От него же не скрыто ничего. До него такие прокуроры и все такие люди приезжают. Господи, он истинный старец! Ну помоги, ну пожалуйста!»

И я постоянно молился, еще с начала пути, и особенно в этот раз. Я думал, что если я из леса не выйду, то я точно пойму, что он никакой не старец. У меня такая обида на него была. А мы ехали по его благословению. И получается, что когда мы уже пошли направо, вышли из той заброшенной деревни, единственный путь, пройдя километра два или три, я увидел деревянный щит, который я когда-то запомнил. Я один раз там проезжал, и я его просто запомнил. И мне казалось, что это тот щит.

Я сказал своему другу с радостью, говорю:

— Радуйся, я вспомнил этот щит! — Он уже забыл, всмотрелся, говорит:

— Да, я тоже помню. — Я говорю:

— Если я не ошибаюсь, то еще несколько километров до поворота. Там пять километров, и все. И мы прошли еще несколько километров. И действительно, этот пятикилометровый отрезок последний, финишный… Это были самые тяжелые пять километров в моей жизни. Я тяжелее не ходил. Так было тяжело! Будучи спортсменом-пятиборцем, я бегал по пятнадцать километров. Но это было налегке все. Пилу мы не оставили, ничего мы не оставили, с собой же все несли. То, что кружка разбилась уже смирились.

И, получается, мы идем с такой тяжестью, эти пять километров мы отдыхали раз десять, так много мы никогда не отдыхали. И придя уже в село, с радостью, я шел и ликовал, такой счастливый был: все, мы выжили, мы не потерялись в лесу, он тоже такой радостный был, и придя сразу к тому старцу, это часов в двенадцать было или в час ночи, я думал, что он подвиг молитвенный совершает, а он спал. Он вышел, зевнул. Мы ему рассказываем, что только что чуть не умерли, мы заблудились в лесу и, вообще, мы изможденные. И я смотрел на его реакцию и думал: «я же так молился Богу… мы могли погибнуть. И я уповал на то, что он нас спасет. Что его прозорливость сработает, что приедут машины, что он же всем помогает и нам пусть поможет».

Но ничего не происходило. И тогда я окончательно понял, что все его чудотворения не такие, какие они есть на самом деле. Это был толчок, когда я понял, что все, вот он точно прельщен, потому что чудес не происходило. Мы могли бы умереть. Там умирали люди, топились. Одному мужчине явился «Христос», и сказал, что вот у тебя такой крест: ты сейчас пить станешь, потерпи еще некоторое время, и святым станешь, тебя прославлю, а вот сейчас тебе надо попить. Водку. Спивался он.

Он это рассказал «старцу», а «старец» никак не отреагировал. Это был хороший человек, Царство ему Небесное, правда, всегда пьяный, вот. И нашли его, знаете, утопился в такой речушечке маленькой. Видны были следы борьбы. Когда приехала следственная группа, увидела, что человек пытался выбраться, но у него не получалось. По колено речка, а он утонул. И это была не единственная там смерть.

И знаете, я потом встретил такую вещь, что там уже всему селу являлась Богородица, Ангел-Хранитель. Я все время думал: «что-то у меня чудес не происходит, как-то странно. Ничего не мироточило». Я думал: «я такой уже грешный, что никаких чудес не происходит. У всех все мироточит, со всеми Богородица общается, а у меня ничего не было».

И когда я понял, что это все глубокая прелесть, особенно после этого похода, когда я еле жив остался, я понял, что ему Воля Божия не открывается, и что моя участь будет как того покойного. Якобы самоубийца, но я уверен, что его все-таки дьявол туда затащил. Поверьте мне, это дьявол. Напился в очередной раз, и все-таки его этот бес погубил. Потому что нельзя было. Надо было сразу каяться, исповедоваться. Хотя ему сказали, что он будет святым. Сам «Христос» ему явился и сказал, что это его крест.

Конечно, после того как тебе является Христос, парень, которому семнадцать лет для тебя не авторитет. И он меня точно так же не послушал. Я старался ему как-то объяснить, но поздно было. Не нашел я слов нужных… И получается, что мы вот так чуть не погибли. Но мы остались живы. Слава Богу (крестится), это все милостью Божией, что мы молились и за меня молились батюшка тот, мои друзья молились. Я благодарю очень за это Бога. Я пришел, я не хотел ни есть, ни пить, у меня кусок в горло не лез, я перемерз. Я еле заснул, у меня было большое перевозбуждение такое, эмоциональное.

Я пришел, рассказал это своим друзьям. Это такая чудотворная история, все смеялись, тяжело было проверить. Я по карте посчитал, что мы прошли где-то тридцать пять или тридцать шесть километров. Это с рюкзаком, который килограммов двадцать пять весил. Двадцать — двадцать пять, с книгами, походный рюкзак. С бензопилой в руках, плюс снег, холод. Это все именно Милостью Божией. Поверьте мне, я умер, мои усилия умерли когда я прошел десять километров. Потом я шел только благодаря молитве и надежде. Все, больше ничего, только молитва. Шаг за шагом.

И был момент, когда мы поняли, что уже все. Это самый страшный момент. Поэтому, запомните: когда вы попадаете в какую-то такую переделку серьезную, и думаете, что уже не выйдете, помните, что невозможно для меня и для вас, то возможно Богу.

И я своему мозгу всегда так говорю: «мне все равно, как это будет, главное, чтоб по факту остался жив». Это самое главное. А как Господь это устроит, это не моего ума дело. Как Господь Храм построит на те пожертвования, которые мы даем, это не моего ума дело. Господь Сам найдет людей, Сам строителей, все Сам сделает. Мое дело лишь бы успевал проповедь говорить, что Господь дает, и делами своими, как инструмент в руках Божиих.

После этой чудесной истории мой авторитет в глазах моих друзей поднялся. И знаете, я им сказал: «теперь я точно уверен, что он не старец». Ну и меня приговорили еретиком. Штамп на меня поставили, что я младостарец, и все такое. Надо же было что-то такое больное сказать, чтобы на меня никто внимания не обращал. Представляете, они дом оставили, теперь второй приходится оставлять. Понимание, что ты живешь с прельщенным человеком и тебе надо уезжать. А уезжать куда? В никуда. Опять все заново начинать, это стресс, ну, это очень сложно.

Я еще молодой был и мне было легче. Они были старше, им было намного тяжелее. Я их очень понимаю. Особенный подвиг понесли их жены, потому что мои два друга приехали с женами. Я очень молюсь за них. Вообще, Слава Богу, что, видите, любовь такая. И в лес поехать вместе спасаться. Это молодежь, молодые, перспективные, красивые люди. То есть, те, которые сегодня в этом бы мире были… то есть, восхищались бы ими. А они все отдали, все оставили и уехали в лес глубокий. И им было тяжело, я это понимаю. Я сам тогда был в поиске, я искал, не хотел останавливаться.

На этом фоне тоже были мелкие там свои проблемы. У меня всегда была куча всяких мелочей, как всегда, они нас всю жизнь сопровождают. И получается, что я зашел к батюшке, он, наверное, предчувствовал, потому что нашептали ему. Он меня всегда с любовью принимал, а в этот раз он такой злой на меня был. И он не знал, о чем я буду говорить. И никто не знал. То есть, я никому не говорил. Я сам решил в сердце. Я все слова выписал, книжечку взял, показать, что это прелесть. Что это неправильно, что Богородица не может так являться, что нельзя вот так вот, по вызову, святых вызывать. Это неправильно. Святые пишут, что Воля Божия открывалась иногда пророкам, и то, не всегда. Это они спутали с бесовским голосом, который он там слышал, и так далее.

Но я ему это все не рассказал, потому что у него было очень плохое отношение, я не знаю, почему. Это было резко, неожиданно. Я ему только некоторые вещи рассказал, и он обозлился. Знаете, личина была сброшена, маска. Вот. Я рассказал это друзьям, они не поверили. Они побежали как Петр и Иоанн ко Гробу Христа, когда им рассказали, что Он Воскрес, вот они так же побежали, и друг, который был предан ему, очень предан, знаете, он пришел таким унылым, и сказал: «действительно, ты оказался прав. Я ему все рассказал, я у него все спросил, а он меня даже слушать не стал». И он говорит, что его это так ранило. Вот. И они начали думать, что это действительно правда. Мы начали вместе читать про прелесть, и мы поняли, что это не то, и решили уезжать.

Мы всему селу рассказали. Там люди продавали дома, и ехали к нему. Мы всем все рассказали, мы сказали, что вот так. Но вы знаете, сначала нас поддержали, а потом мы поняли: они никто никуда не уехал, потому что он им давал деньги, он их кормил. Вот опять же, за одежду, еду и комфорт они там остались. Ну я понимаю, это старость, они уже были постарше, многие люди в возрасте, и они остались, к сожалению. Некоторые уехали тоже, некоторые остались.

Приехал владыка, митрополит. Отдельная история. Митрополит должен был все рассудить. Приезжает владыка, мы же тоже боялись прелести. Что это может мы святого оклеветали. Я боялся больше всех, это от меня инициатива исходила. И получается, приезжает владыка, а владыка такой простой, Слава Богу, едет на машине, к нему подсаживается мужчина на повороте. И архиерей, если не ошибаюсь, приезжал первый раз в этот забытый приход. Вот. И он едет, и мужчина рассказывает владыке. А владыка простенький, сам за рулем, и мужчину подобрал по дороге.

Тот говорит: «представляете, сегодня владыка приедет наш, — говорит, — монах правящий. Будет нагоняй давать нашему старцу-чудотворцу. А то, — говорит, — люди к нему поприезжали, дома побросали, он там чудеса творит, а он, на самом деле…». И все-все ему начал рассказывать, за все годы, что он там живет, что там происходило. И про колдунов, и про ведьм, про все. Что там люди топятся. Вот. Владыка это все наслушался.

Он его пытался встретить с караваем, ну, как владыку подобает встретить. Владыка сказал: «никаких караваев». Зашел, начал его разоблачать там, в Храме, все. Пошел в Храм, иконы там поснимал. У нас там было много такого… И владыка его так подкалывает: «что, тебе не подсказывает Дух Святой, как правильно поступать?» И в Храме делать, и все. И вы знаете, когда начался суд над ним, то есть, перед всеми прихожанами…владыку встретили, он вышел с алтаря, на амвоне стоял, то он даже не вышел к людям.

Меня это больше всего поразило. Такой смелый старец не нашел в себе сил выйти перед народом. То есть, его судили перед народом, перед владыкой, а он остался в алтаре. Он там стоял. Вы знаете, не нужно было ничего владыке объяснять про прелесть, ничего. Потому что те люди, которые его защищать пришли, вот одна женщина была, ее все колдуньей называли, она с кошкой на голове в Храм заходила, и он позволял это делать, представляете, она… то есть, они его начинали защищать, и своей защитой, Бог так управил, что они, защищая его, обличили. Сами. Нам ничего не пришлось говорить. Они это сделали лучше нас.

Вот эта женщина рассказывает:

— Приехали эти все бандиты городские. Они тут навели хаос. Мы тут жили размеренной жизнью, а они поприезжали, все им не нравится. Батюшка всем помогает.

Он не был священником, но священный сан имел другой, низший. Владыка говорит:

— А правда говорят, что вы тут с кошкой на голове заходите в Храм?

— Да, правда, владыка. Мне батюшка помогает — кошек лечит. Я прихожу в Храм, и он мне кошек лечит. У него дар такой от Бога.

Другой монах у нас был тоже. Он десять лет в монастыре жил, сбежал с монастыря. У него там тоже трое детей было, тоже защищал. И они все рассказывали, какой он чудотворец, все. Владыка послушал, и владыке не надо было ничего доказывать и объяснять. И получается, мой друг, он такой ревностный был, я постеснялся, мне уже неудобно как-то было, по смирению, что ли, хотел промолчать, друг мой задал четкий вопрос:

— Владыка, если человеку Воля Божья открывается, он в прелести?

Владыка сказал:

— Воля Божья открывалась пророкам, святым мужам. И то не так. Вот Воля Божья открывается: в магазин ехать или нет. Если человеку открывается Воля Божья, он в прелести (смеется).

И когда он это сказал, мы вздохнули все вместе, и вернулись к отцу Анисиму. Вернулись к тому, с чего начинали. Его пророчество, можно сказать, сбылось. Он знал, наверное, что он вымолит нас или Господь нас выведет. Прожили мы примерно полгода, но мы вернулись обратно к отцу Анисиму… Мы с одним другом, семейные уехали в другое место, а мы с другом решили к батюшке. Почему? Это был опытный монах. То есть, если я оттуда первым уехал, то я своего друга, можно сказать, и заставил, убедил приехать к отцу Анисиму приехать. «Потому что мы не семейные, нам терять нечего, — говорю, — мы должны молиться, работать. Там будет трудно».

Мы за эти полгода еще начитались много. Я в Почаев успел съездить. И я говорю: «это будет нам опыт. Тем более, кроме него, нас никто не научит ни молиться, ни служить Богу. Пути смирения никто не научит». И он со мной согласился, хотя он не хотел. Потому что были условия выгодные, комфортные, классные. Ему хотелось в другое место ехать. Но мне одному было как-то… я побаивался, я его хотел тоже с собой, чтоб одному не было скучно. Вот. И мы вернулись к батюшке. И продолжился наш путь становления послушниками.

После того, как мы вернулись обратно к батюшке, с которого начинали, с которым нас Господь свел, уже разочаровавшись в псевдостарцах и в «святых старцах-чудотворцах», уже почитав книги и так более-менее воцерковившись, получив более такое духовное образование, понимание, тем более что было с чем сравнить, мы решили идти смиренным путем. Таким царским путем: путем труда, послушания, молитвы. Не развлечения ума, а просто такой нудной, скучной жизни, как для многих это покажется со стороны, монотонной, каждый день одно и то же. Труд, молитва и никаких развлечений, никаких эмоций, ничего лишнего.

И стоит здесь рассказать о батюшке, который нас вел этим путем. Потому что немало зависит от того человека, который идет впереди… Я расскажу вам истории про то, как он был на Афоне монахом. И когда он после Афона приехал на Кавказ, он говорит, что какое-то время он жил на Кавказе с отцом Константином. А отец Константин — это сподвижник и преемник отца Виталия Сидоренко и преподобного уже Серафима Романцова, старца. И он говорит, что там тоже жил полгода в келлии в лесу, в горах. И очень много чудесных историй мы знаем про Кавказ, про подвижников. Он рассказывал, как… я только несколько историй расскажу про дьявольские страхования. Как бесы мучают монахов, как они их заставляют перестать молиться. Чтоб молитву бросили, свой подвиг оставили, келлию.

Это делается все исключительно по благословению старца. Молодежь, не вздумайте никаких подвигов делать без благословения духовника. Надо иметь священника, который должен вас на это благословить или не благословить. Потому что, как отец Анисим, батюшка, нам все время рассказывал, что есть два уровня: это подвиг и смирение. Если подвиг выше смирения, то Господь посылает скорбь человеку, падение, грех, чтобы уравновесилось.

А вот когда смирение выше подвига: чем выше смирение, тем выше подвиг. И они примерно должны идти одинаково. Хотя смирение должно быть все время чуть-чуть выше. Если у нас гордыня от подвига рождается больше, чем у нас есть смирения, чем мы можем себе это вместить, то мы начинаем падать в разные грехи. Господь попускает дьяволу, и дьявол нас искушает по нашей гордыне.

Силуан Афонский в своей брани двадцатилетней об этом описывает, что он искал подвига, искал непрестанной молитвы, а надо было искать смирения и послушания. Все элементарно и просто. Но чтобы эту простоту понять, чтобы Евангелие понять, оно заключается в том, что пустынька, Царствие Божие не там, в лесу в Чернобыле, а она в сердце у каждого. И если туда человек не дойдет, то грош цена всем этим подвигам, всем этим делам. И вот, он рассказывал, как он стоял в келлии, молился.

И говорит: «стоишь, молишься, четыре километра расстояние — лес, горы, нет ни одной живой души». — А они забираются в такие горы специально, чтобы их и охотники не могли найти. Келлии себе там строят. Они где-то на полгода брали себе запасы. Сухарики там, масло, чтобы кушать. Они там сами возделывали, готовили в келейках, топили.

Труд и молитва. Рукоделие там у них свое было. И вот он говорит: «становишься на молитву, молишься, — вот некоторые эпизоды такие, — слышишь, как возле келлии начинает кто-то ходить: хрум-хрум по снегу, хрум-хрум-хрум. — И он говорит, — сразу там страх, адреналин выделяется. Потому что понимаешь, что людей там нет и не может быть. Тем более среди ночи. — И говорит, — подходит к келлии, к двери, прям слышишь. А сам стоишь молишься, пытаешься ум в молитве удержать, чтобы не отвлечься. — И говорит, — в дверь только: бух-бух-бух. Как только в дверь постучит, так сразу же выпрямляешься. Аж мурашки по коже идут, волосы дыбом встают. — Говорит, — я никогда не знал, как это — волосы дыбом встают. Действительно, прямо ровные, от страха. И начинаешь усердно молиться, потому что только надежда на Бога. И начинает за ручку дергать».

Рассказывал, говорит: «помолился так, вроде, собрался. Самое главное, это не отвлечься вниманием». То есть, мы должны быть со всем вниманием в молитве. Я не помню, какой-то из подвижников… его бесы подкидывали под потолок, а он настолько был в молитве сердечной, что он даже этого не замечал. То есть, ему было комфортно. Даже если его бесы под потолок подкидывали. Такие искушения были. Мы не должны на них внимания обращать. Их дело нас искушать, а наше дело — спасать души. Он делает свое дело, а мы делаем свое дело. Вот.

Он говорит: «я вроде так сосредоточился, все, перекрестился, на ночь помолился, и ложусь спать. Такие небольшие деревянные кроватки в этих кельях, однокомнатные кельи, с печкой. Одеяло, — говорит, — на себя натягиваю, и сзади чувствую шерсть. Такую шерсть прям жесткую. — И говорит, — я натягиваю одеяло, и он натягивает одеяло. Я говорю: у-ух! от холода, и этот, — говорит, — мохнатый, тоже: у-ух!»

И он говорит: «я как подскочил, он шерстью мне по спине прошелся. — И он говорит, — я встал, еле-еле, чтобы не посмотреть, молиться, потом задом опять лег, и все прошло». Вот такой момент, тоже очень интересный. Страхование такое бесовское.

«Один раз, — говорит, — вышел ночью в туалет. Иду, — говорит, — открыл келью, иду, и уже подхожу к туалету, а возле туалета были кусты рядом. Из этих кустов такой бас мужской (делает громкий горловой звук). Я, — говорит, — в туалет «залетел», а он за мной побежал. Бежит-бежит-бежит, и ручку двери берет, хотел открыть дверь. Я, — говорит, — сижу, и уже начинаю крестить: «да воскреснет Бог и расточатся врази Его… Господи, помилуй… И вижу, над туалетом, над дверью, окошко. И два рога, — говорит, — вижу. И думаю: «вот-вот, сейчас дверь откроет. — И он говорит, — не открыл, Слава Богу!»

А когда он вышел из туалета, то и следов на снегу нет. И вот это такое страхование, как он говорил, это иллюзия. Голосовой эффект показывает, и вот так вот монахов искушают, чтобы они сбежали. Чтобы перестали молиться и испугались…

Батюшка был весьма скромным. Он никогда не говорил, что он старец или что. Он говорил, что я всегда советуюсь, звонил туда, на Кавказ. Это тоже пример был, человек жил в послушании, это очень важно. Послушание и преемственность очень важны.

И он вернулся сюда, и тут, в лесу, он тоже строил эти келлии по благословению старцев. Потому что на Кавказе, он сказал, — очень тяжело. Там спины все срывают этими рюкзаками. Очень жизнь такая тяжелая, не выдерживают. Там такие только старожилы-монахи остаются, а молодежь все равно не выдерживает никто. И он говорит, что у нас тут легче в лесу. Тоже тяжело, но чуть-чуть легче. И он говорит, что у нас тут свой Афон будет. Ну и у нас все заключалось в труде и в молитве.

Были тоже разные искушения. Это все начинается, когда человек перестает развлекать свой ум, перестают происходить разные события развлечения ума. Когда только молитва и труд, тогда человек настраивается на такую некую духовную волну, в которой, если человек усердно молится, искренне это делает, если это все, конечно, не лицемерие, он уже способен чувствовать потусторонний мир. Он уже способен чувствовать, и он проявляется.

Особенно, если человек становится на путь праведный, то эти бесы, они искушают. Как наши святые отцы говорят, есть три вида искушения. Первое искушение — когда мы искушаемся от своих мыслей. Например: взять запретный плод или не взять. Украсть или не украсть. Обидеть человека или не обидеть. Если ты уже знаешь, что нужно пост держать, что нельзя запретный плод вкушать, обижать людей нельзя, ты уже этого не сделаешь. Второй вид искушения — от людей. Вот вокруг тебя происходят такие ситуации с твоими близкими, родственниками, что начинается такое искушение. Они начинают на тебя злиться ни с того ни с сего, раздражаться, делать тебе пакости какие-нибудь, ненавидеть тебя, не любить. Хотя, они даже сами не знают, почему, но ими что-то движет. Это такая одержимость.

И третий вид искушений — это когда ты сохраняешь дух во всех этих ситуациях, и все равно идешь как крейсер такой, ледокол. Тогда уже сам дьявол со всей своей злостью является таким людям, и начинает их мучить. Но это нельзя путать с гордыней: когда человек, возгордившись, испытывает бесовские страхования. Потому что это всего лишь гордыня. Это не праведность, не святость. Поэтому, это нельзя путать. И дьявол, я так скажу, любит подавать подвижнику вид, что он его победил. Он может являться, говорить: ты меня победил, ты такой сильный, — исчезать… И вот, если монах в это поверит, человек в это поверит, не будем сейчас говорить критериями: священник-монах… Мы все перед Богом равны. Серафим Саровский говорит: Господь слушает одинаково: что священника, что монаха, что обычного мужика.

Это правда. Если человек принял помысел в свое сердце, что он уже действительно победил беса, что он такую власть имеет, это начало погибели. Это уже падение. Ты пал в этот момент, ты уже проиграл. И не дай Бог, конечно, поверить самому себе, что действительно ты имеешь власть над нечистыми духами, что ты что-то вообще значишь в этой жизни. Если ты в это поверишь, то, конечно, ты и в прелесть впадешь, ты будешь одержим. То есть, до беснования можно дойти.

И потом, доверять себе нельзя, всегда должны быть духовники. Если есть духовники, как отец Константин с Кавказа, все элементарно, просто. Приходишь к нему, молишься за него сначала усердно, сердечно, чтобы Господь его вразумил, и принимаешь от него все, как от Бога. Сказал тебе там пост соблюдать, сказал тебе, что тебе нельзя много молиться, десять молитв Иисусовых в день, больше не читай, все: делаешь так, как он сказал. Отсекаешь свою волю.

Батюшка нам всегда говорил, что если ты исполняешь свою волю, то Божья Воля на тебе не может исполниться. Ты мешаешь Богу, чтобы Он спас твою душу. А когда ты отрекаешься от своей воли, тогда Господь дает благодать, и есть возможность, чтобы Он действовал через тебя, и в тебе, и чтобы Он тебя спасал. Потому что когда ты сам действуешь, ты Богу связываешь руки, Он не может в тебе действовать для твоего спасения. А Господь — Он любящий Отец, Он знает, как лучше. Мы думаем: это для нас хорошо, и не знаем, чем это закончится, а вот Господь знает. Наши скорби, наши труды, слезы, все-таки закончатся спасением души.

А вот, бывает, благочестивый подвиг высокий заканчивается преисподней. Потому не всегда то хорошо, что мы о себе думаем. Надо отсекать свою волю, и Господь, видя наше смирение и послушание, спасет нас Сам. Даже если мы где-то что-то неправильно делаем. Надо смириться. Мне батюшка всегда говорил, что ты можешь подвиги все не исполнить, сердечную молитву не стяжать, благодать Духа Святаго не стяжать, но смириться ты обязан. Смириться мы обязаны все, осознать перед Богом свою греховность. И не мнить о себе ничего.

Я вам говорил, что батюшка говорил надо для спасения: есть, спать, работать и молиться. И потом спать все меньше, работать больше; молиться больше, а работать меньше; больше молиться — меньше спать. А потом доходит до того, что уже почти не спят и не едят, не трудятся, а только молятся. Вот какое-то рукоделие, что-то остается, но, в целом, уже непрестанный подвиг молитвенного делания. Молитва — это не просто слова. Это целое состояние, целая наука, действительно. Григорий Палама об этом много писал. Многие другие святые: Феофан Затворник, Игнатий Брянчанинов, Оптинские старцы. Многое об этом пишется.

Но самое главное, что это целая наука, которая должна проходить под руководством опытного духовника. Если такого нет, тогда нельзя художественно творить Иисусову молитву. Тогда надо смиренно, в послушании призывать Имя Божие, каяться перед Ним, просить прощения за свои грехи. Вот именно путь такого смирения, послушания, отсечения своей воли, и когда ты даже помысла не принимаешь, что ты хоть чего-то достиг, даже если ты что-то испытываешь. Что ты недостоин, ты никто, ты не должен голову свою поднимать на небо. Поэтому, мы должны молиться в покаянии.

Вот Онуфрий Великий когда умер, душа его к Богу пошла, она настолько быстро летела, ангелы падшие не могли остановить. Ему бесы кричали: «Онуфрий, ты настолько великий! Так Богу угодил, столько в своей жизни добрых дел сделал, мы тебя даже остановить не можем!» И Онуфрий Великий все плечами пожимал и говорил: «ничего не знаю, что бы я сделал хорошего на Земле!» Хотя всю жизнь, мы знаем, как он прожил, да, Онуфрий Великий.

Когда он уже в Царствие Небесное попал, когда он уже переступил чертоги именно в рай, он сказал: «Милостью Божией Господь устроил мое спасение, и я не знаю, чем я это заслужил» (крестится). Вот так вот даже на мытарствах умудряются они святых скидывать, чтобы человек не дошел до Царствия Божия, до тех врат. Потом, когда мы уже перейдем эти врата рая, обителей Царствия Божия, только тогда можно будет успокоиться. А до этого момента мы должны бдеть до последнего вздоха. Не верьте никогда, что брань прекращается. Она никогда не прекращается. Как только ты подумал, что брань прекратилась, что ты победил, она утихла, то ты обманул себя. Потому что дьявол, он покажет здесь (указывает налево), а хвостиком ударит с другой стороны.

Поэтому, бдеть надо всегда. Есть Господь послабляет, то есть, моменты какие-то бесстрастия посылает человеку, но в целом, всегда есть мысли, всегда, как один из старцев говорил, что как мантию невозможно на ветру удержать — она будет развиваться, так невозможно и помыслы удержать. Нашим делом должна быть деятельная молитва. Мы должны за ней следить, мы должны понуждать себя. Царствие Небесное нуждится, и нуждецы его восхищают. А Царствие Небесное, — Господь говорит, — внутри вас. Поэтому, — говорит, — молитесь тайно, а Я воздам вам явно.

Вот эта тайная молитва, тайная монашеская жизнь… тут нужно правильно себя настроить на духовную волну. Как номер телефона. Мы должны номер правильный набрать, чтобы эта молитва дошла к Богу. Это очень важный момент, потому что если мы не тот номер наберем, не на ту волну настроимся, то наше спасение окажется погибелью. Поэтому, нужно отсекать свою волю, искать себе духовника. Любого священника на приходе, абсолютно любого. Если вы будете за него молиться, батюшка будет сам прозревать. Многие священники это знают, что, бывает, готовишься сказать одну проповедь, а говоришь совсем другие вещи.

И мне один батюшка рассказывал. Говорит: «сто грамм выпью, и проповедь сказать не могу, благодать отходит. А вот не выпью, и Господь дает слово сказать. Поэтому, я стараюсь не выпивать». Все эти подвиги должны привести к смирению. Если они приводят к гордости, тщеславию и самомнению, то это уже не подвиг. Это уже бесовское.

Еще батюшка говорил, что на Афоне много видел подвижников, которые вообще почти не спят и не едят, но злые, как демоны. Он говорит: «как Апостол Павел: что толку, если ты и горы передвигаешь, на языках говоришь, подвиги совершаешь, а любви в себе не имеешь, то ты медь звенящая». Одним словом: ты пустой звук. Поэтому, стяжать надо любовь. Господь сказал: новую Заповедь даю вам — любите друг друга, как и Я возлюбил вас. По тому узнают, что вы Мои ученики, что между вами любовь.

И я вам так скажу, если вам приходит помысел, что все погибают, а я иду правильно, все спят, а я тут один проснулся, и все погибают, то это помысел дьявольский. Я вас уверяю, что наша Церковь спасается, и кто не покинет Корабля, тот спасется. Самое главное — это работать над собой. Зависть, сребролюбие… вот эти страсти, похоти, их надо отсечь.

Если этой работы не происходит, то хоть ты трижды в лес уедь, хоть ты трижды от кода откажись или от чего, это тебе не поможет. Потому что, если нет духовного делания, грош цена тебе. И только по благодати Божией дарует Господь человеку молитву, по благодати Божией приходят все эти духовники. Учитель приходит, когда готов ученик. Вот так вот говорили на Востоке. Поэтому очень важно подготовить свою душу. А как ее подготовить? Покаянием.

Господь говорил: покайтесь, потому что приблизилось Царствие Божие. Покаянием надо подготовить свои души… Батюшка был молчаливым, но когда я уезжал, его, как источник, пробило. Напоследок такое поучение дал. Самое главное он сказал: «ты должен стать нолем. Хотя бы нолем стать. Когда ты станешь нолем, когда ты поймешь, что ты никто, вот тогда Господь сможет тебе единичку прибавить, чтобы стать десяточкой. А если ты нолем не станешь, то ты никогда в жизни не поймешь, что такое Православие. Потому что монах похож на осла. Это геронда Григорий так говорил в Дохиаре. Ослу дают пить — он пьет; дают ему покушать — он кушает; ему сказали идти — он идет; спать — спит. Он не возмущается, его ничего не тревожит. Осел лежит и не думает ни о чем. К нему никакие мысли не приходят, идеи ему в голову не приходят, там, подвиг, мир спасать. — И он говорит — когда ты станешь таким ослом послушным, который не имеет своей воли, тогда ты только чуть-чуть станешь похожим на монаха».

И вот таким ослом нужно стать, чтобы действительно понять, что такое дух послушания. Почему один из святых Оптинских старцев сказал: почему сегодня нет великих подвижников-старцев? Потому что нет послушников. Были бы послушники, были бы и старцы.

Поэтому, братья и сестры, желаю вам всем послушания, рассуждения, терпения и любви. Помните, что если ваше сердце захватило раздражение и эмоциональность чересчур, то в этом состоянии ничего нельзя говорить и делать. Нужно подождать пока чувства улягутся, и тогда, в спокойном духе, рассуждать. Как Иоанн Кронштадский-праведный говорил, что не торопись, потому что торопливый человек делает много ошибок. Дьявол всегда торопится и не терпит, а мы, православные, должны выждать, быть терпеливыми, мудрыми, рассудительными. Должно пройти время. Должно быть такое испытание временем.

Поэтому мы не должны наступать на те грабли, на которые наступает дьявол, и должны проявлять большее терпение. Антоний Великий когда увидел сети дьявола, особенно, в конце времен которые он расставил, мы действительно живем, может, в апокалиптическое время. И когда он увидел эти сети, как люди будут попадать: и монахи, и священники, и те люди, которые призваны стать святыми, те соблазнятся, он сказал: «Господи, а кто же может спастись?» И Господь ему ответил: «смиренному будет дано пройти все сети, и нигде он не застрянет, не зацепится». Поэтому смиренным Господь дает благодать, а гордым противится…

Возвращение к батюшке Анисиму было как возвращение в некий такой мир спокойствия, в быт, в такую рутину послушания, труда и молитвы. Такого труда — с утра до вечера. Приехавши опять к батюшке, мы заселились опять в ту келлию, в которой начинали жить. Небольшая келейка такая. Там три на три метра буквально. Там печка, две кровати. На печке еще в таком русском стиле, деревенском, лежанка, с лежаком таким. Можно было лежать. Но я, честно сказать, никогда не лежал, маленькая, неудобно. Хотя там тепло. Иногда там некоторые мои друзья спали.

И мы жили в этой келейке. Она у нас буквально вся была увешана фотографиями и иконами святых. Когда было время читали книги. В половине шестого начиналось наше утро. Это чистим зубы: либо из ведра умывались, либо с бутылочки друг другу сливали. И мы первыми открывали Храм. У нас было такое послушание — протапливать Храм. Топили дровами. Если кто топит Храм, чья смена, череда, встает уже в пять утра. Чтобы хотя бы за час до службы, до утренних молитв, Храм нагрелся.

И так вот в полшестого встаешь, в шесть начинаются утренние молитвы: Полуночница, Правило монашеское, и молились до полдесятого. С полдесятого до двенадцати часов мы трудились. В двенадцать часов был обед, или завтрак, можно сказать. После обеда мы опять трудились до шести часов вечера. В шесть часов вечера ужин, с шести до семи. И примерно в полвосьмого мы шли на молитву, вечернее Правило, которое шло тоже примерно с шести до десяти, до полдесятого. И потом расходились по кельям, уставшие, изможденные. И единственное счастье, которое было, это почитать книгу. Почитать о старцах: об отце преподобном Иосифе Исихасте, он еще служил, насколько я знаю, в нашей церкви; о преподобном Паисии; «Лествицу», «Добротолюбие». Все книги, которые были, мы старались читать. Жития святых Оптинских старцев. Все, что было, все читали. Аввы Дорофея… все вот эти книги. Знаете, была такая радость, именно потому, что раньше не любили читать книг, а тут буквально полчаса перед сном, когда ты уже, можно сказать, отключаешься, уставший, хочется хоть какой-то кусочек информации урвать, для себя сохранить

И так вот мы жили некоторое время. И потом начались стандартные искушения, которые происходят в общежительных монастырях. Первое искушение было в совместной жизни, казалось бы, мы друг друга знали хорошо, давно. Но дьявол начинает искушать, посылать помыслы. Мы тогда, конечно, были не обтертые, зеленые такие, ревностные очень молодые люди. И мы не замечали вот этих искушений, которые вокруг нас происходили, с нами происходили. И мы делили келлию напополам. У нас были некоторые недоговоренности между собой.

И мы решили график составить, расписание уборки келлии. Мы каждый день убирали в келлии, чтобы было всегда чисто убрано. И было множество таких вот искушений, когда нам не хватало покушать. В двенадцать часов, и шесть часов вечера. Не хватало очень. И батюшка один раз даже сделал, что мы вообще один раз в день ели. Такие подвиги попытался ввести. Но это не получилось, потому что мы втихарца тайноядением согрешали (смеется).

Даже тайноядение — это когда один человек согрешает, а когда двое или трое, это уже, как бы, групповое тайноядение. Это уже такая другая статья (смеется). И мне помнится такой момент: когда мы в очередной раз в двенадцать часов кушали, мы покушали, и я с голодными глазами пытался еще кусок хлеба себе еще в карманы распихать, и друг мой. И одна послушница на трапезе, женщина, она увидела, что мы недоедаем, и носила нам в келлию продукты. А чтоб вы понимали, в нашей келлии оставались грецкие орехи и мед. Это оставалось еще от того «старца-чудотворца». Это у нас такой небольшой запас был, НЗ на «черный день» еды, именно в келлии. Мы знали, что нельзя хранить еду в келлии. Но тем не менее мы хранили. И она нам носила туда продукты. Бывало, иногда хлеб, консервацию какую-то.

И я вот как сейчас помню, мне прислали посылку из Луганска. Я был где-то на послушании. На пилораме или где-то в лесу мы ездили грибы собирать, я уже не помню, и меня не было. А мой друг остался на послушании в этом нашем скиту, так сказать, небольшом. И он там трудился, и он получил за меня посылку. Когда я пришел, он обрадовался, обнял меня. Чтоб вы понимали, в тот момент именно эта радость и обнимались почему. Тогда такие моменты были, но их было мало, на самом деле, потому что это было труд и молитва с утра до вечера. Это было тяжело. Когда ты живешь в таком монотонном ритме, то это очень выбивает из колеи. Проявляется человек, то есть, ты становишься таким, какой ты есть. Снимаются все маски. И начинает «штормить» человека, все из него исходит. И у нас там были разные такие небольшие ссоры, такие перепалки.

И вдруг, я прихожу, а он на меня там обижен был за что-то, я уже не помню. Это знаете, как дьявол действует? Он вначале человеку что-то нашепчет, а я даже не знаю, на что он обижается. И вот такая «молчанка» была. Я прихожу, и он обнимает меня, такой счастливый, веселый. Я думаю: «что произошло?» Он говорит: «тебе посылка пришла». Я думаю: «интересно, от кого?» Вы не поверите, что мне прислали. Мне прислали… он ее так, знаете, еще так спрятал (смеется)… Я сейчас расскажу. Я захожу в келлию, и он до конца не говорит, что прислали. Он говорит: «я за тебя получил, расписался». У нас там почта приезжала три раза в неделю, или раз в неделю, я уже не помню. Он открывает шкаф, и в вещах (в шкафу полки с вещами) и в одной полке с вещами запрятана большая коробка. Оказалось, это четыре килограмма халвы (смеется).

Для нас сладости были дефицитом. И особенно вкусная халва. Почему-то нам так казалось. Мы привыкли к нашей халве, и та, которая там была, нам не нравилась. Поэтому для нас это был целый праздник, целая радость. И я на радостях, как увидел четыре килограмма халвы, я сам обрадовался. Мы еще раз обнялись, и я достаю ее и говорю:

— Ну что, — говорю, — пойду я, обрадую ребят в трапезную. Сейчас все вместе покушаем. — А он так на меня смотрит, и говорит:

— Ты что?! Ты что серьезно собрался на трапезной есть? — Я говорю:

— Ну да. А что мы будем с ней делать? Четыре килограмма! — Он говорит:

— Ты что, не понимаешь, они ее съедят, и даже не оценят! (смеется). Там их много. Они даже вкуса не поймут, понимаешь, даже не распробуют. А мы с тобой, — говорит, — будем ее есть месяца два или три. И мы с тобой наслаждаться будем моментом.

И я как-то сначала согласился, а потом мне такая мысль пришла: «ну это же получается тайноядение. Это же получается, что мы утаили. Это такой грех будет, такое сластолюбие тоже. И главное — это тайноядение. То есть, мы, как бы, без послушания, без благословения живем. Двойную жизнь ведем, двуличие такое получается».

Я ему сказал:

— Ну это ж против правил, против Заповедей. И вообще это не по-христиански. С нами делятся, и мы должны делиться, отдавать.

И он так опечалился:

— Ну да, да-да, вообще, да (смеется). — Я говорю:

— Ну, можем себе оставить.

— Да не, это мы будем два месяца есть. И грех на душу брать (смеется).

Мы ж в воскресения старались причащаться, каждый праздник не пропускать. Это чтоб вы понимали, наши исповеди были примерно минут по двадцать, очень долго. Все посторонние удивлялись., что мы так долго исповедуемся.

И мы каждую неделю исповедовались. Бывало, и два раза в неделю. И причащались очень часто. И он говорит:

— Этот грех все-таки мы два месяца исповедовать не сможем. И мы отнесли на трапезную. Ну, было, как он сказал. Халву съели, но, правда, оценили. Съели ее за один раз, но оценили. Сказали: «вкусная была» (смеется). Мы ее тоже чуть-чуть покушали. Но знаете, после того как он ее отдал, я отдал, нам легче стало. Вот действительно исполнение этой Заповеди небольшой, мы поделились с ближними, мы не дали этому рогатому, маленькому, чтобы он нас ссорил и вгонял нас в этот грех — тайноядения. Это такой важный момент. Такое часто в монастырях происходит, когда монахи растаскивают по кельям еду, и потом там втихую едят. А нужно жить по Уставу, по правилам. Какие бы они тяжелые не были. Для это и есть жизнь аскетическая.

Перехожу плавно к тому, как нам на помощь батюшка перевел с Голосеевского монастыря двух помощников. Мы занимались очень тяжелой работой. Мы строили деревянный Храм, из дуба. Очень много разных послушаний было. Самое главное, это было строгание дерева. И обрубки с пилорамы, такие обрубки дерева — сосны, дуба. И кора была на этих обрубках. И нужно было снимать кору. Отделять очищать. Это тяжелый труд был — с утра до вечера заниматься именно по дереву. Объемы были большие, чтоб вы понимали, очень большие.

И нам в помощь двое мужчин приехали. Мужчины неплохо работали, неплохо справлялись, делали тяжелую работу. Но один из них оказался человеком одаренным, типа ясновидящим. Человек, который видит… как вот он говорит, что болезни руками исцеляет. Такой вот. А у моего друга некоторое время болела спина, и он… мы уже были православные, мы уже, в принципе, все понимали, сознавали. Но знаете, вот этот соблазн. Этот мужчина сказал, что он может посмотреть на его спину как-то и исцелить. И мы знали, что это бесовщина, мы говорили ему, что ты какой-то прельщенный, какой-то ненормальный, что в Православии такого нет. Ты же при Храме живешь, как ты к нам приехал сюда помогать, ты пойди все это батюшке расскажи. Но он сказал, что батюшка еще находится на низком уровне развития духовного, а я уже на несколько ступеней выше. И говорит: «я могу посмотреть на твою спину и исцелить ее. Пару сеансов, и я ее тебе исцелю».

Я ему говорю: «не соглашайся! Это же бесовщина, ты же знаешь! Мы уже столько прошли, ты же видел все, не нужно. Не соглашайся».

И он сначала не соглашался. А потом в какой-то момент или я куда-то отошел, или что-то, я уже не помню, он подошел к тому мужчине, и говорит: «слушай, ну давай попробуем». «И он, — говорит, — как-то провел, и действительно, у него что-то там перемкнуло в спине, — и он говорит, — я прям почувствовал, что он определил мою болезнь».

Он потом жалел, конечно, что он это сделал. Это интерес. Вот видите, это искушение такое. Тайноядение и искушение интереса. То есть, интересно заглянуть в потусторонние силы. Они предлагают быструю помощь, как нам сегодня гадалки, экстрасенсы, ворожеи говорят. Ты к бабке на сеанс сходи и она тебя быстро: раз, и исцелит. Сделает такой фокус быстрый. Вот и он тоже соблазнился.

Для меня это тоже наука была. Я свидетелем этого всего был. И чтоб вы понимали, этот целитель якобы, он оказался алкоголиком. У него такая страсть была — винопитие. Он очень любил водку пить. И один раз, когда он очень сильно напился, нам люди сказали, что он лежит пьяный. Мы пошли его поднимать. И когда мы его поднимали, он мне говорил, что он за нас умирает, что мы с моим другом молодые, что у нас вся жизнь впереди, и чтобы дьявол нас не искушал, он за нас будет умирать. Он говорит: «я должен умереть за вас!»

Мы увидели… ну, наверное, это прельщение какое-то бесовское. Человек опять начинает говорить о смерти, хочет умереть. Он говорит:

— Я в петлю залезу. Надо, — говорит, — мне покончить с собой, чтобы вы жили. — И мы ему говорим:

— Да не надо тебе умирать, чтобы мы жили. Мы и так будем жить. Мы во власти Божией.

Ну, он уже был неадекватный, и, в конечном счете, батюшка их увез обратно, потому что было много проблем и зареклись не принимать таких на работу больше. Вот вам еще искушение. Интереса искушение. Того, как человек возомнил из себя целителя, а сам страдает вот этим винопитием, да. И вот эти всякие бабки и экстрасенсы, я вам точно говорю, они, чтобы иметь какую-то власть, если они не шарлатаны, они продают свою душу. Закладывают ее. Кто-то за большую цену, кто-то за меньшую.

Цена — это не деньги, это может быть что угодно. Поэтому, они продают свою душу, а дьявол им дает какую-то власть и тоже над ними смеется. Они становятся рабами дьявола.

Потом, один раз у нас было одно очень такое интересное искушение. Я вам рассказываю про людей, которые повредились умом. Духовно повредились. Зачем я это все рассказываю? Вы сделаете сами вывод. Это меня окружало постоянно. Слава Богу, что меня Господь провел (крестится), сам с катушек я не съехал, Слава Богу. Но вокруг таких людей было очень много. Это я говорю о том, что все эти общинки, псевдостарцы, и все вот это вот, оно не доводит до хороших вещей. До хорошего состояния души, до спасения не доводит. Ни один старец вас не спасет, ни один святой вас не спасет. Спасает всех Христос! Поэтому, нужно искать Христа, а не старца. Если старец собой заслоняет Бога, то это уже идол, то это уже кумир.

А Господь говорит: «не сотвори себе кумира». А мы поклоняемся старцу как Богу. Поэтому мы должны старца убрать. Старец и духовник — это человек, который только может помочь советом. Но за тебя он крест твой не понесет.

И один раз, вернувшись из леса (мы собирали грибы), я очень наелся белых грибов, они мне очень нравились, там везде было написано: «запрещено есть грибы», потому что все было радиацией заражено… Кстати, пример такой расскажу, что когда приезжали журналисты смотреть на людей, которые живут в Чернобыльской зоне, они репортаж снимали и замеряли радиацию… Так вот, чтоб вы понимали, что на территории Храма, наши келлии как раз были возле Храма расположены, небольшие домики, радиации не было. А в Храме даже было настолько мало радиации, что они сами удивились.

И когда мы кушали еду (они боялись ее есть), но когда они мерили еду, после молитвы, она теряла радиацию, пропадала, я не знаю, как это происходит, таких много историй, от молитвы это исчезает, это правда. В нашем дворе и в Храме не было радиации. Хотя вокруг радиация была.

И вернувшись из леса, я чистил грибы, помню, такое послушание было. И приехала какая-то женщина к батюшке пообщаться. И получается, эта женщина помогала нам чистить грибы, и на улице пели птички. Это уже осень была. И она говорит:

— Я их понимаю, я с ними разговариваю. — Я так улыбнулся и говорю:

— С кем вы разговариваете? — Она говорит:

— С птичками разговариваю. — Я спрашиваю:

— И что они вам говорят?

— Говорят, что хорошая погода. — Я говорю:

— Ну, хорошая погода, хорошее настроение. И что, вы правда понимаете, что они говорят? — Говорит:

— Да.

И вот она рассказывала, как она с ними разговаривает. Ну, я подумал: «какая-то не в себе, невменяемая». Потом мы пошли на трапезу. Из грибов уже готовили еду: суп, жарили. И мы в трапезной все вместе собрались, сидели, разговаривали. И вдруг, эта женщина, при батюшке уже, смотрит, у нас в трапезной было изображение горы Фавор, и она смотрит на нее и говорит: «ой, какая у вас прекрасная черепашка нарисована». Мы такие посмотрели: где черепашка? Никакой черепашки не видим. Батюшка так посмотрел — тоже нигде черепашку не видит.

И он спрашивает у нее:

— А где вы увидели черепашку?

— Батюшка, так сзади вас черепашка. — Он посмотрел:

— Так это гора Фавор, — говорит, — а не черепашка.

— А мне, — говорит, — похоже на черепашку.

Батюшка никого не подкалывал, не посмеивался, было видно, что это ему смешно стало, но он промолчал. Ну, а мы с моим другом начали чуть-чуть смеяться. Тихо, но начали смеяться. Батюшка так строго на нас посмотрел, и мы сдерживали свой смех. Если бы она замолчала, мы бы дальше сильно не смеялись, но она сказала, что слышит, как «черепашка» ей отвечает (смеется). Ну и тогда даже батюшка ее подколол. Он обычно этого никогда не делал. И он говорит:

— А что, вы с черепашками тоже разговариваете?

Мы тогда начали смеяться, трапеза была сорвана. Представляете, насколько повреждение ума, когда человек в своей гордости начинает искать вот этих чудес. Он начинает каких-то чудотворцев искать, читать эти все книги, то же «Добротолюбие», и какой-то духовной вершины ищет. И в этой духовной вершине (он думает, что ее достиг), самомнение такое, и в этом самомнении он начинает верить в то, что он понимает птиц, что он с ними общается, что они ему повинуются. Они разговаривают с природой, они ходят босиком по снегу. Они видят в изображении горы Фавор черепашку, и с ней общаются. А то, что это просто фотография горы Фавор, человек не понимает.

И вот такие люди, честно сказать, делают много плохого. Прельщенные люди. Это страшно, на самом деле. И когда такие люди попадают в какие-то такие благочестивые общины, или в какие-то такие течения правильные, которые за чистоту Православия, веры, да, то вот эти люди все портят. Потому, что, глядя на этих людей, люди понимают, что православные — это какие-то сумасшедшие. Особенно те люди, которые, например, против абортов борются. Думают, что они сумасшедшие. Потому что и среди нас есть такие вот прельщенные люди. К сожалению.

Я вам обещал рассказать про ворота. Был мужчина, он любил выпить, но был плотником хорошим, по дереву хорошо трудился. И он построил Храм. Очень красивые ворота такие, хорошие ворота, с крестом, все. Когда я приезжал к батюшке, я сразу обратил внимание на эти ворота.

И вот, произошла такая история. Этот мужчина умер и во сне явился своей жене. Она видит сон, она видит его… Я обычно снам не верю. То есть, я не призываю сейчас доверять снам, или как-то их всерьез рассматривать, но просто это необычный сон. Вот есть сны такие, действительно, необычные, которые несут в себе потом хорошие плоды. Поучительные. И батюшка даже рассказывал с амвона про этот случай. Что умирает этот мужчина, является своей жене, и говорит: «представляешь, я думал, что я хороший человек. Я думал, что сделал столько хороших дел. Я считал, что очень людям помогал. А из всех моих добрых дел, из всего, что я думал, Господь принял только одно доброе дело». Она говорит: «какое?» «То, что я сделал ворота в Храм. Все, — говорит, — больше ничего другого Господь не принял». Она говорит: «как не принял?» Он говорит: «вот так. Единственное, что я сделал, это ворота в Храм. И вот это мне зачтется». И он исчез. Она рассказала это батюшке, а батюшка посчитал нужным рассказать это всем.

И вы знаете, часто, когда мы строим Храмы, делаем какие-то хорошие дела по Храму: протираем пыль с икон, когда мы моем полы в Храме, что-то делаем, мы просто не понимаем, насколько великое это дело. Преподобный Гавриил Ургебадзе говорил, что если бы мы знали, какая благодать опускается во время Литургии в Храме, как Господь посылает, дает людям благодать, то мы бы, — говорит, — пылью бы умывались. С пола пыль бы поднимали, и умывались, зная, какая благодать в Храме.

Поэтому, я вам всем желаю тоже построить свои ворота в Храме. Чтобы хотя бы одно доброе дело у нас с вами было.

Был у нас один послушник такой. Он уже в годах был. Раб Божий. Очень хороший человек. И знаете, он мне очень хороший пример дал. Он такой… как монолит был, то есть, его ничего не смущало. Но у него был один такой небольшой дефект — он очень медленно читал. И когда начиналось братское Правило, общее Правило вечернее, когда читали Каноны по очереди. Когда он становился читать Канон, он мог один Канон, например, «Покаянный» читать минут сорок, если не больше (смеется). Он очень медленно читал, очень медленно. И у нас батюшка был очень терпеливый, такой смиренный. И вот, я помню, он две или три службы смирялся, и в третий раз, когда этот раб Божий подошел читать Канон, батюшка сказал: «нет, вы будете читать келейно, а сейчас будут читать другие люди».

Вот, батюшка тоже не выдержал, не хватило у него терпения выслушать такое медленное чтение. И он так читал, на надрыве, как будто он сейчас вот-вот расплачется. Но это не оттого, что, знаете, такая великая праведность, а потому что он такой человек был. И батюшка ему всегда говорил, что твои эмоции, твое желание надо тайно изливать перед Богом в келлии твоей. А когда идет общее Правило, когда все стоят и молятся, вся братия, то ты должен молиться как все. Чтобы не выделяться. Интонация у тебя должна быть такая — спокойное размеренное чтение должно быть. А когда оно получается сильно медленным, когда ты еще пытаешься там прожить, и начинаешь плакать, то это сбивает всех от молитвы. Это уже тогда бесовское.

Люди иногда начинают плакать, и думают, что это такие блаженные слезы. На самом деле, очень сильно дьявол мешает. Он дает такую эмоциональность, слезы посылает излишние, чтобы человек задумался о себе. Какой он грешный, какой он весь плохой, и человек начинает о себе думать. Он уже на молитве сам себе молится, потому что он только о себе думает. А молитва — это когда ты общаешься с Богом. Поэтому надо забыть про себя и отдаться в руки Божии. Поэтому, такое искушение тоже бывает.

И один раз у этого раба Божия был большой праздник — родился внук. И батюшка в честь этого праздника разрешил ему прочитать перед трапезной молитву «Отче наш», как мы всегда читаем. И вот, вы знаете, он «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся» так долго читал, ну так долго читал, что мы уже просто от бессилия, мы уже уставшие были, это уже был вечер, это уже было послевечернее Правило, мы пришли разделить его радость… И вы знаете, он пока прочитал Правило, мы с моим другом еле сдерживали свой смех. Потому что это уже невыносимо было.

И батюшка благословил трапезу, сел за стол, и обычно он молчал, но в этот раз он сказал. Назвал по имени этого раба Божия, и говорит:

— Вы сегодня как-то празднично помолились, как-то даже поспешили (смеется). — Мы как начали смеяться. А этот раб Божий говорит:

— Ну да, я вообще стараюсь не спешить. Но в этот раз я чуть-чуть поспешил.

И мы после этих слов даже не смогли ничего кушать. Потому что, если бы вы увидели, как он медленно читает, это очень медленно. Поэтому, когда он сказал, что он еще поспешил, для нас это было вообще удивительно.

Вот есть такое искушение, когда один из братьев, да, начинает выделяться. Это тоже такое — бесовское, чтоб вы знали. Поэтому, надо быть таким скромным, тихим, как все. Слиться с такой серой массой. Как я вам уже приводил пример: геронда Григорий Сафонов всегда говорил, что: «ты должен быть как осел». Я это уже рассказывал… Ты просто пустое место, ты никто. И когда человек таким становится духовно, потому что снаружи это можно сделать, а внутри это делать еще тяжелее — духовная работа, вот когда ты таким становишься, тогда только Господь может действовать в тебе, чтобы тебя спасти.

Поэтому, когда кто-то начинает где-то выделяться… Например, был один такой раб Божий, который по ночам не спал (смеется), и когда было Правило, он отключался, и по Храму бегал. Наклоняется, раз, и побежал. Вот, в Лавре есть разные такие искушения. Кто монахи, вы меня понимаете. Есть такие рабы Божие, которые выделяются. Это знаете, от гордости больше. Кто-то пытается в молитве шептать. Когда идет молитва он шепчет так, аж слюни брызгают. «Шептуны» такие есть (смеется).

Есть такие рабы Божии, которые пытаются как-то ходить, подмечать. Это все описывается в искушениях монашеских. У нас это тоже все было, не обошло нас стороной.

Один раз меня взяли на лесоповал. Я вообще часто ездил рубить деревья, но на серьезный лесоповал я никогда не ездил. Поехала бригада мужчин вырубать лес, и меня взяли помощником. На бричке, конь, и такая железная телега, сани такие большие, как в старину. И мы заехали в лес. У нас такой глубокий лес. Знаете, пока я ехал, я все время думал: «вот, я увидел место, где не ступала нога человека». Действительно, настоящее место.

Когда валили деревья, их настолько быстро валили. Я не успевал ориентироваться, где они падают. Я помню, как на меня падало дерево. Это были большие такие дубы, тополя, ели. И вот, когда они падают, я помню, одно дерево на меня падало… вот знаете, я старался молиться все это время. И когда дерево падало, мне все кричали. И знаете, я, как бы, никого не слышал. Но вот благодаря молитве, тому, что молишься, здравый рассудок остается. И мое тело не было страхом сковано, или чем-то. Я просто отбежал в сторону. Я успел отбежать.

Но я понимаю, что если бы не было молитвы, некоторой такой собранности, да, благодаря Господу; если бы Господь не помогал, то, вполне возможно, что я бы просто испугался. Бывает, человек видит, что на него дерево падает, он не может с места сдвинуться от страха. Вот такое состояние человек испытывает. И, возможно, такое бывает — гибнут люди на лесоповалах.

Поэтому, я скажу, что молиться нужно постоянно. Не только утром и вечером, да, или когда Правило там какое-то, братское Правило, молитва действительно должна быть непрестанной. Вот, это целое состояние.

И дальше перехожу я к самой интересной истории. Я очень мечтал, у меня мечта была такая голубая — увидеть мощи. Мне это очень интересно было, я хотел соприкоснуться со святынями. Я буквально целовал каждый мощевик, старался приложить свой крестик нательный, я старался какую-то святыню с собой забрать, побольше помолиться, подольше. И мне выпала возможность, это уникальный шанс, я таким счастливым был, поехать в Киев, в Киево-Печерскую Лавру, другие монастыри собирать деньги на Храм. На наш Храм, так как у нас нищий Храм. Не было жертвователей, потому что это лес, туда никто не приедет. И, бывало, даже кушать там нечего, не оставалось продуктов. И батюшка посылал у нас там таких монахов, можно сказать, мы их называли — «монахи». Это были затворные послушницы и послушники.

И вот, дошла до меня очередь. Никто не смог ехать и мне предложили. Тогда я еще молодой юноша был, и я первый раз поехал. В валенках. Меня благословили тогда еще без халата. Я, чтоб вы понимали, полгода изо дня в день трудился, чтобы завоевать халат. Меня батюшка благословил. У меня такое рвение было, хотелось тоже ходить в черной одежде, тоже быть как монахи, подражать. И такой послушнический халат, какие в Почаеве носят. Если кто не знает, это такой обычный халат, на котором крестик вышивают. Его освящают и благословляют (смеется). И ты его носишь как трудник. Такой послушник, что ли.

И мне такой халат благословили, и я поехал собирать деньги для нашего Храма. Очень много было увлекательных путешествий в Киеве. Киев — это святой град. Действительно, Святоград, потому что там буквально в каждом районе свой монастырь, свои мощи. Там столько святых! Я почти все монастыри обошел. Я был очень много раз в Киево-Печерской Лавре. Я старался много молиться везде. Особенно мне нравится Ионинский монастырь. Это непередаваемое ощущение. Я там тоже стоял, деньги собирал.

Хочу вам рассказать только одну историю. Я стоял возле одного из монастырей. И там стояло тоже много людей. И когда я шел к елеепомазанию на Всенощном бдении, то мы оставляли свои «канавки», и уходили, чтобы нас помазывали елеем. А остальное время мы стояли под Храмом, молились. Слушали Литургию, вечернее богослужение. И когда мы оставляли свои «канавки», я тоже переживал, чтобы не обокрали. Потому что там целая мафия тех людей, которые там все это собирают, и так далее. Вот.

И я боялся тоже, действительно, что деньги раз, и украдут. Все равно побаивался. Я всегда крестил свою «канавку»: «Господи, это все на Твой Промысел!» Я полностью доверился Богу, знал, что Господь Сам все сохранит, Он Сам все дает. И пошел на помазание. И я услышал разговор двух женщин, которые стояли, между собой. С нами один мужчина стоял. Что этот мужчина якобы вор, что он приворовывает. И я боялся, я этого мужчину побаивался, чтобы он мою «канавку» не обворовал. Все, что непосильным трудом насобирал (смеется).

И знаете, его так все не любили, его осуждали, говорили, что он вор, что он такой плохой. И вот такие разговоры были. Но я с ним старался всегда здороваться, всегда хорошие, дружеские отношения поддерживать. Но сам сторонился, побаивался, потому что я слышал такие разговоры. Вот они годами там стоят, они друг друга знают, я ж как новенький был, слушал их. И приходит момент: я буквально, может, месяца через три я приезжаю в Голосеево, чтоб вы понимали, это все происходило не в Голосеево. Мы просто встретились с этим человеком в Голосеевском монастыре.

Это было тридцатое число, день памяти Алипии Голосеевской. Там каждое тридцатое число празднуют. Там очень много людей было, и мы случайно с ним встретились. Он и его друг. Ну, случайности не случайны. И вы знаете, мы с ним поговорили так о духовной жизни, он мне такие очень полезные советы дал, которые я начал применять в своей жизни. Я вам скажу, он обратил мое внимание на то, что, он говорит: «обращай внимание на свои мысли, чувства: как они появляются, как пропадают. И начни следить за своей духовной жизнью». И он там некоторые мне советы дал.

И я так подумал: «вот какой мужчина образованный, какой духовный. Он столько знает». Я людей таких мало встречал, хотя общался с каждым человеком, но, вы знаете, мало было таких духовных людей, которые опытные. Видно, что он опытный. Он давал мне дельные советы, и я ему за это очень благодарен. А он меня попросил экскурсию по Голосеево провести. Я их водил по монастырю, потому что я там жил, в этом монастыре.

И присели мы за столик, взяли там трапезу небольшую, которую там раздавали, и начали кушать. Перед тем, как кушать, как всегда, помолились. И начинаем молиться. Я прочитал молитвы «Отче наш», «Богородице Дево, радуйся», ну, и когда доходит до «благослови», я же тогда не имел священного сана, я всегда говорил: «Господи Иисусе Христе, молитвами Пресвятой Богородицы Пречистыя Твоей Матери и святых отец наших…».

И как только я это хотел сказать… а я это сказал, он со мной это сказал, мы сели, начали кушать. И мы сели, начали кушать, и говорим о святой жизни. Такой интересный разговор был. И в самом разгаре подходит к нам мужчина. Подходит и просит у него благословение. Он говорит: «батюшка, благословите!»

Я так не понял, я пошутил, отвожу его и говорю: «да нет, какой он батюшка, он сам со мной, — говорю, — стоит, деньги собирает. Он не батюшка, — говорю, — я его уже знаю полгода». И так рассмеялся. А он взял и благословил.

Я в таком удивлении был. Я не понял, почему он это сделал. И он мне сказал, он уже старше меня, конечно, намного был. И он говорит: «то, что ты сейчас видел, ты никому не говори. То, что тебе сейчас Бог открыл, — говорит, — никому не говори, потому что это мой секрет. Да, я священник». Он служит, если не ошибаюсь, в Черниговской области, где-то там на границе с Белоруссией он служит. В каком-то заброшенном селе, где нет денег даже просто Литургию отслужить. У него двое маленьких детей было уже в то время, матушка. Ну, вообще, нищенский такой приход. Как он мне объяснил, что вообще денег нет. Его благословили, и он иногда вот собирает деньги. Просто на существование. Даже не только на стройку Храма.

И получается, никто об этом не знает, что он священник. Потому что никто бы не понял, да. Как это священник, и стоит, собирает деньги, как обычные люди, на Храм, вот. И вы знаете, в этот момент, почему я рассказываю всю эту историю, я понял главную вещь. Я понял, что мы действительно не знаем сердца человека. Вот все те люди, которые его ненавидели, осуждали, которые говорили, что он вор, поверьте, его все там не любили. Ну, как дьявол управляет людьми? Они все там на него накинулись. А оказалось, это священник. Бедный, нищий, который просто вынужден, знаете, его сама жизнь, Господь смирил, на колени поставил. Чтобы он стоял и попрошайничал просто деньги. Ну, конечно, он это делал без подрясника и без креста.

Но я об этом узнал, и мое отношение изменилось. Тем более после тех духовных разговоров, которые мы с ним говорили. И он, знаете, в моих глазах сразу в разы просто вырос. Вот. И я так радовался, что мне Господь это открыл. И в следующий раз, когда я приезжал уже собирать деньги, знаете, я подходил. Он, конечно, запрещал, чтобы я у него благословение брал. Я здоровался с ним, кивал головой. Я не подавал виду, я хранил его секрет. Но, когда я в следующий раз слышал, как женщины его осуждают, как другие мужчины его осуждают, я все время вспоминал, какой он подвиг несет тайно. И знаете, я понимал, что ни в коем случае никогда в жизни нельзя ни о ком говорить плохо. Потому что мы с вами видим только внешнюю сторону, а сердца человеческого мы не знаем.

А оказалось, что он священник, который нищий и который всех любил. Он никого не осуждал. Я ему говорю:

— Вы знаете, что вас осуждают? Что вас вором называют?

Он говорит:

— Ничего страшного. Это мой крест. Так должно быть. Я за вас молюсь.

И он стоял и молился. А ему уже было может, лет сорок пять, достаточно взрослый уже такой священник был. Вот. И каждый раз, проходя мимо него, я смотрел на него и понимал, что это пример простоты такой, и пример того, что, действительно, нельзя осуждать людей никогда. Потому что мы не знаем ни их покаяния, ни их жизни, ничего. А судя по обертке, по наружности, мы ничего не скажем с вами.

И вот, в одной из поездок собирать деньги для нашего Храма в Киево-Печерскую Лавру, другие монастыри, я встретился с удивительным старцем. Это была случайная встреча. Хотя случайности не случайны. Тем более, когда человек молится. Надо всеми своими силами, всей свой жизнью служить Богу. Господь устраивает встречи, дает книги, дает все на пользу, для спасения души. И Господь давал такие духовные подарки.

Когда я стоял в Голосеевском монастыре, это было, если не ошибаюсь, в пятницу вечером, по пятницам я никогда не стоял и не собирал деньги, собирал только в субботу и в воскресенье. Но я решил выйти во Славу Божию и чуть-чуть сверхурочно потрудиться перед Богом, постоять, помолиться и собирал деньги. Я стоял один, больше никого не было.

И я смотрю, стоит какой-то мужчина. Это уже где-то февраль-месяц. Холодно на улице, минус пятнадцать или двадцать, и снег. И возле меня стоит мужчина, который одет в очень легкую одежду: кроссовки, джинсы, кроссовки и кепка. И зрелый мужчина, где-то сорок пять лет, вот так. И он вокруг меня ходил, а я стоял, так как людей не было, я ел пряники. Пряники себе дешевые купил и ел. И он стоял, ему холодно было, я позвал его к себе. Я ему сказал: «хотите пряников?» И он с такой радостью взял пряники. Сначала один дал, а потом посмотрел, что он голодный такой, и я ему весь пакет отдал.

И когда мы с ним разговорились, оказалось, что он бедный. Так он мне рассказал. Может, он меня обманывал, я не знаю. Он сказал, что ему негде ночевать, негде жить. Что больше месяца он живет на вокзале. Что его гоняет милиция, документы у него украли, мобильный телефон украли. Денег у него нет. Он оказался из России, из Ставрополя. Он рассказывал, что каждый день смотрит, как поезд едет на Ставрополь, а у него нет денег даже билеты купить. И рассказывал, как он себе на хлеб добывает.

Рассказывал, что приехал отдыхать с друзьями. Через неделю деньги начали заканчиваться, и когда он собирался покупать билет, его обокрали. Украли телефон, деньги. В общем, пьяный был, обокрали и не смог уехать. Ему никто не верит, никто не помогает.

И он мне эту историю рассказал, она меня так впечатлила, что мне захотелось ему помочь. Мне было тяжело, я был уставшим, мне было не до того. Но как-то горе ближнего, как-то хотелось исполнить Заповедь Евангельскую, и решился помочь. Но сам я ему помочь не мог, потому что у меня тогда не было денег. Я еще не насобирал. Да и из «канавки» я бы не смог взять. У меня была знакомая в монастыре. Такой монастырь — Феофания, в Киеве. У меня там знакомая работала, на послушании трудилась. Там была такая матушка Евпраксия. Она до сих пор там главная, за трапезную отвечает.

Я приехал туда и попросил мобильный телефон у отца своего, батюшки, чтобы он благословил этому мужчине поработать в нашем скиту маленьком, потрудиться. И батюшка ему дал денег на проезд, и он уехал к себе на родину. И мы с ним ехали на автобусе. Я ему постарался там какую-то одежду найти, чтобы ему теплее было. Он был очень благодарен. Мы с ним на автобусе проехали эту Феофанию, уже вечер был, часов девять-десять. Я пытался успеть до закрытия монастыря.

Мы приезжаем туда. И вы знаете, когда мы идем в монастырь, в сам монастырь, там был такой лесочек небольшой, машины по правую и по левую сторону стоят. И вот, мы заходим, и он мне историю рассказывает:

— Представляешь, — говорит, — я чувствую, что Бог есть. — Рассказывает на эмоциях. Говорит: — мне такой сон приснился, что я вижу свечи и стою в Храме, молюсь. Я тянусь руками к этим свечам, — говорит, — и я не могу дотронуться до них. — Я говорю:

Что, так и не дотронулся? — Он говорит:

— Нет, не дотронулся. И проснулся.

И знаете, когда он это рассказал, у меня в сердце что-то екнуло. Я уже как-то понял, что ничего не получится. Но я на это внимания не обращал, отбросил все, и мы пошли. Я прихожу, звоню батюшке. Такой кипиш поднялся. Матушки эти, монашки, переживали, что там со мной происходит. Они думали, что это бандит, который решил меня обмануть.

У меня мобильного телефона не было, я жил без него, я уже рассказывал. И я попросил у них мобильный телефон, чтобы батюшке позвонить. И я позвонил батюшке и говорю:

— Батюшка, вот тут человек, который нуждается. — Батюшка мне сказал, что он меня обманывает.

— Почти сто процентов, что он тебя обманывает. Максимум, что можешь ему дать, это пятьдесят гривен.

А на билет ему было нужно гривен четыреста пятьдесят. И батюшка говорит:

— Максимум пятьдесят гривен, и его отправить. Потому что это шарлатан, он тебя обманывает.

Но мне хотелось как-то помочь. И я против благословения батюшки не мог пойти, но мне было больно за этого человека. И оставить его было больно. Я попросил, чтобы его накормили. Ему вынесли еды, покормили. Я ему дал пятьдесят гривен, и сказал, что я больше ничего для него сделать не могу. Говорю: «меня не благословляют ни с собой тебя забрать, ни денег тебе дать. И у меня их нет, в принципе, пока еще».

Мне сказали, что он меня может в подворотне ударить. Там на трапезной, эти монашки такой скандал устроили. Что мне могут сейчас по голове дать. У них был послушник какой-то, который тоже вот так деньги собирал, и его избили, забрали у него деньги, и он чудом инвалидом не остался. Они мне эту страшную историю рассказали, меня пугали. Но у меня это, кроме улыбки, ничего не вызывало. Я был уверен как-то в Боге сильно. Эти монашки так переживали.

И получается, они меня специально оставили, чтобы он ушел. Я не знаю, ушел он или как. Они меня боялись даже выпускать из монастыря. А в монастыре женском мне негде даже было ночевать. Они даже пытались как-то с игуменьей договориться, чтобы меня там где-то поселили, на одну ночь.

И пока эта вся история проходила, я смотрю — через трапезную выходит мужчина, и знаете, как-то раз, и монашки куда-то побежали. И я прихожу в кухню. Там у них такие коридорчики, туннельчики. Сестринский корпус связан с трапезной. Вот. И через этот коридорчик выходит мужчина такой взрослый, и, это духовник. Рядом с ним такой блаженный старец. Весь белый, седой, белый подрясник у него, или даже в таком халатике он белом был. Такой блаженный-блаженный (смеется). Такой тихенький, скромненький. У него все благословение берут. И мне говорят: «иди, бегом беги, благословение у него бери».

И я подошел: «благословите». — Наклонился до земли, взял благословение. Оказалось, этот батюшка, насколько я понял, лично знал преподобного Лаврентия Черниговского. Написал о нем Житие Лаврентия Черниговского. И вообще, он такой, почитаемый старец был. Подвижник такой, его в монастыре очень почитали. Да и в Киеве, я думаю, его многие знают. Не знаю, живой он или нет, но я получил от него благословение, и батюшка дал послушание этому мужчине, который с ним рядом был, чтобы он меня отвез в монастырь (смеется). Меня еще отвезли на машине прямо в Голосеево, я приехал переночевал.

Для чего я вам эту историю рассказываю? Для того, чтобы вы поняли, что в одной из поездок в Киев я встретился с этим батюшкой. И я к нему пошел второй раз, специально. Он мне сказал, чтобы я к нему пришел. Я приехал специально в Феофанию, в монастырь. Меня принял он. Я помню, что на второй или на третий этаж поднялся в братском корпусе. И я зашел к нему в келлию. И он, знаете… я ему рассказал о том, как я живу. Что я живу в лесу в Чернобыльской зоне. Что у нас батюшка там есть, такой, как бы скит такой, но монастыря там нет. Я ему рассказал о духовных проблемах. Я это все уже понимал и ему рассказывал. «Я не знаю, что мне делать, — говорю, — потому что с одной стороны я понимаю, что жить я по-другому не хочу. Я отказался от мира, от всего. А с другой стороны, я понимаю, что так, как мы живем, не совсем правильно».

Ну, там были многие духовные ошибки, я не хочу сейчас все это обсуждать. И в конечном счете, знаете, я ему это все рассказал. Я ему говорю: «я как-то спасать душу хочу, жить надо. Я не знаю, что делать». Но я, уже после встречи с отцом Кириллом Старобельским, я уже не ожидал такого старца увидеть. Он мои мысли не читал, отец Херувим, да, но он одну вещь сказал мне.

Он помолился, взял икону Иисуса Христа-Спасителя, благословил меня, и он мне сказал такую вещь. Коротко. Говорит: «ты там не останешься». И все. И он вот так головой покачал (мотает головой в стороны), и говорит:

— Ты там не останешься. — Я говорю:

— Что мне делать?

— Господь, — говорит, — все управит. Не переживай. Не думай.

И он меня благословил, мы с ним пообщались. Он приглашал меня, чтобы я еще раз к нему приехал, но уже не получилось. Это была последняя с ним встреча, во второй раз. И я вышел из его келлии, мне как-то легче стало. Но я, честно сказать, об этом не подумал. Я даже ни о чем не думал.

Как он уехал из леса. И приезжаю я уже туда, в лес свой, в наш скит. Батюшка считает деньги, он счастливый, и на радостях… У батюшки только один момент был, одна лазеечка — отпроситься, выехать. Мы невыездные были, чтоб вы понимали. Отпроситься выехать к своим друзьям, которые тоже были в таком уютном уголке, Господь им дал. В лесу тоже, в таком месте засекреченном. Но оно такое, больше для семейных.

И я отпрашиваюсь. Говорю:

— Батюшка., благословите меня съездить в гости к моим друзьям. К старшим товарищам, так сказать, хочу их повидать. — Вообще он не благословлял никогда. Я даже эту тему не поднимал. А тут как-то сказал:

— Ну поедь, проведай.

В итоге, я поехал. И приезжаю я к ним. Но у них там была ситуация. Там тоже люди спасались очень такой жизнью тяжелой. Их там «рабами» называли. То есть, мои друзья попали в такое «рабство» настоящее. С одной стороны, все были православными, с другой стороны, тяжело было. И они решили в Луганск возвращаться. Ну, не то, что возвращаться, а просто в гости съездить. Но это понятно, что они сорвались уже, тяжело было.

И знаете, когда они об этом рассказали, я сначала воспринял это как-то: «а, сломались, все». А потом за одну ночь, я там тоже помолился, переночевал, и знаете, я подумал о том, что мне надо что-то менять. То есть, я попал в такой период… год застоя такого какого-то. Как бы, ничего не менялось, и, знаете, жизнь проходит, у меня вопросов много, а ответов вообще нет.

То есть, реально ответов не было. Искушения у меня продолжались. Мне батюшка никакие ответы не давал. Мне реально не хватало общения, мне реально не хватало духовника. Мне реально не хватало банального общения. Я тоже говорю с ошибками, я неправильно высказываю свое мнение. У меня есть небольшая болезнь, из-за которой мне тоже неудобно говорить. Но, в конечном счете, рядом быть с человеком и не добиться от него ответов, это очень сложно. Ты ходишь впотьмах. И меня это очень сильно напрягало. Это напрягало всех. Вообще, всех, кто там жил. До сих пор там очень сложная ситуация. Я потом, если у меня хватит мудрости это правильно рассказать, я расскажу.

И я приезжаю к своим друзьям, гощу там одну ночь. Мне говорят, что послезавтра мы уезжаем в Луганск. Они купили билеты в Киев, все, уже готовы. И они мне сказали:

— Поехали с нами. — Я говорю:

— Как же? У меня там друг остался.

— Да ничего, — говорит, — съездишь туда и обратно в гости, проветришься. Ты же уже сколько не выезжал с этого леса. Посмотришь на жизнь, как люди живут (смеется).

А я уже зарос, у меня волосы длинные были. Такое «чучело-мяучело». Говорят: — Посмотришь на людей и вернешься обратно в свой лес.

И знаете, я еще хотел встретиться с отцом Кириллом. Он еще в Старобельске, живой был, и я хотел с ним пообщаться. Хотел узнать, что мне делать. Вообще, как мне жить. И у меня это стремление было, я уже понял, оценил ценность вот этого старца, потому что отец Иона Одесский почил, вот, я его не застал. И я понимал, что таких старцев больше нет. И надо было срочно ехать.

А, опять же, денег на проезд у меня не было. Единственный шанс. Окошко открылось в этот момент. Схиархимандрит Херувим тоже так благословил меня. И вообще, знаете, когда я говорил о своих подвигах в лесу, он мотал головой, и знаете, он как бы сочувствовал мне, говорил: «горе-горе». Типа неправильно мы делаем. Я ему рассказывал и то, и то, как мы живем там, и он покачал головой и сказал: «ты там не будешь». И он сказал: «надо уезжать, я не вижу смысла в этом пребывании».

Ну и, одним словом, я приезжаю к батюшке. Опять же, это чудо, что он меня выпустил оттуда, а, во-вторых, что я еще приехал. И знаете, я принял решение за один день буквально. Что я хочу поехать. То есть, я понял, что мне все равно, но я поеду к тому старцу в Старобельск, который реально на меня очень сильно повлиял. Который оставил во мне отпечаток такой. И мне надо было увидеть отца Кирилла. Я бы ему задал все вопросы, он бы мне ответил, как я ожидал. Все четко. И вообще, может, с ним останусь.

Он укажет мне путь: монахом ли становиться, жениться ли. Как мне жить вообще. Я был в неопределенном, в таком полуподвешенном состоянии несколько лет. Это страшное состояние, честное слово. Вот. И батюшка еще куда-то уехал. Я приезжаю, и он вечером приезжает, уставший. Все такие уставшие были. Я уже не помню, как это все было, но, одним словом, после вечернего Правила он сильно уставший был, я тоже уставший был. И он уже, знаете, предчувствовал, что я хочу уехать, что серьезный разговор. И я его попросил остаться в Храме.

— Батюшка, останьтесь, — говорю, — у меня к вам серьезный разговор. — И знаете, глаза у него слипались уже. Он всегда так разговаривал — нехотя. И я говорю: — Батюшка, я ездил к своим друзьям. Они собираются в Луганск, в гости поехать. Я тоже хочу поехать.

Мне удобно было сказать, что я хочу совет у старца взять. Потому что рядом со мной тоже священник, как бы, опытный такой. Уже много лет и священник, и монах. И такие места посещал, и со старцами общался, и сам в затворе был. Не в затворе, а отшельником. И знаете, неудобно было его обижать, как-то не хотелось. И мне только что от него нужно было. Разрешение, благословение и все. Потому что без благословения я бы не поехал. Я ему сказал:

— Я хочу поехать. Я вернусь, — говорю, — просто мне надо туда. Развеяться хочу. И вы знаете, он сидел-сидел и говорит… Знаете, он мне сказал не то, что я тебя благословляю на поездку. Он говорят:

— Я понял. Езжай. Это чтоб ты знал, что я тебя не держу. Ты делаешь свой выбор. Значит там будешь спасаться.

И я тогда улыбнулся и говорю:

— Батюшка, да нет, что вы, — говорю, — я не буду там спасаться. Я в гости поеду, и обратно к вам сюда обязательно вернусь. Он сказал:

— Спасаться там, значит, будешь спасаться там. Хорошо, — говорит, — Божие благословение.

И знаете, я так удивился что он меня отпустил. Для меня это настолько было шоком. Потому что я себя чувствовал немного рабом, если честно. Вот. Невольным. И получается, он меня благословляет ехать, я рассказываю своему другу. Друг сначала так загорелся, все, батюшка меня одного отпустил, и он мне дал денег, там, на проезд, двести гривен.

— У меня больше денег нет, — говорит, — вот все, что есть. А как ты будешь ехать? — Я говорю:

— Я не знаю, как. У меня ни билета, ничего нет.

И я с утра поднимаюсь, я делал свое последнее послушание, чтоб вы понимали, я работал до последнего. И до последнего чистил кору с деревьев, и до последнего пахал. Опилки там складывал, дрова раскладывал до самого последнего момента. И у нас в двенадцать часов отправлялся автобус. Он там раз в день ходил. Заезжал и выезжал. Этот автобус заезжает, а я пошел на трапезу. Еще там такая закваска была с Афона привезена, которая там сама взбраживалась. Я хотел привезти ее в Луганск.

Я собрал себе сумку небольшую. Не все вещи брал, только некоторые вещи взял, совсем маленькое количество. У меня нечего брать было, я все вещи растерял. Такая нищета была. И взял самое необходимое. Только рюкзак у меня был, его взял и закваски этой поллитра. Я как раз кушал на трапезе и друга своего попросил, чтобы, когда подъедет автобус, я не прозевал, и на этот автобус успел.

И вы знаете, я кушаю, а меня никто не зовет. Заходит один мужчина, тоже послушник. Он говорит:

— Слушай, тебе автобус нужен? — Я говорю:

— Ну да. Так он уже, — говорит, — отъехал. — Я говорю:

— Как отъехал? — Он говорит:

— Так он вон, поехал.

Я выбегаю. Мой друг прозевал. Не знаю, специально он это сделал или нет. Чтобы, наверное, я не уехал. Я бежал за этим автобусом. Автобус остановили. Я чудом туда успел запрыгнуть. Такое, первое чудо. Вот что значит благословение, действительно. Запрыгиваю в автобус и уезжаю.

Еду я в город Коростень. Есть такой город. В двенадцать мы выехали, в час мы туда приехали, а в два часа была электричка на Киев, с Коростеня. Я приезжаю туда в час, в тринадцать ноль-ноль. И я думаю: «у меня еще есть час. Я пойду на рынок, куплю себе яблоко покушать». У меня было там двести гривен, и я не помню, но мне кто-то денег дал, честно не помню.

А, я забыл вам рассказать. У меня тоже такая история была. В Киево-Печерской Лавре мне встретился один протоиерей, Анатолий. Вот который мне помог деньгами чуть-чуть. Он мне проводил экскурсию по Лавре, другому монастырю. Мы там с ним пообщались. И у меня какие-то деньги оставались, что я себе яблоко хотел купить.

И я пошел себе на рынок, купил яблоко, помолился. Я думал еще где-то погулять по городу, походить там, знаете, в Храм там зайти. И вдруг, мне помысел такой говорит: «иди на вокзал. Посидишь, помолишься на вокзале». Ну, я так подумал смиренно: «значит, пойду посижу, помолюсь на вокзале. Что я буду ходить?» И пошел на вокзал. Там мои друзья бегают по всему вокзалу. Говорят: «вот он ты! Бегом!» Меня за шкирку, я ничего не понимаю. Меня бегом забирают в электричку.

И представляете? Я только захожу в электричку, за мной двери закрываются, и мы едем. Вот я только переступаю порог, дверь закрывается, и мы едем. Реально, секунды две еще, и я бы не успел. Передо мною бы просто дверь закрылась. Короче, я захожу в электричку, они мне рассказывают, что они перепутали. Что они мне сказали на два часа, а электричка была на час. То есть, я еще успел яблоко купить на рынке, и быстренько запрыгнуть в эту электричку. Чудо это было явное.

Все говорят:

— А действительно, что ты приехал на час раньше?

— Ну вот, как-то так получилось, — говорю, — на автобусе там договорились раньше. Так все само собой получилось.

И вы знаете, такое чудо, мы как-то расслабились, все классно, через два часа мы в Киеве. Приезжаем в Киев и заходим на вокзал, чтобы купить билет. Вы знаете, заходишь на ж/д вокзал в Киеве, и там такие очереди! Восемь или десять касс было, и там такие очереди стояли большие! Просто огромные на каждой кассе. А мой поезд… то есть, мы приезжали впритык. Он отправлялся там через двадцать или тридцать минут. Нас было пять человек. И когда мы шли покупать билеты, мне билет покупать, потому что только у меня не было билета, знаете, ко мне подходит какой-то нищий. Даже не нищий, а какой-то паренек, и просит. Говорит:

— Слушай, у меня денег на билет не хватает, я уехать не могу.

И вы знаете, у меня как-то и у самого денег-то не было, но все, что у меня было в кармане — пятнадцать гривен, три пятерки, я достал, и ему говорю:

— Слушай, вот все, что есть, бери.

И знаете, у меня сначала такой помысел был: «не давай! Тебе самому мало, у тебя денег нет». А потом я подумал: «да что там эти пятнадцать гривен? Надо Заповедь Божию исполнить». И вы знаете, такое состояние было, что если я сейчас ему не помогу, то мне Бог не поможет.

И вот, друзья мои типа: «да пойдем, пойдем». И знаете, я думаю: «да нет», и я, короче, дал.

— На, во Славу Божию, бери, — говорю.

И дал ему, и пошел. И знаете, такой момент был, испытание. Я до сих пор думаю, что если бы не дал ему, то не уехал, наверное. И Господь просто проверил, что ли, я не знаю, что было, но приходим в кассы. Чтоб вы понимали, кассы все были заняты, там толпа. Все на этот поезд пытаются взять билеты.

Значит, мои друзья внаглую всю очередь… никто в очереди не стоял, потому что не было времени. Значит, у меня там было пара друзей, одни пошли уже заселяться в этот вагон, вот, а другие мне помогали билет купить. И представляете, касса, в которую продают этот билет, он обходит всю очередь, вся очередь на нас кричит, но я стоял в стороне, потому что я понимал, что это нереально. Стоял и молился. Он обходит всю очередь, стучит в кассу, касса закрывается, она уходит на перерыв. Чтобы вы понимали, они такие уставшие, кассиры, что она уже… то есть, не хотели никому ничего продавать. Там просто всех посылают и все.

И он подходит туда, касса закрывается, и он начинает:

— Вы понимаете, нам надо уехать в Луганск. Нам один билет надо. Поезд уезжает прямо сейчас, десять минут остается.

Ну вот, представляете? А там таких людей, которые на этот поезд хотели… Она говорит:

— Билетов нет. — Он говорит:

— Ну проверьте, пожалуйста! — И она такая:

— Ладно, если только сейчас чудо произойдет и билет освободится. Я только сейчас смотрела. Знаете, какие очереди, сколько людей? Билетов нет!

И представляете, она заходит в компьютер проверять, и вот только что освобождается один билет. Представляете, один билет. И то, освобождается не плацкарт, а купе. Купе дороже. Он говорит:

— Давайте купе.

А у меня как раз на купе хватало денег. Как раз батюшка дал вот эти двести гривен, и друзья доложили. В итоге, они покупают мне билет вот этот вот, на купе. И знаете, я вздыхаю, мы обнимаемся, все. И я понимаю, что вот действительно, этот нищий подошел, да, парень попросил, и, если бы я ему не дал, Господь бы мне не помог.

Вы бы слышали, как на меня вся очередь ругалась. Что они столько часов там стояли, и остались без билета, а мы пришли, и реально за пять минут получили билет. Касса закрылась, и все. И все такие злые были. Но в итоге, нам некогда было слушать эти все осуждения, мы побежали, потому что осталось там восемь минут до отправления буквально. А надо было еще добежать до этого перрона.

Мы бежим. И вот, я захожу в свой вагон, и представляете, самое обидное что было? Я уже победил, да, то есть, я мыслями уже в Луганске был, и тут такая большая проблема. То есть, я в двенадцатом вагоне был, а они были в первом вагоне. Большое расстояние между нами было. И вот, я захожу в двенадцатый вагон, а мне задает вопрос проводник. Он говорит:

— Показывай свой паспорт и заходи.

У меня не было паспорта. То есть, оригинал паспорта у меня остался в Луганске. А ксерокопия паспорта у меня была. И я эту ксерокопию паспорта показал. И я ему показываю ксерокопию, а он начинает смеяться и говорит:

— Что ты мне показываешь? — Я говорю:

— Вот, это ксерокопия паспорта моего. — А он говорит:

— Нужно, во-первых, паспорт, или удостоверение личности…

И он посмотрел мою ксерокопию (но она была действительно смешной. Она уже была в дырочку такую. Она была промокшей под дождями под всеми), я уже был с длинными волосами, был такой, как чучело, а там короткая стрижка. И он показал мне и говорит:

— Слушай, ты веришь в то, что это ты? Я не поверю, что это ты. — И вы знаете, он говорит: — Я тебя не пущу. — Я говорю:

— Так вот, у меня билет.

— Я тебя не пущу.

И я бегу эти двенадцать вагонов. Там остаются считанные минуты до отправления. Он говорит:

— Ты даже не успеешь билет сдать. — Я говорю:

— Вы меня что, здесь оставите? — Он говорит:

— Мне все равно. Я тебя не пущу никуда. Хочешь, иди, билет продавай, рви. Три минуты, и мы отправляемся.

И знаете, чувство, что ты победил, сюда приехал, столько чудес было, и на тебе: не могу уехать, меня в вагон не пускают. Я прибегаю к своему другу и говорю:

— Слушай, меня не пускают. — Он такой:

— Как это так — не пускают?

Побежали мы к начальнику поезда. Представляете, мы подходим, объясняем, что ситуация такая. Там едет целая семья, можно сказать, такая. И мы едем все в Луганск, а меня не пускают, потому что у меня якобы нет свидетельства о рождении, паспорта. Вот. А я тогда не знал, что Закон в Украине тогда как раз вышел, что без паспорта нельзя ездить. Просто по билету. Потому что я еще ездил по билету просто.

И все проводники, которые окружали начальника поезда, все этой женщине говорят:

— Не бери его.

Представляете, ей все говорят. Ну и, конечно, когда они ей это начали говорить, я подумал: «кого она послушает? Нас или их, своих коллег?» И знаете, я начал мысленно просить: «Господи, помоги мне! Пожалуйста! Еще раз помоги! Ты мне столько раз помогаешь, еще раз помоги! Пусть чудо произойдет!»

Представляете, она так руки подняла, и говорит:

— Он едет. Иди и скажи, что я разрешила тебе ехать. Я приду и проверю.

Это такой чудо было! Такой фурор. Все эти проводники в шоке. Они вообще все в шоке были, потому что так они не берут, а меня без документов взяли. И я прибегаю и говорю:

— Ваш начальник поезда мне разрешил. — Он говорит:

— Я тебя все равно не пущу. Без документов нельзя никому, проверка там, и так далее. Мы ему сказали про начальника, а он говорит: — Пусть она ко мне сама придет и скажет.

Короче, мой друг меня внаглую запихнул. Его отодвинул, меня запихал в вагон, он сказал:

— Начальник придет, разберется с ним.

И я уже боялся. Я всю дорогу молился, чтобы меня не сняли с поезда (смеется). Уже там забился… и он, когда приходил, он потом мне, этот проводник, дал белье. И когда мы уже тронулись, поехали, я подумывал расслабиться. И все равно мне еще эти бесовские искушения постоянно были. Я уже не расслаблялся даже во сне, потому что постоянно ждал какого-то подвоха. Постоянно были какие-то испытания.

И вот так вот я приезжаю в Луганск. На самом деле, все мои испытания только начинались. Вот, как мне казалось. Но я был уже другим человеком. Это был другой парень совсем, который уже прошел какую-то такую школу закалки. Уже некоторая воцерковленность у меня была. И знаете, я на мир смотрел по-другому. То, каким я уезжал, и то, каким я приехал, это были вообще два разных человека. Полностью.

И когда я приехал в Луганск, никто не знал, потому что у меня не было мобильного телефона, и я никому не говорил. И когда меня мама увидела, она чуть сознание не потеряла. Она не поверила вообще. Она в шоке была, что я приехал (улыбается). То, что я уехал «с концами», и приехал. Я состриг свои волосы в парикмахерской. Я буквально там недельку пожил, а моя тетя была, значит, в Крестном ходе. И шла Крестным ходом. Я слышал про них, но я никогда не ходил.

И мне предложили пойти Крестным ходом вокруг Киева. Тогда, в 2012 году, если я не ошибаюсь, хотели провести гей-парад в Киеве. Первый гей-парад содомитов. И православные верующие со всей Украины ехали туда, и Крестными ходами ходили там, боролись кто как мог. И мне предложили тоже Крестным ходом с молитвами обойти Киев три раза, чтобы не было этого парада. Чтоб Господь это все отменил.

Сначала я не хотел, а потом подумал: «что я теряю?» Мне интересно было получить новый опыт молитвы. То есть, лес уже был внутри, поэтому мне уже было все равно, какая обстановка вокруг. Мне было интересно помолиться в разных экстремальных ситуациях, посмотреть на мир, познать. Там же все православные, тем более крестноходцы, как мне сказали, верующие. Сотни людей, которые все в Бога верят. Мне хотелось пообщаться с ними, увидеть священников.

И вот, я приезжаю на этот Крестный ход. Останавливаемся мы в квартире. Там целая квартира у них, и там они Крестными ходами каждую неделю ходят вокруг Киева. И самое главное, у них там есть еще в Мариинском парке Поклонный крест, напротив Верховной Рады Украины. И я помолился возле того креста, Акафисты почитал.

Этот крест, знаете, там целая отдельная история. Куча чудес возле того креста была. И там бабушки мне столько рассказывали всего. Но, конечно, то, что они мне рассказывали, было похоже на глубокую прелесть, а с прелестью я уже был знаком. Я уже видел таких «старцев-чудотворцев», искушения же проходил уже чуть-чуть. И когда они мне это рассказывали, мне было чуть-чуть смешно.

И представьте, бабушка там стоит и рассказывает, говорит: «стою, молюсь. Икона Богородицы улыбается, потом небо открывается, Богородица Сама сходит», и так далее. Там мироточило все, кровоточило, буквально все иконы меняли цвета. Представляете? Иконы меняли цвета! То есть, не то, что там от солнца выгорали, а там действительно такие чудеса. То есть, кровоточили. То есть, при мне икону ставили, и она через некоторое время покрывалась миром. То есть, такие чудеса были.

Но там непрестанно читают Акафист. Это старец, монах Амфилохий благословил, Белоцерковский, чтобы возле этого креста молитва была непрестанной. Там этот крест пытались сбить, этих бабушек гоняли и избивали. Ну, там дьявол, конечно, очень сильно воюет против людей. Но у них непрестанная молитва возле этого креста. Они молодцы, что они молятся, большой подвиг. Вот.

И когда я пообщался, и мы пошли, значит, в путь. Я пошел с крестноходцами вокруг Киева молиться против этого гей-парада. И вы знаете, я был таким юношей, который приехал из леса. Я имидж наладил: у меня были классные новые джинсы, белые такие, стильные кроссовки новые, футболка. Такой современный парень, подстриженный красиво, все. Кепка такая новая была, рюкзачок. И вы знаете, я пропустил момент, когда надо было переодеваться. Потому что я с собой взял запасную одежду.

И во всей новой одежде, которая стоила денег, я пошел в этот Крестный ход. И шел с иконой «Скорбящая о младенцах, во чреве убиенных» Пресвятой Богородицы. Эта икона тоже… там отдельное чудо, как она явилась, эта икона. Но, одним словом, эта икона против абортов. Это Богородица, Которая молится за младенцев, которые были абортированы. Вот. Такой грех покаянный. Эта икона хранится в Храме святителя Макария, митрополита Киевского, мученика, в Киеве. Там, в этом Храме, еще мощи Серафима Саровского хранятся, и там эта икона.

И вот список этой иконы, даже можно сказать оригинал, мы ходили с оригиналом этой иконы. От нее тоже много чудес было. Вообще, на Крестном ходе много чудес было, я об этом сейчас расскажу. И вот, три дня, и три ночи мы шли вокруг Киева. Три дня, и три ночи. За эти три дня и три ночи я в сутки спал максимум час. Представляете, что такое спать в сутки час и непрестанно идти, и непрестанно молиться? Такой Крестный ход. Идет человек там двадцать пять — тридцать было. Первая часть поет: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного!», и вторая часть. Ну, то есть, десять человек говорят… то есть, по очереди кричишь громко.

И вот, это непрестанно. И знаете, я кушал на ходу. Когда я спал? У нас была, значит, «ГАЗелька» с нами ехала, и в той «ГАЗельке» было место. Там, сидя, можно было как-то пятнадцать минут поспать. Но сами понимаете, какой там был сон. Понятно, что ночлега не было, привала не было. Привал там был ну максимум двадцать минут — чисто перекусить там. И было только несколько раз. Хотя один раз мы заезжали переночевать в Киеве, ночевка была. Я даже один раз поспал. То есть, чуть-чуть обманул вас — не час в день спал, один раз мы спали дольше.

И в итоге, там было очень тяжело. Это и дождь — я полностью промокал, до нитки, и высыхал полностью на солнце, это с утра до вечера и от заката до рассвета мы шли, и ночь всю шли. И знаете, на третий день я просто пришел в такой упадок сил, что все, уже идти невозможно было. Вокруг Киева — это восемьдесят километров. Окружное кольцо, кольцевая дорога. И знаете, такое чувство было, что я попал опять в тот лес, о котором я вам рассказывал. То есть, меня уже ноги не слушались. У меня такое чувство было, что уже все на винтиках, и эти винтики выпадали. Я в конце уже там шкандыбал, и молитву я уже не мог говорить. Я только мысленно ее повторял. И я уже думал: «сейчас упаду. Следующий шаг сделаю, и упаду».

И Крестный ход там идет дальше, а мне даже машину не могли взять, чтобы меня провезти. И мне было так тяжело. Ноги промокали полностью три дня. Мне казалось, что я их так стоптал, что я боялся, честно, снять кроссовки. Я думал, что, если я сниму кроссовки, я ужаснусь. Представляете, что такое три дня так идти. Но я налегке, и все равно это было очень тяжело.

И вы знаете, моим джинсам новым и моим кроссовкам хана была, одним словом (смеется). И я еще шел и думал: «вот блин, я столько денег потратил на одежду, и это все коту под хвост». Моя кепка ко мне приросла. У меня еще неделю после этого было такое чувство, что у меня на голове кепка была. И одним утром, я помню это часа четыре было, я шел и думал, что вот, я сейчас сделаю шаг и упаду. Я на грани срыва был. Сильного срыва. То есть, уже все. И я не знал, что делать. То есть, я уже давно терпел.

Я шел в самом конце. То есть, если сначала я старался фонарь нести, да, хоругвии какие-то, икону, молодой же, чтобы молиться побольше, а тут в конце, на третий день, я вообще, уже все. Просто, вообще, умирал. И у меня такая грусть была, такое уныние. Я понимал, что тут оставаться… последние сорок километров, или шестьдесят, я их не дойду уже. И знаете, в конце, я не могу вам сказать, но я почувствовал, что что-то изменилось вокруг. Я был печальный, уставший, но я почувствовал, что что-то изменилось. Какая-то волна. Я прям почувствовал волну такую, как ветер, но это не ветер. Волну такую, которая пошла. И я это очень сильно заметил. Но я настолько уставшим был, что меня ничто не удивляло.

И одна женщина начала кричать: «Архангел Михаил заблагоухал!» У нас была хоругвь такая, и на ней был Архангел Михаил. И вот, эта женщина вначале несла эту хоругвь, и я почувствовал, как эта хоругвь заблагоухала. И вы знаете, я когда открыл глаза, то понял, откуда это веяние было. И я прям к той иконе подбежал. Я первый раз в жизни почувствовал, что такое настоящее благоухание.

Что такое благоухание? Это, знаете, после дождя погода, выхлопные газы, вокруг… ну, мы где-то под Киевом ходили, там лесок какой-то был с правой и с левой стороны, посадка. И знаете, цветочный запах как я не знаю, как в каком-то раю. Там, где много цветов, какой-то Небесный запах. Я такого запаха никогда не чувствовал. И самое удивительное, что от обычной иконы полиэтиленовой, ну, то есть, на хоругвии идет веяние. От этого веяния чувствуется энергия такая благодатная, которая утешает.

И я думал о том, что: «Господи, я так Тебе благодарен за то, что Ты укрепил мое сердце!» Оно взыграло, но плоть моя оставалась немощной. Я был уставшим, мои ноги отказывались идти. Я понимал, что все равно я упаду. Я начинал молиться, говорю: «Господи, я понимаю, что Ты дал мне это чудо». Что я шел в конце и почувствовал эту волну, да. И когда эта женщина закричала, она почувствовала благоухание, первое, когда я подошел, я наслаждался этим запахом.

Но я начал говорить: «Господи, лучше бы Ты сотворил чудо, чтобы у меня ноги исцелились». Потому что за эти три дня я так ноги свои истоптал, что боялся на них посмотреть. Я жалел свою одежду, я жалел сам себя. Я говорил: «зачем я пошел на этот Крестный ход, я устал!» И я также говорил: «Господи, я в такую переделку вляпался. Я зарекался себе, что больше вляпываться никуда не буду. Я просто буду молча ходить в Храм, и лишних движений не делать. Я устал вляпываться, я устал постоянно быть на грани. Господи, чтобы Ты такое чудо сделал! Благоухание. А вот, чтобы у меня ноги исцелились, чтобы у меня эта усталость прошла». Потому что я изможден был полностью.

И вот так я в себе думал и рассуждал. Ну, и потом говорю, конечно: «да будет Воля Твоя! Если все-таки дал этот крест, то я дойду до конца!» Но это было очень тяжело, и, знаете, это благоухание только подбодрило, только укрепило. Вот, в моей жизни это был, наверное, единственный такой момент, что я настолько сильно чувствовал благоухание, настолько отчетливо, больше никогда. И это был долгий период. Минут пятнадцать точно.

И рядом шла женщина. Она на ровном месте стояла, мы остановились, кто-то в туалет пошел, и она упала в этом месте на асфальт головой, затылком. Ее повезли в больницу. И вот, как она потом рассказывала, она кого-то осудила. Она стала роптать. Ей стало очень тяжело, и она осудила какого-то человека, и «ноги заплелись, я упала», — говорит, — и затылком ударилась».

И знаете, это присутствие Божие, то есть это благоухание, оно показывало, что с нами Бог. То есть, Он контролирует наши мысли. То есть. Он нам помогает.

Не все чувствовали благоухание. Женщина, которая несла хоругвь, еще несколько человек. Вот я в конце самом это почувствовал. Многие люди не чувствовали. Они на нас смотрели, и не очень как-то понимали. Те, кто это испытывал, это поймет. Потому что сейчас я уже забыл то состояние, но я запомнил себе, «для галочки», что это было очень чудесно.

Поэтому, многие люди тоже смотрели на меня с таким удивлением. Я говорю: «вы что, не чувствуете? Куда ни повернись, везде пахнет, везде благоухает!» Но, опять же, я думал о своих ногах. И знаете, пример той женщины, что она в мыслях подумала, кого-то осуждала, и Господь уже наказал. То есть, уже как-то попустил, может, бесу. Не знаю, как это объяснить. Ну, одним словом, она упала и затылком ударилась.

И на Крестном ходу я много встречал того, что люди, которые молятся, которые якобы православные, очень сильно друг друга осуждали. И ругались, подставляли, обманывали, клеветали. Некоторые даже курили. Ну, там происходили, действительно, такие искушения, борьба за душу человеческую. И вот, когда все изможденные, да, все на грани, все уставшие, и это, знаете, такой пост, такая молитва, то очень все обостряется.

Вот этот Духовный Мир, он опять, как-то спускается, наверное, на Землю, и все это проявляется. И вот люди, которые делают какие-то пакости, они сразу наказывались. То есть, Богородица наказывала сразу. Вот.

Я вам хочу рассказать такую историю, чем закончился этот Крестный ход, да. Значит, когда я был такой изможденный, мало того, что я боялся даже снимать кроссовки, посмотреть на свои ноги, что с ними произошло от дождей постоянных, от вот этого хождения, да. Мало того что у меня все ломило, болело, самое главное, меня мучила жажда. И мы шли днем, если не ошибаюсь, это второй или третий день. Мы идем днем, зной, жара, магазинов нет на окраине Киева. Я несу икону Богородицы, молюсь, и знаете, я уже понимаю, что все. Вот все! Я сейчас упаду, или солнечный удар будет. Я останавливаю Крестный ход, и говорю:

— Братья, сестры, простите меня! — Поцеловал икону Богородицы, перекрестился, и говорю: — Вы поймите, у меня пересохло в горле. Я уже не могу терпеть. Мне неудобно, я знаю, что Крестный ход останавливать нельзя. Займите мне десять гривен, потому что я оставил свой рюкзак на квартире. Дайте мне десять гривен, чтобы я купил полтора литра воды. И мы попьем. Я знаю, что вы тоже пить хотите.

И знаете, покамест я это все говорил, меня кто-то, чувствую, за руку дергает. Я поворачиваюсь — стоит мужчина, и у него десять гривен в руках и полуторалитровая бутылка воды (смеется). И знаете, я любил еще без газа. Так он без газа эту воду давал. И дает десять гривен, и просит, чтобы помолились за кого-то.

И знаете, все просто начали смеяться. Он встал на колени, чтоб над ним икону пронести, я поднял икону, над ним пронес. Он сел в машину и поехал. И вы знаете, все просто смеялись. Мы остановились все-таки попить воды. Все попили, и смеялись почему. Вот только я говорил, что мне нужно десять гривен, чтобы купить воды, я пытался занять эти деньги у людей, я остановил Крестный ход. И вот Пресвятая Богородица посылает мне бутылку воды и десять гривен.

И знаете, обычно мне денег никто никогда не давал, не подходил, ничего, потому что я молодой был парень. А тут именно мне. Среди всех взрослых людей он подошел, и именно мне дал. Знаете, такой Промысел Божий. Опять же, случайность — не случайность, но в тот момент, когда я просил десять гривен и полтора литра воды. Вот как та женщина. Кого-то она осудила, и сразу она упала. Как только я последние шаги делал, сразу заблагоухала икона. Для укрепления, да. Как только мы изнемогали от жажды, Господь посылает воды. И вот это нас постоянно сопровождало весь Крестный ход.

Когда человек на грани находится, вот это многие… кавказские старцы об этом пишут, когда ты находишься на грани, ты молишься по-другому. Потому что, когда ты лишаешься всего, тебе не на что надеяться, тебе остается надежда только на Бога. И в этот момент Господь посылает Свою помощь. Ты смиряешься перед Богом. То есть, ты понимаешь: «все, я все перепробовал, ничего не получается, надо идти к Богу!»

Как правило, так все люди делают. Походят по всем бабкам, экстрасенсам, знахарям, целителям, врачам. Когда никто не помогает, приходят в Храм. Молятся, молебны заказывают, чтобы Господь исцелил. А надо сразу идти к Богу, не идти к врагам Божьим. Надо идти к Богу на поклон. Надо смириться, в сердце поклониться.

И получается, такое чудо было. Для меня это много было. Я это все в сердце запоминал для себя. И прошли мы этот Крестный ход. Если не ошибаюсь, там не получилось, этот гей-парад не прошел. Там милиция… что-то было, я уже не помню. Ну, одним словом, я целые сутки спал как убитый, что называется. Когда я снял кроссовки, у меня ноги были промокшие все. Я честно, боялся даже посмотреть, у меня чувство было, что я чуть ли там… кожу не стер. Но на самом деле, ноги были нормальные. Вот как с кружкой чудо было, что она оказалась целой, так и моими ногами. Они тоже оказались целы (смеется).

И я постирал, погладился. Конечно, там куча всяких историй происходила. Но я запомнил одну вещь: в благодатных местах, где много греха, там изобилует благодать. И все-таки, где много благодати, туда много всяких плохих людей прицепляется. На этом Крестном ходе я встретил очень много людей с отклонениями. С такими, знаете, крайностями. Люди, которые вообще там либо в грехи впадали, и считали это нормой, или люди чересчур были якобы православными, которые уже тогда Патриарха не поминали. Ждали конца света, что вот-вот, на днях он произойдет.

И меня поражало, как люди совмещали в себе подвиг молитвы, поста и такого, знаете, осуждения. Как они судили направо и налево. Унижали, позволяли себе оскорбить, обидеть, обделить человека, унизить, закатить скандал. Я когда на это все смотрел, я просто понимал, что это не то Православие, о котором я читал, и я не хочу быть такими, как они. Хотя тогда я уже понимал, что есть другое Православие. Что есть совсем другие люди. Но я понимаю людей, которые видят таких вот «молитвенников», потом вообще разочаровываются в нашей Церкви, и уходят из Храмов.

Поэтому, пройдя эти три дня с крестноходцами (они шли с Чернобыля крестом через всю Украину), это был покаянный новый Крестный ход, начинался, и мне предлагали очень настоятельно, чтобы я с ними пошел, но, честно сказать, я не мог. Мне сказали, что против содомитов. Это был очень тяжелый Крестный ход. Его все еле прошли. Мне сказали, что если ты три раза прошел вокруг Киева, смог, то я точно смогу пройти тот Крестный ход. Но знаете, я уже зарекся уже тогда, когда Архангел Михаил заблагоухал, я уже подумал, что больше я в такие переделки попадать не буду, я уже устал от этого. И я подумал, что все, меня уже никто никуда не уговорит.

Я пошел по Киеву, помолился в последний раз, и мне дали денег на билет, и я поехал обратно в Луганск. Я уже не собирался никуда, ни в какие переделки встревать. Знаете, я уже зарекся, в который раз я себе пообещал, что я буду просто молиться. Просто скромно, смиренно жить, и, вообще, не выделяться. Буду искать такого своего старца, и моя мечта была все-таки попасть к отцу Кириллу, пообщаться с ним еще раз, и расставить все точки над «и». Вот так вот закончился мой первый Крестный ход.

Но на самом деле, все только начиналось. Я сейчас это вспоминаю, как все было, и знаете, я настолько благодарю Бога, что Господь меня провел. Это вообще очень большое чудо, что я сейчас с вами говорю, рассказываю. И смотришь, в этом никакой романтики нет. Я никому в жизни не пожелаю пройти через то, что мне пришлось пройти. А это ненужный опыт. Есть такой опыт, который не нужен. Не нужно становиться наркоманом, чтобы понять, что наркотики, это плохо. Можно просто поверить, что наркотики, это плохо.

Поверьте мне, уходить в катакомбы, в леса, становиться подвижниками, вот это все — это плохо. Это вас не доведет до такой духовной жизни. Почему? Потому что вы прельститесь, обманетесь, ваша гордыня вырастет, и вас потом с ваших небес и мнимых высот никто не опустит. Вот эта гордыня, вы потом начнете разговаривать с черепашками, с птичками, ну и так далее. Если вы хотите тронуться умом, то попадайте в эти общинки, ищите себе старцев, и у вас все произойдет (смеется).

Но я вам этого не желаю. Потому что то, что меня Господь провел, это очень хорошо. Я вам расскажу самое интересное в конце, как они сейчас там живут. Вам это очень интересно будет узнать. Вот. Но лучше идти средним путем, «дух сокрушен, сердце сокрушенно, Бог смиренных не уничижит». Поэтому, если вы будете идти средним путем, у вас будет духовник, послушание, пост, молитва, самоисправление… ну и, конечно, бдеть. Потому что мы живем, скорее всего, в апокалиптическое время, и чтобы никто нас не обманул. Как говорил святитель архиепископ Аверкий Таушев, люди, которые отвергают мысль об антихристе, о приходе Апокалипсиса, эти люди уже наполовину в сетях дьявола. Они уже наполовину погибли. Потому что дьяволу только и надо, чтобы мы с вами расслабились, и думали, что любовь, послушание — это самое главное.

Нет, братья и сестры, это очень важно. Но еще главнее рассуждение. Антоний Великий как говорил, да, когда старцы собрались и рассуждали, какой самый великий из Даров. И там разное говорили: чудотворение, прозорливость, непрестанная молитва, трезвление, пост, молитва. А когда спросили Антония, как он считает, какой самый великий Дар, он сказал, что самый великий Дар — это рассуждение.

Вот видите, братья и сестры, с рассуждения нужно… и поститься, и молиться. С рассуждения нужно спрашивать советы. С рассуждением жить нужно. Постоянно рассуждать, не торопиться. Как Иоанн Кронштадтский говорил: не торопитесь, подождите, рассудите, испытайте временем. Какого они духа испытывайте. И только потом, через призму Евангелия нужно поступать.

И не забывайте читать «Апокалипсис». В Оптинском Правиле до сегодняшнего дня сохраняется, что иноки келейно читали одну Главу «Откровения Иоанна Богослова». Для чего? Чтобы бдеть. Чтобы не принимать никакие начертания, ничего.

Потому, когда я смотрю на прошлое, я, честно сказать, понимаю, что мне Господь дал окунуться в это все. Этот максимализм, то есть во мне было столько энергии, что Он ее так погасил. Погасил вот этот огонек вот ненужный. Но это была такая вот, знаете, Десница Любящего Отца, Врача искусного, Который провел… Не люди мне помогли, а Сам Бог через людей. Вот это очень важно. Потому я за это Богу очень благодарен.

Итак, после того как я приехал с Крестного хода в Луганск, обратно, я уже себе в который раз пообещал, что никуда больше попадать не хочу. Ни в какие леса, ни в Крестные ходы, постоянно быть на грани, изможденным, мне не хотелось. Я хотел такой тихой, спокойной жизни. И уже Господь дал мне почувствовать, что такое мир душевный, спокойствие. Уже было, с чем сравнить, и мне уже хотелось просто спокойной жизни.

И когда я приехал в Луганск, произошла удивительная встреча с одним батюшкой. У нас в Луганске очень знаменитый он, игумен монастыря. И уже тогда в сердце я понимал, что монашество — это для меня, наверное, лучший путь, мне хотелось этого пути. Взять его, выбрать, да. Но меня что-то останавливало. Меня останавливал помысел о том, что, может, я не потяну, может, я не смогу, может, это не мой все-таки путь.

И я батюшке сказал такую вещь, что если я выберу этот путь, то мне кажется, может, я и смогу пройти его, может, мне надо какое-то время пожить еще в миру, лет до пятидесяти. А потом, лет в пятьдесят, я смогу уже уйти в монастырь полноценно. То есть, меня уже держать ничего не будет. У меня уже будет опыт за плечами. То есть, я уже буду разочарован в этом мире до конца. На что он мне ответил, что я хитро хочу поступить. Все молодые годы жизни, самые лучшие, прожить для себя, а потом «на Тебе, Боже, что мне не гоже». Остальные годы, старость, да, то есть, никому не нужные, ты уже хочешь Богу отдать. А нужно, говорит, с молодости служить.

И вот, об этих словах я раздумывал. И пошел я в монастырь, в буквальном смысле этого слова (смеется). И когда пришел, я там прожил почти полгода, это полгода было образования, полгода молитвы было, действительно, было мало сна. Вот молитва и образование — это самое главное, что мне это дало. Благодарю братию за помощь: что меня терпели и принимали там, учили долго. Самое главное, это, благодаря монастырю.

И, конечно, в монастыре я тоже встретился с проблемами экуменизма, непониманием, разногласиями. И меня в монастыре держал только духовник монастыря. И в конечном итоге, когда я понял, что расхожусь полностью с ним, то есть, он не может быть моим духовником, я поехал в Святогорскую Лавру к владыке, архиепископу Алипию, чтобы проверить себя. Так как я послушник, я не был монахом, иноком, у меня было все просто. Просто можно было уйти из монастыря и поступить на послушание, да. Меня ничего не держало сильно.

Но совесть меня обличала. Что вдруг я не прав, вдруг я заблуждаюсь, вдруг все-таки мои проблемы документов, экуменизма, — это все, в общем, неправильно. А это, чтоб вы понимали, уже был Майдан, четырнадцатый год. Уже война начиналась потихоньку. И в это время я поехал в Святогорскую Лавру. Но перед этим заехал со своим другом к владыке Алипию, в Красный Лиман. Он тогда еще был за штатом, он не служил еще тогда.

И мы приехали, и Слава Богу, представляете, еще туда большая очередь. Почему я туда поехал? Потому что это, наверное, один уже из таких последних авторитетов, глыб таких духовных, который уже точно скажет. Вообще, уникальная история. Я советую вам посмотреть владыку, архиепископ Алипий (Погребняк). У него очень интересная жизнь. Он Лавру Святогорскую открывал, и знал старцев преподобных, канонизированных ныне. Очень интересная история.

И знаете, я к нему ехал уже как к такой последней надежде. То есть, это человек уже по-любому духовно опытный, всю жизнь монахом, всю жизнь подвизался, который знал многих святых. Он духовное чадо архимандрита Серафима (Тяпочкина), Кирилла (Павлова). Он по всем старцам ездил всю жизнь. То есть, он всю свою жизнь Богу отдал, действительно. И для меня он был авторитет. Потому мы решили поехать туда, чтобы проверить себя. А вдруг мы в прелести, а вдруг уже отошли от Бога, что я вот уже из монастыря ухожу, и понимаю, что в монастыре мне все-таки покоя нет?

И я еду туда, в Святогорскую Лавру, а рядом с ней есть такое село — Красный Лиман. Мы туда приезжаем к батюшке. Там стоит, чтоб вы понимали, большая очередь людей. И стоит монашка, и говорит, что владыка никого не принимает. Ну, мы с другом так посмотрели, она увидела, что мы в подрясниках, и, знаете, всю дорогу мы молились, чтобы он нас принял. Мы знали, что у него со здоровьем проблемы, и он вообще не сильно принимал. Знаете, как попадешь. Как всегда: попадешь — не попадешь. Мы и так тяжело выстрадали, чтоб туда доехать.

И вы знаете, она сказала, что не принимает, а я ей говорю:

— Вы пойдите, спросите. Пусть владыка помолится, вот. У нас к нему очень серьезные вопросы. Очень серьезные. Пойдите, пожалуйста! — Она сказала:

— Но он вас не примет.

Но ради послушания она отсекла свою волю, и пошла узнать у владыки. Ее не было некоторое время, и она выходит, с радостью, там многие стояли, и она нам говорит:

— Так, вы двое, идите сюда, владыка вас примет. Остальные все, больше никого не примет.

Некоторые там начали что-то спрашивать, возмущаться. Мы зашли, и знаете, я владыку как-то побаивался. Я думал, что он такой суровый. Не знаю, образ его такой у меня сложился. Что он суровый очень, строгий. Есть такие, можно сказать, старцы, которые строгие именно.

И вы знаете, когда я зашел, во-первых, у него такая небольшая комнатка была, она была увешана иконами, мощи у него там, все…

Когда начали общаться с владыкой, он мне показался, с одной стороны, строгим таким, с другой стороны, как любящий отец, который готов слушать. Знаете, я, наверное, за последние года четыре увидел на своем пути человека, который был простой. Который молился, который имел, можно сказать, действительно дар рассуждения, и с которым можно было поговорить вот так вот, по-дружески. И который говорил реально те вещи, которые подсказывала моя совесть. И это настолько вселяло доверие, что я сидел и так радовался. Слава Богу, благодарил Бога.

Я ему рассказывал про свой монастырь, почему я ушел, и он мне дал благословение. Для меня это было как камень с души. И от себя он мне дал такое благословение. Он сказал, что, если захочешь подвизаться, скажешь, что я тебя послал в Святогорскую Лавру владыке Арсению, и будешь там. «я тебе советую этот монастырь, — говорит, — потому что это самое такое лучшее место будет для спасения».

И дальше я с владыкой общался по поводу идентификационных кодов. Ну, я так скажу: вы можете сейчас со мной согласиться, можете не согласиться, просто примите к сведению, как пазл в эту картину. Я у владыки спросил:

— Владыка, как вы считаете, Григорий Распутин святой или нет?

Владыка мне ответил, перекрестился и сказал:

— Конечно, святой. Но за годы Советской власти на него столько грязи вылили, что реабилитировать и оправдать его просто невозможно. И это будет раскол Церкви. А мы против расколов, мы будем хранить церковное единство.

Владыка, кстати, первым подписал письмо, в котором он выступил против будущего раскольника Филарета… Их там было три: блаженнейший Онуфрий, митрополит Сергий, если не ошибаюсь, Тернопольский, и владыка Алипий Краснолиманский. И владыка, он всегда за церковное единство, вот, и он говорит, что Григорий Ефимович Распутин… чтоб вы понимали, владыка Алипий общался со всеми знаменитыми старцами нашего времени. И отец Иона Одесский, и отец Зосима (Сокур) вообще его епархия была. То есть, он правящий архиерей, схиархимандрит Зосима, из Никольского. Он тоже про него интересные истории рассказывал.

Поэтому, что хочется сказать? Он сказал, что и Грозный — святой, и Григорий Ефимович — святой. Хотя, со мной был друг, монах. Он когда это услышал, удивился. Потому что, когда я такие вещи говорил, меня считали «ку-ку», «с приветом», когда я такие вещи говорил, ну, пытался рассуждать. Понимаете, когда я говорю с обычными монахами или священниками, не то, что обычными, люди, им сказали так, и все. У него мозг не работает: ни вправо, ни влево, они шаблонно идут. А тут начинаешь говорить: «а, может быть, по-другому?», люди на тебя клеймо ставят, и все.

А я встретился с человеком, который здравомыслящий. Который готов рассуждать, который молится. Ну знаете, такой простой человек, и в то же время действительно подвижник.

Мы с владыкой говорили об этом, потом я ему подарил, у меня была книжечка отца Константина с Кавказа, его обращение к святейшему Патриарху Кириллу, Архиерейскому Собору 2013 года о вопросах идентификации личности по ИНН. Вот, отец Константин написал целую книгу почему идентификационный номер людям принимать нельзя. Что это уникальный номер, что на нем нет имени, и так далее. И кстати, на основе этой брошюрки Патриарх Кирилл вместе с Архиерейским Собором сделали заключение в документах Ахриерейского Собора. Если меня смотрят батюшки, я вам рекомендую прочитать этот документ. Просто, чтобы вы знали: наша Церковь Православная русская еще в тринадцатом году сказала, что идентификационные коды нельзя брать. Сказали, что, если люди хотят от них отказываться, власти не должны им препятствовать. Потому что все-таки, скорее всего, это апокалиптическое число. И если люди отказываются повально, да, то не должны препятствовать ни Церковь, ни тем более государство.

И Патриарх Кирилл, мы знаем, в Госдуме выступил, и сказал, что если сегодня кто-то не понимает, что универсальный номер это апокалиптическая глобализационная составляющая, то через некоторое время, — говорит, — уже поздно нам будет с вами об этом разговаривать. Поэтому, Патриарх Кирилл тоже против выступил.

И владыке Алипию в качестве рассуждения… я ему многих там дал, но, самое главное, я дал ему отца Константина, потому что это сейчас знаменитые такие духовники, которых уже все знают. И знаете, он знает его, и он меня попросил ему эту книжку оставить. Вот. Я подарил ему книжечку, но почитал. Он мне тоже сказал, что у него нету кода, что он тоже против. «Я, — говорит, — тем более монах, мне это вообще не надо».

Мы пообщались с владыкой, он нас благословил иконками великой княгини Анастасии Киевской, подарил Акафисты, Жития святых. Со своим другом я прожил там примерно пять дней, не помню точно. Были на всех службах, пообщались с владыкой Арсением. Там тоже было очень много удивительных историй. Хочу одну рассказать.

Когда я ехал, владыка Алипий мне духовников посоветовал. «Единственный твой в жизни выбор как монаха, будет выбор духовника. Все, больше твоей воли не будет». И мне посоветовали некоторых духовников. Не всех, некоторых из Лавры. И один из них был отец Амвросий, архимандрит, игумен скита всех святых. И знаете, я сам с ним хотел очень пообщаться, так как мне рекомендовали.

И знаете, когда я сидел, кушал с трудниками, он проходил на братскую трапезу, там такой проход, он шел коридорчиком. И знаете, мы с другом сидели, кушали, он говорит: «архимандрит Амвросий идет», и я повернулся, знаете, в этом момент, когда я кушал, он остановился. И повернулся, посмотрел на меня. И я тоже повернулся, но не решился подойти. Я просто: раз, и отвернулся обратно. А он остановился, и мне друг говорит: «иди, он тебя ждет, иди! Бегом, бегом, видишь, он остановился!»

Я не знал, чего он остановился, как-то все было спонтанно. Наверное, я не ожидал его увидеть вечером. И я подбегаю к нему, он говорит:

— Ты что-то хотел?

Он, наверное, по моему взгляду понял, что я хотел подойти. Я говорю:

— Да, хотел.

А вокруг него были люди, он спешил очень. Он говорит:

— У тебя будет две минуты после трапезной. Сформулируй свой вопрос и задай.

И он пошел. Я подождал пока закончится трапеза, и у меня было столько вопросов в голове. Я не знал, с чего начать. Знаете, я был в очень тяжелом состоянии, когда был в Лавре. То есть, это был момент ухода из монастыря. Непонятно, что мне дальше делать: здесь быть или оставаться в миру. Я свою жизнь погубил, по сути. Образования толком ничего не получил. И я подумал: «ключевой вопрос: как мне найти духовника?» Потому что это самое главное, наверное. Вот, духовника, который бы решил все мои вопросы. Вот. Как мне найти духовника, и как я узнаю, что это мой духовник?

И второй вопрос я ему задал, если не ошибаюсь: стать ли мне монахом или нет? Не помню. В общем, одним словом, выходит он с трапезы, и я ему задаю главный вопрос:

— Как мне найти себе духовника? Как понять, что это мой духовник? Чтобы не ошибиться, чтобы свою волю отсечь уже полностью.

И отец Амвросий мне сказал, что… он сослался на слова Серафима Карелина, что:

— Когда ты увидишь духовника, ты поймешь, что это он. У тебя не будет сомнений. Ты поймешь, что вот он. Ты просто поймешь это, — говорит, — у тебя не будет сомнений, ты испытаешь это состояние.

Ну, и насчет того, какой путь мне выбрать. Если не ошибаюсь, я ему этот вопрос задал. Отец Амвросий мне сказал, чтобы я к нему приехал в скит.

— Приедешь, — говорит, — ко мне, поживешь. И мы там с тобой определимся. — Он спросил, как меня зовут. Я сказал, что Кирилл. Он сказал: — Я тебя запомнил, буду молиться. Приезжай ко мне в скит, там разберемся. — Я ему говорю:

— Ну хорошо, я постараюсь. — Я не пообещал, потому что было очень тяжело. У меня и с финансами было тяжело, и, вообще тяжело было. Непонятно все было. Я говорю: — Я очень постараюсь приехать.

И он ушел. Он уже так знаете, на расстоянии:

— Обязательно приедешь. — Уже уходил. Я такой:

— Хорошо, постараюсь, благословите.

И вот так, знаете, он мне ответил на главный вопрос в моей жизни. Что, действительно, братья и сестры, когда вы увидите своего духовника, вы поймете, что это он. У вас не будет сомнений, все как-то на второй план отойдет.

И я дальше молился возле Святогорской иконы Богородицы. И знаете, в какую-то из служб я почувствовал такую тяжесть невыносимую, я вообще, не могу просто передать. Мне так было тяжело в какой-то момент. Со всех сторон тяжело. Это мои были такие личные переживания. И знаете, я просто понял, что все-таки… ну, я на таком надломе находился, что я в таком состоянии не хотел идти в монастырь.

То есть, я в таком состоянии не хотел там оставаться. Вообще, по-любому. И я просто понимал, что я опять сломаюсь, опять мне будет тяжело. Ну как? Мне все-таки не хватало тогда смирения. Мне знаете, чего не хватало? Не то, что там смирения, терпения не хватало. Мне тогда в лесу не хватало одной вещи: не хватало в моей жизни Христа.

Не было в моей жизни Иисуса Христа. Я о Нем говорил, я о Нем думал, я к Нему молился, я к Нему стремился. Но в моей жизни Его не было. Вот когда придет Господь в вашу жизнь, у вас все вопросы отпадут. Вы станете свободными. У вас вообще будут мир и счастье на душе. Вы будете всегда молиться с Богом.

Знаете, как радист на связи. То есть, когда ты уже настроишься на эту волну, то есть, все само самим становится. У тебя уже нет уныния, печали. У тебя уже есть абсолютный смысл, цель в жизни, такая недостигаемая, по сути. Уже все, тебя ничто не печалит. Ты уже можешь смиряться: какая бы власть ни была, какой бы игумен там не был. Тебе уже вообще все равно. Ты уже видишь Христа, ты идешь к Христу, как на маяк. Ты идешь к этому маяку, и то, какие там волны, тебя уже не интересует, потому что уже Господь… на сердце тишина, сердце поет Богу: Аллилуйя! Такие слова в Акафисте: «Слава Богу за все!» Хотя бы вокруг была непогода.

Поэтому, у меня не было. И поэтому я читал много книг, я жаждал, алкал. И все время чего-то мне не хватало, я чего-то боялся. Знаете, такое состояние было: ты готов терпеть, ты можешь год терпеть, два терпеть, но ты понимаешь, что десять и пятнадцать… жизнь проходит, а этого нет. Проблемы дальше с тобой происходят, у тебя духовное смятение, у тебя нет мира, у тебя суета. Я не могу этого объяснить, но многие мне одно и то же рассказывают. И я всем всегда говорю: когда Господь придет в твою жизнь, когда тебя благодать коснется, нужно быть опытным человеком, чтобы ее удержать. Это слова Григория Распутина: только опытный человек может удержать благодать. Потому что она часто приходит, но мы не узнаем ее, мы ее не удерживаем, мы ее прогоняем.

Поэтому нужен опыт. И только если Господь приходит, и ты заметил, нужно сохранить это состояние. Феофан Затворник пишет, да: «перестань молиться. Задумайся, остановись, постарайся насладиться этим состоянием: умом пребывать с Богом».

Когда человек нарабатывает… не то, что это — нарабатывает, это Дар Божий. Потому что несколько лет ты ходишь во тьме, и потом, когда уже кажется, что это нормально — так жить, то тогда так не было. Я вот понимаю, что пока нету Христа, человек будет метаться. Ему будет и тот старец не таким, и тот монастырь не таким. У него все будет не таким, потому что он еще не видел Христа, он еще не встретился с Богом. Когда Христос приходит в твою жизнь, то, как Генисаретское озеро Он утишает эту бурю и шторм. Он воскрешает твоего мертвеца, Он дает тебе жизнь и силы, Он тебе все дает. Христос действительно становится твоим Духовником, Отцом. И через человека, который поставлен Богом, да, — священника, духовника, старца твоего Он тобой руководит.

Смирение может быть только тогда, когда ты идеально веришь в Бога. Когда ты отсек свою волю, когда ты реально передал себя в руки Божии. А покамест этого нет, ты будешь метаться и суетиться всю свою жизнь. Тебе хоть какой старец, хоть это будет сам Серафим Саровский, ты скажешь, что это плохой старец. Так и на Сергия Радонежского говорили, и так далее.

Поэтому, дело не в игумене и даже не в монастыре, а дело в нас. Но это Дар Божий, конечно, к этому надо стремиться. Всем. И вам надо, и мне надо к этому стремиться. И вот, в то время я понял, что я не смогу быть в монастыре. И опять я уйду, и в результате этого ухода я понял все. У меня в сердце, как бы, ниточка оборвалась. И я понял: все, этот путь закончился, эта история закончилась.

А я думал, что если бы владыка Алипий, но я же не буду иметь дерзновение напрашиваться, если бы он как-то предложил, я бы остался. Я бы по-любому остался, даже бы не задумывался. Но так как предложения не поступало, я решил тогда уже остаться в миру. Уже не знаю, как дальше моя жизнь будет складываться, самое главное, я знаю, что меня благословили, что я ушел тоже с монастыря. И это было не моей прихотью, или меня там дьявол погнал, а потому что действительно такие обстоятельства были, что это было правильно в моем случае, лично для меня. Тем более я ничем не был обязан. Ни иноком, ни монахом, я никем не был, просто послушником.

И началась война. Она происходила на моих глазах, в Луганске это было все на моих глазах, у меня много друзей погибло, Царствие им Небесное (крестится). Это были хорошие люди, православные, которые ходили в Храмы до последнего. Мне очень жалко этих людей, которые нас защищали. Нас бомбили. Я говорю, не дай Бог пережить, что мы пережили. Просто стены домов ходили ходуном. Над моей головой летали эти снаряды, и я сам это все видел. Вы видели по телевизору, а я здесь это пережил.

Ты действительно просто молишься. Ты не знаешь, когда снаряд попадет в твою квартиру или в твой дом. И у меня, когда папа сидел с другом в огороде, не было ни электричества, чтоб вы понимали, ни связи не было, жарили шашлыки или что они там делал, и говорит: «сидим, и падает кассетный снаряд прямо к нам в огород». Кассетная бомба. Они запрещены вообще в Европе, чтоб вы знали, они запрещены. Это тот снаряд, который взрывается, и там такая фосфорная кислота, если не ошибаюсь, которая сжигает человека полностью.

И он упал, но не взорвался. Он говорит: «мы как второй раз родились». Приехали саперы, все, и там бракованный снаряд, что он не взорвался. У меня отец тоже бы погиб на этой войне. И кто виноват? Я познакомился с матушкой. Меня давно приглашали на «молодежку» в Луганский Казанский Храм, и я не ходил туда, не приходил. Потом как-то случайно у меня получилось, я увидел там свою будущую матушку. Мы там познакомились. Будущая моя теща позвонила, попросила, чтобы мы уезжали в Россию. У меня была возможность уехать на заработки в Россию. И уже тогда границу перекрыли. То есть, в Россию выезд был какое-то время невозможен.

Тоже чудо. Эту границу буквально на один день отбили, мы проехали, и в этот же день ее обратно захватили. Знаете, когда я пересекал границу, то есть, я вам говорю — это непередаваемое ощущение, границы не было. Она была полностью сожжена. Стояли, знаете, три такие железные дуги, каркас. Ничего не было. Там стояли обстрелянные пассажирские автобусы. Я не знаю, эти пассажиры, наверное, все погибли, но там автобусы, когда я ехал полностью сожженные, на обочинах валялись.

Снаряды, гильзы, вы даже не представляете — это реальная война. И вот так вот… знаете, нам безопасность говорила, что надо на пол ложиться, когда начинают обстрел. Один снаряд попадает в твой автобус, и знаете, не будет никакого следствия, суда. Спишут, скажут, что на границы погибло там четырнадцать человек. И все, никто разбираться не будет. Это боль. Это боль, когда дети становятся инвалидами. Это все больно. Меня это все цепляло, но Господь меня уберег.

Я уехал в Россию, хотя, скрипя зубами. В России я отработал год. И там мы повенчались со своей супругой. В России же не расписывают, мы граждане Украины. И мы тайно там повенчались, чтобы никто не знал. Потому что в России нельзя венчаться, если ты не был расписан, если нет гражданской регистрации. Для меня самое главное было венчание, потому что… самое главное у нас свершилось. У меня там появились друзья, знакомые. Очень много всего интересного.

Но в конечном счете мы приезжаем сюда, и Господь, знаете, вот действительно, если ты служишь Богу, то Господь твое самое лучшее время жизни, вот именно достатка, комфорта… началось, когда началась война. Вот, казалось бы, голод, разруха, у меня этого не было. Мне Господь дал все условия, я жил, и вообще не напрягался. Только ходил в Храм и все. Жил для себя, по сути. Хотя бомбежки шли, было страшно, адреналин всегда был. Но я не нуждался никогда в деньгах, у нас были вода всегда, свет. То есть, я жил в таком районе, где все было всегда.

И знаете, я все время думал, какая благодать! Даже Господь силен, когда везде разруха, голод, Он силен сделать так, чтобы те люди, которые молятся, которые отдают свою жизнь Богу, то Он полностью может обеспечить. Потом, на второй год, я тоже поехал в Россию работать. И когда я работал там, я просто понял одну вещь: что я не буду так всю жизнь свою жить. Я устал от этого мира, я устал от этой войны, от всего. И самое главное, что я не мог… знаете, тяжело честно зарабатывать деньги. Знаете, я их честно старался зарабатывать. По-настоящему. И даже не старался, я так и делал. Я никогда ничего не воровал. Но я был белой вороной в коллективе

И меня постоянно накрывала такая печаль, уныние. У меня были деньги, но не было возможности их тратить. Я понимал, что каждый год я так ездить не буду. То есть, я ездил, работал три месяца, потом этих денег мне хватало на весь остальной год жизни. И я понял, что это неправильная жизнь, что я живу в таком разврате. Ночные клубы, вот эти постоянные соблазны. И я там понял, что все, то есть, что так продолжаться дальше не может. Но священником я не хотел быть, в семинарию идти учиться, потому что на это нужно благословение. Я считал, что нужно тоже.

Я боялся очень сильно этого креста священнического. Я понимал, что придется быть в ответе не только за себя, но и за паству. И тем более, когда я служил с владыками, я очень разочаровался вообще в православной вере. И меня это все колебало, было такое смущение. И потом, в один момент Господь мне дал это состояние. Господь действительно, что называется, пришел в мою жизнь. И это был полный штиль, у меня было состояние духовного мира. У меня был призыв идти служить. И знаете, что для меня было самое главное? Ни один человек меня не убедил стать священником. Меня благословляли многие знаменитые на Донбассе батюшки, я сколько общался. Было очень много удивительных встреч… но я это все не принимал. Потому что я понимал, что внутри я не нашел Бога, я не нашел Христа. Потому что, что я буду людям говорить, если… я видел чудеса, их много видел, но я не уверовал так. То есть, я не могу так молиться, что… я не могу сказать. У меня была суета здесь (показывает на сердце).

И когда Господь это все убрал от меня, то есть, такое чудо было, дар Божий такой, подарок просто духовный, я понял, что теперь да. Теперь могу. И в этот момент меня выгоняют с работы. Даже такие искушения были там… знаете, когда в разгар сезона меня выгоняют, то есть все вокруг меня ставится так, что все, я понимаю, что это Промысел Божий. Десница, рука Божия делает так, что меня просто увольняют с работы, меня просто вся жизнь выталкивает обратно, в Луганск.

Я приезжаю в Луганск, а перед тем, как приезжаю обратно в Луганск, у меня был один знакомый священник, я уже учился в семинарии, просто так, для себя учился, год только начался, я поступил в семинарию. Я звоню батюшке, которого вообще не знаю, и говорю, что определился в своей жизни — я хочу служить Богу. Не знаю, почему ему позвонил. Этого священника я вообще не знал. У меня было много других знакомых, кому я мог позвонить, в Луганске там остаться, все.

Мы с ним встретились… мне смс-сообщение пришло в последний момент. Это, вообще, Промысел Божий я увидел. И я познакомился с замечательным владыкой моим, который тоже очень большую роль сыграл в моей жизни, я ему очень благодарен. И, вообще, я очень благодарен, что такие владыки есть. Богу благодарен, что Господь таких людей ставит. И меня отправили на приход, я прошел все сорокоусты, все комиссии.

Служил я три месяца подряд. Все службы, все требы с утра до вечера я служил, молился три месяца, и потом приехал на приход. Чтобы вы понимали, мне не было где жить. Я приехал зимой, это первое декабря, и мне негде было, по сути, переночевать. Даже в Храме не мог, потому что в Храме было минус пятнадцать, вот.

И тут целые чудеса произошли. Мне Господь послал дом, все мне послал. Я хочу сказать людям, которые считают, что Церковь — это бизнес, я попал на такой приход, на котором реально прокормиться, реально купить себе дом невозможно. Даже в этом селе, заброшенном. Чтобы мне кто-то сказал, что я буду служить где-то в Бобриково Луганской области, я бы не поверил, вообще. И в этом заброшенном селе нет просто денег купить себе этот дом. И остался я на улице. У меня матушка была беременная, потом она родила. И когда я ехал сюда, мне многие говорили, что я дурак. Все говорили. Большинство. Мои братья, все друзья, вот. Никто меня не понял, вот. Но тогда я уже ехал с Богом. Господь меня еще в России, когда я работал, заверил, что Он мне поможет. Главное было, что я принят на служение, а дальше надо трудиться, и все. Просто трудиться.

И знаете, я духовную свободу обрел, я уже верил в Бога. Я уже расслабился, потому что знал, что Бог все управит. Он мне послал, Слава Ему, три дома. У меня теперь есть какая-никакая машинка, наша. Ломается, но есть, ездит. Мы очень много всего сделали. Наш Храм изменился. Очень много всего произошло. Знаете, чудо за чудом, много чудес я видел в жизни. И исцелений, и всего. Уже стал священником, это совсем другой уровень. И знаете, жизнь сейчас протекает в таком ключе, что… вот солнце сегодня светит, когда есть в твоей жизни Христос — Солнце, и Он светит, то в этом Свете все остальное неважно.

То есть, ни война, ни голод, ни разруха, ничего. Если ты нашел дорогую жемчужину, ты готов отдать все, чтобы купить эту жемчужину. Как торговец. Помните притчу? Подобно Царство Небесное жемчужине. Так вот, если ты находишь Христа, то все остальное становится неважным. А единственный смысл в жизни — это богообщение. Это стремление к Богу и пребывание умом. То есть, постараться не выйти из этого состояния. Это очень тяжело.

И честное слово, когда смотришь отца Виталия Сидоренко, или других, отца Иоанна Кронштадтского, вот как они сохраняли вот это богообщение, постоянную связь с Богом, это целый Дар такой Божий. И единственный смысл жизни сейчас уже, это действительно идти только к Богу, духовной жизнью жить.

И мой путь… я многое вам еще не рассказал, многие чудеса хотел еще рассказать, но просто подумал, это все-таки… вы уже и так можете из моего рассказа какие-то для себя выводы сделать… А для меня это, наверное, будет уже не полезно дальше рассказывать много чего.

И я решил закончить свою историю на том, что, ставши священником, батюшкой, меня рукоположили, я не сомневался, что это все будет, потому что, когда Господь призывает, ты отходишь на второй план. Вот когда действует Бог в твоей жизни, ты расслабляешься полностью, все. Ты знаешь, что ты уже не спасешься. Ты знаешь, что ты уже ничего не сделаешь.

Я приехал в рясе. Вот этот подрясник у меня был (показывает), и вот этот крест, все, больше ничего. Теперь у меня все есть, мне Господь все дал. Я такое состояние испытывал в лесу, когда там меня не мог никто накормить, ничего. Господь — Истина. В Евангелии Господь говорит: ищите прежде всего Царствия Божия, и все остальное (и деньги, и еда, и одежда, и уважение), все тебе приложится. Главное, чтобы на первом месте был Господь. Вот это я испытал в полной мере. Знаете, когда ты падаешь, когда Господь действует в твоей жизни, когда логически, с точки зрения здравого ума, невозможно, то есть, все говорят: это невозможно… это все знают, и мой ум это говорит, но я стараюсь этот помысел не впускать. Я говорю: «Господи, то, что нам невозможно, и даже невозможно просто представить, как это можно реализовать, Ты это можешь!»

И осталось только молиться. И каждый раз, когда Господь все устраивает, все дает, такие чудеса совершаются, какие-то случаи космического масштаба были в моей жизни, и все налаживается, вообще, Господь все Сам делает, у меня остается такое чувство — благодарения.

Благодарения за все Христа, и к вам любовь. Знаете, все отходит на второй план. Ничто уже не имеет смысла, только Господь, и все. Уже не то, что печаль, уже даже радость не имеет никакого смысла, только Господь. Поэтому, вот состояние такого умиротворения, или если даже дьявол тебя вырывает из этого состояния, уже это такое состояние — такой бункер, в котором ты можешь молиться, спрятаться туда, и, заперевшись туда, быть счастливым.

И для этого тебе не нужен ни солнечный свет, ни дом, ни машина, — ничего тебе уже не надо, потому что ты уже все нашел. Ты уже со Христом. То есть, у тебя уже полнота. Понимаете, полнота, которую дает Христос. И если Его нет, то хоть трижды ты будешь схимником там, или кем, но Его нет, у тебя будет в сердце жить суета. Тебе будет плохо, тебя будет все раздражать. Священники начинают спиваться, грехи. Все это откуда? Нет Христа. А мы должны к Нему стремиться. И очень тяжело будет удержать эту благодать, которую Господь даром дает.

Поэтому, в своих проповедях я хочу довести до вас самую главную мысль: нужно быть просто простыми людьми. Относиться к Богу, как к Богу. Он — Бог, Он все видит, и все слышит. Я сейчас с вами говорю, Он знает, о чем я думаю, мое сердце, ваши сердца, то, о чем вы сейчас там думаете. Он все видит. И когда мы просто трудимся, и исполняем Его Заповеди, это тяжело. Это кучу страстей надо победить, это гора страстей. Но если ты трудишься, и ты идешь к Богу, Он помогает. Если ты ничего не делаешь, то как Он тебе будет помогать? Хотя, может, сподвигнет на что-нибудь.

Поэтому, будем любить Бога, будем Бога прославлять за такие чудеса, что Он постоянно посылает. Вот мы даже не замечаем, что наше сердце бьется, что воздухом дышим. Какой сладкий воздух! Сделайте вдох и осознайте, как это прекрасно — дышать. А ведь многие люди сегодня лежат в коме, многие люди сегодня не могут дышать! Как же это классно, когда у тебя есть руки и ноги, зрение, когда у тебя голова трезвая на плечах. Ты ни куришь и не пьешь. Задумайтесь! Это целый талант, не все это имеют. Задумайтесь о том, что у вас есть самое главное — Православная вера.

Почему самое главное? Вы знаете путь, сто процентов, вы не боитесь смерти, ничего не боитесь. Ты не боишься, что тебя сейчас убьют, зарежут. У тебя остается какой-то страх человеческий, но ты уже знаешь, что тебе смерть не страшна. Как Василий Великий говорил, император: если ты меня убьешь, ты меня только приблизишь, ты мне услугу окажешь — ты меня приблизишь к Богу. Закончатся тут мои временные мирские страдания, и я быстрее к Богу приду.

Ты уже не боишься смерти, тебе уже дьявол, тебе никто не страшен и ничто не страшно. Тебе страшно только одно — предать Бога. Отойти от Бога, потерять благодать. Потерять Христа, потерять Его отношение. Вот это страшно. И вот этого ты боишься. Все остальное не имеет значения. Поэтому Силуан Афонский прожил такие сложные годы. Революция, первая мировая война, и нигде он не написал о политике. Он нигде даже не упомянул об этом. Потому что он полностью свой ум погрузил во Христа.

И это большой пример. Вот человек жил в такие времена: революция, свержение монархии при нем закончилось… и человек ни разу даже не задумался. Все его мысли были посвящены Христу. Вот насколько важно отдать сердце Богу. Господь говорит в Псалтири: ты отдай Мне сердце, остальное Я устрою Сам. Поэтому надо отдать сердце Богу.

Из своей этой истории я хочу только одно сказать: чудес еще было много, я мог много раз умереть, но, самое главное, это то, что конечный плод всего — благодарность Богу и то, что ты становишься только тверже и уверен на своем пути. Что придешь к Богу, и еще с большими усилиями, с большей любовью будешь благодарить Бога, отвергая себя.

И знаете, такой тандем: тебе никто не помогает, а Бог помогает, тебя предают, а Бог не предает. И когда ты начинаешь: ага, раз Бог помог, два, три. И у тебя уже отношения — как сын и Отец. Как Отец помогает сыну, и сын сначала отвергает эту помощь, не принимает. А потом принимает, и он начинает любить. И вот эти отношения, они такими становятся крепкими, что потом уже просто ничего не надо.

И некоторые не понимают, как люди уходят в затвор, в монастыри, закладывают окошко в своей пещерке, чтобы даже солнечного света не видеть. Да они так уже возлюбили Бога, в такую веру пришли, что этот солнечный свет у них… Если не ошибаюсь, Симеон Афонский, или кто-то из святых говорил: зачем видеть этот мир, этот свет? Он мне, кроме разочарования и боли, ничего не принес.

Они видят уже другой, нетварный Свет в образе Христа. Они уже пребывают с Богом. Они еще здесь, но духом своим они уже там. Поэтому, каждому из нас светильник — это монах, а монахам светильники — Ангелы. И нам надо равняться на монахов. И, поверьте мне, даже не мне поверьте, а всей нашей Православной Церкви, вероучение нашей Церкви: мир, счастье, отрада может быть только во Христе Иисусе. Больше ни в чем.

Если вы не стяжали этого, самой главной Жемчужины, все остальное теряет смысл. Дискотеки, ночные клубы, машины, привлекательность, красота — все это блекнет. Все это временное, это потеряет смысл. Это все пустота, это все суетно. Единственный смысл — это быть с Богом. Вот когда Он есть, красота приобретет смысл, живопись, музыка, искусство, — они что-то будут значить как оттенки какие-то.

Но, если во главе не стоит Бог, во главе твоей жизни, твоего дела не стоит Христос, то это дело распадется. Дом, построенный без Бога, из песка. И Краеугольный Камень, фундамент — это Христос. Если здание строится не на Христе, не на вере Православной, не на моральных Евангельских ценностях, то это все — пустое здание, оно упадет. Поэтому красной чертой мысль о том, что давайте славить Бога, давайте благодарить Бога, давайте Ему молиться и понимать, что наша жизнь, каждый вздох — это Воля Божия. Мы живем, дышим кислородом, который Господь дает, и Его же оскверняем, склоняем, не слушаем. На праздники в Храм не ходим.

И с этим я столкнулся у себя на приходе. Что люди от онкологии исцелялись, от бесплодия исцелялись, такие чудеса происходят, помощь, все, а неверующие. Даже не поблагодарят. Даже. Знаете, люди, когда умирают, они говорят: Господи, если Ты нас исцелишь, мы всю жизнь Тебе отдадим!

И идут в монастыри, священниками становятся, жизнь свою меняют. А есть люди, которые даже исцеляются, и ничего потом не делают. Они даже Бога не благодарят. Так и должно быть. Вот это самая большая беда и боль — теплохладность. Людям все равно. Они живут — бутылку пива выпить и денег побольше заработать. Все. И я вижу их каждый день. И вот это — боль. Эта боль, которая становится крестом таким. Слепота духовная. И ты понимаешь, что Господь только добрую волю ждет, насиловать никого нельзя.

И вот, понимаешь только одну вещь, в чем крест священника: нужно жить такой жизнью, чтобы тебя спрашивали о Христе. И это очень тяжело. То есть, священником жить тяжело. Поэтому, мой маленький такой совет. Если я могу его кому-то дать. Это то, что, когда вы пойдете учиться в семинарию, обязательно возьмите благословение своего духовника. Потому что этот путь, священнический, пройти самому невозможно. Только если Господь немоществующее врачует, оскудевающее наполняет. Поэтому, если он этого не сделает, он этот путь не пройдет. А чтобы быть с Богом, уже нужно молиться, потому что без молитвы ничего не достигнешь. Тем более, священник. Поэтому будем благодарить Бога за Его великие милости и чудеса. Слава Ему во веки веков!»

Конец

Content

Сергей Ковальчук
От и До. Свидетельства бывших атеистов

Предисловие

Рассказ первый Ирина (Илария), 51 год, монахиня (Россия, г. Сергиев Посад)

Рассказ второй Кирилл, 23 года (Украина, г. Луганск). Православный священник