Сергей Ковальчук

От и До. Свидетельства бывших атеистов

Книга вторая

Предисловие

«Мы засорили суетой и головы, и души,

И видим-слышим только то, что жаждем видеть-слушать.

И все идет наперекос, и жизнь копейкой стала,

Забот и дел немерен воз, а нам все мало, мало.

И только охаем-кряхтим, а жизнь все хуже, хуже,

Расстаться с возом не хотим и надрываем души.

А нам понять бы навсегда, чтоб не жалеть о многом:

На свете есть одна беда — не повстречаться с Богом!»

Иеромонах Роман (Матюшин)

Здравствуйте, мои любимые читатели! Перед вами вторая книга серии «От и До. Свидетельства бывших атеистов». В этой книге приведены истории семнадцати человек, начинавших свою жизнь без Бога в душе. Кого вы только тут не встретите. Это и бывшая колдунья, работавшая в свое время с «некротикой», то есть, с «бесами-хранителями некрополя» и душами умерших людей. Это и наркоман, перенесший «передоз» и клиническую смерть, и видевший за пределами тела то, что не видели большинство из нас. Это и бывшие алкоголики, и бывшие сектанты, и даже один бывший «бомж». Почти все они стали либо священниками, либо работают при Церкви.

Ключевое слово здесь — «бывший». Все они прошли свой путь: «от и До». От тех дьявольских пут, которые повергли их в пучину греха, опустив на самое дно человеческого бытия, до настоящего подобия своего Создателя, Спасителя и Утешителя.

Надеюсь, что чтение этой книги станет для вас не только занятием интересным, но и поучительным. В ней вы прочитаете про то, как человек, совершивший неудачный суицид (облил себя бензином и поджег), и которого помиловал Господь, ценой неимоверных нравственных и физических страданий обрел не только полностью здоровое тело и вернул стопроцентное зрение, но и получил от Спасителя в дар любимую жену и детей.

Здесь вы найдете рассказы людей, пришедших в Православие из различных сект. Узнаете, чем принципиально отличается Учение Православной Церкви от учений всеразличных религий и церквей. Узнаете о некоторых аспектах истории Православия.

Прочитав здесь о том, какие испытания Бог подчас дает другим людям, вы, возможно, кардинальным образом измените свой взгляд на действительность. И, надеюсь, все же найдете время для того, чтобы открыть Библию и посредством этой великой Книги Книг общаться с Богом.

За своими героями я традиционно старался записывать дословно. Со всеми словами-паразитами, со многими ошибками в падежах, наклонениях и т. п. Чтобы вы могли отличить стиль повествования каждого. Я исключил лишь повторения и явные ошибки, ставя на их месте многоточия.

С Божией помощью, пишу третью книгу этой серии. Про то, как люди приходят к Богу, и что им пришлось перенести в своей жизни, чтобы принять единственно верное в ней решение — спастись и обрести вечную жизнь со Христом.

Надеюсь, что вы, мои дорогие, с Божией помощью, ее тоже вскоре сможете прочитать. Как и все остальные мои книги. Ищите и найдете! На сайте ЛитРес.

А выводы делать только вам. Ну, с Богом!

Рассказ первый

Сергей, 43 года, священник

(Россия, г. Красногорск)

«В первую очередь я хотел был сказать, что сейчас уже, с высоты прожитых внутри Церкви лет, я могу оценить свой путь, как непосредственно путь извилистый, долгий, тернистый. И на этом пути мне однозначно, и я не сомневаюсь в этом нисколечко, помогал мой добрый предок, мой прапрадед, — священномученик Федор Крюков, который вымаливал меня и вытаскивал меня из очень-очень многих передряг жизненных, в которые я, по неразумию своему, попадал.

В общем, было куда попадать, потому что, действительно, родился я в обычной советской семье, интеллигентов советских, которые никогда Церковью особенно не интересовались, ничего про нее не знали, и, в принципе, имели доброе, хорошее к ней расположение, но она была где-то вне нашей семьи, вне нашего круга интересов и общения.

О своем родственнике, Федоре Крюкове, я узнал много-много позже. Мне в более старшем возрасте рассказывали, конечно, что кто-то у нас там в роду священником был, но на этом все и заканчивалось. Уже став фактически священником, я стал много-много «раскапывать» про своего предка, и, действительно, что-то уже выяснил. И сейчас уже иконы его написаны, и идет, я так понимаю сейчас, в Смоленской епархии идет процесс канонизации, уже более широкого почитания. Не только нашего личного, но более, для Церкви доступного. Вот. И очень я надеюсь, что, конечно же, процесс этот скоро закончится, и можно будет его уже более официально представить публике.

Но тем не менее да, возвращаясь к изначальной теме, к изначальному вопросу, конечно же, в нашей семье никто ничего не говорил про религию. Никто ничего не передавал, никаких знаний о религии. И я рос, в общем-то, в совершеннейшем отрыве от любой религиозной темы. И более того, моя мама совершенно однозначно придерживалась мнения, что человек должен попробовать многое, должен узнать многое, и сам для себя впоследствии решить.

Поэтому и не отталкивали меня от Церкви, но и не привлекали, не тащили в нее. И опять же, с высоты некоторых лет, уже и опыта духовного, священнического, я могу сказать, что это, наверное, даже хорошо. Просто потому, что всегда, всю мою жизнь дальнейшую вера для меня была чем-то факультативным. Я занимался ею именно потому, что мне хотелось этого. Меня никто не принуждал, никто не подталкивал, никто от меня не требовал этого. И, зная свой, в общем-то, бунтарский характер, я понимаю, что если бы меня изначально тащили в Храм, изначально заставляли бы что-либо: читать, делать, молиться, поститься, тогда еще не было никаких православных радио, я думаю, что вряд ли бы я воцерковился впоследствии. Потому что во мне этот бунт, который, кстати говоря, сидит до сих пор, и именно, по сути, бунт является основной движущей силой в моей жизни и в моем христианстве, это христианство как закваска, которая все всквашивает, все бурлить начинает в жизни. И конечно же, вот этот самый бунт, он во многом тогда бы меня удержал от Церкви, если бы это было нормой в нашей семье.

Но это не было нормой в нашей семье. И Церковь как таковая меня привлекала и своей таинственностью, своей мистичностью. Тем, что там не было ничего мне привычного, это был такой совершенно иной мир. Иные люди, даже свет иной там был. Не то, что в квартире обычной или на улице. И конечно же, меня это все очень радовало, очень привлекало. И не было никакой «обязаловки». Это тоже в моей жизни очень важный пункт, — чтобы не было именно «обязаловки» какой-то.

Так что, если появляется какое-то пресловутое «надо», мой внутренний бунт снова восстает. Поэтому, да, конечно, действительно семейство мое, Слава Богу, как я сейчас думаю, полагаю, Слава Богу, оно было вне Церкви в тот период. И до подросткового возраста, до примерно лет четырнадцати, я так думаю, полагаю, я не могу вспомнить однозначно и точно, я не обводил этот год в кружочек в календаре, но тем не менее, как мне кажется, примерно до четырнадцати лет я совершенно не интересовался религией, вовсе.

Она меня просто не трогала, просто никоим образом в мою жизнь не проникала. Однако надо сказать, что бабушка моя меня регулярно пыталась водить в Храм. Ну как регулярно? Раз в год, в лучшем случае (смеется). Тогда это было регулярно. И я даже помню: она водила меня в Храм Всех Святых на Соколе. В жизни этого прихода есть один любопытный момент. Буквально два месяца он стоял перекрашенным. Он так обычно бело-желтенький такой, а его перекрасили в красно-белый цвет. Это никому не понравилось, поэтому буквально через месяц или два его перекрасили обратно.

Вот, я помню этот Храм еще красно-белым. Я маленьким мальчиком туда заходил, и атмосфера Храма я помню на меня произвела потрясающее совершенно впечатление. Полутемный Храм, лики, множество людей, смиренно, тихо стоящих. И батюшка такой благообразный очень был. Мне там очень понравилось.

Но это были редкие вспышки. Это не было что-то повседневное, это не было что-то обычное и привычное для меня. Это были именно редкие вспышки чего-то такого иномирного в моей повседневности. И это меня цепляло. То есть, это по крупицам как-то складывалось в моем сердце, хотя пока еще не дало никакого результата на тот момент.

И примерно лет в четырнадцать… может, вы помните, люди нашего среднего возраста, люди старшего возраста наверняка вспомнят, что в девяностые годы по телевизору шел такой сериал: «Горец». Вот именно этот сериал на самом деле сформировал все мои интересы на всю оставшуюся жизнь. Как это ни странно может быть прозвучит (смеется), но тем не менее это так.

Потому что… я очень вкратце напомню, в чем там канва была… Есть некие люди, но они бессмертные, и единственное, что их может убить, это если им отрубят голову. И эти люди друг друга ощущают на расстоянии, они друг друга ищут, уединяются в какой-нибудь переулочек тихенький, достают там большие мечи, красивые, и рубят друг другу головы. Ну, пытаются, по крайней мере. И сила из одного человека переходит в другого, и вот в конце концов всего один должен остаться бессмертный на весь мир. Вот это — канва всего сериала.

Меня это, подростка тогда, честно говоря, совершенно поразило. И настолько мне это было интересно, и настолько это было зрелищно. Ну, конечно, там машут мечами, причем красиво. Причем в нашей современности, элемент необычности такой присутствует. И, конечно, меня этот сериал тогда очень сильно захватил. И он фактически сформировал две основные линии интересов в моей жизни.

Это, во-первых, собственно мистика, как таковая. И она стала впоследствии главной чертой. И второе — это интерес к истории. Потому что в этом сериале постоянно были флешбэки назад в историю: как они там рубили головы двести, триста, пятьсот лет назад. И настолько мне это понравилось, настолько меня это вдохновило, что интерес и к истории, и к всевозможной тогда еще мистике он во мне укоренился, и жил, возрастал, и плюс еще эти воспоминания из детства о Храме… То есть, во мне это все аккумулировалось (смеется).

Второй важной вехой для меня, в моем становлении как христианина, послужило то, что я начал прогуливать школу (смеется). Мне не очень, честно говоря, она нравилась, и как-то с ребятами не очень складывалось в школе. И я просто начал прогуливать. Вначале я катался на автобусе. Там тепло, сидеть можно, никто не трогает. Но вот тут как раз пришла зима, контролеры начали ходить по автобусу, билеты проверять. А я, естественно, без билета катался, я же школьник. И я начал думать, где бы так прогуливать школу, чтобы тепло, сухо, никто бы не трогал, и еще там сидеть можно было бы.

И меня осенило: библиотека (смеется). И в результате я все свои последние классы школы: девятый, десятый, одиннадцатый, три последних класса школы, я прогуливал именно в библиотеке сидя. И любопытно, что за эти три, может быть, четыре года, что я там «торчал», у меня ни разу, ни единожды ни один сотрудник библиотеки не поинтересовался, что явный школьник в явно школьное время делает в библиотеке, а вовсе не в школе (смеется).

И, сидя в библиотеке, я сначала вроде бы взялся за художественную литературу. Там я, кстати говоря, впервые прочитал Толкиена, который тоже впоследствии хорошо «лег» на мою духовную почву, и до сих пор я искренне люблю этого автора. Он один из любимейших моих авторов. Но, так или иначе, художественную литературу мне довольно скоро наскучило читать. Мне захотелось чего-то более такого реального. Какой-то твердой пищи для ума. И поскольку у меня уже был серьезный интерес к мистике и к истории, именно это и стало моим основным чтением. Все эти три года. В первую очередь, конечно, всякого рода мистика.

Там еще было очень замечательно, что в здании библиотеки, как она была еще в советское время, произошли некоторые реформы. Все это здание занял какой-то коммерческий банк, который потом обанкротился. А библиотека в это время ютилась буквально в двух-трех крошечных комнатушках, с черного входа. И сам вид этой библиотеки был очень домашний. То есть, это были просто обыкновенные стеллажи с книгами, и посреди них стояли столы для чтения.

Там не было хмурых тетенек, которые сидели и выдавали книги, ничего абсолютно. Это была совершенно неформальная обстановка: приходишь, берешь любую книгу, и читаешь сколько в тебя влезет. И вот, я как раз облюбовал себе местечко рядом с полочкой по религии, и всю эту полочку одна за одной книжки вычитывал.

Конечно, там было все. Там был и буддизм, и ислам, и свободомыслие, и христианство, конечно, тоже. И тогда во мне еще не было сформировано какого-то вектора развития. Интересно было все. А я — человек увлекающийся, и, конечно, я очень сильно погружался в те книги, которые читал. То есть, я читаю про буддизм, и думаю: «это ж здорово! Так я ж, наверное, буддист. Вот же оно! Все правильно же написано!»

Потом читаю про ислам, и думаю: «ну, все в руках Аллаха, да, конечно!» Потом читаю про свободомыслие, и думаю: «ой, да ну, вся эта религия…» (смеется). Но впоследствии меня из этого духовного болота, из этой всеядности вытащила именно любовь к истории. Поскольку любил я историю не вообще, как таковую, а любил я именно конкретно историю средневековой Европы, которая вовсе немыслима без христианства, без католичества.

И именно этот момент, эта линия меня вытянула. И именно благодаря ей я определился окончательно со своими увлечениями и однозначно остановился на христианстве. Но в католическом варианте, поскольку была любовь к европейской истории, а не к русской и греческой (смеется). Вот. И тогда у меня было такое довольно сложное состояние духовное. Потому что я вроде бы уже понял, что мне нравится, к чему у меня лежит мое сердце, куда мне хочется, но я же помню также, что в детстве, раннем младенчестве меня крестили в Православии. И мне мои родные об этом естественно рассказали, и я считал себя, в общем-то, православным человеком. Хотя ничего про это абсолютно не знал и не понимал. И мне, конечно, это было как-то неловко, что вот так вот оно все происходит. И что я вроде бы хочу в католики, хотя сам на самом деле православный.

И, может быть, полгода я колебался, и в конце концов все-таки пришел в католический храм, в костел. Сначала это был Святого Людовика, в центре Москвы, затем это был Непорочного Зачатия Кафедральный Собор католический. Собственно, два католических храма в Москве. Вот. И там меня ждало первое такое серьезное мое, в отношении католичества, потрясение.

Но в данном случае оно хорошее (смеется). Оно мне понравилось. Дело в том, что, быть может, вы знаете, в этом соборе регулярно проводятся концерты органной музыки. И вот, как раз-таки, был зимний вечер, было, в принципе, не поздно, но уже темно. И я зашел в этот костел, буквально мимо проходя, даже не планируя туда заходить. Зашел в этот костел. И он стоял совершенно пустой. Вот эти готические своды, теряющиеся во мраке, он темный совершенно, и играл орган. Потому что на следующий день должен был быть концерт органной музыки, и, видимо, человек сидел и репетировал.

Мне это настолько понравилось. Я сел на лавочку, и думаю: «все, я отсюда никуда не уйду! Все, это мое родное!» Мне так это понравилось, конечно. И действительно, впоследствии я нашел в себе силы, чтобы сделать уже решительный шаг по отношению к католичеству. Я стал католиком. Это, в общем-то, долгая история, как я становился католиком. В нашей России это не так просто, а я просто плюнул на все, и пошел причащаться со всеми.

А потом, впоследствии, уже в документах Второго Ватиканского Собора нашел, что да, я, как восточный христианин, могу это делать, никто мне поперек слова не скажет, что не понравилось тамошним монахиням (смеется), но получилось, как получилось. Вот.

И действительно, я стал католиком. Впоследствии, чуть позже, во мне возник интерес уже к католичеству не как к таковому, не как к некой системе мировоззрения, что ли, или как к системе веры, а я хотел как можно глубже в него проникнуть. Как можно глубже войти вот в этот мистический удивительный, красивый мир. И мне захотелось стать священником. Католическим.

Но, поскольку у католиков принципиально существует целибат, то есть, без разницы: стану ли я епархиальным священником, или буду относиться к какому-то из монашеских Орденов, я как-то все это для себя принял легко и просто. Вопросов здесь для меня не возникало. Что будет у меня семья, или не будет. То есть, у меня была цель, и я двигал к этой цели, однозначно. И поскольку очень любил всегда «добро с кулаками», и военно-монашеские Ордена очень любил, я нашел в Москве единственного на тот момент, может быть, и на данный момент тоже, не знаю, «доминиканца». Это отец Александр Хмельницкий. Он до сих пор в Москве, кажется, присутствует.

И, найдя его, я к нему обратился, я с ним пообщался. Он меня познакомил с Третьим Орденом доминиканцев здесь, в Москве. У меня с ними тоже завертелось общение. Хотя они мне не очень понравились. Мне хотелось чего-то такого — подлинного, а не эрзаца. И впоследствии, из общения с этим отцом Александром выкристаллизовалось желание отправиться в Доминиканский монастырь.

И он дал мне рекомендации, и я уехал в Фастов. Это город в шестидесяти километрах к юго-западу от Киева, на Украине. Я уехал в Фастов, в Доминиканский монастырь, где некоторое время прожил, будучи, по сути, послушником. Постулантуре это называется в католичестве. У нас это будет, видимо, послушник.

Вот, послушником я там и жил. Признаться, это самое приятное послушание было за всю мою жизнь, потому что я не делал ничего (смеется). Я валялся на раскладушке в абрикосовом саду, и ел эти абрикосы. Вот это было все мое послушание.

Это было действительно очень интересно, потому что я гораздо ближе, и, можно сказать, в повседневной жизни столкнулся со священством католической традиции. Правда, современной католической традиции. Здесь нужно достаточно четко разделять ее на традицию до Второго Ватиканского Собора, и такую неотрадицию после Второго Ватиканского Собора. Потому что это такая, к сожалению, серьезная веха в истории католичества, которая радикально изменила как таковой католицизм.

Начало конца моего католичества случилось, когда я пошел с группой католических паломников в паломничество к Ченстоховской иконе Божией Матери в Польше. В Польше существует огромнейшая и древнейшая традиция паломничества на Ясную Гору, в этот монастырь, к Ченстоховской иконе Божией Матери. Очень-очень много людей, буквально тысячи людей пешком из разных городов Польши идут на Ясную Гору для поклонения. И, в частности, моя группа, к которой я присоединился, мы из Люблина две недели шли пешком по Польше на Ясную Гору к этому монастырю, к этой иконе.

И когда меня зазывали туда мои друзья, они говорили: иди непременно. Прежним человеком ты из этого паломничества не вернешься. Они были правы (смеется) абсолютно, действительно, на все сто процентов. Прежним я не вернулся. Но, увы, не вполне в том ракурсе, в котором они хотели. Потому что там, в процессе этого паломничества, я мог посмотреть на католичество не в русском или украинском изводе, где оно подвержено сильному влиянию Православия. А там я мог посмотреть на настоящее католичество, как оно, собственно, есть в традиционно именно католической стране.

И к огромному сожалению я вынужден признать, что оно очень попсово. Дело в том, что каждый день у нас была так называемая рекреация — то есть, отдых. И мы в паломничестве этом идем целый день. Вечером приходим в какой-либо населенный пункт, и местные жители нас разбирают ночевать к себе. Кому не досталось места, тот просто где-нибудь в палатке на поле спит. И разместившись, мы все вечером собираемся в костеле на мессу. И потом, после этой мессы, собственно, рекреация и начинается.

Что это значит? Народ быстренько раздвигает лавочки в костеле, образуется некая танцплощадка, включается попсовенькая музыка, парочки пританцовывать начинают прямо в костеле. Для меня это было, конечно, совершеннейшим шоком. И когда это происходило в таком, знаете, в храме неоконструктивизма, такого стиля архитектурного, оно одно с другим, в общем-то, сочеталось. То есть, здесь что-то непонятное, тут что-то непонятное, в общем, нормально.

Но когда они посмели это сделать в храме двенадцатого века, где фундамент еще романский, а крыша уже готическая, и вот настолько это все стариной дышит, меня это, конечно, честно говоря, совершеннейшим образом изменило. Я просто выбежал из того храма, и сказал, что я туда вообще больше никогда не вернусь.

За мной выбежал мой друг, начал меня успокаивать. В общем, как-то более-менее договорились. Но действительно вот это стало поворотной точкой. Это стало началом конца в моем католичестве. Потому что с этого момента я начал не через розовые очки смотреть на католичество, не через призму своей любви к Средневековью, это вот та самая католическая церковь, которая мне тогда нравилась. Нет, а то, что это уже составляет сейчас.

А надо отметить, что католическая церковь сейчас — это фактически церковь победившего обновленчества, где напрочь забываются и оставляются многие традиции. Многое, что было ценно двадцать веков, в конце двадцатого — начале двадцать первого века вдруг объявляется просто ненужным. И вот, в частности, одна из чудовищных духовных катастроф католичества — это Второй Ватиканский Собор, который на протестантский манер реформировал все католичество до глубины. До самой его глубины.

И, к сожалению, это сказалось в первую очередь на благочестии самих верующих. То есть, для тех же католических паломников совершенно нормально и естественно, сняв рюкзак, положить его на престол, и пойти там по своим делам дальше заниматься.

То есть, в Православии это вообще немыслимо. Мы настолько трепетно относимся к Престолу, настолько эта святыня важна для нас, что даже вот очки или молитвослов невозможно положить на него. Не дай Бог, если на нем лежит что-то кроме того, что необходимо.

И такое забвение к собственной традиции, такое забвение и нелюбовь к тому, что покрыто благородной пылью веков, и то, что я искренне любил в католичестве, оно, конечно, очень сильно меня расстроило. Меня это напрягло, честно говоря. Потому что уж если в Польше такое происходит, то что же происходит во Франции или в той же Австрии, и так далее.

Здесь я начал понимать, что мне путь только обратно в Православие. Потому что мне ценно и важно ощущать преемственность веков. Мне ценны и важны традиции. Без традиции, без живой традиции, даже отчетливо подчеркну — без живой традиции невозможно правильное понимание христианства. Опыт Церкви за две тысячи лет — это величайшая драгоценность, что у нас есть. И когда это, в угоду сиюминутным современным каким-то новомодным течениям, отвергается, отрицается или вовсе выбрасывается, меня это очень сильно ранит. Мое сердце это очень сильно ранит, конечно.

И здесь я уже однозначно для себя определил, что мне путь обратно в Православие. Я отмечаю, что в этот момент у меня очень многое, конечно, строилось на эмоциях. И о Догматике как таковой речи здесь пока еще не идет. Просто потому, что я в нее еще не настолько глубоко, на тот момент, вник, чтобы, действительно, вопрос о филиокве или вопрос о первенстве Папы Римского имел для меня серьезное значение, какую-то роль играл.

То есть, здесь это было в основном мое личное переживание, мои личные впечатления от католичества, и не нахождение того, что бы я хотел в нем увидеть. К чему я стремился, собственно, изначально. Ну вот.

А впоследствии, уже по прошествии некоторого времени, когда я уже уехал из монастыря, из Доминиканского этого, я снова попал в некий такой вакуум духовный. Потому что из католичества я уже ушел, а в Православие я еще не пришел. Хотя понимал, что мне путь именно сюда и определен. Мешало то, что я, собственно говоря, никогда близко Православие и не видел, не понимал, и не знал.

И в этот период мне очень помогли одни очень милые и добрые, хорошие люди, которые увлекались и интересовались латинским обрядом в Православии. Дело в том, что это весьма специфическая тема. Ее мало кто освещает, мало кто о ней знает, но тем не менее действительно так. В Православии существует латинский обряд. И более того, именно наша Русская Православная Церковь Московского Патриархата его и начала.

В Америке, в Австралии, я знаю, существует много приходов. Причем там, что любопытно, в этих приходах используется либо переработанная англиканская месса, которая была рецензирована святейшим Патриархом Тихоном, и поэтому в этих приходах она носит название «Литургия святителя Тихона». И так же, наряду с этим, используется традиционный дореформенный латинский обряд. «Тридент» так называемый. Тридентский обряд. Вот.

И познакомился я с такими милыми людьми, которые этим всем занимались. И, по сути, они мне действительно помогли прийти в Православие. Потому что человек, который этим всем занимался, он, в принципе, изначально и ставил перед собой цель: именно перевод людей из католичества в Православие. То есть, дать им возможность познакомиться с Православием через те формы, которые им близки и понятны. Через католические формы, по сути. Образно говоря, как мы сейчас это воспринимаем. Вот.

И тогда, пообщавшись с этим человеком, я действительно углубился в Православие. И он мне говорил: «ты обязательно сходи в Сретенский монастырь, там на службах постой». Я ходил на Всенощную, я помню, Сретенского монастыря. Было долго, непонятно, но интересно (смеется). И постепенно, постепенно, постепенно, по шажочкам как-то принимал в себя Восточный обряд, как таковой.

То есть, получается, что вот это вот увлечение, опять книжное увлечение из латинства (Православного уже извода) оно привело меня к Православию исконному. К Православию Восточному, как оно и есть сейчас в нашей Русской Православной Церкви. И вот тогда, как раз-таки, ощущая в себе искренний духовный голод, и необходимость быть частью христианской настоящей православной общины, я просто пошел в первый попавшийся Храм, который мне на пути буквально подвернулся.

Это была улица Маросейка. И первый же Храм, который мне подвернулся, это был Храм Николы в Кленниках, на Маросейке. Знаменитая Маросейская община. И там, собственно говоря, я воцерковился, и там я начал свою православную уже, нормальную человеческую духовную жизнь.

Помню исповедовался батюшке, первый, какой мне попался там, это отец Николай Чернышов. Очень его люблю и уважаю до сих пор. Иногда даже видимся с ним (смеется). А как выяснилось позже, ему нужно было в этот самый момент ехать принимать экзамены у иконописного отделения Свято-Тихоновского института. А тут я такой со своей исповедью за изрядное количество лет, за изрядное количество лет натворенных. И он, надо отдать ему должное, безропотно выслушал меня.

Наверное, часа два с половиной он меня слушал, вот, отпустил мне грехи. По сути, принял меня в Православие через покаяние обратно же. И сказал: «ну, Слава Богу, теперь мне надо ехать!» И спокойненько уже уехал по своим делам. Это тоже очень тепло для моего сердца легло, и я, конечно же, с радостью потом ходил в этот приход. Там я начал уже воцерковляться и погружаться именно в само Православие как таковое. Мне хотелось просто обычной человеческой приходской жизни.

Мне не хотелось чего-то уникального, мне не хотелось чего-то из ряда вон выходящего. У меня вообще желание эпатировать публику прошло с подросткового возраста. Мне уже начинало хотеться чего-то такого подлинного. Действительно фундамента, на который можно опереться, и дальше стены уже своей жизни строить.

И для меня это в первую очередь всегда соприкасалось именно с этой религиозной православной жизнью. Вот с этого момента и дальше. И в этом Храме, как я уже сказал, я воцерковился, в этом Храме я уже начал свой какой-то дальнейший церковный путь строить. И уже, естественно, помня свое искреннее желание углубиться внутрь христианской жизни, войти как можно глубже, прикоснуться к самым святая святых, я, опять же, захотел стать священником. Только уже православным в данном случае (смеется).

С чем, собственно, к своему духовному отцу и обратился. Вот. Он как-то так несильно среагировал. Ну я думаю: «ну что, ну не против же человек, не сказал же «нет». Значит, нормально». И я… приходит время собирать документы на поступление в семинарию. Я все документы прекрасно собрал. Остался только один-единственный документ. Это, собственно, письменное благословение духовного отца.

Я к нему подхожу:

— Все, отче, давай! — Он говорит:

— Не дам. — Я:

— Как это, не дашь? Давай! — Он говорит:

— Не-не-не. Ты приход знаешь только с внешней стороны, как прихожанин. А ты его сначала узнай изнутри, с самой изнанки. Давай годик сторожем поработай у нас в Храме, а потом посмотрим (смеется).

А я тогда работал веб-дизайнером и 3D-визуализатором, много трудился на этом поприще, и достаточно неплохую зарплату имел. И, конечно, такой «кульбит» он был шоком для моей все еще тогда неверующей родни. Когда я бросаю весьма достойную работу, и иду сторожем в Храм. Я тоже иронично над собой подтрунивал, что, дескать, пик моей церковной карьеры — церковный сторож (смеется). Вот.

Но, действительно, прошел этот год, и на таком собрании, консилиуме нашего духовенства тамошнего Маросейского Храма ныне покойным тогдашним настоятелем, отцом Георгием Поляковым, было вынесено решение, что да, пусть идет в семинарию, хорошо.

Но духовник мой не благословил идти в Лавру, а на собрании владыки Арсения, где распределение происходит, на этом самом епархиальном собрании для распределения меня отправили в Перерву. Перервинскую семинарию…

То, что меня изначально привело в католичество — это любовь к традиции. Именно отсутствие уважения к существующей традиции меня сильно покоробило в католичестве, и стало тем поводом, который подтолкнул меня к выходу из католической церкви.

И, конечно, при Папе Бенедикте Шестнадцатом, он уже после моего католичества на престол взошел, но тем не менее, при Папе Бенедикте Шестнадцатом действительно наметился какой-то курс возвращения к традиции, к истокам. Но при Папе Иоанне Павле Втором, а, собственно говоря, мой период католичества совпал с его понтификатом, тоже были какие-то потуги к сохранению традиции, к утверждению традиции.

Но, как я тогда для себя вынес, как я это понял, даже этот уважительный реверанс к традиции совершался исключительно из модернистских побуждений. То есть, такой абсолютной всеядности. Что вот такие у нас «крокодилы» есть, ну вот, пусть они тоже будут. Ну, а что ж такого? Вот.

А так мы и на там-тамах побарабаним на мессе. Собственно говоря, я лично был этому свидетель в том же самом Непорочного Зачатия на мессе какой-то там местной африканской общины. Кружок сидел вокруг престола, и играл на там-тамах. «священнодействовал». Вот.

Просто вот эта всеядность, она меня еще больше покоробила. То есть, я не увидел в католичестве, в современном католичестве, действительно серьезного движения к традиции, как бы, в обратную сторону. И даже то движение, которое есть, оно принимается именно в силу модернистских воззрений, а вовсе не уважения подлинного к традиции как таковой.

И именно это я нашел в Православии. И именно это в Православии и по сию пору остается неизменным. Здесь не идет речь о каких-то частных или личных недостоинствах конкретных персонажей. Ни в католичестве, хотя там очень много своеобразных личностей, ни в Православии. То есть, здесь вообще нет персонализации. Это вопрос более глобальный, более широкий. И именно вопрос Церкви Христовой, по сути.

Вот то, что двадцать веков было нормально, почему-то вдруг у католичества современного оказалось ненормальным в двадцать первом веке. Вот. Это все нужно сломать, все нужно переделать. Мы сейчас будем все по-другому делать. Может быть, к нам тогда больше народу будет ходить. Вот.

Нет, я совершенно искренне считаю, что к Богу приходят одинокие, ищущие странники, а не пионерские отряды под патриотические песни…

Нужно отметить, что мы сейчас говорим про путь человека ко Христу. К Православию, в данном случае. И говоря про этот путь, не нужно ожидать, что с самого начала этого пути человек обладает всеми знаниями, всем пониманием. Я отлично понимаю, что действительно, самое начало моего церковного пути было весьма… эмоционально (смеется).

Многие решения я принимал под влиянием именно эмоций, а вовсе не разума, и вовсе не понимания как такового. Конечно, знания пришли немножечко позже. И естественно, сейчас уже, с той позиции, на которой я стою, уже могу оценивать те или иные какие-то свои метания душевные, и говорить, что это было незрело, а вот это было действительно правильным шагом.

Но тогда еще я это не мог для себя сформулировать. Я даже не обладал теми инструментами, с помощью которых можно было бы действительно оценивать, и правильные решения принимать в тех или иных ситуациях. Поэтому, конечно, тогда для меня вопрос Догматики не стоял как таковой. То есть, он был для меня каким-то фоном определенным, я о нем знал естественно. О филиокве и многих иных нюансах католичества я знал естественно, но принимал как данность. И не больше. Меня это не интересовало, чтобы в это глубоко вникать.

И уже, собственно говоря, перейдя в Православие, и начиная «раскапывать» вот эту традицию, которую я так люблю, которая мне так интересна, я с удовольствием начал погружаться в нее. По кирпичикам ее разбирать и дальше все углубляться в нее, уходить. Здесь, как раз-таки, конечно, да, уже встали вопросы догматического характера. И в них я тут уже, обладая большими знаниями и большим опытом, разобрался.

Действительно, сам для себя уже абсолютно однозначно отметил правильность Православия, православной точки зрения. Опять же, потому что оно неизменно зиждется на первых семи Вселенских Соборах, то, что оно зиждется на учениях святых отцов и самих Апостолов, апостольских мужей, и прочих святых отцов, которые были в первые тысячелетия, что у католиков сейчас, увы, отсутствует. То есть, оно как таковое, как данность, у них есть, но для них гораздо важнее то развитие, которое они получили уже в расколе, уже начиная со второго тысячелетия и далее».

Рассказ второй

Алексий, 42 года

(Россия, г. Москва). Православный священник

«Я хочу на своем примере немножко рассказать. У меня уровень «мохнатого» атеизма был в школе, наверное, где-то лет до десяти. Но тоже не всегда. Меня крестили лет в семь, наверное, или в восемь, я уже не помню. В восемь, по-моему. Нам уже про Ленина рассказывали, про партию, но про религию мы ничего не знали.

Нас отвезли в другой город, потому что в нашем городе, я родом из Балашова Саратовской области, в Церкви заставляли паспорт показывать тех, кто приводил крестить детей. Была очень строгая слежка, и было преследование тех, кто ходит в Церковь. Внушения по партийной линии… ну, это вы все знаете.

И когда меня покрестили, я вот просто явственно помню вот это чувство чистоты, радости и благодати, которая меня посетила после крещения. Я вот это детское чувство явственно помню. Потом это все, конечно, забылось, потому что это было все неосознанно, никто это не подкрепил знаниями. Никто мне не рассказал о Боге, о Христе. Я ничего об этом не знал. Вот дали крестик: «Спаси и Сохрани!» Боженька. Кто Такой Боженька? А Он должен меня спасти и сохранить. Чувствую: да, радость на сердце, а что это, объяснить я не могу.

А потом, когда пошел уже в школу, там уже, соответственно, пропаганда советская, марксизм-ленинизм, сказки вот эти вот всякие в книжках. Поп — толоконный лоб, высмеивание по телевизору. Тогда в Театре имени Образцова кукольном очень часто крутили эту комедию божественную, где такой смешной Боженька лепит из глины Адама и Еву. И все вот это высмеивается, все эти вещи.

И, конечно, ребенок видит: Бог на Облаках — это как? Ну это же глупость. Я вот своим критическим разумом атеиста маленького понимал: «ну, это невозможно». Когда меня отец привел в Церковь первый раз, просто чтобы я посмотрел, я увидел: вот да, Старец на Облаках. Как такое возможно? Наверное, Бога нет.

И я с этим сознанием где-то жил, наверное, года три или четыре. Но время было такое непростое, началась перестройка, стали у нас пропагандироваться различные теософские течения. Везде печатались в журналах всякие веяния: Блаватской, Рериха, вот это все. Экстрасенсорика пропагандировалась. И я начал этим делом, ради шутки, баловаться. И знаете, я почувствовал духовный мир. То есть, уровень вот этой теософии у меня где-то в двенадцать лет. Это я вам как теорию эволюции, да, где это может случиться. Атеист там лет десяти, теософ с десяти до двенадцати, дальше-дальше уже…

И когда я понял, что существует невидимый мир духовный, который я почувствовал, и с котором я вошел в контакт, то почему не может быть Бог? Только не такой Бог, в Которого церковники верят, на Небесах, а альтернативный бог — некая субстанция, высший разум, о котором там все это проповедовалось, в теософских трактатах, во всех журналах, и по телевизору тоже. Кашпировский, Чумаки появились всякие.

И естественно, я прошел и через изучение восточных религий, но почему-то душа лежала к Евангелию. Я не знаю. Я не знал, что такое вообще Евангелие, я не знал, Кто такой Христос. Я ничего не знал и просто решил почитать Евангелие. Уже в институте, когда я поступил, я почитал Евангелие, и меня поразила нравственная красота Евангелия.

И когда я поехал за ответами по монастырям, потому что я ходил ради интереса, чем там протестанты занимаются… Но просто душа не лежала. Прыгать-скакать там. Разве так Бога славят? Это что-то не то. И возникло это недавно. На уровне юноши в восемнадцать-девятнадцать лет я это понимал. То есть, протестантизм у меня где-то так «проскользнул»: раз — и все. Потому что это совершенно нелогично. Я учился в институте и немножко мог анализировать и рассуждать. Нелогично. Представьте, как так можно?

Если Бог есть, если допустить эту мысль, что Он есть, то вера в Бога — она должна быть непрерывна в истории. Ну это же логично. Значит, надо обратиться к более древним каким-то источникам. Если в формате христианства, то надо к Православной Церкви идти, и там узнавать, где Истина. Вот я и поехал по монастырям, стал спрашивать батюшек, иеромонахов там, в церкви заходить. И вот, когда я с духовным своим отцом встречался, он мне дал книгу «Мистическое богословие» Дионисия Ареопагита.

И вот, когда я ее открыл, я понял, что Бог, это не дедушка на небесах. И что меня в детстве атеисты обманывали всей своей пропагандой. А когда я, замученный вот этой всякой темной энергией, прикоснулся к благодати Божией Церкви, то я непосредственно сердцем своим соприкоснулся с Богом.

И таким образом, такое произошло соединение. С одной стороны, искание Бога логическое, обоснованное разумом. С другой стороны, искание Его, основываясь на своем чувственном восприятии. Это привело к встрече с Богом. Потому что, когда атеист начинает доказывать, что Бога нет какими-то своими заключениями, но у него это все криво получается, он переходит просто к демагогии. Просто почитаешь, и диву даешься, что там они пишут. Оказывается, мы такие, оказывается, мы сякие. Оказывается, в Библии писали про то, а не про это. Оказывается, Бог создал весь мир за три дня, а день — это не период времени какой-то, а это сутки.

То есть, они сами придумывают, фантазируют о том, что в Библии «смешно» написали. Сами эти противоречия придумывают, и над ними насмехаются. И вот такой путь познания Бога. Потому что я в Бога не верил. Я пришел через искания. И очень многие так приходят. Очень многие находят себя в этой истории. Многие так к Богу пришли, очень многие, которые не были воспитаны в вере, которые родились в обычной советской семье, атеистической.

И это, на самом деле, не плохо. Потому что, когда человек находит Бога через долгие искания, он может рассказать об этом другим. Потому что он прошел через тысячи вопросов, он прошел через жесткую критику тех или иных вещей. Нападок, которые происходят со стороны оппонентов: протестантов, атеистов, язычников.

И он на все эти вопросы отвечал себе, он находил эти ответы. Если человек вот так вот задастся целью найти, и подключит свое чувство нравственное… Когда атеист подключит нравственное чувство, тогда он придет к Богу. Необходимое и достаточное условия для прихода к Богу. Если атеист нейтрально будет искать Бога через логику и подключит свое нравственное чувство.

Потому что об этом пишет Сам Господь. Что кто узрит Бога? Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. То есть, пока нравственность не подключена в основе искания Бога, человека никакими доводами не убелить, что Бог существует. Хотя это очень логично.

Как убедить человека, что есть разум в другом человеке? Он же не будет ему вскрывать черепную коробку, и рыться у него в мозгах, чтобы там разум найти. Он будет этот разум искать в том, что человек делает, что говорит, и в разумности его действий. Вот когда мы смотрим, допустим, какой-то анимационный фильм, созданный программистом, его создал разум, но мы смотрим на то, что происходит в этом фильме. А создателя этой анимации мы не видим. А как человеку показать, что эта анимация создана, если не показывать, как создатель сидел, программировал это все? Не поймет человек, пока сам не разберется во всей этой подноготной.

И то же самое с живым организмом. Чтобы живая клетка жила, чтобы она вообще существовала, нужны компоненты. Большая сложность компонентов. Потому что в неживой природе не встречаются вот эти вот составляющие белковые, которые в живой природе встречаются. У них другая киральность. То есть, молекулы по-другому закручены.

Но, мало того, самая простейшая живая клетка, она не просто так существует там, из этих белков, хромосом, рибосом, РНК, ДНК, — там все существует по определенному программному коду. Программный код. Очень сложный код. Он сам по себе не может никак возникнуть. Они говорят: вот, там, это в течение миллионов лет все возникло…

Какие миллионы лет? Труп разлагающийся лежит, и там все компоненты есть живой этой материи. Кто-нибудь видел, чтобы из трупа, из его компонентов, хоть одна маленькая какая-то возникла живая клетка? Нет. Хотя там все есть, все составляющие. А они: в течение миллионов лет. Покажите, чтобы из умирающей человеческой клетки, или из животной, возникла живая клетка. Нет такого, и никогда не будет. Потому что живая клетка, она запрограммирована Богом. В ней Дух Жизни живет Божий.

И искусственно никогда эту клетку не создать. Это все — очень сложная программа. Но этого атеисты не видят, они не хотят в это верить. Поэтому, как пробить? Вот пока сердце атеиста это чувство не пробьет, пока его сердце не встретится с чувством Бога, он верующим не станет. Конечно, убеждать можно и нужно. Но пока в сердце не вложится, не ударит в грудь, он верующим не станет.

Поэтому, помимо того, чтобы убеждать, надо еще и молиться. Молиться за человека, чтобы Господь его вразумил, обратил. Но, если этот человек — наш ближайший друг или родственник. За всех подряд молиться — это преподобным Серафимом мало быть. Это надо быть очень высокого уровня. Потому что, когда ты молишься за другого человека, те бесы неверия, которые в нем живут, они потом на тебя нападут, и неизвестно, кто победит. Потому что ты по гордыне своей очень много на себя взял.

И я желаю всем нам, чтобы, если возникают помыслы неверия, а они могут быть у каждого верующего человека, и человек может отпадать от Церкви, то обратитесь с молитвой к Апостолу Фоме. Чтобы Господь отогнал от нас демонов неверия, вселил в нас веру, основанную на наших просвещенных чувствах, просвещенном разуме нашем, просвещенной нашей душе. Аминь».

Рассказ третий

Армен (Аркадий), 32 года

(Россия, г. Москва). Аспирант Московской Духовной Академии

«Я верил в Бога можно сказать с детства. Было такое трепетное отношение ко всему духовному. Дело в том, что я жил в Армении, на севере Армении, рядом с монастырем, и мое детство, до семи лет, как раз проходило в том историческом месте, на севере Армении, где Санаинский монастырь. И наш дом рядом с монастырем был.

И часто я проводил время в монастыре, игрался. Он не действующий, монастырь, Средневековый, Армянской Церкви, древний. Меня это привлекало, конечно. Его красота, тишина, спокойствие, которое было на его территории. Там игрался. И часто бывало, что в жизни если что-то там не так, да, или где-то поскандалил, или с друзьями где-то поссорился, ну, или что-то не так, всегда уходил туда. Там как-то спокойно было, никто не мешал, есть о чем подумать. Быть там просто, в монастыре. Побыть с самим собой там, в монастыре, это было всегда для меня очень радостно как-то.

Но, чтобы сказать, что я осознавал, что это Дом Божий, что это монастырь, куда люди приходят молиться… Так, вот, детство, когда проходило… вот я первый класс закончил в Армении, и мы переехали в Россию. Второй класс я уже в России, в Волгоградской области учился. И близость, конечно, к этому духовному, близость к монастырю, конечно, ее как таковой не было. Просто жизнь шла своим чередом.

Потом, со временем, уже когда поступил в Сельхозакадемию, стал уже как-то задумываться об этом. Все-таки вопросы жизни: что, как, для чего я живу? Какой смысл в том, что сейчас делаю, например? Но как-то это все уходило на второй, на третий план. Все-таки дела насущные, они были как-то важнее. Учеба, и тем более в это время мы уже с ребятами задумывались зарабатывать как-то. Не только чтобы родители помогали, но и самим чтобы зарабатывать.

И вот, начали подрабатывать. Тем более Сельхозакадемия, все из сел, с разных мест. У кого-то отец фермер, у кого-то отец директор совхоза. И начали спрашивать, узнавать, у кого, что, какая техника кому нужна. В Волгограде же тогда много было фирм, организаций. У меня были знакомые люди, которые занимались техникой. И вот, так пошло, что по ходу учебы начали заниматься вот этой деятельностью такой, предпринимательской, можно сказать. Технику продавали, трактора, бэушные трактора. Потом даже уже после капитального ремонта, такие, уже можно сказать, они чуть ли не как новые могли продаваться.

Но вот, как раз в то время, у меня возникли первые конфликты с совестью, наверное, можно сказать. Дело в том, что было такое время, что можно было заработать очень много, но немножко обманывая. К примеру, трактор после капремонта можно было как заводской продавать. Тем более документы у этих «цеховиков», которые собирают трактора, были документы как на новый трактор. Но сам-то я понимал, что после капремонта.

И вот, один раз, два раза так продали, третий раз. Но потом чувствую, что что-то не так делаю. И вот один раз я продал бэушный трактор фермеру, который в моем селе, можно сказать. У нас село, поселок. И в этом поселке несколько отделений. Вот, как раз в одном из отделений, центральном, жил знакомый фермер, Александр Генералов.

Как-то он попросил подобрать ему трактор хороший. Я подобрал ему вроде хороший трактор, бэушный, как мне казалось. Но все-таки сказал, что:

— Дядь Саш, попробуйте сами. — Он как фермер опытный, он завел, посмотрел, понравилось.

— Все, берем.

А дальнее расстояние было, за Волгоград аж ездили. Мы живем в Волгоградской области. Наше село, можно сказать, где мои родители живут. И мы с ним ездили, да, и далеко за Волгоград за трактором. Привезли, и буквально несколько дней прошло, потекло масло с этой «каретки» (смеется). Получается, что продал трактор, а не кому-то, вот знаете, когда продаешь трактора и потом не знаешь, куда это делось, да, и судьба этих людей, что-то: возврат — не возврат. А другое дело, когда вот человек, которого ты непосредственно с детства знаешь.

И очень я как-то себя неловко чувствовал. Старался даже первые дни его избегать. Потом все-таки мы увиделись.

— Вот видишь, как, — говорит, — Армен (а Армен у меня мирское имя, Аркадий — это при крещении), масло как протекло? — Ну, я:

— Дядь Саш, виноват, конечно. Сам не знал, что трактор такой. Может, попробуем вернем?

Ну, и он сам по своей порядочности, что:

— Да нет уж, ладно. Сам буду что-то делать, ремонтировать.

Ну, одним словом, конфликты с совестью начались. Вот. И я стал себя спрашивать, а тем ли я занимаюсь, чем должен заниматься. И больше времени стал уделять все-таки… помогать отцу по фермерскому хозяйству. Семечки, зерно сеяли. У нас частная земля была, а еще я взял в аренду землю. Где-то около двухсот гектаров было. И, в основном, фермерским хозяйством занимался.

Так жизнь шла своим чередом. И вот, однажды, в один момент, так получилось, что тяжелая авария произошла. Мы ехали на машине с зятем, и что-то где-то он не урулил. И мы полетели с дороги. И когда катились с дороги, там крутой обрыв был. И как-то так получилось, что я выпал из машины. Машина по мне прокатилась. То есть, меня всего раздавило, живого места не было.

И даже когда привезли в реанимацию, врачи очень так скептически отнеслись. Что человек не выживет. И даже один из врачей потом мне рассказывал, что он через некоторое время позвонил в морг, заказал место, что скоро привезут (улыбается), одним словом. А я взял, и выжил. И чувство вот такое возникло присутствия какой-то восстанавливающей силы. Ну, одним словом, попал в аварию.

Но вот эта восстанавливающая сила была как-то очень близка мне. Показательно было, что я как-то иногда начал чувствовать. И даже где-то, может быть, месяц-два я лежал в больнице. Пять месяцев, в общей сложности, я пролежал в больнице. А потом еще пять месяцев дома. У меня гипс был. Я все время лежал, потому что везде был гипс, и нога была поломана. Спица стола, вокруг которой кость собиралась, одним словом.

То есть, я только лежал. И вот, как раз в то время, когда я уже в более спокойное положение пришел, до этого все время суета была: то туда, то там, то какие-то дела, то семечки продать, то за запчастями, то за трактором… одним словом, была суета, а здесь спокойные дни наступили, когда я размышлял. Господь вырвал из суеты. И вот, эти месяцы я лежал как раз и все время размышлял. И это присутствие Божие стало еще ближе как-то.

И когда я задавал себе вопрос: «почему так?», вдруг эти ответы начали приходить. «А вот помнишь, ты то-то сделал? А помнишь, вот то-то и то-то сделал? Это к тому привело». И я действительно размышлял и начал вспоминать очень много того из жизни, что вот мои шаги… как-то даже мне эти последствия открывались этих неправильных шагов. Вот конфликты с совестью. Вот почему я даже и прежде заговорил.

Передо мной стоял такой выбор. Продолжить эту жизнь. Там можно было да, много денег заработать, можно сказать, в удовольствие жить. И я однозначно для себя принимаю решение: вот все, сейчас я встаю, когда уже из больницы выпишут, все, когда встану на ноги, однозначно буду только порядочную жизнь вести. Одним словом, помогать там, что-то делать, пользу приносить людям. Не то, что для себя там что-то делать, да, для себя что-то там собирать, как говорится, а именно какую-то пользу приносить. Потому что столько прожил, тут попал в аварию, чуть не умер, можно сказать, жизнь бессмысленная какая-то была. Ничего не сделал полезного, ничего не сделал путного.

И вот, эти моменты, когда я размышлял, они были настолько близки, что реально даже присутствие почувствовал. Я сам еще пока не понимал, что это именно Господь как-то говорит. Я задавал вопрос, и тут же, сразу получал ответ. Как будто, я даже не успевал задавать вопрос, и уже ответ сразу получал. Как будто, вот эта разумная Сила, Которая меня восстанавливает, можно сказать, да, от этих ранений, Она настолько разумна, что даже со мной беседует.

То есть, такое присутствие Божие, оно было реальным. Я спрашивал, получал ответ. А потом уже, после, когда меня из больницы привезли домой, я дома лежал еще полгода. И потом уже, когда мне дали костыли, я только начал опять учиться ходить. Целый год лежал, и начал учиться ходить.

И в один момент, когда к другу в гости зашел, друг недалеко жил, а у него как раз Библия лежала. Он никогда не пользовался ею. Она просто где-то в углу там лежала, потрепанная, листы, можно сказать, отцветшие. А Библия вот эта, протестантское издание, но текст Синодальный. Я взял и начал читать. И вдруг, в этот момент друг мне говорит: «это вот то, о чем ты меня спрашивал. Вот, возьми, там все написано».

Я еще пока как-то это не осознавал. Это уже потом, после, как-то осознавал свой этот приход к Богу. Я понимал, что действительно Господь Сам как-то постепенно-постепенно приводил к Себе. И поначалу, я обратил внимание на Библию. Вот, лежит книжка, возьму. Согласился. Видимо, это полезная книжка, раз мне советуют.

Даже сам того не понимая, взял книжку, пришел домой. И вот, начал Библию листать, и как только я начал изучать Библию, вижу, что Господь мне уже ответил на эти вопросы. То есть, очень много из того, что было написано в Евангелии, очень много из того, что там написано, уже, оказывается, я это знаю.

То есть, не читая этого, спрашивая Бога, целый год лежа в горизонтальном положении, на койке. Одним словом, для меня это было такое открытие, что все это записано. Ничего не надо искать, все записано. И вот, потом уже, впоследствии, когда я уже больше начал ходить, что-то именно на меня нашло: а что дальше?

Вот, читаю Евангелие… жизнь, она, как будто, немножко оторвалась. Иногда я скрывался от друзей. Когда приходили меня навестить друзья, я стал даже скрываться. И часто начал «уходить на рыбалку». Беру удочку — я на рыбалку, а на самом деле читал Библию. Потому что все мешало. То есть, нет уединенного места даже. И вот, уединенное место, ходил к пруду. И, кстати, в один момент что-то наподобие видения. У нас не принято, конечно, о видениях говорить, но вот реально они просто присутствовали в то время. Пока я еще только, как бы, приходил к вере.

Видимо, призывающая благодать, она действовала, и я реально видел, что, если ты хочешь еще лучше понять, действительно, найди уединенное место, и сиди. И такое видение, что: «ну, как, ты привык на рыбалку ходить. Помнишь, ты рано утром на рыбалку вставал, ходил на рыбалку, чтобы карпа поймать». А я любил рыбалку. Чтобы хорошая была рыбалка надо утром рано встать, найти тихое место возле пруда, сесть. А именно карп больше всего клевал утром рано.

И, одним словом, это вот мне видение: «как ты ходил, вот так же и здесь. Чтобы понять, ты должен именно так вот и поступать». И я действительно так и изучал. И потом уже пришло осознание, что этого мало. Это сейчас не только же я один читаю. Есть же люди. И вот, до меня не доходила мысль, что есть Храм, что можно пойти в Храм. В своей жизни я, конечно же, ходил в Храм, ставил свечки. Но очень редко, очень мало. Это по ходу дела, может быть, случайно заскочу там, в Волгограде проезжаешь Вторую Продольную там.

Кстати, тот Храм, куда я заходил, ставил свечки, потом оказалось, что там находится монастырь. Свято-Духов монастырь. А я об этом даже не знал. Я просто знал, что там есть Храм. И вот, когда я спрашивал: «Господи, Господи, а дальше куда?», Он говорит: «ищи, где об этом сказано». Говорит: «ищи такой-то — такой-то университет, или такое-то — такое-то место, где учат о Боге».

И вот, я действительно начал думать, где учат об этом. И в один момент, кстати, сам того не подозревая, тоже с помощью Божией, сам бы я никогда бы не решился, потому что все равно держит меня жизнь эта прошлая, и все. Как-то оно давало все равно о себе знать. Какие-то там привычки жизненные. Очень многое держало меня.

Я приезжаю в Волгоград, и спрашиваю у всех. Никто не знает. А я в Волгограде учился в Сельхозакадемии. Я сам никогда не слышал, что где-то там есть какой-то богословский университет. Но все равно, если Господь мне сказал, что есть, значит, есть где-то здесь (смеется). И вот, я начал проходить как раз мимо того Храма, куда я заходил часто, свечки ставил. И потом сам себе как-то: «ну, ладно, зайду, спрошу, и уйду».

И вот, как раз я зашел, спросил, оказалось, что прямо на территории монастыря находится Царицынский Православный университет. И я как раз пришел в приемный день. То есть, абитуриенты приходят поступать туда. Что удивительно. Как раз я пришел, там духовное училище при университете было. И вот, я помню отца Виктора. Человек военный, полковник КГБ в запасе. Он на меня так глянул: «а ты знаешь, что еще рекомендация нужна от священника?»

А я же священников почти никого не знаю, на самом деле. Я заходил только, свечки ставил, и уходил. А он меня спросил по Новому Завету что-то, по Библейской истории. Я, конечно, знаю уже Новый Завет. Я ответил, но он сказал: «ты знаешь, этого всего мало, — говорит, — нужна еще рекомендация священника. Где ты…». Я сказал, где я живу. Одним словом, объяснил, где.

«Нет, — говорит, — все равно ты поезжай, еще как раз, заодно подготовишься. Придешь на следующий год с рекомендацией». И вот, я как раз ходил по территории и не хочу уходить. Думаю: «сейчас я пойду, потом мало ли что, вдруг что-то меня опять отвлечет, задержит и не смогу пойти».

И как раз я сижу на лавочке, и приходят в монастырь, видимо, благодетели какие-то. Ну вот, вещи принесли, пожертвовали на монастырь. И вот, прямо огромные сумки вещей. Говорят: «идите, посмотрите, кому какие вещи нравятся, кому какие вещи нужны». И у меня такая мысль. То есть, до этого я думал: «где я вещи буду брать? Надо же зарабатывать». А тут, раз, и все есть.

А потом про еду. Я думаю: «ну, надо же зарабатывать, кушать», и вот как раз вот эта мысль сразу остановилась на Евангелии. Не думайте, что есть, что пить. То есть, все это приложится вам. Ищите Царствия Небесного, а все это вам приложится.

Вот эта мысль мне сразу пришла. Просто вот этот момент, что поверил, пошел и вот это сыграло свою роль. И вдруг, как раз я вижу, что на самом деле все устроено. Вот все вещи, что хочешь — надевай, что думать-то об этом? И потом уже все-таки я не мог весь день там оставаться, монастырь должны были закрывать, и я потихоньку хотел уходить. И вот, ребята-студенты идут в трапезную.

Я с одним студентом разговорился.

— А вы что, прямо здесь кушаете?

— Ну да, кушаем.

— Что, прям бесплатно?

— Ну да, — говорит, — трапезная, бесплатно кушаем. А как иначе?

То есть, они еще удивляются. Я-то знаю, что я зарабатывал деньги, чтобы платить за еду, когда учился в Сельхозакадемии. Там все платно было. А тут все бесплатно. Оказывается, вообще ничего не надо было. Не надо мне зарабатывать, чтобы не отвлекаться. То есть, все условия есть. Вот учись, служба, молись. То есть, все есть, все условия есть для учебы на самом деле.

И я был поражен, что оказывается есть такие места, где можно именно уединиться, да. Именно побыть, узнать побольше о Боге. Но, самое интересное, что эта призывающая благодать, она еще держалась у меня как-то. Потому что, когда я взял Молитвослов и начал читать, оказывается, все, что я сочинял, как помолиться, там все есть уже. То есть, все написано (смеется).

Хочешь вот такой-то — такой-то молитвой помолиться, оказывается, все есть. То есть, святые отцы постарались. Каких только молитв там нету. Каких только случаев из жизни. То есть, все расписано, не надо ничего изобретать. И вот, на самом деле, для меня это тоже было интересное открытие. То есть, оказывается, можно читать у святых отцов. Все это есть. Зачем мне заново что-то думать?

И вот, действительно, начал, и как-то были случаи, что отец у меня там, допустим, жалуется, что сколько уже дней дождя нету, точно неурожай будет. И вот, я это один раз послушал, второй раз послушал, потом — нет, так не пойдет. А там Молитвослов прочитал, там как раз у пророка Ильи, да, молитва, еще какие-то молитвы идут.

И взял Молитвослов, пошел на поле (смеется), на наше поле, помолился, и действительно пошел дождь. И вот, сам того не понимая, какая-то такая связь наладилась с Богом, что — что я не спрашивал, ответ получал. А иногда что-то спрашивал и получал: «да вон, там же, смотри». И, действительно, открывал Евангелие, там, оказывается, все есть.

Вот это еще большее изучение Евангелия меня действительно привело к тому, что все, уже не могу без этого. То есть, мне надо обязательно место уединенное, где я буду изучать это все: святых отцов читать, которые, оказывается, столько молитв они сочинили. То есть, я сам сочинял, как помолиться, да, а тут, оказывается, все есть на самом деле.

И все, решил: иду в монастырь. Именно в тот монастырь, где я побывал уже. То есть, я место уже знаю, куда пойти, где уединиться. Вот. Ну, здесь, конечно, конфликт с отцом немножко. Отец говорил: «куда ты пойдешь? Куда ты меня оставишь? Столько дел, столько земли. Если хочешь читать, то читай, веруй в Бога, но зачем, — говорит, — так углубляться?» (смеется).

То есть, куда-то идти в монастырь. «Нет-нет, — говорит, — не нужно». И несколько дней я все-таки думал, как же ему сказать, что все-таки я пойду. То есть, уже не могу, чувствую, что все мне мешает. И даже то, что родители мне все-таки до сих пор не объясняли о Боге, не рассказывали, даже обида какая-то на родителей. Почему мне до сих пор о Боге не рассказали на самом деле? Почему я сейчас сам все это узнаю? Почему я только сейчас все читаю? Почему мне не сказали, что вот есть Библия, Евангелие?

То есть, одним словом, ничего мне не рассказали. Даже такая вот обида: «нет-нет, все, отца не буду слушать, пойду в монастырь!» Потом я вот как раз поехал в монастырь, и вот поступил в духовное училище. И как раз я там жил, в монастыре, а в духовном училище учился. Потом университет сразу же, там же, все в одном здании.

Одним словом, пять лет, они пролетели. Первые года я еще как раз пока как-то мало значения придавал, что там, за стеной-то, происходит. На самом деле, там жизнь же идет в городе, там друзья мои. Кто-то пытался наладить связь со мной, увидеть, пообщаться. Потом постепенно начал уже общаться. И вот, как-то потом, после уже, вижу, что на самом деле эти несколько лет жизни в монастыре, они мне очень многое дали. Очень меня, действительно, вознесли как-то над этой мирской жизнью.

Я многие страхи свои поборол, с Божией помощью, конечно. Что-то еще где-то пыталось меня притянуть обратно, конечно, мир привлекал, но уже, конечно, сил, как таковой, не имел. И мне все, в принципе, нравилось. То есть, еда мне нравилась в монастыре, все мне нравилось, службы нравились. А службы у нас были каждый день.

Вот этот, который я вам сказал полковник запаса, да, отец Виктор, спаси его, Господи, он прям нас воспитывал, можно сказать. Подъем каждый день в шесть часов утра. Каждый день службы, Правила, каждое утро служба, потом занятия. Одним словом, мы каждый день ходили на службу. И вот это меня закалило очень.

Потом дальше продолжил учебу, и вот уже когда пять лет эти прошли в Царицынском Православном университете, у меня мысль: «а куда дальше?» И однажды, ну, я читал жития святых в это время, много уже прочитал. И вот, самое что меня тронуло, это житие преподобного Сергия Радонежского. А у нас как раз Царицынский Православный университет имени преподобного Сергия Радонежского. И думаю: «должно же о нем известно где-то быть». И вот, я спрашивал. Мне говорили: «ну да, ты что никогда не слышал? Есть же Троице-Сергиева Лавра». То есть, такой, один из основных духовных центров таких.

А я думал: «как хорошо было бы попасть туда!» Такие вот размышления пока не знал еще, что дальше, куда дальше. И вот, когда я так закончил университет, а там было так: кто заканчивает с красным дипломом, владыка благословляет. И вот, Господь помог мне закончить с красным дипломом, и мне сказали, что можно, тебе можно дальше ехать учиться в аспирантуру. И потом, владыка волгоградский, Герман, благословил как раз ехать поступать в аспирантуру.

И я как раз попадаю в Московскую Духовную Академию, в Троице-Сергиеву Лавру. Потом, со временем, как-то вот я чувствую, что все-таки вот эта первая жизнь с Богом, она более живая была. Сейчас вот, когда я начал научной деятельностью заниматься, богословской, да: переводы книг, изучил древний армянский, тексты переводил, чтобы, ну, для своей научной работы, чувствую, что это все немножко как-то отвлекло меня, иссушило. И даже в последнее время и молитва какая-то слабая, и чувствую какую-то очень сильную слабость.

Еще и отношения какие-то разные. Часто стал ходить по разным делам, ну, в мир выходить, к родственникам, друзьям. Сюда вот, в Москву к родственникам приезжаю. Вот это вот все со стороны, оно как-то немножко охладило. То есть, первое горение это, первый призыв, он, конечно, особенно запомнился. И даже вот сейчас думаю, что скоро, дай Бог, окончу аспирантуру, и именно нужно взяться за духовную жизнь. Как в первые годы, когда я в Свято-Духов монастырь пришел.

Как он объясняет свой выбор в пользу Православия. Первая информация, когда я узнал, что, оказывается, между Православной Церковью и Армянской церковью есть различия в вероучении, и, оказывается, у нас нет евхаристического общения. Церкви разделились, оказывается, еще когда-то в Средние века. Я узнал уже в духовном училище. То есть, когда вот я пришел учиться, я об этом мало думал. Почти не думал об этом. То есть, есть Господь, Который меня призывает, я хочу о Нем побольше узнать. Хочу именно уединенное место найти, где я побольше изучал бы это. То есть, одним словом, это прежде всего для меня было, вот этот поиск Бога.

А потом уже, по ходу учебы в училище, преподаватель Николай Дмитриевич Барабанов, историю Древней Церкви у нас преподавал, и вот как-то раз мы с ним заговорили на эту тему.

— А вот ты армянин. Как ты здесь?

— Ну да. А что, тут есть же и другие нации, что тут удивительного?

— Да, — говорит, — но есть же и Армянская церковь.

А он-то историк, то есть, он все знает. А мы только эту историю изучать начали. То есть, Первый, Второй Вселенский Собор, пока еще про Армянскую церковь там не было. Но я уже как раз про христианство в Армении прочитал, про просвещение Армении. Про жизнь Георгия Просветителя я прочитал, то есть, тоже меня вдохновила жизнь Георгия Просветителя.

У нас же были в Армении такие великие святые, такие деятели. То есть, одним словом, вдохновляло тоже его житие. А он про разделение это, которое произошло. Оказывается, Армянская церковь не приняла Четвертый Собор, Халкидонский.

— Ты как к этому относишься? — Ну, я сказал:

— Николай Дмитриевич, на самом деле я пока мало об этом знаю. Но вот, как раз я буду сдавать доклад… — Он говорил, что каждый студент должен будет готовить доклад, и о какой-нибудь Церкви рассказать. То есть история этой Церкви: возникновение, кто основатель, да, какой Апостол основатель, история его жизни и, вообще, историю этой Церкви.

— И ты как раз приготовь по Армянской церкви.

Вот, я взялся. В библиотеку пошел, там всю литературу, книги, побольше узнать об этом. Сопоставив все, я понял, что именно из тех святых отцов, которые действительно в Церкви признаны великими святыми отцами, да, они говорят на самом деле об учениях Халкидонского Собора. То есть, вот это учение, оно неслучайно. И история Церкви показывает, что на самом деле Церковь всегда так веровала.

И вот, как раз очень печально то, что представители Армянской церкви в то время не приняли учение Халкидонского Собора. Но меня утешило, что были и православные армяне. Как раз мне попалась статья «Армяне-халкедониты» Арутюна Федоняна. Он такой известный деятель. В МГУ, по-моему, преподает. Его статья мне попалась, и вот, я как раз узнал. Потом сам разные материалы начал собирать. На самом-то деле не все отделились. Большая часть западной Армении, которая сейчас входит в состав Турции, а когда-то это была большая великая Армения. Западная Армения, восточная, вот, после разделения между Римской Империей и Персией на две части в конце 4-го века, западная Армения была под сильным влиянием тогда еще потом впоследствии Византийским влиянием.

И когда был второй раздел, в 592 году там возникает Армянская Православная Церковь тоже. Но хотя, конечно, короткое время. Вот этот Католикосат Халкидонийский, он недолго просуществовал. Но был Католикос Православный, наш, армянский, вот. А в 610 году, когда он погиб в плену, кстати, одним словом, потом уже не избирали Католикоса, но были епархии. Православные армянские епархии.

И вот, кстати, интересен этот момент. Как раз я столкнулся с этим спором. Был ли он, Халкидонийский Католикосат или нет. И вот, тогда как раз, уже впоследствии, когда я начал курсовую работу писать, и как Николай Дмитриевич Барабанов мне дал тему иконопочитания, искусства и иконопочитания в Армении, как это все развивалось, я как раз встречал вот именно тексты, где об армянах-халкидонитах тоже много говорилось. В «Повествовании о делах армянских», кстати, и в истории Армении разных писателей.

Писали вот об этом. И даже встречал моменты… борьба даже: «ну, ты сам армянин!», на самом деле, внутри самой Армении шло противоборство. Между «халкидонитами» и «нехалкидонитами». И даже были такие периоды, когда, например, в начале 8-го века Каталикос Елиазар, когда устроил гонения на православных армян, а был такой деятель — Нерсес Бакур, тогда еще Албания армянская еще была, ее так называли, Кавказская. Сейчас, конечно, этого нет уже. Там уже территория Азербайджана находится. Ну, и часть еще современного Арцаха, современного Нагорного Карабаха тоже входило как раз в эту Албанию Кавказскую.

Там очень много православных армян жило. Вот этот вот Нерсес Бакур, епископ как раз Агванский, он был православный. Он принял православие и наладил связи с Константинопольским Патриархатом, Грузинской Православной Церковью. Одним словом, чуть ли не вся эта Албания Кавказская стала православной. То есть, очень много было епископов православных, священников.

И вот, Каталикос Елиазар устраивает гонения на православных армян с помощью арабских правителей и воинов. И начинаются гонения. Там целые сундуки книг православных армянских уничтожали, литературу православных авторов. Сейчас вот, например, когда мы находим какую-нибудь книгу в Ереване, в Институте древних рукописей Армении, древний перевод какого-то святого автора, нашли в начале двадцатого века доказательства апостольской проповеди, какое это было открытие. Что сохранился текст в армянском переводе!

То есть, когда-то с греческого перевели на армянский язык, греческий оригинал утерян. Вот, перевод сохранился на армянском языке. То есть, какая это находка была! А тут, представляете, целыми сундуками книги уничтожали православных авторов. Сколько сокровищ на самом деле уничтожено. И только из-за того, что они, можно сказать, признавали две природы во Христе. Учили, что во Христе две природы. Одним словом, были гонения, на самом деле.

И потом, в десятом веке, Католикос Анания тоже устроил тяжелые гонения на армян. Православных именно армян. Даже были такие меры, что перекрещивали тогда. Потому что считали все-таки тогда, что Халкидонское учение, оно ересь все-таки, и открыто Собор осуждали. Ну и вообще, многие видные деятели армянской Церкви писали об этом.

Даже вот открываешь книгу посланий, и там каждое второе послание этой теме посвящено. То есть, что эти греки уклонились в ересь, и вместе с ними и грузины потом пошли. Вот как раз Вартанес Киртов, и потом Авраам Первый, Католикос, пишет Кириону Грузинскому как раз об этом.

Это очень печальные, конечно, страницы истории, но факт этот присутствовал. Я обнаружил очень много действительно разногласий, противоречий. Очень много смуты, которой было в течение истории. Но это мою веру никак не поколебало, потому что на самом деле связь с Богом я наладил еще до этого.

Вот, бывало, в Церкви всякое. Человеческий фактор тоже присутствует, но все-таки главный в Церкви Господь. Идешь в Церковь к Богу же».

Рассказ четвертый

Эдуард, 44 года, пастор

(Россия, г. Санкт-Петербург)

«Я очень рад и благодарен Господу, что я могу сегодня быть у вас на служении, что я могу свидетельствовать о Нем, о Его милости, той, которую Он мне явил. В «Деяниях Апостолов» говорится: «верой в Иисуса Христа спасешься ты и весь дом твой». Я бы хотел засвидетельствовать, каков был мой путь к Богу. Каким он был.

Родился я в Казахстане, рос в Киргизии. У нас в семье не было верующих. Мои родители никогда не верили в Бога. Они, может, что-то слышали, но веровать они не веровали. И только моя бабушка, которая читала Библию, которая говорила о Боге. Вы знаете, я всегда над ней насмехался. И она мне с самого детства, когда я был маленьким, она мне читала эту притчу, или говорила об этой притче — «О блудном сыне».

Когда я сегодня вспоминаю о том, что она мне говорила, и что произошло, и какой путь был, очень тяжело где-то на душе. Потому что хотелось бы пообщаться, но это время прошло, ее уже нет. Я бы хотел зачитать эту притчу и дальше рассказать то, что сделал Господь в моей жизни.

Текст притчи: «у некоторого человека было два сына. И сказал младший из них отцу: «отче! дай мне следующую мне часть имения». И отец разделил им имение. По прошествии немногих дней младший сын, собрав все, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно. Когда же он прожил все, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться.

И пошел, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней. И он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему. Придя же в себя, сказал: сколько наемников у отца моего избыточествует хлебом, а я умираю от голода. Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою, и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих!

Встал и пошел к отцу своему. И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его. (Евангелие от Луки, Глава 15, Стихи 12–20).

У нас в семье мои родители… отец у нас никогда не пил, но в доме как такового не было мира. Отец сильно ревновал маму. Очень сильно ревновал маму. И постоянные были какие-то скандалы, какие-то недопонимания. Мы как дети очень сильно страдали от этого. Я и мой старший брат.

Мой брат очень рано женился, ушел из дому, а я начал заниматься спортом. Когда я начал заниматься спортом, я очень много был в дороге. Я уезжал, я был на сборах, я был на соревнованиях. И я, как бы, находил в этом себе утешение. И меня уважали, меня любили, я показывал очень хорошие результаты. Но я приезжал опять домой, и видел какие-то скандалы.

Вы знаете, мне, как ребенку, очень неприятно было видеть, как родители друг друга недопонимают. Я хочу сегодня сказать: родители, храните мир в семьях, чтобы дети ваши видели этот мир. Любите друг друга. Это очень важно. Это очень важно в дальнейшем, чтобы дети видели от вас эту любовь.

Я, может, какую-то любовь и получал от своих родителей, да, но мне бы, конечно, хотелось видеть эту любовь между ними. Но не было этого Я их за это не осуждаю. Они сегодня тоже верующие люди. Они покаялись. И Слава Богу. И служат Господу. Я всегда думал, что я в своей жизни сделаю все по-другому. У меня будет лучше, чем у моих родителей. Я всегда был уверен, что у меня будет лучше. Но это было не так.

В девяносто первом году мы переехали из Киргизии. И мы попали на другое место. И вы знаете, там началась новая жизнь у меня. Я перестал заниматься спортом. Я начал жить вольно. Я начал делать так, как мне нравится. И встретил девушку. Вы знаете, я думал, что все-таки я буду лучше, чем они. У меня будет в доме мир. Я смогу жить хорошо. У меня были закрыты глаза. Я никогда не обращался к Богу. Я никогда, можно сказать так, не верил в Бога. Потому что для меня это было очень незнакомо.

Очень недолгое время, и эта девушка стала беременной, и мы женились. Мы прожили вместе тринадцать лет. Но у нас в доме не было любви. У нас было то же самое, что и у моих родителей. Мы не понимали друг друга, мы ругались друг с другом, мы не любили друг друга. Одним словом сказать: у нас в доме не было Иисуса Христа. У нас не было Бога в доме. Мы обращались не к тому, к Кому надо было бы обращаться.

В какое-то время я решил открыть дискотеку. Что такое дискотека? Это притон. Это такой сатанинский притон, что упаси Господь каждого. Там делать нечего. Вы знаете, открыв дискотеку, я начал жить вольной жизнью. У меня начало появляться больше знакомых, у меня начало появляться больше контактов. Я начал себя вести так, как мне нравится. С женой мы разошлись. Я оставил ей дом и ушел. У нас родился сын, на тот момент ему было девять лет, когда я ушел. И это время, когда у меня была дискотека, конечно, я делал то, что мне нравилось.

У меня начали появляться деньги, у меня начали появляться возможности. Я начал вести себя очень вольно. Слава Богу, что Господь меня сохранил от того, что я не брал наркотики. Но я начал выпивать, я начал гулять. Это, конечно, сказалось на моей дальнейшей жизни. В один день очень большой суммы не стало хватать в кассе. В моей кассе очень большой суммы не стало хватать. Напарник, обманув меня, забрал эти деньги, и пропал.

Я не знал, что мне делать. Я просто не знал, что мне делать. Для меня это было как конец жизни, на тот момент. Я не мог себе представить, как же дальше, что же теперь дальше. И мне оставалось только оформлять банкротство. Оформив банкротство, я потерял вообще все. У меня ничего не осталось, у меня все забрали. Я остался без семьи, без финансов, без бизнеса, — без ничего я остался.

Вы знаете, на тот момент так же, как этот блудный сын, сидя, я думал: «ну как так? Ведь я же хотел, чтобы у меня все было хорошо. А у меня не получилось так, я не смог так». Вы знаете, где-то в себе, я, может, уже и сдался. Хотя я всегда был духом… что вперед и смело, да. Но тут я сдался. Потому что я видел, что не получается, что я ничего не могу сделать.

На сегодняшний день я понимаю, почему это было. Я понимаю, что Господь, Он учил меня. Он уже в то время видел меня, и Он учил меня, что такое ценности в этой жизни. Что ценить в этой жизни. Но на тот момент я это не понимал. Для меня это было большое разочарование. Для меня это было большое падение. Для меня это была большая боль.

Если бы я хотел видеть своего сына и приезжал, то, конечно же, моя бывшая жена мне бы его не давала. Потому что, как я всегда сам говорю, я был виноват сам. Я никого не виню, я был сам виноват. Я был или выпивший, или я был агрессивный, или я был неадекватный. Какая женщина даст ребенка? Ну, и с ней, конечно, я не общался.

И вот это все, оно у меня собиралось. Оно у меня не днями, а годами собиралось. И где-то во мне пришло такое большое разочарование, и я решил просто отомстить напарнику. Я нашел напарника. Вы знаете, я следил за ним очень долго. Очень долго я следил за ним. Я выслеживал, когда он приходит, когда он уходит. Я просто хотел его убрать из этой жизни, несмотря ни на что. Потому что на тот момент я считал, что моя жизнь закончена, и я больше ничего не смогу.

Вы знаете, каждый раз, когда я за ним следил, во мне больше, и больше, и больше поднималось ожесточение. Поднималась какая-то злость, какая-то ненависть. Я был очень жестоким изнутри. Я становился таким жестоким, я не знаю, на тот момент, что бы я смог сделать с этим человеком, да, но я выжидал момент. Я понимаю, что Господь не допустил этого.

Почему? Я начал встречать на своем пути людей, которые ходят в Церковь. С которыми когда-то, когда мы были молодыми, мы встречались вместе. И так сделал Господь, что я начал их встречать. Одного встретил, второго встретил, третьего. И я видел, что очень много, с кем я раньше встречался, кто были в этом мире, они стали верующими.

Вы знаете, что меня начало привлекать? Меня начало привлекать отношение между мужем и женой, когда я их встречал. Когда они меня приглашали в гости. Я не смотрел, как они живут, что они имеют. Мне это было неинтересно. Для меня было интересно, какое у них взаимоотношение. Как жена относится к мужу, как муж к жене. Вы знаете, для меня, на тот момент, это все казалось наигранным. Я когда смотрел, то думал: «ну, такого не может быть». Что жена нормально разговаривает с мужем. Что муж нормально разговаривает с женой. Я этого не видел, для меня это было чужим.

И меня это сильно начало привлекать. Вы знаете, к тому времени я начал очень много делать, по-черному работать на стройках. Я любил ложить плитку. И так Господь повел, один брат говорит:

— Эдик, а ты мог бы у меня положить плитку? — Я говорю:

— Конечно, мог бы.

Почему я это начал делать? Мне неинтересны были деньги, мне было интересно само взаимоотношение. Как они друг к другу относятся. Меня это очень сильно привлекало. Я когда-то мечтал о такой жизни. Я хотел, чтобы у меня была дружная семья. Чтобы у меня были: любимая жена, любимые дети. У меня этого не было. И когда я приходил и это видел, это не была зависть, мне было приятно быть с этими людьми. Потому что, когда я видел такое отношение, я думал, что это присутствие Духа Святого в домах, где Христос — Глава семьи. Для меня это было непонятно на тот момент, но было очень приятно проводить время.

И этот брат мне говорит: «Эдик, мы ходим в церковь, приходи в церковь».

Вы знаете, мне как-то стало неудобно. Как-то… ну как я пойду в церковь? Ну что я туда пойду? Но где-то внутреннее, оно меня тянуло. Оно меня очень сильно привлекало к этому. И второй раз. Я встретил другого друга. Получилось так, что мы встретились на таком месте, где они отдыхали вместе, всей церковью. И я был там тоже. Но с другими людьми, которые отдыхают по-своему, — с бутылкой.

Понимаете? Мне не было интересно с той группой, с которой я приехал. Я смотрел на них. Мне было очень интересно само взаимоотношение: как они разговаривают, как они себя ведут. Они не матерятся, они не пьют, они ведут себя адекватно. Понимаете? Меня это привлекало. Меня это очень сильно привлекало. Я хотел быть таким же, как и они. Но я не знал, как мне это сделать.

Другой друг, который уже служил в этой церкви, тоже пригласил. Говорит:

— Эдик, приходи, ну приходи, — говорит, — к нам на служение.

Где-то и «да», а где-то и «нет». Я вроде говорю:

— Да, я приду. — Но сам думаю: «ну что я пойду туда? Ну что мне там делать, в этой церкви? Они идут с женами, с семьями, им хорошо там. А мне там делать нечего». Понимаете, враг мне шептал в уши, чтоб я не шел туда. То в одно, то в другое ухо. Я очень много раз отказывался. Они меня очень много раз приглашали. Дошло до такого момента, что… вы знаете, я сидел дома, и Бог… я думаю, что это Господь, Он мне говорит: «не делай этого с напарником. Не делай! Ты видишь другую сторону».

Вы знаете, мне стало внутри себя очень стыдно. И меня начала судить совесть. Я понимаю, Кто (сегодня) меня начал судить, да. Когда я думал об этом, я думал: «да будь теперь, что будет». Я оставил его, я не хотел уже с ним какие-то счеты сводить. Меня интересовало другое. Меня интересовало вот это отношение. Меня это очень привлекало. И я не мог этого сделать. Понимаете? Меня Господь-Бог останавливал: «не делай этого!»

В одно прекрасное воскресенье… Знаете, наверное, скажу так: у меня сил не хватило духовных, или где-то, может быть, я боялся, я своему отцу говорю:

— Пап, ты поедешь со мной в церковь? Ну давай съездим, посмотрим!

Он говорит:

— Конечно, я с тобой поеду. Поехали.

Знаете, приехали мы в церковь на служение, на воскресное. Когда начали петь Псалмы, когда начал петь хор, когда начали петь дети, я начал плакать. Я начал очень сильно плакать. В моем сердце что-то перевернулось. И так сильно перевернулось, для меня это была такая боль и так приятно — быть и находиться в этом месте, но и боль, что я не такой, как они. Я не знал, что мне делать.

К концу служения, уже был призыв к молитве, и брат мне говорит:

— Эдик, выйди, покайся.

Вы знаете, я посмотрел направо, налево. «О каком покаянии, — думаю, — ты говоришь? Какое покаяние? Какой я грешный человек? Что я в этой жизни только не делал, о каком покаянии ты мне можешь сейчас говорить?» Я ему говорю:

— Знаешь, я на следующее воскресенье покаюсь. Ну, я не готовый сейчас. Вот не готов я сейчас, и все! — Он говорит:

— Ну, ты выйди, покайся. — Я говорю:

— Нет, я не готов.

Не было следующего воскресенья. На следующее воскресенье я лежал в коме. Это трудно, тяжело об этом говорить, но это было так. Это правда.

Выйдя из церкви, мне враг шепчет в уши: «смотри, они все святые, а ты кто? О каком покаянии ты можешь говорить? Ты посмотри на себя!»

Вы знаете, всю эту неделю я начал пить. Я начал очень сильно пить. Выпивая бутылку водки, я даже не замечал, мне мало было. Я мог еще одну взять. Мне было этого мало. И внутри, вы знаете, с каждым днем, до следующего воскресенья, с каждым днем после этого служения враг мне говорил, сатана мне говорил: «вот видишь, ты не такой! Ты не можешь! Ты недостоин этого!»

И знаете, я с ним соглашался. Я с ним соглашался: «да, я недостоин! Да, я не такой! Да, я не должен был жить вообще на этой Земле! Я вообще недостоин этой Земли!»

Подходит суббота, вечер, вы знаете, как будто, в моей голове вот так сделалось (щелкает пальцами). И враг мне говорит: «тебе не надо жить! Покончи жизнь, и все!» «Как?» Вы знаете, я веду с ним диалог, я спрашиваю: «как?» Я еду на машине, и спрашиваю у него: «как?» Он говорит: «а ты подожги себя!» Знаете, я не понял: «как, подожги себя?» Он говорит: «у тебя в багажнике есть канистра. Купи бензин, облей и подожги!»

Вы знаете, это была такая реакция… очень быстрая. Я не раздумывал. Я заехал на заправку, купил бензин, пять литров бензина. Я облил себя и поджег.

Глаза я открыл только через два месяца почти. Эти два месяца я был в коме. Находясь в коме, мне Господь показал такое интересное явление. Он мне показал чистое небо. И Он мне показал, как горит Земля.

Когда меня вывели из комы, вы знаете, я первым делом начал плакать. Я увидел маму, я начал плакать, я начал каяться пред Богом, я начал каяться пред мамой. Я начал пред всеми каяться. Я понял, что я неправильно поступил, что я был неправ, что нельзя было так делать.

Вы знаете, мне стало очень жаль мою маму. Потому что как мог я ей нанести такую боль? Мне стало стыдно пред Богом, как я мог такое сделать? После того, как меня вывели из комы, Господь мне говорит: «не тобой дано было, чтобы ты забрал! Не тобой!» Я говорю: «Господи, что?» «Жизнь! Я тебе дал жизнь, не кто-то! Ты не имеешь права ее у себя забрать!»

Когда меня вывели из комы, я не мог ни ходить, ни говорить, ни кушать. Я ничего не мог. Мне сделали около шестидесяти операций, с полным наркозом. У меня очень сильно пострадала поджелудочная железа. Но меня очень тревожил этот вопрос: «ну что это могло быть — горит Земля и чистое небо?» Бог говорит: «у тебя есть выбор». Вы знаете, я слышал только голос: «у тебя есть выбор». Какой выбор? Я не мог кого-то спросить. Ко мне присылали психиатров. Если ты скажешь психиатру: я такое видел, он скажет: у него «крыша поехала», он ненормальный. Я не знал, с кем об этом поговорить.

Когда я уже мог ходить и говорить, я был в церкви, и я спросил брата старшего. Я говорю:

— Что это может быть? Такое я видел. — Он говорит:

— Написано: Вторая Петра, Десятым Стихом: вся Земля и все дела на ней сгорят.

Вы знаете, для меня это было как прояснение. Для меня это, как будто, открылось что-то. Для меня это, как будто бы, это затмение ушло, и я увидел, я понял действительно, что хотел Бог.

После того, как я вышел из комы, все время я чувствовал присутствие Божие. Бог всегда был со мной рядом. Он не был далеко, Он всегда был рядом. И когда приехали родители, вы знаете, была очень такая хорошая новость. Отец мне говорит:

— Мы с мамой покаялись. Мы приняли Иисуса Христа! — Я говорю:

— Я тоже хочу покаяться. Я тоже хочу принять Иисуса. Я хочу, чтобы Он был моим Спасителем. Я хочу с Ним жить.

И как Господь чудно сделал. В реанимацию, там, где с ожогами с большими лежат, людей не пускают. Но Господь сделал чудно так, что приехали братья, и я мог покаяться. Я мог принять Христа. Мне было на душе радостно. Вы знаете, я смирился с тем, что теперь, как я думал, я буду лежать в кровати. Теперь я могу забыть, как и на велосипеде кататься, и на машине кататься. Теперь я могу все забыть.

Когда меня мой брат спросил, говорит:

— Эдик, ты хочешь посмотреть, как ты выглядишь? — Я говорю:

— Да. — Он говорит:

— Ты только не пугайся. — Я говорю:

— Хорошо.

— У тебя, — говорит, — третья и четвертая степени ожогов. Больше восьмидесяти процентов. — И говорит: — Когда мы приехали только в первый день в больницу, и отец спросил:

— Как мы можем ему помочь? Что мы можем для него сделать, чтобы он жил, чтобы мы ему помогли?

Врач вышел, на него посмотрел. На тот момент мне было тридцать три года. Врач ему говорит:

— Вы знаете, у него здоровое сердце, здоровые органы. А что, — говорит, — я могу вам сказать? Молитесь Богу!

Вот это был весь ответ. Вот это был весь ответ врача. И когда мне брат показал в зеркало, как я выгляжу, вы знаете, я не испугался. Для меня это не стало испугом или еще что-то. Я согласился с этим. Я согласился: «да, теперь я такой. Теперь я, наверное, не смогу нормально ходить. Не смогу нормально ездить. Теперь я могу забыть про семью».

Я сразу это подумал. Но я сказал: «Господи, я благодарен Тебе, что Ты мне дал эту жизнь! Что я понял? Пускай через это страдание я прошел. Через вот эту боль телесную. Но я понимаю, что Ты меня помиловал. Что я могу жить, могу с Тобой жить».

Вы знаете, когда я смотрел в окна больницы, для меня казались деревья другим цветом уже. Они казались… совсем по-другому выглядели. Для меня воздух совсем по-другому воспринимался. Я совсем по-другому это все воспринимал. Я с людьми… я сегодня боюсь человека огорчить, или что-то сказать. Это творение Божие.

Вы знаете, недавно меня обличил Господь. Мы очень часто говорим: вот, ты посмотри, козел там пошел. Или еще как-то на человека. Вы знаете, я задумался. Господь говорит: «Я создал человека по Своему подобию». И меня это обличило. Я говорю: «Господи, я Тебе благодарен, что Ты меня обличаешь! Что я сегодня могу с Тобой идти, и Ты меня обличаешь!»

После того, как я увидел себя в зеркало, я не знал, что со мной дальше будет. Мне пришли и сказали: «у вас с поджелудочной большая проблема. Скорее всего, вам надо будет брать медикаменты. Надо будет, может быть, какие-то шприцы брать». Я был согласен. Знаете, я был согласен со всем. «Да, теперь так, я согласен».

Самое главное, я начал по-другому видеть этот мир. Мне это было очень приятно. Это присутствие Христа иметь с собой, и по сегодняшний день. Прошло какое-то время. После комы месяца два, наверное. Меня начали потихоньку сажать на стул. Потихоньку я начал ходить. Знаете, были очень большие боли. Я скажу честно — я плакал, мне было больно. Я ругался на них, я не хотел ходить, я не хотел это делать. Потому что у меня везде были боли. Потому что у меня все тело сверху донизу… Третья и четвертая степень ожогов, больше восьмидесяти процентов ожогов — люди не живут. Меня реально помиловал Господь.

Когда меня начали потихоньку ставить на ноги, я начал потихоньку ходить, знаете, было, конечно, больно. Конечно, было очень больно даже. Но я понимал: мне надо это. Мне надо двигаться, мне надо идти вперед. И с каждым днем, с каждым днем… у меня было вот это время, когда я не мог разговаривать, которое я лежал, у меня стоял в горле очень такой большой аппарат, который за меня дышал. И где я мог иметь только общение с Богом

Вы знаете, вот все это время я имел общение только с Господом. И мне было приятно это время. Мне было очень приятно это время, потому что я не убивал свое время на что-то другое. Мне было приятно это время.

Где-то через месяца четыре после этого всего, пять, приходит врач, и говорит: «вы знаете, мы брали у вас анализы…». Я еще находился в больнице. Я находился полгода в больнице, чуть больше. Он говорит: «мы взяли у вас анализы, и они показали, что у вас поджелудочная… ничего нету, все хорошо».

А тогда, когда он мне говорил, что мне надо будет брать какие-то медикаменты, Господь мне проговорил: «не бойся, у тебя ничего не будет!»

Вы знаете, я не верил этому. Я реально думал, что у меня с головой что-то не так. Что я себе что-то воображаю. Но Бог говорил мне четко: «не бойся, у тебя ничего не будет!» И когда он пришел и сказал мне этот диагноз, вы знаете, я, как будто, сказал: «не может быть! Как так?» Я понял, что Бог говорит ко мне, Господь говорит ко мне.

У меня обгорел правый глаз. Ни один врач не брался это делать, ни одна клиника не бралась это делать с правым глазом. Я уже был согласен, что я буду плохо видеть. Я уже был согласен, что теперь уже так, уже так! Я понимал, что это моя вина, я понимал, что я был неправ в своей жизни. Я прекрасно это понимал, и я был согласен с этим всем.

Я вот теперь не помню, сестра, по-моему, одна говорит: «а ты знаешь, вот там есть одна поликлиника, съезди туда». И опять же, повел Господь. Я приехал туда. Этот врач говорит:

— Да, мы можем сделать вам операцию на глаз. Но вы будете видеть где-то семьдесят процентов. — Я говорю:

— Хорошо.

Когда он мне сказал: «вы будете видеть семьдесят процентов», мне говорит голос: «ты будешь видеть сто процентов».

Вы знаете, прошло два или три года после операции, когда я приехал опять на обследование. Когда он посмотрел, он говорит:

— Я не могу этому поверить! — Я говорю:

— Что?

— То, что вы видите сто процентов этим глазом. — Я говорю:

— А я могу поверить.

Ну, он на меня посмотрел, улыбнулся, — может с ним что-то не то? Я понимал, откуда это идет. Очень много после больницы я проходил реабилитации. Каждый год с 2008 года я был на операции. Каждый год я по два, по три раза был на операции. Мне делали операцию по пересадке коже, и постоянно с полным наркозом это было.

Конечно, это было не так просто. Это было тяжело. Это проходило какое-то время, время за временем. Но Господь меня восстанавливал. Восстанавливал, что мог я больше шевелиться, что я мог начать сам кушать, что я мог начать сам пить. И я благодарен Господу, что Он дал столько сил моей маме, да, что она это все пережила, что она меня, вот это время, пока я жил потом у них, с ними, около года, даже больше, она мое тело мазала кремом, несмотря ни на что.

Я теперь могу чуть-чуть, может быть, понять, какая боль была у мамы. Но какая боль была у Господа, когда Он видел то, что я хотел с собой сделать… Я хочу прочитать дальше место Писания. Евангелие от Луки, 15-ая Глава, с 20-го Стиха.

«Встал и пошел к отцу своему. И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его. Сын же сказал ему: «отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим. А отец сказал рабам своим: «принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги. И приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться! Ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся». И начали веселиться».

Вот так же и я: пропадал и нашелся. Знаете, я много вещей делал, много нехороших вещей в жизни делал. И я стою пред Богом, и Бог видит это и знает. Но я пропадал, я действительно пропадал в этом мире. Я действительно тонул в этом мире. Я действительно тонул в этом грехе. В этом всем я тонул. У меня умирали друзья от наркотиков. Слава Богу, Господь меня сохранил, что я не брал их никогда.

Вы знаете, после этого очень много произошло чудес. Когда я был маленьким и когда мы с мамой ходили к врачу, я всегда смотрел на медсестер. Вот мне нравилась медсестра, и я где-то в своем сердце думал: «как хорошо было бы, если бы у меня, когда я вырасту, жена была медсестрой». Вы знаете, мне так это нравилось. Медсестры. Как они обращались, как со мной разговаривали. Ну мне нравилось это, меня это так притягивало, медсестринская любовь, так сказать.

Проходит какое-то время, к нам в церковь пришла девушка. Мы познакомились. Через какое-то время, вы знаете, нам Бог дал, что мы чувствовали: мы друг другу принадлежим. Я с ней очень много беседовал и говорил. Я ей говорил:

— Я тебе нужен такой? Ты посмотри на мое тело. Нужен я тебе такой?

Она говорит:

— Меня твое тело не интересует, я медсестра. — Я говорю:

— Слава Богу, что тело не интересует.

Вы знаете, мы действительно полюбили друг друга. Я всегда говорю: «это самая красивая женщина». Потому что она моя. И я хочу, чтобы каждый отец, мужчина говорил на свою жену: это самая красивая женщина. Потому что она его. У каждого должна быть самая красивая и любимая женщина.

Мы поженились, нас Бог благословил, в церкви нас сочетали. Вы знаете, я никогда не верил тому, что у меня когда-то будет семья, не говоря о детях. Какие дети? Ну в каком теле я? Ну какой женщине нужен такой? Через год у нас родился сын. Мы его назвали Эдуардом. Через три года у нас родилась дочь. Мы ее назвали Лидией.

Вы знаете, я на сегодняшний день благодарен Господу, что Он дал мне то, о чем я когда-то мечтал. Я знаю, многие люди, которые не ходят в церковь, имеют какие-то мечты, но я могу сказать одно: очень многое без Господа невозможно. Невозможно! Господь не смотрит на твое тело, Господь не смотрит, как ты выглядишь. Господу важно, какой ты изнутри, «чем ты дышишь», как твой день начинается. Это Ему важно. Потому что Господь любит каждого и хочет, чтобы каждый пришел к Нему.

Вы знаете, я живу уже со своей женой шесть лет. И это действительно Господь сделал так. Мы любим друг друга, у нас в доме мир. Я благодарен Господу Иисусу за этот мир. Это Он дает нам этот мир, потому что через Него мы можем приобретать этот мир. Больше никак, потому что в любой проблеме мы обращаемся к Нему.

Если раньше я «обращался к бутылке», или раньше я решал вопросы совсем по-другому, то сегодня я их не решаю, я обращаюсь к Господу. И прошу, чтобы Он мне помог это решить, чтобы я с Ним это решал, но ни в коем случае не сам. Потому что я понимаю, что все, что я имею на сегодняшний день, и что у меня когда-то отнял сатана, я имею во много раз больше. Во много раз больше я имею.

Я имею здоровых детей, здоровую семью. Мне это очень важно. И жена моя медсестра. Вот эта детская мечта, она сбылась когда-то. Вы знаете, когда я приезжаю к ней в больницу, бывает, я поеду к ней в больницу посетить ее, мне очень приятно, когда я вижу ее в белом халате. Мне очень приятно, как она помогает людям. Вы знаете, мне до того это приятно. Когда в доме царит Господь — это очень приятно… Это жизнь, которую я когда-то не понимал, от которой я когда-то отказывался.

Раньше, проезжая мимо церкви, знаете, я всегда говорил: «да там ненормальные собрались. Что они там делают, аля-улю, что-то там делают», и проезжал дальше. Сегодня, конечно, я покаялся за это. И каюсь пред Богом. Я знаю, что делают в церкви теперь. Я знаю, к Кому обращаются. Обращаются к Тому, Который меня спас. Обращаются к Тому, Который тебе поможет в любую твою минуту. К Нему обращаются, но не к другому.

Какое-то время я встретил друзей бывших.

— Ну что, — говорит, — ты вообще правильный стал? — Я говорю:

— Не понял, как понять «правильный»?

— Ну, ты же не куришь теперь, не пьешь. У тебя, — говорит, — «крыша поехала».

Я говорю:

— Ты знаешь, как жаль, что она раньше не поехала! Как очень жаль, что она раньше не поехала! Я мог бы это время, до тридцати трех лет я мог бы провести это время с Господом. Я бы сделать очень много для Бога или быть с Богом, но я не понимал этого. Я был как вот этот блудный сын, ходя по этой земле и делая то, что неугодно было ни мне, ни Богу. Я прошел свою школу.

— Ну, вообще, — говорит, — у тебя «крыша едет». — Я говорю:

— Да.

— И что, — говорит, — даже не пьешь? Даже пива? — Я говорю:

— Нет. А зачем? Ну ты мне скажи: зачем? Ради чего? Ты хочешь, чтобы у тебя мир в семье был? Приобретай мир через Господа! И Господь тебя избавит от курева, Господь тебя избавит от алкоголя, от наркотиков!

В Деяниях Апостолов говорится: «спасешься ты и весь дом твой».

И когда я на сегодняшний день читаю Библию, вы знаете, я понимаю, что очень много вещей, они очень просто написаны, доступны для каждого человека. Но не каждый человек хочет это принимать. Наша человеческая гордость, она бывает так высока. Пока не случится то, пока ты себя бензином не обожжешь и обольешь, а потом начинаешь понимать, что без Него ты никто и ничто.

Сегодня Господь обращается ко многим людям. Через служение, через соцсети обращается, и говорит: «покайтесь!» Он хочет, чтоб вы приняли Христа. Примите Христа сердцем. Вы хотите жить, вы хотите иметь… Он пострадал за тебя на Кресте! Он за тебя пошел на Крест! У тебя обида? Он за тебя на Кресте пострадал! У тебя боль? Он страдал за тебя! Он за тебя пошел на Крест. Не забывай об этом. Очень важно об этом знать. Очень важно принять в свое сердце, приобрести мир Божий!

Вы знаете, если раньше я думал… какие-то ответы у меня были очень жесткие и злые, то сегодня я подумаю, как мне сказать. Я благодарен Богу и Духу Святому, что Он меняет мою внутренность. Что Он говорит ко мне, как я должен себя вести, какое мое поведение должно быть. Я вижу, что люди ко мне по-другому относятся. Совсем по-другому.

Я начал ездить на машине, я начал ездить на велосипеде. Может, я уже не так все могу, но это все мне дал Господь. Когда я лежал после того, и думал, что уже больше ничего не смогу, Господь дал мне это. Господь восстановил, несмотря на мое тело. Вы знаете, оно мне, если честно сказать, неважно. Мне важно, что там, внутри (показывает на сердце).

Если оно наполнено горечью, и каким-то грехом, и каким-то… я не знаю, чем, ненужным, то я не смогу жить. Но когда тебя наполняет Господь, ты начинаешь дышать. У тебя начинают деревья другого цвета становиться, у тебя начинает воздух другой становиться. Ты начинаешь приобретать по-другому все это в свое сердце. И Господь дает тебе это все видеть, с радостью.

А не так, когда ты просыпаешься утром, и думаешь: «опять этот день начался». А, наоборот, просыпаешься… Вы знаете, я просыпаюсь каждое утро и говорю: «Господи, как я Тебе благодарен, что я могу открыть глаза. Открыть еще здесь глаза, и прославить Тебя!»

Дорогие друзья, братья и сестры! Храните мир в ваших семьях! Божий мир. Обращайтесь к Иисусу Христу. Он хочет, чтобы вы к Нему обращались. Я бы это никогда не смог бы понять. Когда я только начал смотреть на эти семьи, когда я начал понимать… на сегодняшний день я понимаю, что в семьях мир только через Иисуса Христа. Обращение между мужем и женой, дети начинают тебя любить, дети начинают к тебе обращаться по-другому.

Знаете, я захожу домой, мои детки бегут: «папочка пришел!» Они меня обнимают. Вы знаете, у меня радость! Я когда-то мечтал, а сегодня оно у меня есть. Не надо мечтать, надо обратиться ко Христу! Он поможет во всем. Открой свое сердце для Него! Может, у тебя сегодня какая-то боль. Тебе сегодня Господь дает возможность прийти к Нему, и отдать Ему эту боль, поделиться с Ним. Он утешит тебя, Он успокоит тебя! Прими Господа-Бога всем твоим сердцем и душой!

Я благодарен, что Господь Велик, и Милостив к каждому человеку, который к Нему обращается. Слава нашему Господу! Аминь!»

Рассказ пятый

Павел, 78 лет, пенсионер

(Россия, г. Петропавловск)

«Мне было двенадцать лет. Мать меня периодически водила в Церковь. Причем для того, чтобы добраться в Церковь, надо было приехать из района в город Петропавловск, сорок пять километров. Я, как правило, стоял в Церкви на клиросе, а мать пела в хоре всегда. Она ездила, конечно, редко. Один раз, может, в три месяца, а, может быть, даже в полгода.

И вот однажды мы видим, что, наряду вот с этими старушками и дедушками, в Церковь пришел один такой очень представительный мужчина. Высокого роста, в прекрасном костюме. И выполняет все эти религиозные требы: крестится, кланяется, все, значит.

Мать, конечно, заинтересовалась им, и по окончании службы пригласила его на чашку чая. И задала ему вопрос:

— Почему вы в Церкви?

Мужчина ответил:

— Потому что я верующий человек. — И рассказал следующий случай. — До войны, — говорит, — я был лектор по атеизму. Когда я читал лекции, у меня, как правило, пересыхало горло. В этом я, впрочем, не видел ничего особенного. Но в свое дело верил, и делал его твердо. Родители мои были верующие люди. Я их не пытался уговорить, не пытался убеждать. Они уже люди старые, ихняя, как говорится, песенка уже спета. Но свое дело, еще раз подчеркну, я делал с полной уверенностью в нужности и полезности этого дела.

И вот, однажды я прилег отдохнуть, родители были в Церкви, и уснул. И ясно вижу: в комнату вошел Иисус Христос, вот в таком виде, в котором я видел Его на иконе, в длинном хитоне. Он подошел к моей кровати и сказал: «через месяц начнется война, тебя спасет медведь». И пошел. Причем пошел не в дверь, а в окно, и за Ним вылетели: один голубь, второй голубь, третий голубь.

И мне почему-то так жалко стало, что я, — говорит, — во сне закричал: «ушел, ушел, и трех моих любимых голубей забрал!» И проснулся. Как раз родители в этот момент постучали в дверь и вошли. Сон был настолько ясный, что при всем желании я никак не мог отделаться от мысли, что сон этот имеет какое-то особенное значение.

Родителям я сказал, чтобы меня не беспокоили, и очень долго в своей комнате обдумывал этот сон. Потом, значит, сходил еще даже в лес. В лесу, значит, обдумал. Я уже немножко, в отдельные моменты, стал сомневаться в справедливости атеизма. А этот сон еще больше добавил мне уверенности, что тут все-таки не все в порядке.

Я одному, второму там человеку сказал, третьему, что через месяц, возможно, начнется война. Нашелся один такой «доброжелатель», который донес на меня. И меня, значит, арестовали за эти разговоры. Через месяц действительно началась война, и я оказался в штрафном батальоне. Там было настолько трудно, что я делал дважды попытку самоубийства — бросал под себя гранаты. Они как-то разрывались в одну сторону, рвали только мою шинель, брюки, немножко повреждали ноги, но я оставался живой и практически невредимый…

На этом месте рассказа я не вытерпел и спросил его:

— А как вас спас медведь?

Мужчина ответил:

— Медведь — это был не обычный медведь, а командир батальона, которого все солдаты за его свирепость звали «Медведем».

Однажды он меня вызывает и говорит: «вот тебе пакет, ты должен принести его в штаб дивизии». И дает мне двух помощников. Задание было очень трудное. Вся эта трасса и простреливалась, и бомбилась. К тому же надо было форсировать реки, два раза надо было реку переходить. А был уже ноябрь-месяц, когда вода уже была ледяная совершенно.

И я, значит, слышал, что вот эти двое помощников, которых мне дали, между собой совещались и говорили, что он дурак, мы все трое погибнем. Давай-ка лучше его убьем, и скажем, что так оно и было, что в процессе перестрелки. Но они не успели осуществить этот замысел, как началась страшная бомбежка, мы расползлись в разные стороны, и добирались уже по-отдельности.

Трасса эта очень была трудная, на третий день я только все-таки дошел. И как потом мне дежурный рассказывал, что ты, — говорит, — только пришел, вот этот пакет вручил, и сразу упал, и захрапел. Значит, проспал я целые сутки, не просыпался. Потом, когда проснулся, мне сказали: «вот эти люди вас собирались убить?» Я, значит, ничего, конечно, не хотел говорить, но они сами сознались, и полагали, что если они чистосердечно признались, то им будет пощада за это.

Но как бы не так. Не то было время и не те командиры. Их расстреляли на моих глазах. Потом я остался в этой дивизии. И вот, на второй день приходит телеграмма, что один брат погиб. На следующий день приходит телеграмма — второй брат погиб. Еще на третий день приходит телеграмма — третий брат погиб. Эти вот самые три голубя.

А «Медведь» меня этим самым и спас, что он мне дал вот такое задание. А там началась такая бомбежка, и такие атаки немцев, что там ни одного человека живого, включая самого «Медведя» в живых не осталось. Ни одного человека.

Ну, и как вы думаете, — говорит, — мог я после этого быть человеком неверующим? — закончил этим свой рассказ тот человек.

Вот, я его видел, живого человека. И думаю, что все-таки рассказ его правдивый. Потому что какой смысл ему, совершенно светскому, образованному человеку идти в Церковь, тогда, когда это было в высшей степени позорно. Считалось, что пусть только эти старушки, дедушки там верят, а мы, значит, люди уже современные. Поэтому, я думаю, что этот рассказ был правдивым».

Рассказ шестой

Василий, 49 лет, программист

(Россия, г. Владимир)

«Родился я и вырос при одной эпохе. После армии, это было в восемьдесят девятом, совершенно другая парадигма возникла. То есть, Советский Союз рассыпался, а молодым людям как-то приходилось добывать себе пропитание. Там молодая семья, ребенок родился, все. После армии я поработал немножко на заводе, а потом попал в охранное агентство. Оно так называлось раньше. Охранные агентства, ЧОПы. Сейчас это, конечно, немножко другая структура, но тогда это были охранники, а ночью бандиты. Бандиты, просто выколачивали долги. Вот. Много всякого плохого я совершил. Много ужасных поступков. Крови нет на моих руках, но всего остального хватает. Поэтому мне до сих пор стыдно, хотя я каялся.

Много народу погибло рядом, некоторых посадили, но так как у меня в тот момент родилась дочь, я решил все-таки уйти с этой дорожки. Потихонечку мне удалось без особых потерь уйти в сторону, как бы, в темноту. Я просто переехал на другое место и обрубил все связи, полностью. И пытался как-то строить свою жизнь, но денег не было. Я подрабатывал, где угодно: торговал, «бомбил» на своей машине, ну, таксовал, то есть.

Познакомился с товарищами на рынке. Тогда это называлось «лохотрон». Проработал три года на рынках Москвы и Подмосковья. Там пристрастился к наркотикам. Знаете, я тогда как раз поругался со своей женой, жил один в коммуналке. Там у меня собирались большие кампании. Я смотрел на их довольные физиономии, когда они кололись и говорили: «тебе это не надо».

Это больше похоже на «только не кидайте меня в терновый куст». Ну так, попробовал. Сначала страшно. Понюхал — особого эффекта не дало. Потом укололся. Раз, два, три — и все. Достаточно, я думаю, двух раз, наверное. Героин — это очень цепкий демон. Он берет человека в свои «объятия» и не выпускает его уже. Сколько народу ни лечилось, ни пыталось слезть с этой темы, но… удавалось единицам. Я знаю только одну девочку, которой удалось это. Но и то, ценой больших усилий, и по женской части у нее тоже — фиаско, то есть, не родит уже практически.

Ну, а остальные умирали. Причем люди поиспытывали клиническую смерть, и в то же время шли снова и снова за новой дозой. Вплоть до того, что один там товарищ… ему при мне делали прямой массаж сердца. То есть, приехали врачи, мы сидели с ним на кухне, и его девушка. Укололись — он упал. Ну, и стало плохо ему. Вызвали «скорую». Они быстро приехали, выволокли его. Я не знаю, почему они его выволокли на площадку. На площадке вскрыли грудину, и прямой массаж сердца. Ну, в общем, это зрелище не для слабонервных. Вот.

И все равно это ему ничего не дало. Буквально через два месяца он ушел от нас. То есть, страшная вещь, страшная! Я «сидел» где-то год. Ну, мало, но кто как. Некоторые десять лет, пятнадцать лет и им ничего не бывает. Не знаю, почему. Но, в основном, я думаю, что наркоман живет пять-шесть лет, максимум.

Тогда это были майские праздники. Тогда бытовало такое мнение, что можно, как бы, уйти — пить водку. И тогда более-менее можно слезть с этого героина. Но, как оказалось, это не так все на самом деле. Майские праздники я все пил, вот, и не выдержал. В конце концов мы пошли и купили. Это было одиннадцатого мая в двадцать два часа двадцать минут. Укололись в подъезде.

Водка и героин — это смерть сразу. Я не знаю, на что там влияет, но это сразу практически. И я еще под парами алкоголя. Помню темноту, как бы, схлопывается сознание. Глаза закрываются, и колокольчики такие в ушах. Это вот самый момент смерти. Никакой боли, ничего. Когда колешься этим вот героином, в принципе, это «женский» наркотик. Он мягкий: ты спокоен становишься, очень дружественен… В общем, мягко, спокойно, глаза закрылись, и я упал вниз. Скатился к мусоропроводу, и там и остался. Прах к праху (улыбается), вот.

Помню только, как буквально через мгновение, видимо, как из-под воды, знаете, зеленоватый, как бы, фон, все такие движение замедленные, как будто, подводная съемка. А нас было трое. Девушка бежит и стучит по квартирам, мобильных телефонов тогда еще не было, тем более что у нас-то точно их не было, бежит по квартирам, чтобы открыли, позвонить. Товарищ мой, который был рядом, Сергей, пытается делать мне искусственное дыхание, но, наверное, не очень-то и умел.

Дальше помню, что я уже лежу перед подъездом. Приехала «скорая», лежит мое тело. Что-то они там делают, а что, мне это как-то уже стало без разницы, совершенно не интересно. Начало тянуть как-то вправо и вверх, все ускоряясь. И неприятный звук такой, гул, и завертело. И понесло вверх по большой такой трубе. Но не туннель, туннель — это что-то подземное, а труба скорее.

Мысль не прекращалась ни на секунду. Сознание не прекращается. Не было осознания смерти. Это было потом, позже. А меня стало все быстрее и быстрее тянуть… потом такие полупрозрачные стены, туннель, полет все ускоряющийся, очень быстрый. Вокруг какие-то картины, но что-то такое звездное. Можно сравнить, наверное, с телескопом Хаббл, наверное, что-то такое, в общем. И впереди, на траверзе, свет. Яркий свет. Ярчайший просто.

Но совершенно не болели глаза, в принципе, и глаз-то не было тоже. Это сравнимо знаете с чем? С аттракционом в аквапарке. Когда ты по спирали вниз летишь, спускаешься, и падаешь в бассейн с теплой водой. И такой аккорд какой-то неземной музыки, что ли. Вот тогда я посмотрел на себя, вот только тогда пришло осознание того, что я умер.

Никакого сожаление, ничего вообще. Радость, покой, наслаждение. Я мог спокойно дотянуться до… я мог обратить взор что ли, так получается, я не знаю. Гляжу — лежит тело мое в карете «скорой помощи». Ну, мне до него как-то… ну, как тряпка. Вот если тряпка будет где-то валяться — то же самое. То есть, это скинутая одежда практически. Совершенно безразлично, без презрения без какого-то, без ненависти, нет. Просто как вот… ну как мимо идешь вот, лежит камень на улице. Ну лежит, и лежит. Или тряпка где-то на помойке лежит. Вот.

И после этого осознания меня потянуло вверх. Такой знаете, теплой ладонью вверх стало поднимать. Прям волны такого, я не знаю, счастья, что ли, спокойствия. Абсолютнейшего спокойствия, абсолютной защиты. Потом меня как будто что-то потянуло. И, как будто, сквозь какие-то облака, понимаете, прямо как самолет взлетает — все выше, и выше, и выше.

И передо мною возникла фигура. Нельзя сказать, что человеческая, что там были руки, ноги, а вертикальная, в ослепительном сиянии таком белом. И вот тогда-то я всеми фибрами души, что ли, понял, что это Он. Он как отец родной. То есть, со мной так никогда никто не разговаривал. Он не укорял, Он не убеждал, Он не ругал, Он просто показывал мою жизнь. Говорили. Ну, это не говорили — все мыслями там. То, что говорили, в нашем понимании, такого там не было.

Каждое Слово Его было — Закон. То есть, это воспринималось там как Закон, без всяких там поползновений, ну, или обсуждений. Без всяких сомнений, абсолютно. То есть, знаете, мне такое сравнений почему-то запало в голову, отпечаталось: когда горшечник делает какой-то горшок, глину вот эту, и она у меня там упала. Плюшка такая становится. И он ее начинает руками… То есть, точно, как горшечник, Он правил мою душу назад.

То есть, она была грязная такая… Ну, где-то я читал, что Бог, Он берет нашу душу, как будто, если ты уронишь золото в грязь, ты его поднимешь, грязь сотрешь, а под ней будет золото. Так и Он. Для Него наша душа — золото, а вот эти грехи Он стирает все…. Сумбурно так говорю, вы меня извините. Столько времени еще прошло.

И вот, мы таким образом с Ним разговаривали. Он прокрутил картины перед глазами. Короче, все что я читал потом, впоследствии, допустим, у того же Моуди, или у других подобных товарищей, все эти этапы прохождения души, то есть, все мы подвержены этому. Это ничего нового. Просто многие не запоминают этого. Мне посчастливилось запомнить. Я не придумываю, я не вру. Врут, наверное, для достижения какой-то цели. Я совершенно… я просто хочу в конце концов, я сформулирую мысль, для чего я это все рассказываю.

Я хочу рассказать, чтобы люди услышали. То, что мне не верят многие, я уже привык. И крутят пальцем у виска иногда.

Так вот, Он мог остановить в любом месте жизнь. Это как кинокартина какая-то. Но, что самое интересное, ты мог в любом месте зайти, посмотреть на себя, почувствовать, прожить сразу несколько жизней окружающих тебя людей. С точки зрения каждого ты мог одновременно это все понять, как они это все воспринимали. Как можно ранить словом. Как… ну, например, пулевое ранение и ножевое, которые у меня были, ни в какое сравнение не идут с тем, как может ранить человек просто одним брошенным словом. И как запоминается это на всю оставшуюся жизнь. К каким последствия это приведет, как надо быть осторожным в поступках, что ли.

То есть, люди думают, что это вот эта жизнь, а потом все: какое-то темное беспросветное нечто, и ничего нет. Нет, друзья мои, всем придется отвечать. Абсолютно всем.

Ну так вот. Значит, полностью эти картины мы разбирали. Потом мы оказались в какой-то абсолютной белой области… Не так. Можно сказать, Он меня взял за руку, мы пошли. Я помню, что под ногами было нечто. Такая туманная какая-то субстанция, она постоянно переливалась. Ярчайший свет! То есть, тени там вообще нет. Вот нету тени в нашем понимании. Это трудно себе представить. Я чувствовал себя полупрозрачным. То есть, где-то только на границе, скажем так, виртуального этого тела… Типа вот, как человек-невидимка был. Где у него просто границы обозначены.

И Он взял меня за руку, и повел. И меня просветило этим вот Светом ярчайшим. Это как рентген, что ли, получается, или облучение. Но я понял, что я очистился от всего. Ну вот такое ощущение почему-то запало.

Потом мы снова оказались в том месте, где мы в первый раз встретились, и я не помню, о чем Он спросил, но дело в том, что я помню, что я должен вернуться назад. Промелькнула перед глазами жена, ребенок… А, кстати, до этой ночи мы не жили вместе. Мы поругались и где-то год почти не жили. Это важно.

В общем, я понял, что мне нужно вернуться. Глубочайшая печаль во мне, но в то же время мне дали понять, что мы еще встретимся. Вот этой надеждой я, наверное, и живу до сих пор. Честно говоря, мне хочется туда в любую минуту. Хотя, с одной стороны, если посмотреть, то, что я испытал там, скорее всего, это настолько прекрасно было там, настолько плохо может быть тем, кто окажется в так называемом аду.

Я не был в раю, наверное, но был в преддверии, в «предбаннике», скорее всего. Это чувство такое, наверное, сильнее всех наркотиков, вместе взятых на Земле, и умноженное на бесконечность. Настолько там было прекрасно — тепло, уютно, ты чувствуешь себя… Вот именно Он Отец и есть. Он есть Отец. Не тот, что биологический, с биологическим отцом мне не очень повезло, и с отчимом тоже. Короче говоря, получилось, что уже, как бы, в обратном порядке.

Я помню, что в мае-то уже поздно солнце заходит. Я помню, что еще закат, и опускаюсь — деревья, сквозь крышу машины, и тело. Рывком входит назад вот это вот сознание в тело.

Делаю глубокий вдох, ребра болят сильно очень, и хватаю за руку фельдшера. У него, значит, в ладони часы, ключи, деньги мои из карманов. Карманы вывернуты. Я ничего не хочу сказать о «скорой помощи», я сам сын врачей, у меня и сестра работала на «скорой помощи». Я был труп. Как выяснилось, четырнадцать минут уже. Они уже, естественно, не предпринимали никаких реанимационных действий. Просто везли меня в морг.

В общем, я схватил за руку. Эти глаза надо было видеть. Такой ужас я не видел ни разу еще. Это ужасный ужас, я вам доложу (смеется). Помню, я отсчитал и отдал ему половину, как раз была бутылка пива. А на вторую половину купил себе бутылку пива. Прямо рядом там. Сел, и сижу себе, думаю. А когда вышел из машины… вот еще о чем не рассказал.

Я понял, когда там оказался, когда осознал, что я умер, и увидел свое тело и увидел безразличие к нему, я понял, что, знаете, такая дистанция, как между космонавтом и муравьем. И еще, наверное, умноженная, опять же, до бесконечности. Настолько мы там всесильны по сравнению вот с этим «сейчас».

То есть, я когда вышел из машины, еще в глазах у меня мелькнула такая вот мысль, что я понимаю все. Я понимаю всю структуру вещества, могу изменить одной мыслью только, чтобы деревья росли вниз, допустим, или камень растекся в лужу. То есть, понимаете, такое вот ощущение было. Вседозволенность, что ли, всевозможность.

Потом, на следующий день, я очнулся. Звонок в дверь. Я еще не понимал фактически, осознавать я стал только потом, спустя несколько недель я только стал понимать, что со мной произошло. Жена в дверях стоит. А мы с ней год не виделись. Мы поговорили где-то с час, я бросил все, все, что было в этой комнате, закрыл ее, и мы уехали к ней. Все. Больше я туда не возвращался. Обрубил все концы сразу. Это было уже второй раз (смеется).

Но героиновая зависимость никуда не делась. Буквально к концу дня мне стало совсем плохо. И последующие где-то месяца два с половиной у меня была такая «диета». То есть, бутылка водки, димедрол, тазепам, назепам. Чтобы «выключиться» просто полностью. Моя жена — просто святой человек. Она выходила меня практически. Она шла на работу и покупала мне водку, а я валялся дома.

То есть, «ломка» — это страшнейшая боль. Это не порез, это не ушиб. Это скорее сродни, наверное, ревматическим болям, когда выворачивает суставы, но, опять же, помноженная на бесконечность. И невозможно, это внутри тебя, ты не завяжешь там, не приложишь ничего. Тебя начинает выкручивать, плюс всякими кошмарами сопровождается это. Ужаснейшее состояние!

А выйти из него очень просто — поднять трубку, позвонить, и через полчаса ты уже будешь уколотый, и все нормально. Но это, опять же, я дал слово Там — бросить это. Я сейчас понимаю, что Господь и жену сподобил, чтобы она ухаживала за мной, и дал мне силы. То есть, один бы я не выдержал бы этого. Это было страшное лето! Но я оклемался. Потом я бросил пить. Ну, не скажу, что сам бросил пить… а… после водки, после всего этого увлечения я резко «пожелтел».

Приехала «скорая» и говорит: «да у вас гепатит С», сделали анализы: «у вас гепатит С. Если будете дальше пить — цирроз и привет». Стал пить пиво. Но пиво, это еще хуже. В общем, дело близилось к концу. Уже по другим условиям, уже по алкоголю. Мы поехали в клинику «Дар», по методу Довженко там кодируют. И вот, я не пью уже семнадцать лет почти.

Меня не тянет. Я смотрю на тех, кто выпивает, и мне становится так смешно на них смотреть. Это цирк просто, люди не помнят, что они творят. Это надо снимать и показывать потом. Я перестал участвовать, естественно, во всех этих компаниях. Мне просто скучно. Бросил пить. Это все как-то само собой, именно после того случая. Какая-то внутренняя директива, что ли. То есть, как бы, подспудно все к этому идет. Ты начинаешь от вредных привычек отказываться.

То есть, сейчас я понимаю, что это все связано с Богом. То есть, Он ставит на путь истинный. Я пошел работать. Ну, естественно, уже изменять жене перестал после того момента. Сразу. Через месяц после того, как я «пожелтел», я снова кровь сдал на анализы. Диагноз не подтвердился. Я сдавал потом еще несколько раз. Гепатита нет, он исчез просто.

Что касается Церкви, то это долгий путь. Сначала, как бы, удаляли все ненужное. Я много читал по этому поводу, ходил в каких-то дебрях — Блаватская, Рерих там, искал истину. И понял только одно, когда прочел Библию: «Бог есть Любовь». Об этом трактует Православие. У других я не нашел этого.

И Там Бог есть Любовь. Абсолютная любовь. Именно там я понял это. То есть, я был защищен, любим, понимаем. Вот именно, что сын нашего Отца Там. Вот. И, руководствуясь этим, я пошел в Церковь. Причастился. Исповедался и причастился. Наверное, первый раз после крещения. Меня крестили в восьмидесятом году. Тогда, когда из Москвы всех выгнали, во Владимире в Церкви меня мать крестила. Хотя она сама коммунист, отец там коммунист, врачи.

Тогда я не придал этому никакого значения. Я, честно говоря, до двадцати лет даже и не задумывался, что Бог есть или нет. Просто живем и все. Потом какая-то молния у меня в голове, я помню, еще в армии. «Что-то все-таки не так». И взял тогда свой комсомольский билет, и выкинул его. Избавился от всего этого. Потому что мне это как-то показалось неправильным. Не знаю, почему, но вот так.

Шесть лет назад где-то я стал периодически, раз где-то в три недели приходить ко Причастию. То есть, исповедоваться и причащаться. Первый раз, когда я причастился, это было нечто неземное. Я человек резкий достаточно, где-то грубым бываю, но здесь я просто как расслабился, и мне все люди казались такими добрыми ангелами. То есть, вот это длилось где-то сутки после этого. Это очень похоже на то ощущение, которое я испытал Там.

Естественно, Там гораздо сильнее, вот, но это именно подобные, родственные чувства, сродни. Схождение благодати. Мы же становимся сродни, причащаемся, когда Кровью и Телом Христовым. Я удивился: как так? И Там, и здесь. Но сейчас, конечно, не каждый раз такое бывает, довольно редко. А первый раз вообще, меня чуть с ног не сшибло в Церкви.

Много вещей интересных я понял. Это все пришло на этом двенадцатилетнем отрезке времени. Я понял такую вещь: что этот туннель, он ведет наверх, на Солнце. То есть, там все это и происходило. А те люди, скажем, которые падают в ад, наверное, так, да, они потом выкидываются во тьму внешнюю.

Получается, что человек попадает туда после смерти своей. Насколько грешна его душа, она сама отдаляется от Бога, она сама себя осуждает. Видимо, это такой Малый Суд. Собственное осуждение. Но я, честно говоря, многое повидал, но я даже думать не хочу о том, чтобы попасть туда, как-то прогневить Господа. Хоть как-то даже, даже мысли такой нету. Вот сейчас.

Я раньше безумные поступки совершено совершал. Сейчас, зная, что там может быть, насколько мне было хорошо, и насколько может быть плохо, даже подумать об этом не могу. Я не мог раньше прожить без мысли о сигарете. Как ты не куришь или не выпиваешь? Как ты сегодня не покурил там анаши, или не укололся? День прошел зря. А сейчас я просто… все, после этого. Я узнал, и, честно говоря, не трус, но веду себя как паинька (улыбается). Я не хочу туда, там страшно! Тем более, что это навечно.

Еще я понял такую вещь, что у нас как бы два рождения. Первый раз мы рождается от своих родителей, а второй — по смерти. Душа отделяется от тела, и именно вот как, знаете, как бабочка возникает из куколки. Бывает, гусеница ползает, потом выкукливается, — это вот смерть такая, и потом взлетает. И в этот момент, вот когда мы здесь находимся, в этом плотном мире, мы должны определиться: где мы, с кем мы, и какие поступки совершать.

Мне чрезвычайно повезло, я считаю, что мне дали шанс еще один. Просто вовремя надо одуматься. Как говорил Серафим Саровский, надо стяжать здесь Духа Святого.

И вот, как я говорил вначале, для чего я… Меня все-таки сподвигло это все. Это глубоко лично все, в принципе, наркомания. Не каждый согласится рассказать о себе, это тоже — надо найти силы. Все я веду к тому, что личность неуничтожима. Сознание не прерывалось ни на секунду. Вот мы все наверняка грешим, любим болтать со своим собственным «я», внутренним. Хотя врачи говорят, что это признаки шизофрении, когда какой-то там разговор сам с собой.

Я на протяжении всего полета наверх, и прочее, вел беседы сам с собой как-то. То есть, это подтверждало, что сознание мое не угасало никак. Единственное, оно перешло, скачком таким, на качественно новый уровень. Абсолютно. То есть, то, что было, меня уже не интересовало. И это подтверждает лишь то, что мы не умираем. То, что здесь у нас всего лишь как взлетная полоса, наверно. А Там… мы взлетаем наверх.

Это для атеистов, и тех, кто отвергает Господа-Бога. Потому что здесь если они на что-то надеются, на князя мира сего, наверное, да, то Там он их не защитит. Там воздастся по заслугам, это точно совершенно. И надо совершать добрые поступки. И в этом плане Православная Церковь — это Флагман. Я считаю, что это ортодоксия. Ну вот, как с греческого: Православие — это единое верное учение. Именно оно ведет к последующей жизни. А что эта жизнь есть, я убедился на самом деле.

Многие говорили, что это у тебя галлюцинации. Что это наркомания, бред какой-то там, какой-то там мозжечок засыпает куда-то. Я слышал академика Бехтереву, потомственного академика. Она пришла к выводу на склоне лет, что мозг — это не эволюционное развитие. Это нечто, созданное Кем-то. Это очень сложная структура, она не могла сама эволюционировать. И она говорила, что это Божественное проявление».

Рассказ седьмой

Лия, 43 года, православный психолог

(Россия, г. Москва)

«Я из достаточно тяжелой семьи. Мой отец болен шизофренией, и это вполне подтвержденный диагноз, у него есть инвалидность. Мать — человек достаточно властный, контролирующий, я бы даже сказала деспотичный в ряде моментов. И оба они неверующие люди. И могу сказать, что с детства у меня была тяга к вере, я хотела креститься, но каждый раз это все поднималось на смех, каждый раз это запрещалось. И в итоге, это привело меня совершенно в другую сторону.

У меня была одна особенность. Особенность эта была с самого детства. Я «видела». Видела я много разного, и периодически я этим «видением» пугала своих близких. Ну, в пять лет, например, я предсказала, кто в семье когда умрет. И до сих пор оно сбывается. И временами приводило это к непростым для меня последствиям.

Ну, как и все дети, я баловалась там всякими простенькими гаданиями, вызовами там духов, или кого-то еще. И первый раз я доигралась до того, что действительно начались неконтролируемые практически явления, как в моей голове, так и вокруг меня. Началось это все с пяти лет. Где-то до одиннадцати лет были просто ведения какие-то. Вымышленные и невымышленные персонажи, которых я видела вокруг меня.

В одиннадцать лет это был первый опыт спиритизма, и, как бы, в тринадцать это было более осознанным действием с моей стороны. Мне уже нравилось кого-то к этому привлекать. И в итоге, я поняла, что мне надо что-то с этим делать, потому что вокруг меня уже, и внутри меня, происходили очень пугающие явления. То есть, это были звуки, это были видения, это были какие-то проникновения в мою жизнь, которые я никак не могла контролировать.

Меня это очень пугало, я говорила об этом родителям. Родители, разумеется, поднимали это на смех. Я прибежала в Церковь, и рассказала. Меня очень внимательно выслушали. Они абсолютно все поняли, что со мной происходит. Сказали: «деточка, тебе нужно креститься». Я это восприняла очень серьезно, на самом деле, и доверилась, зная, что родители это не поймут. Доверилась бабушке. Бабушка меня тоже «сдала» родителям, и, в общем, на этом все закончилось, потому что мне в очередной раз запретили, я еще глубже ушла в себя.

Когда мне было шестнадцать, мои родители развелись. Папа уехал жить к бабушке, ухаживать за ней, потому что она уже становилась плоха здоровьем, и, вообще, была уже в преклонных годах. Я осталась с матерью. И, с одной стороны, в чем-то стало легче, потому что не надо было быть постоянно между двух огней, а с другой стороны, я оказалась в очень уязвимом состоянии. И тогда произошла моя первая попытка уйти отсюда.

Я уже закончила школу, оперное отделение, я поступила в училище на дневное и в институт на вечернее одновременно. Я всегда вела такой достаточно активный образ жизни, и я ушла просто с головой в магию. Я тогда уже читала книги, я интересовалась, и что-то пробовала, и у меня получалось. Причем я думала: «ничего себе, оказывается, это, как бы так, легко. То есть, ничего не нужно специально делать, просто все у тебя берет, и получается».

Только потом, уже через достаточное количество лет, выйдя уже из этого (смеется), я пойму, что это никакой не внутренний дар, и уж тем более, не дай Бог, не Дар Божий, как очень многие думают. Это одна из иллюзий, которыми кормит лукавый. Что это вот у тебя такой дар, поэтому ты обязана его использовать. Это не так. И что на самом деле это просто вот… есть у тебя желание это развивать, — ты начинаешь это развивать. К тебе начинают моментально естественно приходить вот эти вот иллюзии, что на самом деле ты не такой, как все, на самом деле ты можешь больше, ты можешь управлять, ты можешь решать, ты можешь предсказывать. Ну, и так далее, и так далее. То есть, этого было очень много в моей жизни.

Буквально в это время, наверное, я была, как бы, достаточно подготовлена, с точки зрения лукавого. И в этот момент в мою жизнь пришел человек, которого я сначала называла великим мастером. Этот человек меня учил, он понял, что у меня есть способности, что я могу быть ему полезна, и начал передавать мне достаточно много своих знаний. И в дальнейшем, этот человек стал моим первым мужем.

Работали мы с ним уже вместе, и первое место моей работы — это был магический салон «Официальный храм вуду в России». Это был «круг», в котором работало четыре мастера. Но если трое мужчин были с достаточно большим опытом, то я была восемнадцатилетней, в общем-то, девочкой, которая работала в ипостаси мира мертвых. То есть, если они работали больше с «демоникой», то я работала с «некротикой». Это взаимодействие как с хранителями некрополя, так и душами самих мертвых.

И, в общем-то, бывали ситуации, где нужно было усилить именно этот аспект, и, в общем, я тогда брала ведущую роль в ритуале на себя. Если же больше работали в сфере иллюзий, либо чего-то еще, то, естественно, доминировала там «демоника». Это зависело от конкретного заказа. Работали мы на больших людей и за большие деньги.

Влияние этой деятельности на ее душу. Ужасное. Скажем так, у меня был такой когнитивный диссонанс внутри, когда я… Ну, здесь же, понимаете, какая иллюзия? Пока ты этим занимаешься, лукавый кормит тебя иллюзией, что ты делаешь хорошее дело, ты помогаешь людям. То есть, он внушает такие лжеблагие помыслы. Я бы сказала вот так. И, казалось бы, я должна была чувствовать себя хорошо, а чувствую я себя ужасно. То есть, я была в состоянии жесточайшей совершенно тоски, ужасного уныния, и, как бы, я вообще не понимала, зачем я здесь, какой смысл мне жить, и я очень хотела «уйти», но, опять же, понимая, что происходит с самоубийцами, я решила, что этого я не сделаю.

Но при этом при всем, мир мертвых казался мне более привлекательным, чем мир живых. И жить я, в общем-то, не хотела. Чем дальше я углублялась в магию, тем больше я не хотела жить. С моим первым мужем, несмотря на то что у нас были теплые чувства друг к другу, у нас было взаимопонимание, в принципе мы вообще были неплохой парой, если не брать какие-то вот аспекты разрушающие, да, мы наделали довольно много непоправимых ошибок, и мы разошлись, расстались.

И вот, тогда как раз я отправилась во все тяжкие: и в плане отношений с противоположным полом, совершенно, ну, мне ж неважно, я ж не хочу жить. Какая разница, кто будет со мной? Какая разница, сколько их будет? Какая разница, каким образом это будет? Мне было все равно. И я уходила все глубже и глубже в магию. Я еще открыла первый бизнес. Мне было двадцать лет, двадцать первый год мне шел, как вдруг я узнаю, что я, оказывается, беременна.

Это было совершенно просто шоком. Потому что я могла планировать все что угодно, но только не беременность. Потому что с первым моим мужем мы потеряли, к сожалению, не смогла я выносить двоих детей. Второй муж был на самом деле случайным человеком в моей жизни, и вдруг с первого раза я вдруг узнаю, что, оказывается, у меня получился ребенок.

С одной стороны, я не знала как благодарить Небеса, потому что я была уверена, что я никогда не смогу родить ребенка. Я почему-то думала, что у меня не получится это никогда. А тут вдруг получается, что да, действительно, и рождается моя первая дочь. С мужем я расстаюсь тоже довольно быстро. Муж оказался человеком довольно странным. То есть, психически здоровые мужчины меня как-то, наверное, не привлекали, на том этапе. То есть, чем страннее и чем чуднее человек, тем он мне казался более интересным.

Я продолжала заниматься магией. И во время беременности я продолжала, во время малолетства моей старшей дочери я тоже это продолжала, вот. У меня росла потихонечку моя личная клиентская база. Самое меньшее, что я выставляла на продажу, это было гадание. То есть, это, как бы, самое дешевое, самое простое, что я могла сделать. Гадала я действительно хорошо, потому что мне на самом деле были не нужны все эти инструменты. Я гадала на рунах там, на кофе, на картах, на чем только не гадала. Это, по сути, были такие надстроечные вещи. Я все равно и так все видела.

После того, как я развелась со вторым супругом, я вдруг очень сильно влюбилась. Просто очень сильно, никогда в жизни у меня такого не было. Я практически потеряла голову. То есть, это была даже не столько любовь, сколько это была зависимость. То есть, натурально, этот человек мне снился каждую ночь, этот человек тоже обладал магическими способностями, он был сильнее меня.

Есть в психологии такое понятие: контрзависимость. Есть созависимость, а есть контрзависимость. Созависимость — это вот просто прилипни ко мне, и никогда больше не отлипай. Контрзависимость — это: ты где-нибудь рядом будь, но близко, пожалуйста, не подходи. Вот отходи дальше — подходи ближе, но совсем близко не подходи. Но и совсем далеко не уходи. То есть, это, как бы, такие люди, которые в силу своей травматики внутренней, они не могут подпустить к себе близко человека. Они играют вот этими расстояниями близости, потому что им страшно оказаться совсем уж в душевно близких отношениях. Потому что у них был травматический опыт.

Вот у него была как раз такая история, и, в общем, близко он меня не подпускал, и далеко тоже не отпускал. И я в этом состоянии — совершенно безумной, ненормальной зависимости и влюбленности пробыла три года. В течение этого времени я родила среднюю дочку, Сашку, которую я назвала в честь как раз этого человека. Но на самом деле я ему прямо очень благодарна, потому что это был первый человек в моей жизни, из-за которого я решила, что я остаюсь.

Если он живет, то мне есть тоже ради чего жить. Вот такая вот ненормальная была у меня тогда система координат. То есть, ни дети, ни родственники, ни сама жизнь меня не вдохновляли настолько, насколько меня смог действительно вытащить, именно мотивационно и эмоционально, этот вот человек. Отношений у меня при этом с ним не было. То есть, я иногда с ним там общалась, и этого уже было достаточно для меня для того, чтобы захотеть жить. Чтобы продолжать с ним говорить, хотя бы иногда.

Как только я захотела жить, оказалось, что я могу быть вполне успешной в бизнесе, я могу быть вполне успешной, вообще, в жизни. Как только я решила, что я останусь, у меня пошли в гору дела: и с деньгами, и со всеми остальными там обстоятельствами в жизни. Мне удалось наконец переехать из материнской квартиры, потому что там было жить весьма непросто. Потому что мать моя очень любила все вокруг себя контролировать. Да она до сих пор, в общем-то, любит. Вот каждый день в восемь утра она приходила, и начинала бегать за старшей дочкой. Младшая ее в принципе не интересовала, и не интересует. Вот.

А старшая, она похожа на нее очень, она похожа на меня маленькую, и, видимо, она таким образом восполняет свой непростой родительский опыт.

Ее отношения с Церковью и христианством в этот период. Пока никаких. Просто никаких. Я спокойно относилась, у меня никогда не было ненависти к этому. То есть, несмотря на то что все наши там магические товарищи, они регулярно высказывались как-то негативно, пытались мне это тоже внушить, но я как-то спокойно ко всему этому относилась.

И был непростой, переломный момент, наверное, с которого вообще начала появляться в моей жизни христианская тема, начала появляться Библия, и так далее, да. Я кормила младшую дочку, вот эту, Сашку, грудью, и один из наших ведьмаков женился на девчонке буквально через дом от меня, и переехал в мой район. А жена после родов приболела, и, в общем-то, пила антибиотики, кормить не могла. И он попросил меня, чтобы я дала молока для его дочки.

Ну, ребенок для меня было это всегда такое, очень святое, поэтому я естественно сказала, что: «да не вопрос, приходи, я все тебе дам». И соответственно потом он решил меня отблагодарить. А он был из таких прямо темных практиков. Таких же, как и я, в общем-то, в тот момент. Вот. Он тоже работал в аспекте «некротики», но только он еще более глубоко к этому подходил. Он работал в том числе там и с телами, и с прочим, ездил во всякие экспедиции, возил туда учеников. Всякие раскопки какие-то делал, находил древние ритуальные места, и так далее. Вот.

И он решил мне сделать подарок. Поехал к одному из книжников. У книжника был подвал где-то, где, честно говоря, я уже не помню. Но в этом подвале было довольно много разных книг. То есть, начиная от религиозно-философских там, через психологические до медицинских. В общем, очень разные книги. Как древние, так, в общем, и околосовременные. Вот. Он ходил, и говорит: «я что-то даже и не понимаю, какая книга нужна», ну и решил просто походить и посмотреть, какая книга его «позовет».

Ходил-ходил, смотрел-смотрел, и вдруг, он говорит, книга такая, достаточно толстая, старенькая. Обрадовался, взял ее и пошел покупать. А она была без там каких-то обозначений на обложке. Каково же было его удивление, когда он открыл ее и увидел, что это девятнадцатого века Библия. Он говорит: «я вот этого вообще не ожидал».

Ну, он мне ее отдал, а в тот момент в моей жизни появился мой самый первый Храм. Потому что я как раз прорабатывала аспект «демоники», и, чтобы меня туда окончательно не снесло, я балансировалась тем, что я читала Писание. И, вообще, балансировалась именно христианскими книгами и там житиями, и так далее. Вот.

Я пришла в Храм Софии Премудрости Божией в Средних Садовниках. И, наверное, Господь уже тогда начал говорить со мной на том языке, который я понимала. Потому что ко мне навстречу вышел молодой человек, внешне точная копия моего тогдашнего любимого мужчины. То есть, просто один в один, только дьякон этой Церкви. Я была очень удивлена, но я начала с ним разговаривать. То есть, у меня появилось какое-то первоначальное доверие к этому человеку. Я подумала: «раз уж вот так, то я буду задавать вопросы», и он действительно со мной очень долго говорил. Он меня отвел в надвратный Храм и говорит: «сейчас тут никого нет, мы сможем с тобой тут спокойно пообщаться». Причем мы с ним ровесники.

И он, как выяснилось, тоже пришел из колдовства. Тоже в христианство, но он, конечно, зашел совершенно не так далеко, как я. Потом просто все посжигал, пришел в Церковь и, в общем-то, уже давно там был. И я начала как на духу задавать ему очень много серьезных, волнующих меня вопросов. Он со мной очень серьезно, с полным там принятием и пониманием, без отрицания, поговорил. И я была ему очень благодарна.

Думаю: «ничего себе! У меня появился человек, с которым я могу разговаривать об этом». Вот. Зовут его Ваня Грузинов. Большое ему спасибо! Потом, значит, появилась Библия, и я эту Библию ему как раз и подарила. Я говорю: «Ваня, большое тебе спасибо! На тебе, у меня есть для тебя подарок». Он ее принял.

Некоторое время мы не общались, я продолжала заниматься какими-то своими делами, а потом я переехала. Переехала от матери, и буквально в моей жизни, вот как только я переехала, появился человек, которого я до сих пор называю моим личным ангелом. То есть, это был молодой человек, с которым у меня начались отношения, позволившие мне отойти от отношений с тем мужчиной. Ну, которых не было, но от той зависимости, скажем так.

И был как раз день Георгия Победоносца, почитания, шестого мая, вот. И мне снился сон, что я нахожусь в квартире моей матери. Сижу в окне на семнадцатом этаже, и думаю: «сейчас я спрыгну». Причем это какое-то такое бесстрашное было ощущение, то есть, это не показуха, не тоска, не радость, это просто данность. «Я сейчас прыгаю». И я вижу, что ко мне подлетает Ангел. Очень просто одетый: джинсы, футболка, огромные такие белые крылья, светлое лицо, и говорит: «ты прыгай, не бойся». Я говорю: «ладно», и прыгаю.

И лечу в нашем вот этом «колодце», который там между домами. Лечу-лечу-лечу, и подлетаю там уже к гаражам, уже видна горка, и думаю: «сейчас я, наверное, разобьюсь. И тоже страха нет. И я буквально над асфальтом взмываю в небо, ко мне снова подлетает этот Ангел, обнимает меня этими большими своими крыльями, и тут я обнаруживаю, что у меня-то тоже есть крылья. А я этого даже не предполагала.

Я говорю: «слушай, спасибо тебе большое! Если бы я не прыгнула, я бы никогда не узнала, что у меня тоже есть крылья». И я просыпаюсь, и у меня в голове звучит ария из мюзикла «Ребекка». Это был такой мюзикл, который ставили мои друзья, самодеятельный. Ария звучит как: «ты не сдашься им». Я просыпаюсь, и понимаю, что во мне звучит эта фраза раз, у Ангела было Юрино лицо, сегодня день Георгия Победоносца, в честь которого он крещен. И я нахожу в почтовом ящике повестку в суд.

Моя мама решила отобрать у меня детей. Вот. Весь суд он прошел со мной, притом, что у нее были адвокаты, все родственники абсолютно были за нее. Только мой папа придерживался нейтралитета. То есть, он был не за меня, и не за нее, а просто в стороне. На моей стороне была моя няня Нино, грузинская женщина, была вся ее семья, которая наблюдала наши отношения с матерью. Как она пыталась постоянно у меня забрать ребенка, старшую дочку.

Она использовала все возможные способы, аргументы, на меня вылилась тонна грязи, но, в общем-то, единственное, что ей присудили, это время общения с моими детьми. Раз в две недели, и еще летом. Ну, и, собственно, весь суд мы прошли вместе. После этого суда я очень тяжело болела, лежала в больницах. У меня вскрылась астма, которая «молчала» там двадцать один год. Все это Юра прошел со мной.

И только когда уже ситуация, в общем-то, начала выруливаться, буквально прошло совсем немного времени, может, полгода, и мы начали расставаться. Причем это расставание было для меня очень тяжелым, очень болезненным, очень каким-то таким прям мучительным, душераздирающим. И я думаю, что это, наверное, произошло потому, что он был одним из самых светлых людей в моей жизни. И, в общем-то, он остается им.

Я тогда написала стихотворение. Я вообще писала все время стихотворения, которые сбывались. И в одном из моих стихотворений было как раз о том, что я пришла и просила, что, ну, как бы, Господи, если Ты хочешь у меня его забрать, то Ты его забери. И я готова его отдать, вот все. А в конце этого стихотворения была фраза о том, что если ты останешься верной, то Я прощу этот долг. Несмотря на то, что ты готова отдать.

Юра ушел в армию. Я осталась одна. И просто прямо отовсюду начала сыпаться информация. Моя няня начала видеть сны про меня в Храме. Какие-то люди вокруг начали говорить, что мне надо креститься. Я сама внутри себя… я начала видеть какие-то сны, причем сны… ну, опять же, Господь говорил со мной моим языком. То есть, я начала видеть отрывки из житий святых.

То есть, я просыпаюсь, и у меня в голове, например, два имени: Анатолий и Протолеон. Я лезу в Гугл смотреть. Оказывается, они действительно имели место быть, это были мученики в житии Георгия Победоносца. Либо же, между сном и явью, в таком, как бы, тонком состоянии, да, я вижу еще кого-то. И я понимаю, что все это меня ведет. Практически вслепую я понимала, что, в общем, как-то надо видимо идти туда. То есть, у меня было стремление, было понимание, но не было уверенности, потому что, конечно же, приход к Господу, это отсутствие гарантий. Это исключительная вера.

Поскольку Юра был в армии, и мы с ним там общались, просто по сети, я ему сказала, что: «знаешь, я приняла решение креститься». Он сказал, что: «я очень рад. Ты знаешь, Слава Богу, я очень рад». И я действительно завязала со всем тем, что у меня было. Я сложила все свои «прекрасные» инструменты, убрала, и некоторое время я просто вот жила в этом ощущении, что: «а как я теперь без этого?» Потому что вся моя жизнь, она была выстроена на этом. То есть, прогадывался каждый следующий день, каждая новая ситуация обязательно просматривалась. Я постоянно коммуницировалась с теми, кто тоже «видит», собирала точки зрения, сравнивала вероятности. Высокопроцентарная вероятность, низкопроцентарная? Какая может быть, и так далее.

И в итоге я пришла вот в эту Софию, и сказала, что я хочу креститься. Меня отправили домой, сказали, что ты подумай, насколько это действительно осознанное решение, насколько это не порыв, насколько ты готова прийти к Господу. Я пришла домой и поняла, что мне практически не хватает воздуха. То есть, мне настолько надо туда, что я могу там дышать. Я пришла еще раз и сказала: «Нет, вы знаете, я все-таки хочу креститься! Пожалуйста, поговорите со мной об этом».

И я чувствую себя как ребенок такой, знаете, маленький-маленький-маленький перед Кем-то очень Большим, Который просто молча смотрит на тебя, и ты понимаешь, что Он тебя очень любит. Я как начала рыдать! Я начала просто в голос, у меня были прям многочасовые истерики. Я просто сидела, и просто у меня лились слезы. Они лились, и лились, и лились. Я не могла ни с кем разговаривать, я просто сидела и плакала.

Ко мне в определенный момент подошел батюшка. Очень уже такой старенький, седовласый. Говорит:

— Ну, чего ты? — А я даже ответить нормально не могу. У меня горло как будто зажало. Он говорит: — Ну, давай знакомиться. Я — Вова (смеется). А я говорю:

— Я — Лия.

Он потихонечку так, по-отечески, со мной разговаривал. Я все плакала, плакала, плакала. И периодически я могла вообще сорваться на прямо вот в голос рыдания, да. То есть, я не понимала, что со мной происходит, абсолютно. Говорил он со мной очень спокойно, очень так мягко, очень душевно, по-отечески. Без причем каких-то там влезаний в мою жизнь, очень аккуратно, с соблюдением границ, с уважением. Я была ему очень за это благодарна, потому что я тогда не была готова вываливать вот это вот прям все. Такой внутренний процесс созревания.

Потом только выяснилось, что это оказывается настоятель. Вот. И он сказал… Я говорю:

— Послушайте, батюшка, я хочу креститься. Пожалуйста, я жить не могу, мне дышать нечем. Плохо мне, пожалуйста! — Он говорит:

— Если вы не возражаете, я вас буду крестить лично. — Я говорю:

— Я буду только «за».

А само по себе крещение, оно откладывалось, наверное, месяца два — два с половиной. То есть, я все приходила, все плакала, все выходила оттуда. Причем просто вот шла я по Третьяковке, и натурально, прям в голос, на меня там могли оборачиваться люди, но мне было абсолютно все равно. Мне нужно было это вот просто выплеснуть из себя. Вылить, скажем так, да.

И я все думала: «почему же оно откладывается? Почему же, если мне ну настолько нужно это?» А потом я поняла, что к тому моменту, когда произошло мое крещение, у меня просто в голове не осталось никаких вопросов. Не вот так вот: «а давайте быстренько покрестимся, пока я не успела уйти обратно», да, а, наоборот, что «я теперь уже не уйду. Я теперь уже совершенно точно знаю, это ровная дорога. Уже нету каких-то других».

И он меня крестил. И во время крещения у меня было… ну, то есть, я еще не полностью, конечно, лишилась всего того, что было раньше. У меня было такое видение, что я лежу в могиле, и, как будто, Кто-то сверху разрывает ее. Вот прям комья земли отбрасывает, дает мне руку, вытаскивает меня на поверхность. Я чувствую, что мои руки и ноги ослабели за то время, пока я лежала. Я так, с трудом встаю, и Он мне показывает огромный, очень красивый мир. И я стою рядом с Ним настолько спокойно, мне настолько хорошо, что я поняла, что моя жизнь, она может быть благостной, счастливой, правильной только рядом с Ним. Только рядом с Богом.

И первые полгода после крещения происходили совершенно невероятные события в моей жизни. То есть, какие-то просто поразительные, удивительные. Я, в первую очередь, тогда как раз радела больше всего, чтобы найти свое дело. Потому что у меня ничего не получалось. И если раньше я зарабатывала магией, ну не только магией, бизнес у меня был там, потом мы с партнером расстались, вот. То я все думала: «чем же я смогу заниматься? Что же я могу делать такое, чтобы у меня действительно прям получалось, и радовало. И чтобы еще людям помогать», потому что люди, они мне всегда были весьма близки.

То есть, не цифры там, не деньги, да, чтобы я все-таки была ближе к людям. Вот. И буквально через месяц я попала в подбор персонала, которым я занимаюсь до сих пор. И если до того, я уже наскребала там последние копейки, то есть, сначала мы были в бизнесе весьма успешны, потом мы с партнером расстались, и потом я некоторое время искала себя. А денег было уже очень мало.

То тут я буквально за полгода взлетела снова на верх этого рынка. У меня сейчас есть имя, меня знают, у меня есть заказы. У меня свое небольшое кадровое агентство, вот. Ну, когда-то оно было больше, там было больше сотрудников, когда-то меньше, но тем не менее оно на плаву, Слава Тебе Господи, четвертый год. В общем-то, я действительно ощущаю, что это мое, и я чувствую себя очень счастливой в том, что я делаю.

И где-то там через полгода, месяцев, наверное, семь, я пришла к батюшке, и сказала:

— Батюшка, благословите меня, пожалуйста, я хочу поступить в Православный институт. — Он говорит:

— А тебе зачем? Ты чего там будешь делать? — Я говорю:

— Я пойду повышать квалификацию. По одному из образований я психолог, хочу повышать квалификацию на Православную психологию. — Он говорит:

— Тебе зачем? Что ты будешь с этим делать? Не будешь ли ты чем-то управлять, манипулировать?

Ну, то есть, действительно, он должен был это выяснить. Я говорю:

— Я просто знаю, что я могу помочь человеку словом. Я это умею.

Это правда. Но при этом при всем классическая психология, и психология Православная, они отличаются друг от друга. В классической психологии нет понятия греха, нет понятия Промысла, нет понятия Воли Божией. Есть понятия либо «обстоятельства», да, то есть у вас развод, давайте поговорим о вашем разводе. Либо «человек», то есть, клиентоцентрирование в психологии, — давайте поговорим о вас, к вам в этом разводе.

А здесь все начинается-то с Бога. И все начинается-то совершенно по-другому. В итоге, я поступила по его благословению, он благословил, в Православный Университет на факультет душепопечения. Это православная психотерапия. То есть, это повышение квалификации просто психолога. И меня настолько это вдохновило, что я решила, что надо же организовать практику.

То есть, скажем так, у нас было очень много теории, и весь курс говорил: слушайте, теория — это здорово, а как же практика, мы же должны практиковать. Вот. Я, вдохновившись этим, подумала, что надо же действительно организовать практику. А жила я тогда в Хорошево-Мневники, районе, и там есть Храм Всех Святых на Соколе.

Я пришла туда, увидела телефон катехизатора, и подумала: «дай-ка я туда позвоню». Позвонила туда, и узнала, что действительно это большой очень Храм, и, поэтому батюшки не полностью ведут там свою паству, да, а у них есть при этом еще психолог, который работает в том числе с прихожанами по каким-то бытовым вопросам: отношения в семье, ну, и так далее. Вот.

Мы с катехизатором договорились о том, что это действительно было бы здорово, потому что их предыдущий психолог организовала свое сестричество, и теперь она там уже не работает. Я привезла ректора нашего Университета на встречу туда, в этот Храм, и, действительно, договорились о том, что в ближайшее же воскресенье мы придем всей нашей группой людей, которые хотят заниматься душепопечением, придем туда, и будем уже пробовать. Там сидеть за столиком, и принимать прихожан. С нами вместе еще к ситуации подключилась социальный работник тоже.

О магии и вере (их сосуществовании). Самые первые иллюзии, которые появляются у человека в тот момент, когда он начинает заниматься магией, это то, что он обладает властью, он не такой, как все. То есть, идет игра на гордыню и тщеславие, по большому счету, да. Он начинает… ну, самая простейшая прикормка, это когда тебе выдается информация. Часть из нее правильная, а часть неправильная.

И когда у тебя сбывается правильная часть, ты думаешь: «ух ты, ничего себе! Во, чего я могу-то! Ничего себе, круто!» А потом, когда ты думаешь: «ну, раз это сбылось, значит и это сбудется», а «это» — максимально вожделенное, чаще всего, да, а это очень частая ситуация, кстати, обламывается. И в этот момент человек становится максимально уязвим для любой страсти, для любого греха. И очень часто, как раз, когда он ждал, и именно это не случилось, а случился, наоборот, полный крах надежд его, да, в этот момент лукавый может практически на что угодно его сподвигнуть.

Дай Бог, если это будет простейшее, я там не знаю, пьянство, или что-то еще. Намного хуже, если это будет отчаяние, если это будет попытка самоубийства, или что-то из этой серии. А это очень частая ситуация, к сожалению. И большинство несостоявшихся, ну, или состоявшихся колдунов, да, они же действительно, как бы, сходят с ума или кончают с собой, либо умирают при очень тяжелых обстоятельствах. И здесь я это говорю как человек, который наблюдал эти ситуации, к сожалению.

И при этом при всем стоит ли оно того? Моя жизнь впервые обрела смысл. Я из человека, бывшего латентным суицидником, да, стала человеком, который радуется жизни, который живет сейчас в венчаном браке. У меня есть малыш. Это особенный ребенок, он не простой. Третий. И я радуюсь тому, что как раз он является нашим спасением, как я думаю. Потому, что через него Господь, послав нам такую непростую ситуацию, через него тоже спасет. Потому, что мы стали его причащать и сами начали причащаться. Я встала на клирос, и так далее.

Если бы этого всего не было, да, если бы я не пришла в христианство, если бы я не начала сквозь все вот эти вот иллюзии все-таки продираться к Господу, да, то моя жизнь не изменилась бы столь качественно. У меня сейчас есть ну практически все то, о чем я мечтала. И то, чего мне ну никак не удавалось достичь тогда, когда я была там. Потому что я все время ходила вот этими какими-то сумеречными тропами, была гонима какими-то тревогами, ветрами. Какими-то непонятными совершенно вот… ну, знаете, возникает вот ощущение: мне неспокойно, мне тревожно, я не могу места найти. И это ощущение тебя гонит.

Оно гонит тебя в лес, в какой-то недостроенный там, я не знаю, завод. Ночью на кладбище или куда-то еще. Ты приходишь туда, и пытаешься понять: зачем? Что ты пытаешься со мной сделать? Что ты пытаешься мне рассказать? Что я должна найти? Ага, вот это. Или вот это. То есть, я очень хорошо все это знаю.

Здесь этого нет! Здесь ты приходишь к Господу, и понимаешь, что ты дома. Тебе впервые спокойно. Здесь есть воздух, которым ты можешь дышать. Здесь тебя принимают, здесь тебя любят. Даже если ты уже двадцать раз оступился, и даже за последнюю неделю. И все равно пришел. И молодец, что пришел. Просто вот так. Тебя любят, потому что. Не потому, что ты хороший, а потому что Бог есть Любовь! Вот поэтому!»

Рассказ восьмой

Татьяна, 46 лет, медсестра

(Россия, г. Москва)

«Мои родители не давали мне никакого церковного воспитания, и Церкви я не знала, и Имя Бога я не ведала. Но некий мистический опыт я все-таки ощущала в своей жизни. Мне постоянно снились какие-то сны, и я всегда придавала этому какое-то большое значение. Но в ту пору о крещении я даже не ведала, Церкви я не замечала, и когда в первый раз я с этим столкнулась, то это было в семье, с которой мы девочками дружили.

Я пришла к ним домой, и ее отец пришел. Он, будучи уже взрослым человеком, ему было уже далеко за сорок, он пришел такой радостный, и стал рассказывать о чем-то, мне неведомом. О крещении, о Боге. Тут прозвучало Имя впервые — Иисус Христос. И меня это так задело, и больше у меня эта мысль не уходила из головы. И после этого это погнало меня в Церковь. Я приняла Таинство Крещения.

Никакой информации у меня не было, я даже не поняла, что со мной произошло. Но с той поры все-таки у меня появилось чувство, что я как будто бы обрела некую такую какую-то опору. Это все было на таком каком-то интуитивном уровне. Мне было восемнадцать лет. Я уже приняла решение, я училась в медицинском колледже, занималась любимой профессией.

Но в дальнейшем, закончив и поняв, что я не смогу достаточно зарабатывать и помогать своей семье, я решила… в ту пору только начинал развиваться рекламный бизнес. Я в ту пору решила уйти и познать уже жизнь, поменять профессию. Я ушла в некую пиар-сферу, и мы работали на рынке таких элитных услуг.

Я сделала успешную карьеру за два года, и из рекламного агента превратилась в руководителя департамента. И у меня, вроде бы, казалось, все шло хорошо. И у меня дома достаток был хороший. Я могла позволить себе все, что позволяли себе современные люди. Но все-таки, чем больше я имела материального достатка, тем меньше я получала некоего удовлетворения своих потребностей.

Я не могла понять, что же происходит, то есть, в чем же смысл жизни. Вообще, этот вопрос, он меня мучил с детства. Моя, казалось, вроде бы успешная жизнь, она меня перестала удовлетворять совершенно. Она мне не приносила абсолютно никакой радости. Я не могла понять, зачем мы живем. Я все время искала. Я не знала, что я ищу, но я искала Бога. Как я сейчас уже понимаю, что Господь, ищущим Его, это происходит такой момент синергии, то есть, Он открывает Себя.

Меня эта мысль не покидала. И в какой-то момент, когда в моей жизни, наверное, наступил какой-то предел, когда я, наверное, готова была Его воспринять, мне снится сон. Я его до сих пор помню. Прошло с этого момента двенадцать лет. Помню абсолютно четко и ясно, вот как будто бы это было сейчас, в эту минуту.

Я во сне смотрю на небо, и вижу некое белое оперение. И я понимаю и ощущаю необыкновенную любовь. То есть, такую любовь, которую я не могу объяснить. Я ощущаю, как меня любят необыкновенной какой-то любовью. Неземной. И мне не хочется отрывать глаза. Причем это оперение, это как крылья голубя пушистого, только на все небо.

Я опускаю глаза, и я понимаю, что нахожусь на Страшном Суде. Хотя в ту пору у меня даже таких понятий не было. И я вижу всех людей во все времена. Все люди, они полупрозрачные, и мы все друг про друга все знаем, вообще без слов. И я начинаю плакать от того, что все, и я в том числе, понимаем, что все вот это зло, вот эта Любовь Она обличает. Что все зло, которое мы… оно исходит от нас самих. Что вот это все мы сотворили сами своими руками.

И от этого у меня в сердце происходит такое горе. И все это понимают, и все плачут, и для этого не нужны никакие слова, абсолютно. Но я себя не вижу, какая я. Вот. И я от этого просыпаюсь. Я лежу на кровати, плача, и у меня одно-единственное желание — еще раз ощутить вот эту самую Любовь, Которую я увидела вот на этом небе. И я не могу.

Вот этот отпечаток остался у меня, но вот эту Любовь, Ее нельзя ни с чем сравнить. И с этого момента начались изменения в моей жизни. Они были таким невидимым образом. Вдруг все стало рушиться. Постепенно. Происходило это, наверное, года два-три. Началось это все с того, что я, в силу таких негативных обстоятельств, я все-таки ушла с работы. Потеряла высокооплачиваемую работу. У меня нарушилось здоровье полностью. У меня стали происходить катаклизмы в семье.

То есть, все то, что я выстроила, оно стало таким видимым образом рушиться. Вдруг я пришла к тому, что… так как это было все во времени растянуто очень, я за два года, наверное, я поняла, что все это было построено не на камне, а на каком-то песке. То есть, все, чем я жила, все не имеет никакого смысла. Но в тот момент все-таки Господь посылал мне людей вокруг меня потихонечку, которые мне говорили о Боге.

То есть, именно они мне говорили о Православной Церкви. Но так как эти люди сами не имели образования церковного, то есть, в хорошем смысле, которое имели наши предки, они тоже шли наощупь, то они мне не могли объяснить. Они мне только объясняли обрядовую сторону. Как человек, который столкнулся с такими вот трудностями в своей жизни, я не знала, куда бежать в тот момент. Я не знала, куда обратиться. Потому что ни богатство мое, ни мои друзья не могли мне помочь найти себя.

И был еще второй человек, который мне тоже все время говорил. Очень близко ко мне стоящая по работе дама, которая мне тоже все время говорила о Боге. «Тебе надо исповедоваться. Тебе надо причаститься». И придя туда, к этому, я это сделала. Сделала это несколько раз. Так как на тот момент у меня не было знаний, вот на тот момент этого не произошло.

И я, так как со мной рядом находились люди, исповедующие оккультные какие-то вещи, то я побежала и к гадалкам одновременно. Как обыкновенный современный человек. Я обратилась к гадалкам, и, как ни странно, гадалка мне посоветовала пройти очистительные практики в Церкви. То есть, набрать святой воды, вымыть дом.

И я, значит, все это сделала, и решила обратиться и узнать, что есть еще в буддизме. А около меня четырнадцать лет тоже, был человек — муж моей подруги. Он мне потом признался, что он все это время меня ждал. Что ему его учитель сказал, что вот есть она и ты около нее стой. Все это время. Он придерживался буддистских взглядов. Он уже был какой-то посвященный человек, потому что он давно этим занимался. И по нему это было видно.

Вот этот человек, придя ко мне в дом, вдруг стал мне говорить о том, что: «Татьян, а ты все-таки хочешь познать истину?» И он мне стал рассказывать, с буддистского мировоззрения, о том, что такое вообще есть Бог, в буддистском понимании. Вы знаете, я настолько была поражена, потому что те знания, которые он мне тогда стал вкладывать, я была очень восприимчива к этому. Вообще, я была всегда очень восприимчива к каким-то знаниям. Вот.

Он мне стал рассказывать. И говорит: «ты знаешь, это все официально. Это есть на Мытной официальный офис. Это официальная религия, которая признана в мире. Если ты зайдешь, ты зарегистрируйся там, войди и слушай эти лекции, которые там выложены».

И вы знаете, я с таким рвением начала этим заниматься, а он меня стал, как бы, контролировать. Так как люди разные, то у меня такой подход, что я в это погрузилась с головой. И было для этого время. Главное, я думала, что это некая еще такая йога, зарядка, которая меня очистит. И вот это выражение: «очистительные практики», так влияет на женщин.

То есть, я за два месяца из человека превратилась в некоего зомби. Потому что я стала выполнять все, что мне говорят там, и на меня произошло воздействие вот этих вот сил неких. Я их называю «темные силы», потому что Бог так не действует. Сейчас я знаю. Потому что Бог никогда не действует с насилием. А это было произведено именно болезненным способом.

Вот через эти лекции я читала мантры, я делала ихнюю гимнастику, я садилась в позу «лотоса». И за буквально два месяца я продвинулась на этом уровне очень и очень далеко. Этот человек держал меня под контролем, он мне говорил, что делать. И я пару раз даже каталась к ним туда, на эту Мытную. Но, что интересно, душа, она все-таки христианка. И так как я носила крест, я все-таки исповедовалась и причащалась (я раз пять к этому уже успела причаститься), у меня было какое-то подспудное чувство. И я у них спрашивала: «а Кто такой Христос? Иисус Христос».

Вы знаете, почему-то меня это Имя не оставляло в покое. Именно Имя Иисуса Христа. При этом я заметила, что он так злился. Он ответил: «ой, это какой-то пророк, который ходил, может быть, он сейчас живет», но при этом он испытывал какую-то злобу. Меня так это удивляло. Да, но ответить он мне не мог.

За два месяца я дошла до того, что они дали мне некую книгу, которую я должна была переписать. И мне дали еще некую литературу, вот мол ты станешь неким человеком, который называется… и там даже было названо его имя. Прочти его жизнеописание. Некоего такого монаха или кто он там. И, значит, мне были даны опять-таки некоторые инструкции. Куда я должна была на своей машине поехать, и со мной должно было произойти некое какое-то действо. Что я должна была, как бы, отдать свою жизнь вот этому «абсолюту», что-то вот такое.

Я поехала на своей машине, и мне было сказано, что я должна буду не выключать двигатель, сидеть. Путем этой вот практики, которой… я понимаю, что это была некая сила, вдруг в меня эта сила подселилась. Она в меня вошла. Я почувствовала, как это было на физическом уровне. И она стала из меня снизу выталкивать мою душу.

Мне были даны инструкции, что я должна быть в послушании все время. И все, что со мной будет дальше происходить, это будет, как бы, в послушании этому учителю нашему. Я очнулась на дороге. Мне постучался в машину некий человек. Он сел, мы куда-то проехали. Дальше со мной стали происходить какие-то странные события.

То есть, я увидела, я оказалась в каком-то раю или где, не знаю, как это называлось. Но на самом деле я увидела вдруг людей, всех нас, я смотрела на людей, и они были такие страшно-зеленые, я так испугалась, я вообще не понимала, где я нахожусь. И я смотрела на детей, и это были, как бы сейчас сравнить… Вот фильмы ужасов ты когда смотришь, ты такое же ощущение получаешь от просмотра. Мне настолько было страшно.

И вот, это ощущение, оно не покидало меня в течение двух месяцев. Я как-то так испугалась, и испугалась я чему? Что я вдруг встретила… я ночью не пошла ночевать. Искала я Православный Храм. Я его нашла. Я села в него. С утра это было. И я целый день проплакала в Православном Храме. И вдруг, я вышла и встретила какого-то нищего человека, гуляющего около Храма. И он мне сказал, что тебе надо идти и во всем покаяться. Что что-то произошло, что что-то не так. Что это был за человек, я не знаю.

В общем, ночь я где-то проходила. Я побежала пешком в Храм Воскресения Христова на Семеновской. Я прибежала туда, там закончилась служба, я встретила там батюшку. И я прибежала, пала на колени, стала плакать и говорить: «батюшка, спасите меня! Я предала Христа!» Представляете? Потому что при этом, во время этой практики, мне сказали снять с себя металл. Я сняла с себя крест, металл на мне был только крест.

И хотя я не отрицалась от Бога, но вот крест-то я сняла. И испытывала неимоверное чувство, что я что-то сделала такое, что я не должна была никогда делать. Я поведала эту свою историю вкратце отцу Иоанну, и он мне сказал, куда мне надо обратиться. Что мне надо пойти на Крутицкое Подворье. Там занимаются помощью вот таким людям, пострадавшим от оккультных таких практик.

Это был 2008 год. Я туда пошла. Я прибежала в Ново-Спасский монастырь. А Крутицкое Подворье находится там как раз, напротив, недалеко. Но вот эта некая сила, которая жила во мне, которую я ощутила, которая вошла вместе вот с этим вот всем ритуалом… в каждом человеке, которого я встречала, я видела демонов. Как будто какая-то адская сила поднялась из земли. То есть, я слышала какие-то голоса. Я не могла абсолютно на это никак повлиять. Я была в таком ужасе, кошмаре.

Причем, когда со мной этот ритуал происходил, то есть, когда в меня назад входило, это было настолько больно, настолько это было вообще… я не могу это описать. И меня настолько это испугало. Я вдруг поняла, что Бог так не действует… Потому что я имею медицинское образование. Почему я об этом знала подспудно, я не знала.

И вы знаете, я стала посещать службы, но на Крутицкое Подворье я так и не попала. Но я стала искать информацию о том, что со мной произошло. То есть, почему это именно со мной? Кто я такая? Потому что такие вещи, вы понимаете, что с каждым человеком не происходят. Вот скольких я знала людей, с ними этого не было. И я стала искать.

И знаете, как Господь интересно действует? На тот момент мне не могли помочь люди, которые находились рядом со мной. И вдруг, я поняла, что в той жизни, в которой я сейчас нахожусь, я тоже не могла находиться. И что мне надо что-то менять. Я ночью читала Молитвослов, потому что спать я не могла. Потому что из меня как вытягивали душу. Я не могла вообще. И во мне этот голос что-то комментировал. Сейчас это смешно говорить, но месяца два я ходила в Ново-Спасский монастырь, практически каждый день.

Я раз в неделю исповедовалась и причащалась. Я пила литрами и ведрами святую воду. Набирала ее прям пятилитровыми канистрами. И постепенно-постепенно я стала… И вот этот человек, который привел меня в этот буддизм, он пытался на меня все-таки влиять. Он мне позвонил и сказал: «ты знаешь, ты не бойся всего этого, это всего лишь, как бы, благословение учителя».

Но вы знаете, у меня был настолько большой, панический ужас и страх, что я, зная, что он мне позвонит, я брала Молитвослов, такой есть, толстый, и там есть молитвы задержания. Я их читала, и этот человек не приходил (улыбается). Вот этот человек каким-то образом ко мне не доходил. Он больше не звонил.

Как она от этого избавлялась. Я исповедовалась и причащалась. Потому что на тот момент почему-то… ну, Господь вот так меня повел. Мне был послан Даниил Сысоев. Наверное, вот так. Отец Даниил. Да, у меня появилась подруга, которая рядом со мной тоже была долгое время, находилась рядом, но мы с ней не общались. И она была моей соседкой по даче. И она в то время тоже каким-то своим путем пришла к Православию.

И мы с ней, увидев друг друга, она вдруг увидела в каком я нахожусь состоянии, и я, видя, что ей нужна моя помощь, потому что у меня в тот момент начался период неофитства, так как я все-таки была предателем по отношению ко Христу, я ощущала, что мне надо теперь послужить Господу. И у меня было такое восприятие всего божественного, то есть, оно было такое чуткое и трепетное, что я в ней нашла вот такого соратника и друга.

И мы с ней пошли вместе, Господь нас соединил. Да, мы покрестили все свои дома. Я осознала, что вот ту жизнь, которую я вела, у меня такая произошла ясность, а очищение у меня произошло постепенно. Месяца за два, за три, у меня абсолютно… сила, которая во мне действовала, она стала постепенно уходить. Но само исхождение вот этого некоего духа, который был во мне, произошло третьего декабря, в День введения Пресвятой Богородицы во Храм.

Я пошла в Ново-Спасский монастырь, где служил в тот момент Патриарх Алексий Второй. И служба шла очень и очень долго. Где-то часа четыре. Я встала позади, там шла исповедь. И знаете, меня какая-то сила приковала к земле, и я не могла сойти с места. То есть, через меня прошел какой-то… шел вот с неба и в землю, прошел какой-то огонь. И я должна была весь этот обряд как-то прокрутить все заново. Все, что со мной произошло. Все вот эти вот вещи, они за эти четыре часа, они у меня все в голове, я должна была вспомнить все.

И это как-то все через этот огонь оно в землю вышло. Во-первых, я обрела некий страх, что я знала теперь, что шаг вправо — шаг влево, и я умру. То есть, я поняла вдруг, что я должна была умереть. Вот. Если бы я жила вот той жизнью, которой вот я жила до того, то есть, я осознала, что я не могу больше жить той жизнью, которой вот я жила. И назад у меня пути нет. Мне надо было сделать выбор. Потому что те друзья, которые меня окружали, и то, что у меня происходило в семье, и везде, и ту работу, которую я имела, я не могла идти со Христом.

И вот тут действительно было очень сложно, потому что очень-очень жалко со всем этим расставаться. Да. Со связями, с богатством, и так далее. Но хочу сказать всем, что если кто-то столкнется с такой ситуацией, то пусть он не боится этого сделать. Пусть он не боится этого потерять. Потому что Господь, и человек это сам чувствует, Он дает некую такую силу, которая впоследствии, если ты потрудишься, и ты положишься на Него: вот пусть как Он захочет, а не как ты, во-первых, ты столкнешься с Истиной, Он тебе откроет Себя, Он откроет… вот действительно если ты ищешь Бога, Он откроет Себя, и Он тебя воскресит.

То есть, меня вот Господь воскресил из мертвых. Я была мертва, и я ожила! Мой призыв Бога начался именно с того, что я Его искала, и Он меня все-таки позвал. За что я каждый день благодарю Его. Аллилуйя! Пою Ему песнь, Богу, каждое утро. Он меня спас от смерти. Потому что, если бы я осталась в той жизни, я бы умерла. То есть, это, как бы, я исчерпала чашу. То есть, вот если бы я там осталась, мне не было бы уже исправления. И, наверное, Господь бы меня все-таки забрал вот в том виде, в котором я была. Я бы была крещена, но… я это просто осознаю сейчас, я это понимаю. Я обрела вот этот страх, в хорошем смысле слова, когда первые года два он у меня был очень такой резкий. Он у меня был очень сильный. Вот. Что если я отступлю от Бога, то мне смерть. Я и сейчас об этом знаю. Это мне здорово помогает, потому что каждого Господь ведет Своим путем. И, наверное, вот мне, чтобы обрести вот это не падательное состояние познания добра и зла, мне необходим вот такой путь, чтобы я ни при каких обстоятельствах больше не сошла, и не покинула Его».

Рассказ девятый

Игорь, 35 лет, руководитель приюта для бездомных

(Россия, г. Москва)

«Хотелось бы сразу такие вещи сказать: я родился… не знаю, верующая там семья, нет. Каждую Пасху мы ходили в Храм, да, ставили свечи. Даже «Отче наш» знал, начиная там с седьмого класса. Вот. Ну, естественно, рос, учился, жил как все, можно сказать.

В определенное время захотелось самостоятельности. То есть, я уехал к знакомым отца в Москву, которые занимались строительным бизнесом. То есть, начинал, так сказать, с самых низов этой профессии. То есть, сначала носил там, помогал, грузил, да. Постепенно такая определенная карьерная лестница была. Ну, естественно, связи отца помогли, сразу брать уже какие-то объекты самому, да. То есть, начали появляться деньги.

Я смог позволить себе снять квартиру в Подмосковье. Соответственно начал посещать различные клубы ночные, да. То есть, такой интерес был больше к разгульному образу жизни. И постепенно, не заметил сам, как я оказался сам, именно четко зависим от алкоголя, от веселья, от «крутого» образа жизни.

Мне уже двух выходных не хватало. То есть, понедельник, вторник, среда, да, новая рабочая неделя, мне, как бы, хотелось продолжения. И, соответственно, дальше как снежный ком. Это такая короткая предыстория того, как я оказался на улице.

В общем, я потерял хорошую работу, потерял отношения с людьми, со знакомыми отца, да. То есть, естественно семья на меня, как бы, немножко огорчилась, можно сказать. Ну, мать она есть мать, конечно, переживала все эти моменты, отец какое-то время перестал общаться, разговаривать там, когда я звонил. То есть, я якобы опозорил, подвел его. Ну, такая, знаете, как бы, ситуация, рядовая, да, можно сказать.

Ну, я подумал: «ладно, раз от мамы с папой зависел, в какой-то степени, да, буду пробовать сам». В общем, нашел работу, нашел общежитие в Москве, да, пошел устроился грузчиком, начал работать и жить в общежитии. Вот именно здесь я начал жить как все. То есть, пятница вечер, это пиво. Опять же, суббота и воскресенье проходили в каких-то там… жизнь в общежитии, она такая, знаете, своеобразная. То есть, либо в пьянках она проходила, понедельник я опять там не выходил на работу, да. То есть, такие вот запои случались.

В итоге, я вылетел и с этой работы. Нечем стало платить за общежитие. Ну, и я, как обычно, не в себе проблему начал искать, а обиделся на весь мир окружающий. Значит, не та работа была, не то окружение было в общежитии. Ну, и я психанул, на всех обиделся, будем так говорить, взял сумку, документы, вещи, ну, и пошел. Оставались еще какие-то деньги, вот, я купил спиртное, где-то присел в одном из парков Москвы на лавочку. Ну, и начал это самое, выпивать. Не помню, еще там какие-то товарищи ко мне подсели. Ну, уже неважно было.

В общем, я был сражен мегаполисом, и, как бы, отчаявшись, да, что у меня там ничего не получилось, и все виноваты кругом, да, опьянел. Не помню, как, в общем, остался без документов, без вещей, без денег. В общем, без ничего. Ну, я здесь не отчаялся до конца, да, что без документов и денег. Ну, знаете, просто пошел по улицам Москвы.

В общем, я шел-шел-шел, дошел, как сейчас помню, до центра Москвы, до Гоголевского бульвара, да. Ну, и уже полностью отчаявшись, попрошайничать не умел, вроде холодно, есть хотелось, и так далее, и я примкнул к кампании бездомных. Ну, и так мы разговорились с ними, нас человек семь, наверное, было. Ну, они начали рассказывать, что один из них, самый старший, он уже на тот момент около двадцати лет находился на улице. То есть, капитально ничего менять не собирался. И, как бы, убеждения у него в жизни, что ему все должны.

Ну, и, соответственно, общаясь с этими людьми, я тоже, как бы, начал принимать эту сторону, да. Так как в моей проблеме, в том, что я оказался без всего, виноваты все.

На улице я провел около двух лет. Ну, примерно два года. Вот. Зимы, как бы, мне удавалось… одну зиму я в каком-то центре протестантском перезимовал. Где-то как-то, как раз холода начинались, подошли ребята, начали рассказывать там про Бога. Кормление какое-то для бездомных в Москве было. Точно сейчас не припомню, где. Вот. И, как бы сказали: ну, ты хочешь там с улицы уйти?

Я подумал: «чем не вариант?» Одну зиму я вот провел в протестантском центре, а одну зиму очень хорошо помню, потому что уже начинались холода, и я просто зашел в один из спортивных магазинов, оделся, ну и вышел, не заплатив, через кассу. Так же охрана меня, улыбаясь, встретила, улыбаясь, вызвала полицию, улыбаясь, они меня повезли в отделение. И так же, улыбаясь, я попал «на Бутырку».

То есть, суд мне дал три месяца, вот, и весной я освободился.

Что касается, каким образом я пересекся с верой, да, и, в частности, с Православием. Там много было Храмов Православных, да, вот именно в том нашем районе, где мы бомжевали, так сказать, да, промышляли. Вот. Где уже даже прихожане некоторых Храмов, да, просто нас знали уже. Ну да, это вот бездомные. Они здесь живут, где-то в парке рядом.

Поэтому, они старались как-то… Кто-то там пытался домой меня отправить. Все спрашивали. Я говорю:

— Ну, у меня нету паспорта, билет не купишь. — Говорит:

— Давайте попробуем вас на автобусе отвезти.

И я дальше, со временем, понял, сколько раз Господь разными способами в тот момент как-то пытался стучаться ко мне. Ну, естественно, я видел все это не духовным, скажем так, зрением, а, скажем, такими немножко громкими словами, но это так виделось мне в тот момент, на улице находясь, да, в нашей кампании бездомных, что верующие люди, как мы их называли — «сладенькие», сейчас поверят, расскажешь им историю какую-то.

В воскресное утро мы выстраивались там. Сколько нас там было человек, семь, да, допустим. Под Храмом в один ряд. И один прихожанин, ну, видно, человек богатый, который приезжал, он в одну службу мог по пятьсот рублей на человека, да, привезти. А в одну там по тысяче. Ну, знаете, постоянно у него пачка денег была. И это не считая того, что люди выходили из Храма, и еще подавали.

То есть, такая, знаете, встреча с Богом, скажем, была, которая мною была воспринята по-потребительски. Я сразу своим взглядом на эти вещи сделал абсолютно неправильный вывод, и начал их использовать абсолютно неправильно.

О его тогдашнем отношении к образу жизни, который он вел. Почему это из таких зависимостей, да. Именно на улице человек очень хорошо привыкает к тому, что ничего не надо делать, и за это можно получать. Это благоприятная почва в любых сферах. То есть, если смотреть по-мирски на эти вещи, да, то вполне устраивало человека. Грузчик, который работает за полторы тысячи в день, да, то есть, носит тяжелые мешки, или выполняет еще какую-то физически тяжелую работу, вот полторы тысячи в день разнорабочий получает.

А у меня это было под настроение. То есть, вот какая-то такая история, да, наметанным глазом вычисленный добрый человек, да, и у меня могло быть их сразу две, за полминуты. И это очень сильно, понимаете? Вот этот образ жизни, как говорят, вот свобода, на самом деле на улице никакой свободы нет. Это сущий ад, на самом деле. И ты его чувствуешь, когда с утра открываешь глаза в каком-нибудь подъезде, да, или на лавочке, если это лето, в парке, и ты понимаешь, что ты действительно в какой-то преисподней находишься. Вот.

И такие моменты немножко трезвили. Когда еще в таком состоянии с утра, не успев опьянеть, да, тебе кто-нибудь, какой-нибудь там мужчина отрезвит, да, то есть, словесно скажет: «ты работать не пробовал? На себя посмотри, молодой дядя, а стоишь с протянутой рукой!». И ты так раз, и думаешь: «ух, раз, и это мгновенно».

Потому что, знаете, я думаю сейчас уже, стремясь к Господу, да, я начинаю понимать, где я был на самом деле. Понимаете, там одержим этим образом жизни, это и есть полная зависимость от темной стороны.

Как он смог из этого выбраться. Что стало первым серьезным толчком. Хотелось, если честно, уйти с улицы. Но, во-первых, я не понимал, как это сделать. В Москве есть много мест, начиная от Православных Храмов, да, заканчивая многими разными течениями и движениями, где бездомный может поесть, переодеться. Ну, то есть, вещи грязные, да, зашел там, чистое получил, а грязное выбросил, да. Покушал там, получил медпомощь. Множество мест на самом деле в Москве. И так я попал на одно из кормлений в один из Храмов Москвы, где мужчина после этого кормления ну, такой, представительного вида, объявлял: «ребята открываются вот такие Дома трудолюбия. Кто хочет попытаться уйти с улицы — милости просим!»

И как-то я переборол себя, да, подошел. Мне рассказали правила этих Домов трудолюбия. А правила очень простые. Но для меня тогда они непростые были. То есть, не пить и трудиться шесть дней в неделю. Часть денег каких-то получаешь на руки. Если месяц без нарушений, то помогают восстановить документы. Ну, посмотрел, вроде бы при Храме Дома трудолюбия, да, думаю: «надо попробовать».

Ну, и попал я в один из Домов трудолюбия, начал трудиться. Недели, наверное, через три, вот, или через месяц, я уже, как говорится, оперился от уличной жизни, да. Подал на восстановление документов. У меня уже появляться начали деньги какие-то, я превратился в человека. И в один из выходных я тоже поехал проведать своих друзей, обманывая себя внутри, что попробую кого-то из них пригласить в Дом трудолюбия. Вот. Может, кто-то попытается и уйдет с улицы.

Ну, я себе так нальстил, что я-то уже на ноги встал. Там и костюмчик спортивный хороший, и деньги в кармане есть, вчера на документы заявление поехал, написал. Я думаю: «все прекрасно, поеду!»

Ну вот, я, в общем, приехал в центр Москвы к своим товарищам, нашел их. Но не тут-то было. Знаете, на самом деле у лукавого столько оружия. Именно, чтобы человека неукрепленного, да, опять свалить. Но это долгая история. Я хотел только сказать, что у меня только из Дома трудолюбия было где-то около четырех попыток вырваться и встать. И каждая попытка одна другой больше. То есть, начиная с месяца, да, там три месяца, полгода, год. То есть, такие вот периоды, когда уже и определенного карьерного роста достигаешь. То есть, там тоже, как бы, отдельная тема. Там от простого рабочего до руководителя приюта можно, да. То есть, по такой карьерной лестнице некой подниматься, благодаря труду и трезвому образу жизни.

Система приютов взята с макетов Домов трудолюбия отца Иоанна Кронштадтского. То есть, трезвость, труд, молитва, да. То есть, приезжают батюшки, служители Храмов московских. То есть, в этом плане. Знаете, я со временем уже понял, что именно пороки человеческие, да, как говорит Библия: это не человек виноват, а грех, живущий в нем.

Поэтому, конечно же, люди зависимые, люди, находящиеся в проблеме, да, какой-то: будь то проблема… неважно. Это именно, в первую очередь, духовная травма.

Знаете, я думаю, начало духовной жизни сыграло очень большую роль. Я помню свой первый уход с улицы. Это было именно обращение к Господу. Я помню, как я, так же грязный, зашел в Храм. На меня еще так посмотрели, да, работники Храма. Я помню, как я просил Господа. Я понимал, что я погибаю. Я говорю: «Господи, помоги, пожалуйста, мне!»

Я знал, куда я иду, что я живу неправильно, и так далее. Вот. Ответы, как бы, последовали сразу. Все эти три раза, да, когда я опять возвращался на улицу, я только вставал на ноги, и я не скажу, что я там духовной жизнью начинал жить, думал, что это просто везение как-то… То есть, получалось так, что я обращался к Богу в самые тяжелые моменты такие, да, такие, уже критические, пиковые моменты своей жизни.

А последний раз, когда я уже попал в приют, в Дом трудолюбия, я как-то начал больше времени уделять… Сначала тоже очень интересно. У меня там с одним парнем, как бы, встреча была. Мы разговаривали, он тоже занимался благотворительностью почему-то каждое воскресенье и в Храме. То есть, я приезжал, успевал исповедаться, причаститься, поговорить там о каких-то делах.

И знаете, это стало регулярным, я не планировал. Понимаете, Господь так вел. Я как-то не планировал этих воскресных выездов в Храмы. Вот. А потом дальше — больше. Как-то старался тоже… понял, что нужен духовник. Понял сразу, потому что некоторые моменты, вопросы жизненные, если ты их начинаешь решать какими-то мирскими, да, будем так говорить, мерками, это получается все не так, как хотелось бы.

Поэтому, со временем у меня появился и духовник. Потом я уже достиг определенных таких высот уже внутри Дома трудолюбия, да. Я уже сам был замруководителя одного из трудовых домов, да. Их сейчас одиннадцать. Вот. То есть, я уже смотрел как-то на вещи, ну, естественно, как в Библии, да, написано: негоже быть человеку одному. И вот, я говорю: «Господи, пошли мне единомышленницу, пожалуйста». Вот. Ну, как-то такое вот общение с Богом. Конечно, немножко потребительское, потому что я понимал, что я еще ничего такого грандиозного для Бога не сделал, а Он меня милует. И, вспоминая свою жизнь, милует, знаете, не за какие-то заслуги, а прям такого немощного всего, упавшего, грязного там, да, и внутренне, и, когда уходил с улицы, внешне.

Ну, через некоторое время, кстати, тоже через одного батюшку, я познакомился со своей будущей супругой. Она из Санкт-Петербурга. Вот. На тот момент тоже работала в одном из Храмов Санкт-Петербурга, вот. А до этого у нее там бизнес был туристический. Ну, не столь важно. То есть, Господь и в этом мне усмотрел вторую половину, да. И человек не просто из мира, да. Вот я вроде потянулся за Богом. То есть, Господь дал не просто единомышленницу, а она оставила все в Санкт-Петербурге, и переехала сюда, в Москву, помогать мне сейчас в приюте, да.

Как, по его мнению, нужно относиться к попрошайничающим около Храмов бездомным. Я скажу глазами человека улицы. Давание денег — это прямая стимуляция к ничегонеделанию. Абсолютно. Я помню прекрасно, и сейчас советую, тоже люди спрашивают некоторые, такие, знаете, даю советы. Я говорю: «вот, просят на хлеб, на покушать, да. Но вот в данный момент вам некогда человеком заниматься, да, — поискать какой-то центр социальной адаптации, или какой-то приют, или трудовой дом. Вы просто купите ему поесть, да. Ну, или там, просит на лекарства. Аптека есть. Ну, пусть скажет, какие там лекарства. Голова болит, да, или какое-то там воспаление, — всегда можно какое-то такое действие сделать».

Здесь знаете, в чем смысл? Я думаю, человек, который хочет помочь нуждающемуся, в первую очередь, чтоб не осудить никого, должен заглянуть в себя. Ты помочь хочешь, или просто откупиться, чтобы отстал от тебя грязный бродяга с перегаром? Или просто ты хочешь дать ему денег, и у тебя в сердце встанет такая галочка, знаете: сегодня я помог бездомному.

То есть, они однозначно не пойдут по назначению, деньги. Потому что это уже пройденное… я вам еще раз говорю, глазами улицы, да. Потому что не может человек, он немощен. Он сразу, и я сразу, все сразу же бездомные идут в магазин покупать спиртное.

Что ему помогает в работе по воспитанию подопечных. В первую очередь, когда люди обращаются за помощью, да, или привозят кого-то из больницы, а он… социальный дом, у нас тяжелые люди: «раковые» больные, инвалиды, те, которые без всего остались. И понимаешь, да, что, в первую очередь… мы с супругой… каждый день — это молитва. Желательно, среда и пятница — это соблюдаем пост. По возможности, да, стараемся как-то.

И я вот понимаю сейчас, на протяжении какого-то времени, что именно без духовной такой поддержки и без Бога само это служение, да, и работа, — они практически нереальны. Потому что чисто людских сил черпать неоткуда. Здесь люди, помимо того, что они с улицы, большинство осознанно прожили на улице большое количество времени. Мало того, что у них физические какие-то вещи, увечья, да, у них еще и умственно не совсем.

Ну, то есть, там, знаете, и расстаться с теми вещами, которые в них эти пороки проросли, да, вот этот грех пророс, то есть, понимаешь, что мирскими методами нереально. Какие бы там программы ни были. Только духовные какие-то стараемся проводить такие мероприятия, чтобы обязательно там присутствовал батюшка. Или приезжали священнослужители, да. Какие-то беседы, чтобы Слово, Истина, они сеялись.

Выбор человека, да: пить или не пить; работать или не работать, понятно, что выбор. Но, если надломлена именно воля, да, и стремление искать Бога… Ну, я бы не сказал, что я искал. Я помню свою молитву. Вот грязного, вшами съеденного, да, то есть, они меня просто съели. Я помню вот эту молитву, когда я приложился тоже к мощам. Там полхрама на меня смотрело, как какое-то заползло в Храм чудовище. Оно у меня очень хорошо отложилось, потому что я попросил Господа не оставлять меня в тот момент».

Рассказ десятый

Артем, 33 года, сектовед

(Россия, г. Санкт-Петербург)

«Поиски некой Высшей Истины, поиски Бога в моем случае начались довольно-таки рано. И можно сказать, что я рос в семье, которая имела всегда большой интерес к чему-то духовному. Наверняка все хорошо помнят время разрушения Советского Союза, время разрушения многих идей, ценностей. И в ту эпоху, начала девяностых годов, конечно, было такое тотальное увлечение различными духовными практиками. Люди пытались найти ответы на вопросы, жгучие вопросы о своей жизни, пытались разобраться.

И мои родители также не были исключением, были людьми, ищущими. Увлекались различными восточными практиками: кришнаизмом, рерихианством, какими-то даже магическими медитативными практиками. Это очень модно тогда было. Но также, несмотря на свое увлечение такими эзотерическими традициями, мои родители, как люди, выросшие в нашей культуре, все равно считали себя Православными христианами. И мы время от времени заходили в Храм, молились, ставили свечки.

Но, конечно, о какой-то сознательной такой духовной жизни речи не шло. Но мои воспоминания детства, они почему-то всегда связаны с каким-то внутренним поиском. Хотя, наверное, это несколько необычно для детей, но, например, я очень хорошо помню, как когда мне было шесть лет, произошла катастрофа, и я попал под КамАЗ, и чудом остался жив.

И вот эта трагедия в нашей семье, она очень обострила эти духовные поиски. И я очень хорошо помню, как я с гипсом на растяжках рассуждал о Боге, о смысле жизни, и о причинах страданий, обсуждая это со своими родителями. То есть, вот эта общая атмосфера духовных исканий, она у нас была в семье. Ну, и родители всячески пытались получить ответы на свои вопросы.

Но, к сожалению, в начале девяностых, в середине девяностых, наверное, будет корректным так утверждать, Церковь, наверное, не была способна в большинстве случаев дать людям то, чего они там искали. Иногда это просто банальный ответ на вопрос, просто некое духовное пастырское попечение.

И все это привело к тому, что ответы были найдены и получены в совсем другом источнике. Это был девяносто седьмой или девяносто шестой год. Тогда мои родители, кстати, после такой неудачной попытки воцерковления, связанной с таким близким довольно знакомством с одним псевдостарцем, который занимался экзорцизмом, попали, собственно говоря, к Свидетелям Иеговы. К улыбающимся людям, которые пришли, и сказали, что они готовы уделять свое время, тратить свое внимание для того, чтобы дать ответы на те вопросы, которые, наверное, все думающие, размышляющие люди, небезразличные к жизни своей души, задают.

И здесь, собственно говоря, началось наше такое близкое знакомство со Свидетелями Иеговы, начался этот путь. Мне тогда было одиннадцать лет.

Что ему позволило укорениться в этой организации. В действительности, человек может стать полноценным Свидетелем Иеговы только если он начнет посещать собрания, и так называемые конгрессы. То есть, это такие большие очень мероприятия, которые собирают множество общин какого-то района. И Свидетели Иеговы сами, из своего миссионерского опыта, знают, что, если человек, с которым они изучают Библию, не придет на собрание, значит, он, скорее всего, не станет Свидетелем, и на него нет смысла особенно тратить время.

И вот, эти воспоминания просто невероятного эффекта, который оказывается на человека, когда он видит огромный стадион, заполненный десятками тысяч людей, улыбающихся, красивых людей, опрятно одетых, абсолютную такую чистоту, порядочность, теплое очень отношение там, поцелуи, такую любовь, это производит колоссальное впечатление.

И на самом деле, я много размышлял над этим, пытаясь анализировать и путь моей семьи, и многих людей знакомых из Свидетелей, тех, кто вышел. В основном, это один и тот же сценарий — люди влюбляются в организацию. Они влюбляются в людей. И, на самом деле, богословская сторона, учительная сторона, сторона какого-то философского дискурса, она вторична.

И она, эта сторона, очень хорошо ложится на сознание человека, уже влюбленного в организацию. И когда человек влюбляется, его окружают действительно невероятным вниманием, невероятной заботой, иногда даже не просто каким-то таким вот вниманием, а могут помочь и финансово, с работой, то есть, это обычное явление, человек влюбляется, и уже потом он полностью готов к восприятию различных идей.

И здесь начинается процесс очень тонкой доктринации, основанной на специальном учебном пособии. Учебный курс, который представляет из себя главное тематическое, собственно говоря, распределение Библии. И естественно, со своей такой сугубо конфессиональной интерпретацией, местами весьма странной, натянутой, искусственной. Но это все замечательно ложится, потому что человек уже влюблен.

Потом степень градуса этого внимания ослабевает. Когда человек принимает крещение, становится полноценным членом организации, он уже сам должен проявлять эти чувства, которые проявили к нему, по отношении к новым. Он этому уже обучен. То есть, он уже сам становится частью этого огромного механизма.

В Свидетелях Иеговы я состоял порядка пятнадцати лет. Или четырнадцати.

Что его подтолкнуло к Православию. Это был очень долгий, я бы даже сказал болезненный путь. Он занял не один год. И, прежде чем прийти в Церковь, нужно было сначала выйти из организации «Свидетели Иеговы». Это была особая история. И нужно сказать, что я в две тысячи пятом году был приглашен в качестве сотрудника в главный управленческий центр Свидетелей Иеговы в России. Это считается очень привилегированным служением. Собственно говоря, для многих и многих свидетелей Иеговы это просто предел мечтаний, — оказаться в главном управленческом центре.

Он находится в поселке Солнечное под Санкт-Петербургом. Я прослужил там четыре с половиной года, и, наверное, я так думаю, что, если бы я туда не попал, может быть, я до сих пор и оставался свидетелем Иеговы. Почему? Потому что пребывание там для меня обнажило многие, скажем, проблемы, которые существуют в организации.

Но, прежде всего, мне тогда было двадцать лет, то есть, вполне юношеское состояние, такое романтичное. Но, оказавшись в самом сердце организации, то есть, там, где служат, скажем, все самые авторитетные люди, которые занимаются непосредственным управлением организацией здесь, это представляете, да, целый комплекс, такой городок, в котором живет около трехсот человек — элита организации, и вот двадцать четыре часа в сутки они находятся там вместе.

И пребывание там просто для меня показало другую сторону организации. Я воочию убедился, увидел, что, собственно говоря, все те немощи, все те страсти, все болячки духовные, душевные, которые были у людей до вступления в организацию, они так и остались. То есть, для меня стало очевидным, что в реальности особенного какого-то преображения духовного там не происходит.

И я увидел, что, ну, собственно говоря, ничто человеческое не чуждо даже самой элите. То есть, это и лицемерие, и обман, и гнев, и сплетни, и алкоголизм, и многое-многое другое. То есть, я просто увидел другую картинку. Но это лишь только помогло мне немножко более объективно смотреть на организацию.

И, находясь там, в управленческом центре, я имел доступ к очень интересной библиотеке, большой. В этой библиотеке был раздел, посвященный разным религиям. Собственно говоря, никто этим там никогда не интересовался, за исключением переводчиков, которые работают с разными материалами. Им нужно владеть терминологией.

И в этом разделе было очень много книг. Интереснейших книг православных авторов начала двадцатого века. То есть, известные академические издания, там работы Глубоковского, разных наших профессоров Киевской, Казанской и Московской Духовных Академий. Толковая Библия Лопухина была, трехтомная.

Я тогда впервые вообще в жизни увидел православную серьезную литературу. Я был просто поражен, потому что, как вы представляете, все люди, находящиеся в таких псевдохристианских организациях, они крайне низкого мнения о Православной вере. Я взял в руки, и стал просто из любопытства читать. И чем больше я читал, тем больше я поражался тому, насколько глубоко, насколько интересно, насколько убедительно звучало то, что там было написано.

Там были разные темы. Я очень интересовался библеистикой всегда, и мне этого не хватало в организации «Свидетели Иеговы», потому что Свидетели Иеговы касаются всех этих вопросов крайне поверхностно. То есть, такое, максимально примитивистское понимание, поверхностное. А здесь я столкнулся просто с кладезем информации. И меня поражало то, что это конец девятнадцатого века. Собственно говоря, Свидетели Иеговы предали забвению всю свою литературу. Не то, что конца девятнадцатого века, даже сорокалетней давности. Они ее не читают. И мне просто было удивительно: как так можно было быть, когда такая старая литература столь интересна.

И вот тогда у меня был сломлен один из главных моих, наверное, стереотипов. О том, что духовная жизнь, о том, что подлинное богословие, богословская наука возможны вне организации «Свидетели Иеговы». Потому что Свидетели Иеговы приучены думать именно так. И тогда у меня начались поиски. То есть, я тогда позволил себе думать независимо. Пытаться находить ответы. Ну, и, конечно, ключевым фактором стало прочтение книги бывшего члена руководящего совета Свидетелей Иегова Реймонда Френца.

Реймонд Френц — это легендарная, удивительная личность. Человек, который шестьдесят лет посвятил себя служению организации, из них десять лет был членом руководящего совета. То есть, один из «помазанников», тех самых, которые решают, во что будут верить семь миллионов Свидетелей Иеговы. Реймонд Френц написал книгу под названием «Кризис совести» в восьмидесятом году. Потом вторую книгу: «В поисках христианской свободы». И я нарушил, наверное, самый главный запрет любой авторитарной системы — чтение источников информации от бывших членов организации.

И я читал в страхе эту книгу, находясь в самом сердце организации, я читал книгу, название которой запрещено даже, по сути, произносить среди Свидетелей Иеговы. Я закрывал дверь, опускал шторы, и читал. И помню эти воспоминания. Меня настолько потрясало все, что я читал. Это даже, знаете, можно сравнить с неким реально болезненным состоянием. Это состояние дрожи, ощущение того, как поднимается температура. Это что-то невероятное было.

Я читал, и понимал, что каждая строчка этой книги, она рушит тот мир, в котором я находился, по сути, с одиннадцати лет. И мне, с одной стороны, становилось невероятно радостно от того, что я понимаю истину, а, с другой стороны, стало страшно от того, как жить дальше. И вот эта книга, конечно, сыграла ключевую роль в моем выходе из организации, который растянулся на несколько лет.

И, безусловно, выход из организации был очень сложным и для моей жены, которая тоже была в организации с шести лет. Мы познакомились в организации, женились, и даже год служили вместе с ней в этом управленческом центре. Потому что вся моя семья: родители, братья являются Свидетелями Иеговы, и вся наша жизнь: что моей жены, что моя, она была связана со Свидетелями. В плане друзей, в плане общения, и я понимал, что наш выход приведет к тому, что весь этот мир будет разрушен.

Оно так и произошло, потому что Свидетелям Иеговы запрещено общаться с людьми, которые вышли из организации. Ну, которых исключили из-за каких-то грехов, и тем более с теми, кто вышел по идейным соображениям. То есть, я нахожусь в числе так называемых «отступников». Со мной нельзя здороваться на улице, общаться.

Призыв одуматься и прессинг организации. Мои родители, искренне верующие, они… ну, представляете, если вот с их стороны посмотреть? Сын уходит из «ковчега спасения», а, как вы знаете, Свидетели Иеговы, как бы, со дня на день ожидают Армагеддон. И понятно, что выход из организации равносилен тотальному уничтожению, которое придет при наступлении Армагеддона.

И они, конечно, пытались меня всячески образумить. Конечно, больше это было эмоционально, чем интеллектуально. Вот. Мои друзья и знакомые, к сожалению, не слышали меня. В принципе, наверное, это неудивительно. Но, прежде чем выйти из организации, я написал несколько писем в руководящий совет, в Америку. Эти письма не хотели отправлять, когда я находился в управленческом центре. Они касались некоторых вопросов, связанных с переводом нового мира, конфессиональной гибели.

Будучи вефильцем, я хотел, чтобы это письмо отправили не просто почтой, а по внутренним каналам, для того, чтобы этому письму уделили максимум внимания. Второе и третье письмо я уже посылал сам, уже будучи вне управленческого центра. В этих письмах был разбор тех противоречий, тех ошибок, которые имеются у организации «Свидетели Иеговы». В частности, они были связаны с явными расхождениями греческому подлиннику Нового Завета.

Я прорабатывал некоторые вопросы, связанные с конкретными переводческими решениями. Потому что они явно расходились с греческим текстом. Я писал об этом. Это письмо было у меня на английском языке на шесть страниц. Его не хотели отправлять. Мне даже сразу сказали, что это письмо сквозит недоверием к верному рабу, как ты можешь так не доверять?

Но я искренне хотел разобраться, потому что ответов на эти вопросы не было. В результате, мне ответили. Ответы пришли, и эти ответы меня просто окончательно убедили в том, что в этой организации поиск истины никому не нужен. То есть, догма, закостенелая догма, какой бы она ни была абсурдной, важнее, чем поиск истины.

Это была отписка, самая настоящая отписка. Они мне написали: брат Григорян, мы хотим тебя, конечно, похвалить, за то, что у тебя такой настрой в плане постижения Божьего Слова, но, ты знаешь, ты должен ждать. Ты не должен бежать впереди организации. Когда Иегова посчитает нужным, Он прольет больше света, и верный благоразумный раб в Бруклине даст прояснения. А если он не даст прояснений, продолжай дальше служить и держись крепче организации.

Ответов никаких не было. То есть, у меня были очень конкретные вопросы, список, но ни на один из этих вопросов ответов я не получил. И в результате, со временем, мы написали письмо о выходе из организации, с женой, разослали его всем друзьям, знакомым. У меня было очень много связей со Свидетелями Иеговы в разных странах СНГ: в Армении, Грузии, Казахстане, Киргизии, Украине.

Мы всем разослали. И была встреча со старейшинами собрания моего, они пытались там меня увещевать. И нас вот так исключили из организации, на основании этого письма. И дальше весь этот мир был разрушен.

Что ему помогло после выхода из секты. Безусловно, я даже боюсь представить, что было бы, если бы моя жена, скажем, решила бы остаться в организации. Я знаю такие примеры. У меня довольно немало знакомых людей, которые ушли из организации, а жены их остались. Или наоборот: жена ушла, а муж остался.

Я знаю, как это сильно осложнило их жизнь. В некоторых случаях это привело к разводу, к разрушению семьи. В некоторых случаях это привело к тому, что люди остались без детей, потому что там было принято решение стороной, находящейся в организации, не рожать, намеренно. То есть, разные такие печальные последствия. Конечно, мы друг друга поддерживали, но, и безусловно, мне помогало осознание того, что я освободился. Я освободился, и теперь я могу сам уделить достаточное время для того, чтобы изучить и исследовать Священное Писание с разных сторон.

Я теперь понял, что передо мной невероятно богатый выбор возможностей. В плане изучения Священного Писания. И вот, эта перспектива того, что я могу свободно, без каких-то догматических изначальных рамок, изучать Библию. Меня, конечно, это очень сильно окрыляло, и у меня несколько лет ушло для того, чтобы просто пересмотреть все свои прежние представления. Начиная с самого начала: от Книги Бытия, и до конца. Меня это очень сильно захватывало. Несколько лет я, собственно говоря, был в такой стадии — вне конфессионального христианства.

Как его многолетний поиск привел его в Православие. Наверное, можно выделить два основополагающих момента. Первый момент был связан с осознанием того, что на поверку Священное Писание оказалось не самоочевидным, не самодостаточным, как это утверждается в классическом протестантском тезисе. Потому что, чем больше я интересовался пониманием Писания, тем больше я сталкивался с различными интерпретациями.

И, кроме того, дело касалось не только вариантов истолкования подходов и методов. Я понимал, что очень существенным вопросом является и текстология. То есть, какие, собственно говоря, чтения тех или иных текстов более аутентичны, более древние. Потому что мы знаем, что и в Евангелиях есть определенная проблема текстологическая. И, вообще, как, собственно говоря, переводить эти пассажи, которые важны с точки зрения христологии, с точки зрения Троицы.

Вот это увлечение библеистикой меня привело к осознанию того, что на самом-то деле, собственно говоря, в конечном итоге именно определенная традиция конфессиональная, по большому счету, и определяет, что вообще считать Библией. Потому что я узнал, что оказывается существуют книги, которые включаются издревле в текст Священного Писания, так называемые неканонические книги, да. А в протестантском мире они отвергнуты как апокрифы.

Узнал о том, что существуют действительно разные вообще текстологические основы Ветхого Завета. И это все меня привело к осознанию того, что в действительности Священное Писание невозможно понять вне той традиции, живой традиции, которой, собственно говоря, этот текст был сформирован окончательно. И родился. И это меня привело к поиску первоистоков.

Тогда я в действительности понял, что эта идея — будто бы читая Библию, я на самом деле вижу в ней то, во что я верю, все так утверждают, да, мол, мы никакой смысл не вкладываем, мы на самом деле извлекаем смысл, который лежит на поверхности. Я просто понял, что это иллюзия. Это не работает.

На самом деле текст и понимание текста, это не тождественные вещи. И когда я это осознал, я задумался: «а как же на самом деле вообще понять, на какие критерии можно опереться для того, чтобы понять: а как же, собственно говоря, в первом веке в апостольских общинах понимали эти тексты? Как они осознавали?»

И осознание этого привело меня к древнему христианству. Я помню, как пошел в магазин «Слово», В Петербурге у нас такой магазин есть, и купил «Сборник мужей апостольских». Это удивительное, конечно, произведение, которое в Церкви, собственно говоря, по авторитету, по древности, идет сразу после Нового Завета.

Я взял маркер, и просто стал подчеркивать все те места, которые меня впечатляли. И когда я прочитал эти невероятные жемчужины древнего наследия: Климента Римского, Игнатия Антиохийского, вот это меня поразило больше всего. Потому что, как вы знаете, у Свидетелей ведь есть теория, согласно которой, после смерти Апостолов наступает тотальное отступничество. То есть, уже во втором веке истины нет.

Но мне всегда эта теория казалась очень странной. Хотя бы потому, что она делает из Апостолов плохих учителей. То есть, получается, что они не смогли создать общины, и так наставить их, чтобы они после смерти остались верны тем идеям, которые, собственно говоря, Апостолы проповедовали.

В один момент я просто понял, что это крайне богоборческая, вообще, версия. То есть, это тотальное поражение Христа, это поражение Бога. То есть, Божье дело, оно рассыпалось после смерти Апостолов. И получается так, что, собственно говоря, сила Евангелия, она коренилась в самих Апостолах. Апостолы умерли, и все это дело развалилось.

Мне эта теория очень казалась искусственной. Поэтому, когда я осознал, что есть тексты людей, которые знали Апостолов, которые были вообще, собственно говоря, поставлены ими на служение, меня это потрясло. И когда я прочитал все эти тексты, я просто понял, увидел, что, собственно говоря, традиционное христианство, это, по большому счету, то христианство, которое я видел у апостольских мужей.

То есть, исповедание Божества Христа в молитвах Христу, епископат, Евхаристия. Понимание Евхаристии именно то, которое в Православной Церкви. То есть, идея о каком-то загробном воздаянии. То есть, все эти вещи Свидетелями Иегова отрицаются, и считаются более поздними наслоениями чуть ли не четвертого века. А здесь мы это видим на стыке первого и второго века. И вот тогда, наверное, это было таким, наверное, самым важным шагом к изучению Православия.

Представляете, для свидетеля Иегова зайти в Православный Храм невозможно. То есть, это считается чуть ли не языческим капищем. То есть, вплоть до того, что переступать порог нельзя. И вот, уже после выхода, когда я интеллектуально все-таки пришел к Православию, да. То есть, я ходил мимо Храма рядом с нашим домом, и мне хотелось туда зайти для того, чтобы просто поговорить со священником. Мне очень было нужно это. И с эмоциональной, и с духовной точки зрения.

И все-таки в один прекрасный день я набрался решимости, зашел в Храм, такая маленькая церковь. И сразу передо мной я увидел такую маленькую свечную лавку, и стояла женщина за ней. И я задал вопрос. Я говорю:

— А можно ли поговорить со священником? Здесь ли он?

И женщина, в такой, довольно грубой форме мне ответила:

— А что вам вообще нужно? Зачем священник, чего непонятно?

Я говорю:

— Ну, мне нужно поговорить, у меня такая непростая история.

Она мне:

— Чего, непростая история? — И, то есть, сразу началась такая агрессия. Она меня спросила: — Ты крещен хоть?

Я говорю:

— Да, крещен. — Ну, я действительно был в детстве крещен. Она:

— А крест-то носишь? — Я говорю:

— Нет, не ношу.

И вот это, конечно, ее просто вывело из себя, и она была раздосадована этим фактом. Она мне стала говорить, как важно… сказала:

— Если крест не будешь носить, Бог тебя не увидит.

Но, поскольку я уже знал о Православии даже, может быть, больше, чем она, я просто стал ее спрашивать:

— А вы, собственно говоря, когда так утверждаете, на какую святоотеческую традицию опираетесь? — Я говорю: — Вы знаете, что Апостолы крестиков не носили, но Бог их почему-то видел?

И тут она:

— Ах, ты спорить со мной хочешь?

В общем, чуть ли не скандал произошел, и я тогда поспешил удалиться из Храма. Это был мой первый такой контакт (смеется). Но на самом деле, здесь, наверное, промыслительно так сложилось… все же настоящее такое вхождение в Церковь мое было через настоящую общину. Общину, в которой есть катехизация, есть богослужебное общение, есть библейские группы по изучению. И вот это очень большую роль сыграло, потому что я увидел полноценное Православие. Где люди не просто приходят и ставят там свечки, а живут настоящей евхаристической жизнью.

Они знают друг друга, любят друг друга, они имеют совместные трапезы, они имеют и изучают Священное Писание. И, конечно, меня это поразило. То есть, мое вхождение в Церковь проходило, собственно говоря, в контексте общины. И поэтому, я глубоко убежден в том, что подлинная Православная миссия, связанная с помощью людям, находящимся в сектах, возможна только в том случае, если мы можем предложить им альтернативу. Более лучшую альтернативу.

И уже потом, помогая людям выходить из организации, и помогая им воцерковляться, я много раз убеждался, что никакие интеллектуальные аргументы не действуют. И часто люди, которые полемизируют с сектантами, удивляются, почему не действуют аргументы. Казалось бы, мы приводим убедительные аргументы: богословские, исторические, просто логические, но это не работает.

А не работает почему? Не работает потому, что людей в свое время не аргументы убедили. Поэтому, их и сейчас аргументы не убеждают, их убедило что-то другое. И поэтому, на мой взгляд, очень важно показать людям просто христианскую жизнь. И уже потом обсуждать концептуальные идеи».

Рассказ одиннадцатый

Андрей, 44 года, переводчик

(Россия, г. Рязань)

«Я бы хотел рассказать, как я попал в рериховскую организацию, как это все произошло. Пару слов хотелось бы сказать, что с детства я был крещеным. То есть, когда я приезжал к бабушке, я ее всегда вспоминаю с большой любовью, она меня всегда приобщала к вере. То есть, мама моя и бабушка, это те люди, которые с детства мне рассказывали про христианство, про нашу веру, про Православие.

И помню, когда я приезжал к бабушке, всегда любил ходить в Храм тоже. Она жила в Рязанской области, от города Сасово недалеко. И вот я туда всегда часто ходил. И детские такие впечатления до сих пор живы в моем сердце. Как я был на службе, как меня это все впечатляло. Торжественность службы эта вот, как украшен Храм — это все мне очень нравилось.

Но все-таки те времена — это были времена коммунистического такого вот давления, такой пропаганды атеизма. Все это запрещалось, было невозможно свободно ходить в Храм. Кроме того, у меня не было никакого образования церковного, и духовного какого-то, что ли, чтобы знать свою веру. Понимать, как правильно, все.

И уже ближе к тому времени, когда распался Советский Союз, где-то года за два, за три, в нашу страну хлынуло очень большое количество разных сект. Разных деноминаций и сект вот этих, и с Запада, и с Востока. И хотя это еще в полной мере не разрешалось властями, проповедовать, но уже было. Там Самиздаты какие-то издавались. И вот, также и я. Меня одна знакомая познакомила с одним человеком, который у нас в Рязани увлекался всем этим.

И он мне дал такую самиздатовскую книжку, рериховскую. Прочитать просто, познакомиться, говорит: «может, ты заинтересуешься». Это была книга, по-моему, «Община», такая, самиздатовская. Ну, я открыл ее, начал читать. Там такие были стихи, но могу сказать, что какого-то такого глубокого проникновения, интереса у меня не возникло. Потому что, возможно, я с трудом понимал язык вот этот вот, на котором была написана эта книжка.

Он был каким-то таким, очень витиеватым, запутанным мне показался. И я с трудом мог прочитать там в день от силы две-три страницы. Мне просто было интересно общаться. Я, как бы, эту книгу отложил и так начал с ними общаться. С этой группой, которая этим увлекалась всем. И так вот я, из-за вакуума такого духовного, что ли, отсутствия информации о нашей традиционной Церкви Православной, я, как бы, попал в эту организацию, секту эту рериховскую.

В чем состоит суть религиозной доктрины Рериха. В общем, насколько вот я смог понять, суть этой доктрины всей, рериховской, я так понимаю, что он пытался объединить различные веры, различные религиозные традиции в единую какую-то свою традицию. Изменяя что-то, добавляя от себя что-то. То есть, там можно найти какие-то такие представления из буддизма, из индуизма, из ислама, из христианства. То есть, из всего что-то взято, вот так все перемешано, как винегрет, да. И это выдавалось, как бы, за истину.

Также в этой рериховской традиции, у них, как бы, одним из моментов было, что они критиковали Церковь. На этом, как бы, тоже строили свою позицию. Они очень сильно осуждали православное священство. То есть, они говорили, что оно исказило Учение Христа, что они идут уже не таким путем, все реформировано. В общем, они как-то старались человека настроить против Православной Церкви. И, вообще, против Церкви христианской. Насколько это я ощутил там. Эта постоянная критика, высмеивание каких-то вещей таких вот.

Что людей привлекает в этой доктрине. Наверное, отсутствие какого-либо духовного воспитания в тот период, когда я рос, в школу ходил, да. То есть, в наших школах не было ни Закона Божия, детям не давалось представления о мире, о религиозной традиции нашего народа. То есть, не было этого ничего.

И вот, естественно, когда что-то появилось после такого долгого застоя, запрета какого-то на вероисповедание, да, то люди, естественно, начали буквально все принимать, впитывать в себя. И всегда говорилось, что Восток — это что-то такое загадочное для всех, да, то это, может быть, тоже многих подкупало. Очарование было.

И часто они, в организации этой, рериховской, как бы, свысока смотрели на Церковь, на представителей Церкви, на священство или на мирян просто. То есть, они говорили: вот, они не знают ничего. Нам что-то открылось якобы. И это вот и во мне в тот период взращивало какое-то такое чувство превосходства. Что я какой-то уникум. Хотя я ничего не знал совершенно. То есть, это некое какое-то представление, которое Елена Ивановна Рерих и Николай Константинович Рерих написали, так сочли нужным. Это их личное представление.

Не совсем естественно это все вот. Люди как-то больше подыгрывают на публику. Собираются, например там, в группах, и стараются предемонстрировать якобы какие-то свои знания, что ли. Я это заметил. Просто добавлю, что очень часто и много конфликтов внутри этого движения. То есть, вот сколько я там был, и практически, одна группа против другой какой-то вот. Нехорошие вещи высказывают, так скажем, мягко выражаясь. То есть, нет единства и взаимопонимания между ними.

Может, действительно, из-за того, что каждый считает себя между ними каким-то вот таким уникумом. Что вот он что-то познал, или дошел до горы, поднялся куда-то. И уже с этой высоты он мнит, что, как бы, знает больше, чем кто-то там еще. И это мешает. Мешает единству. Там нету единства, я заметил это. Мне это там тоже всегда очень сильно не нравилось. То есть, там одни против других. Одна группа не дружит с другой группой. Вот, постоянно это у них.

Насколько индуизм совпадает с рериханством. Когда я первый раз попал в Индию, чем я впечатлился сначала — это, конечно, жарой. Я приехал летом и жарко было ужасно. Просто как в бане. Потом, когда я уже стал там жить, и видеть всю эту окружающую действительность, то многие вещи меня очень сильно шокировали, что ли. Например, огромное количество нищих людей, неимущих. А потом те истории. С ними беседуешь там иногда, и всплывают истории, которые действительно могут шокировать.

У бедных людей настолько ситуация плачевная, и настолько они живут в нечеловеческих условиях, что они вынуждены просто (а у них многодетные семьи, в основном), и они некоторых своих детей калечат специально, чтобы у европейцев вызвать какое-то, может быть, чувство сожаления, жалости. Чтобы какую-то денежку заработать.

Еще что меня очень сильно тронуло. Что местные жители без души относятся к тем людям, которые стоят или лежат на улице и просят какую-то милостыню. Инвалиды. Мне сказали, что у них карма такая. Они этим оправдывают все.

У меня был такой опыт. Я попал в один ашрам, просто ради интереса. Потому что мне его рекомендовали: посмотри, какие там высокие гуру живут (улыбается). И когда я пожил там, а пожил я там около полумесяца, то… он, кстати, основатель этого ашрама, этот гуру, он сам был родом из Пенджаба, он такой, сикской традиции. Но он все тоже, как Рерих мешал. Они говорили, что все ведет к Богу.

По любому пути, по какому бы ты ни пошел, ты придешь к Богу. И вот, это один из таких же гуру, и я когда попал к нему, посмотрел, какая у него жизнь, то я очень сильно разочаровался. Даже пока я еще не пришел обратно ко Христу, в Православие, не вернулся, тогда я уже разочаровался. Увидел, что все это некий театр.

Он внешне был похож на Карабаса-Барабаса такого, с такой большой чалмой. Люди все к нему ходили, сразу падали на колени, что-то просили, чтобы он там рассказал. Даже «правая рука» его была американка. Она из Америки, пишет его книги, и она прям очень фанатично верила во все это. И когда я это все увидел, эту лживость, лицемерие какое-то, я был шокирован.

Ну, даже тут пример простой приведу. Чтобы к нему прийти на прием, это обычно вечером было, там стояла охрана, то есть, сардары вот эти в чалмах. И они охраняли его с автоматами Калашникова, чтобы кто-то не прошел. Когда я спросил… ее звали Мэри, по-моему, эту его помощницу, «правую руку», она сказала, что были уже нападения на него и мы его бережем, чтобы никто не напал.

То есть, это тоже меня немножко смутило. Как так? Если он святой человек (они его все святым называли), то почему же он не знает, кто придет? Вот если сравнить с нашим. Вот тоже, батюшка, отец Серафим Саровский, он вех принимал с какой любовью, да. Кто бы к нему ни шел, он всех принимал и встречал с такой огромной любовью, что люди к нему шли и шли. И охрану не ставил.

А тут все так очень серьезно, с охраной, с автоматами. Я был очень шокирован. Потом, когда я уже говорил с местными людьми, которые там работали, как рабы, можно сказать, то есть местные нищие люди, я у них спросил:

— А вам нравится здесь? Вы верите в этого гуру?

Они мне сказали:

— Ну как, мы к нему даже подойти не можем. Нас не пускают просто к нему.

Что ему помогло прийти к Православию. Я думаю, что моя бабушка, о которой я уже упоминал, и мама, они с детства это в меня вкладывали. Тогда было все очень сложно. И литература о Православии и христианская литература была в очень большом дефиците. Но бабушка давала мне еще дореволюционные, отпечатанные в старом стиле книги. Я помню еще эти книги.

Первая книга, которую я посмотрел, почитал, с картинками, мне она очень понравилась, была о преподобном авве Макарии Египетском. И я там помню до сих пор картину, где стоит преподобный Макарий в Египте, в пустыне, и с посохом своим с черепом разговаривает. Это меня так поразило. Думаю: «человек такой высокодуховный разговаривает». То есть, это то, что вложила в меня бабушка.

Я ей благодарен, Царство ей Небесное, ее, к сожалению, нет уже в живых. И мама тоже, когда я ходил в Храм, и у меня как раз был первый опыт общения с батюшкой, со священником. В Сасовской Церкви настоятель Казанского Храма был отец Феодосий. Я до сих пор его вспоминаю.

Когда я посмотрел это все, воочию увидел, когда побывал в Индии, и когда вернулся уже сюда, я почему-то каким-то чувством, может, вот это детское воспоминание, общение с христианами, вот еще в детстве, посещение службы в Храме, это все почему-то в меня обратно вернулось. Я думаю, что, может быть, это так. Я точно не могу сказать, но думаю, что за меня молились близкие мои люди: друзья, родители, знакомые. И по их молитвам Господь пожалел меня.

Но я еще не был глубоко втянут в это, я больше внешне. Я эти вот книги, которые рериховские, в силу того что они очень трудным языком написаны были, таким вот своеобразным русским языком, я не мог их углубленно читать.

Когда ко мне пришли воспоминания детства, я просто начал ходить в Храм. Какое-то чувство. Я захожу в Храм, может быть, я не полностью выстаивал все это время, стоял, находился вот в этой атмосфере, видел людей, которые с такой душевностью молились Богу. И мне приходили эти воспоминания, что бабушка и мама вкладывали в меня в детстве, учили. И я стал чаще ходить в Храм, что-то читать. И это как-то тронуло мою душу.

И помню такую точку, когда я взял и выбросил все эти книги, всю эту литературу выбросил рериховскую. Первый раз, когда показали прямую трансляцию по НТВ из Храма Гроба Господня в Иерусалиме на Православную Пасху, когда там сходил благодатный огонь. И когда я увидел этот репортаж, это было таким ключевым моментом. Я понял, что действительно, вот где Христос. Он до сих пор каждый год показывает, что Он со своими людьми. Что Он действительно Истинный Бог.

Вот это действительно чудо такое, необъяснимое ничем, оно происходит каждый год. У Рерихов нет ничего такого, да. Я им даже задавал такой вопрос. Говорю: вы говорите, что там сошел какой-то огонь. А вот реальный огонь вы можете посмотреть. Это реальное чудо. Это очень сильно меня впечатлило, когда я увидел лица этих людей в Храме, которые радовались такой благодати, которая на них снисходила. Которые умывались этим огнем, и он их не опалил. Это, конечно, меня очень сильно впечатлило.

И я выбросил все эти книжки. Но они, вот это вот общество… я просто перестал ходить, я не стал ничего говорить им. Но было несколько звонков от них, они разговаривали со мной, даже чем-то пугали, стращали. Что вот тебя там Махатма мори накажет, еще что-то такое. Кто их видел только не знаю. Вот эта Шамбала, кто ее видел? Никто не видел.

Как он сравнивает христианство и учение Рерихов. Христианство — это такая вера, это реальный такой уникальный путь для человека, который может привести его ко спасению. Потому что когда ты видишь в нашей Церкви, в Православной, сколько было воспитано и взращено святых отцов, которые шли за Христом, их жизнь, о которой мы и сейчас можем почитать, посмотреть, каких вершин совершенства они достигали, духовного своего развития, то понимаешь, что тот «театр», который там есть, и который здесь реально, вот эта жизнь, когда недавно только, например, святой Иоанн Кронштадтский, можно сказать, не современник, но очень близко к нашему периоду, святой Божий угодник, то есть, некоторые видели его, писали о нем, когда мы можем почерпнуть эту информацию, увидеть, какой праведной жизнью он жил, к чему его приводила эта жизнь, там я этого не видел.

Там я не видел примера, чтобы люди чего-то достигали, какого-то вот осмысления. Чтобы там говорилось, что нужно бороться со своими страстями, видеть в первую очередь свои страсти, свои грехи, их исповедовать, и от них с Божией помощью стараться избавляться. Потому что, если мы о себе будем мнить, что мы какие-то «забравшиеся на гору», то мы все передеремся друг с другом, и это все превратится в ад какой-то на этой Земле.

Только христианство дает человеку путь, осмысление себя, анализ своих поступков, своих помыслов, дел. Что в нас-то ведь много всего, надо начинать с себя. Я так благодарен Господу нашему, Иисусу Христу, и вообще, Православной Церкви, что она дает этот путь. Реально дает этот путь. И сколько чудес, которые совершаются в Церкви. Вот я уже говорил, что у меня поставило точку, в том, что я больше не буду «рериховцем». Это чудо, которое каждый год совершается в Храме Гроба Господня в Иерусалиме.

В книгах Рерихов действительно очень много искажения. И, можно сказать, лжи. Потому что Рерихи учили такому, что все религии могут привести ко спасению. Это с трудом себе можно представить, как противоположные учения и религии могут привести ко одной и той же цели».

Рассказ двенадцатый

Антон, 46 лет, студент духовной семинарии

(Россия, г. Белгород)

«Такой настоящей веры в Бога у меня, в принципе, не было. Я был крещен лет в восемь, иногда заходил в Церковь вместе с родителями. У нас в семье родители, в принципе, верили, но какой-то осмысленности этой веры я этого, какого-то, может, обучения Заповедям, не видел. Иногда что-то читалось, иногда какая-то литература попадалась, все, но это было еще начало девяностых годов, конец восьмидесятых. Особо так, скажем так, глубокого изучения христианства, христианской традиции у меня не было.

В Церковь заходил там на Пасху, иногда встречался со священником. Вот отец Олег, он мне очень нравился как человек, но христианство я не воспринимал как веру. Потом, дальше — больше. Я начал увлекаться всякой там рок-музыкой, боевыми искусствами, и я вообще от этого стал отходить. Мне даже на каком-то этапе христианство стало казаться вообще глупостью откровенной, можно даже так сказать.

И со временем, когда я уже поступил в институт, начал интересоваться восточной тематикой. Пытался с тем же учением Рерихов знакомиться, но это меня вообще никак не впечатлило, абсолютно. Какие-то, то есть, идеи теософские, но они меня совершенно не впечатлили. Просто вот были представления, что Иисус Христос ходил там в Индию, где-то там учился, все.

И потом, в институте, мне попалась… я же говорю, был период в жизни сильной депрессии какой-то, тяжелого состояния, можно сказать, духовного. И мне попалась какая-то книга советская атеистическая по религиоведению, в которой описывался буддизм. И для меня это было какое-то открытие. То есть, я прочитал там «четыре благородные», и так далее, стал уже увлекаться этим.

Стал увлекаться, стал изучать там с людьми, которые что-то практикуют. То есть, они мне какие-то фактики подсказывали, все. И постепенно-постепенно, я тогда еще тоже занимался боевыми искусствами, и постепенно я пришел уже к тому, что захотел учиться непосредственно там у учителя буддистской традиции.

У меня не было веры в Бога. Буддизм, это, можно сказать так, по большому счету, для человека, у которого нет веры в Бога, да, но вот какие-то есть стремления, можно сказать, духовные там или к какой-то правильной жизни, праведной жизни, ну, какие-то есть искания в этом направлении, буддизм, в принципе, может дать какой-то вот определенный путь. То есть, по большому счету, буддизм как-то последовательно учит многим правильным вещам. Правильным с точки зрения и христианина.

Единственное, что, допустим, можно сказать, буддизм учит не убивать, да. И вот христианство учит не убивать. Но когда мы говорим: буддист исполняет Заповедь «не убий», Заповедь Божию, с одной стороны, правильно — он, допустим, не убивает. И христианин не убивает. Но это не Заповедь Божия. Потому что Заповедь Божия начинается тогда, когда у человека появляется вера в Бога. Веры в Бога нет, это не Заповедь.

Тем не менее есть какой-то определенный путь духовный, и так далее. И плюс к тому, в буддизме, ну, если в классическом, это еще система медитации, да, что, в принципе, привлекает на определенном этапе, и дает возможность успокоиться там, какие-то положительные состояния, и так далее. Я просто объясняю сейчас не буддистской терминологией, а чтобы было понятно.

А уже в Тибетском буддизме, куда я потом пришел, в общину, там уже все, как бы, намного все более интересно, развернуто и возможность мистических переживаний, там возможность заниматься йогой… То есть, такая, уже более обширная возможность для реализации там каких-то возможностей, или приобретения каких-то качеств.

То есть, это то, что, в принципе, привлекает. Плюс к тому, опять же, боевые искусства, они с Востока, а это тоже восточное учение. То есть, общее влечение к каким-то восточным вещам. Просто оно на каком-то этапе заинтересовало, а потом уже эта заинтересованность, когда начинаешь изучать, тебе становится все более и более интересно. Это любое, возьми математику, изучи ее хорошо, и она будет интересной наукой. Все, что угодно.

То есть, в таком направлении естественно происходило какое-то движение. На каком-то этапе я уже был очень убежденным человеком именно в этом направлении. Мне сначала дали почитать книгу. Я ее прочитал, мне очень понравилось. Потом нашел людей, которые у нас в городе Луганске практиковали, собственно, общину нашел. Там всего несколько человек было, в то время, сейчас там побольше.

И потом уже поехал на ритрит, и там уже, на ритрите, получается там прибежище, передача, и все такое. Ритрит — это, можно сказать, семинар. Там, где учитель учит, дает посвящение, дает передачи, и так далее. Ну и, плюс, естественно, так как приезжает людей много, есть уже инструктора, которые учат более подробно более небольшие группы людей.

У меня там появились и новые знакомства, и новые друзья. У меня жена в итоге к этому пришла, и фактически, к тому времени, когда я пришел в христианство, все мои лучшие друзья, все мои знакомые, все были буддистами. Я не скажу, что мы с ними поссорились, и перестали дружить, но, когда переходишь уже в другую веру, появляются все-таки новые близкие люди, и все.

Что именно его побудило возвратиться ко Христу спустя десять лет пребывания в буддизме. Ну, я скажу так. Самый общий и самый правильный ответ — это Бог привел. Вот просто выдернул. Как это произошло? У нас в Луганске был концерт групп «ДДТ» и «Братья Карамазовы». Этот концерт был посвящен тысяче двадцатилетию Крещения Руси. Это 2008 год, лето. Вот они ездили с концертным туром по Украине. Возможно, и по России, я не знаю, но по Украине тогда ездили с этими концертами.

И на этих концертах с проповедью выступал протодиакон Андрей Кураев. Я очень благодарен ему, очень благодарен группе «ДДТ» и «Братья Карамазовы» за то, что благодаря этому концерту изменилась моя жизнь. Ну, естественно, когда я послушал его проповедь на концерте, я бы не сказал, что я там сразу обратился, все. Я послушал, и у меня тогда появилась одна мысль: «это тот самый протодиакон Андрей Кураев, который писал какие-то гадости о буддизме», как мне говорили. Ну, в общем-то, так. «Надо бы почитать».

Взял и почитал. Скажем так, меня не впечатлило то, что он пишет о буддизме. Особо не впечатлило. Потому что для буддиста, вы поймите, вот когда буддисты говорят о христианах, часто для христианина это выглядит просто смешно. Потому что человек многих вещей просто не понимает, как христианин, изучающий христианство.

Точно так же христианин, говорящий о буддизме, очень часто в глазах буддиста выглядит тоже примерно так же. Просто потому, что он не может глубоко знать буддизм так, как человек, который его долго изучал. Но отец Андрей, в принципе, опирался на труды востоковедов в этом плане. Он сам об этом говорит, что он глубоко не изучал предмет. И вообще, книга «Сатанизм для интеллигенции», по сути, посвящена учению теософов и Рерихов. Там есть просто раздел, посвященный буддизму. И я, собственно, сначала прочитал этот раздел.

Раздел не впечатлил, но меня немного зацепило то, что он говорит о христианстве. И у меня появилась мысль. Если я раньше считал христианство ниже, да, уже не считал его глупостью, но считал там, да, добрая, хорошая традиция, но в каких-то моментах она просто не совсем умная, скажем так. А тут я понял, что встречаюсь с традицией, которая для ума, даже не для веры, создает гораздо больше какой-то пищи. Более глубокое понимание многих вопросов, чем я раньше предполагал.

Я начал дальше читать эту книгу. Сначала. Потом я остановился. Я просто решил, что она посвящена больше теософии, Рерихам, что мне, опять же, не было интересно и в то время. И я решил все-таки взять его книги по христианству почитать. И я выкачал все это с Интернета, с сайта протодиакона Андрея Кураева, и начал читать.

И три недели я практически все свое свободное время посвящал чтению этих книг. Я их прочитывал за день — за два, и у меня реально началась как ломка, потому что вплоть до того, что просто иногда голова болела. То есть, не психическое, но как напряжение просто было. Потому что я начал понимать, что я сейчас стою перед какими-то дверями, стою перед Христом. Я могу, в принципе, отвернуться и пойти дальше тем путем, которым шел. Но я потеряю что-то такое, чего я никогда, может быть, уже не встречу, если сейчас вот я отвернусь от Христа.

Это была действительно серьезная ломка, потому что сами понимаете, как я уже говорил, десять лет, друзья, жена, то есть, практически вся жизнь на каком-то этапе была посвящена этому. И здесь Христос, к Которому можно обратиться, а можно уйти дальше. И я на каком-то этапе вернулся к книге «Сатанизм для интеллигенции». Решил, что все-таки нужно дочитать. Раз начал, не бросать же на половине пути. Начал ее читать.

Меня, собственно, во всех этих книгах что меня начало поражать. Это глубина христианства. Начала поражать святость людей, святость христиан, с которой я, на самом деле, не сталкивался, будучи в буддизме. Это не в обиду буддистам. Просто у меня как-то начало это сопоставляться все, и я просто не видел этого вокруг себя, не видел этого в буддизме.

И плюс к тому, один из интересных моментов. Он не был главным, но он был таким, как фоном. Что многие буддистские практики, состояния буддистские, христианские подвижники описывают как ошибки, как заблуждение, как прелесть. Это люди, которые проходили, в принципе, видели то же, то есть, то же узнавали, но они от этого отворачивались. То есть, они шли как-то другим путем. Они говорили, что этот путь ложный, это путь заблуждений.

И на каком-то этапе я уже дочитываю книгу «Сатанизм для интеллигенции», и в самом конце отец Андрей вставил ловушку (смеется). В очень хорошем смысле. Он написал, что Бог дает человеку свободу. Вы можете пойти… ну, для теоксов он говорил, оккультным путем, теософским. Тем путем, да, по которому вы хотите идти, не христианскому. И вы можете обратиться к Христу. Но, говорит, прежде чем вы сделаете этот выбор, окончательный выбор, прочитав эту книгу, возьмите, и просто обратитесь к Христу в молитве.

И приведена была Иисусова молитва: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного!» Когда я произнес эту молитву, я понял, что я христианин, все! У меня не было видений, чего-то такого. Просто я понял, что Христос присутствует, вот Он, Живой, Он со мной, всегда был рядом со мной, и Он всегда был рядом в моей жизни. А теперь я просто рядом с Ним, и Он открылся.

У меня сразу же… ну тогда, допустим, собирались практиковать у меня в квартире. И в этот день я пришел практиковать, и у меня никакого желания совершенно нет. То есть, буддистские практики, мы собирались у нас вместе, а я даже близко не хочу этого. Я стал как-то уходить, ну не буду же я людей выгонять там, друзья. Я как-то там сказал ребятам, что я по делам, вы сегодня без меня. В следующий раз без меня. А потом, когда я уже жене рассказал все, и она сказала уже людям, они решили заниматься в другом месте.

Остались друзьями, никаких проблем. Я всем благодарен, но…

Они удивились, спрашивали у меня, почему. Объяснял, насколько мог тогда. Дай Бог, конечно, чтобы все друзья, о ком можно молиться, чтобы они пришли ко Христу. Но, опять же, свобода-то остается у человека, и плюс у каждого человека есть свои убеждения, свои какие-то взгляды на жизнь, подходы.

Буддизм и христианство, это ведь диаметрально противоположные во многих вещах мировоззрения. Вот, допустим, начинали с чего. Хороший путь для атеистов, что это означает? Для неверующего в Бога-Творца? Даже не атеистов, в кучу богов люди верят, да. Эти боги в буддизме воспринимаются, как такие же существа — сансары, которые нуждаются в освобождении там, да. Есть «просветленные» существа. К буддам там разным могут обращаться.

А в Тибетском буддизме, как они говорят, тысячи там тысяч будд. То есть, бесчисленное количество будд, к которым обращаются, и так далее. А вот Бога-Творца нет. И Абсолют, вот они говорят, это аксиома для буддистов. Абсолют безличностен. Я говорю:

— Почему? Почему вы считаете, что Абсолют безличностен?

— Потому что личность — это ограниченное качество. — Я говорю:

— Ну давайте разберемся. Если у меня есть качество личности, а у Абсолюта его нет, значит он никакой не Абсолют, он мою личность в себя не включает. Значит, я более совершенен, чем Абсолют, а Абсолют подобен камню или чему-то еще подобному. Электричеству, чему угодно. Что мы видим безличностное? Стол, чай. А что нам на самом деле интереснее всего? Вот что мы ищем?

Мы общаемся, потому что нам интересна личность. Мы не общаемся с чаем, мы не общаемся со столом, со стулом. Ни с чем из этого. Допустим, телепередача. Телепередачу люди смотрят потому, что там что-то происходит. Люди общаются, дерутся, что-то происходит, да. Фильм человек смотрит. Там опять же личности. Снимите десятисерийный сериал, как стоят две березы и лежит камень.

Я думаю, никто это смотреть не будет. Дети смотрят «Ежик в тумане». Даже взять паровозик. Вот паровоз — безличностное качество, да. Мультик про паровозик. Его там с улыбкой рисуют, или он там грустит. Паровозик наделяют личностными качествами. Ежика наделяют личностными качествами, приближают к человеку для того, чтобы было интересно. Нам интересна личность. Нам неинтересно ничего другое, вообще. В мире мы ищем только личность. Мы ищем совершенных отношений с личностями.

В детстве мы растем. У нас какие-то отношения с родителями, с друзьями, которые там появляются. Мы смотрим мультики, нам интересно, то, се. Потом мы вырастаем, входим в такой, уже более взрослый возраст, и нам интересно найти любовь. Человек мечтает найти любовь всей своей жизни. То есть, более высокие отношения найти с человеком, с другим человеком. Все люди ищут еще более высоких отношений.

Вы заключили брак. Если это нормальные муж и жена, они взращивают любовь в браке, да, все больше, больше и больше. Почему? Потому, что мы все ищем идеальных отношений с идеальной личностью, а есть Бог, Который Личность. И Который идеальная Личность. И с Которой, на самом деле, вот как открывает Христос, как открывают пророки, как открывали раньше, во многих религиях на самом деле это открывалось. Еще от Адама многие религии идут, в которых открывалось, что есть Личность Абсолютная, с Которой устанавливаются абсолютные отношения.

Но Христос, кстати, открывает еще больше. Тот аргумент, который приводят буддисты — личность ограничена, да, но все равно, она ограничена собой. И во всех религиях атеистических, ну, взять там, в исламе, например, индуизме, в которых признают, что Бог Личность, там есть направления, везде говорят: Бог, Он один, и Он Личность. Одна Личность. Тот же иудаизм взять. А Христос открывает истину, что Бог — это Сверхличность, Троица, Которая, с одной стороны, обладает личностными теми же качествами, о которых мы говорили. А с другой стороны, Троица открыта в любви, открыта миру. Вот в чем дело.

Получается, христианское отношение, в этом плане, оно даже более глубокое откровение, чем откровения во всех других религиях, атеистических уже. И получается, что мы, говоря о том, что абсолютная истина — Бог… Ну, если Абсолют безличен, то он никакой не Бог. То есть, абсолютная истина безличностна, но это один из уровней восприятия мира. И на этом уровне то неприятное, что с нами происходит, это страдания. От страданий, если у нас нет абсолютной истины, такой, безличностной, нам надо избавляться. Нам надо помогать другим существам, избавляться от страданий. И это, в принципе, мотивация буддизма.

Вот развитие дальше этой мысли. Есть страдание. Мы развиваем эту мысль, у нас целое мировоззрение разворачивается, которое мы сейчас называем буддизмом. А если мы исходим, даже не говорим о Сверхличности, просто есть Бог, Личность, Который любящий Отец, сотворивший мир из любви, сотворивший всех людей из любви, да, и мы, восстанавливая правильные отношения с Богом, которые изначально должны быть, что тогда для нас становится страданием?

То есть, неприятности, которые с нами происходят, наши страдания, мы это называем наказания, это, по большому счету, указания, куда тебе правильно идти. То есть, это любящий Отец, абсолютно Благой, абсолютно любящий нас абсолютной любовью, Он нам показывает, что вот сюда не лезь, вот сюда пойди. И Он показывает нам, что-то хорошее. То есть, наказание и поощрение используется для детей, которые не понимают, куда им идти на самом деле.

Вот взять Книгу Иова. Иов теряет все. Неимоверные страдания. Не просто там то, чем он владел, это ладно, руки, ноги, голова есть… Потерял детей, здоровье потерял. И слова его: Бог дал — Бог взял. Будет Имя Господне благословенно!

Это человек, который понимает истину на каком-то уже более высоком уровне. Он понимает, что Бог на самом деле дал и взял для того, чтобы он, для его блага на самом деле. И в конце концов так и происходит. Он говорил, что если я Бога раньше слышал, то теперь я вижу Его лицом к лицу. То есть, он вышел на другой уровень богопонимания.

И когда мы говорим о страданиях в мире, да, это страшная тема, в которой говорят: почему ваш Благой Бог допускает это, допускает это? А откуда вы знаете, что на самом деле лучше для этого человека? Лучше там ему сейчас пострадать… Когда ему лучше умереть, человеку? Сейчас, или там через пять лет? Может, он за эти пять лет превратится в чудовище. Или там сопьется, грубо говоря, да. И ведь мы этого не знаем, а Бог это знает намного лучше нас. Просто даже исходить из такого простого момента.

Мы видим творение мира. Просто посмотреть на мир. Каждая клетка нашего тела, микроскопическая часть, она намного сложнее, чем все, что может создать человек. Вот человек создает огромное количество всего сейчас: там техники, того и сего, а простую клетку… найти в неживой материи живую клетку, чтобы она ожила, заработала правильно, и начала жить, делиться, размножаться.

Это человек не может пока сделать. Может быть, когда-нибудь наука дойдет, я не против, но пока не может. А тело — это огромная совокупность клеток, каждая из которых действует по-разному. Так это наше тело. А Земля, а Вселенная? То есть, если брать там Солнечную систему, все построено каким-то таким образом, который помогает и поддерживает жизнь. Помогает человеку, да, существовать в этом мире.

И плюс к тому, мы видим огромную красоту просто, красоту Вселенной. Смотрим на звездное небо, и видим красоту. То есть, разум Бога охватывает то, что мы не в силах даже близко приблизиться к тому, чтобы это охватить. И когда мы начинаем выдвигать претензии Богу, да, что: «почему Ты сделал, Господи, так? А почему Ты не сделал нам этак? Мы ведь хотели этого!»…

С чем ему пришлось бороться, когда он приходил в христианство. У меня как-то так получилось, ну, не знаю, стоит ли внутренние переживание, связанные с этим, описывать. Потому что кто-то может сказать: ну это твои личные какие-то вещи.

Были проблемы. Я не скажу, что проблем, связанных с прошлым… то есть, для людей, которые там делают какой-то выбор — туда или сюда, лучше не суйтесь. Потому что это все хорошо то, что хорошо кончается. Есть многие вещи, которые лучше просто не трогать никогда, не знать, не пробовать.

Относится ли к этому буддизм. Вот Будда, до Христа, да, за пятьсот лет до Христа, он давал определенное учение. Может быть, для человека, который атеист, ни во что не верит и ничего не хочет воспринимать, каких-то нравственных качеств, для него, допустим, прийти к буддизму, может быть, будет каким-то определенным шагом, что он хотя бы начнет соблюдать какие-то предписания нравственные. И понимать, что жизнь просто так не заканчивается, мол, умер, и черви человека съели. Что есть какая-то ответственность в загробной жизни, о чем буддизм говорит естественно. То, что после смерти ты за все ответишь, что ты наделал в этой жизни. Хорошего и плохого.

То есть, может быть, на каком-то этапе для человека это шаг. Вот для меня, допустим, это был шаг. Я понимаю, что лучше было бы тогда, естественно, мне прийти ко Христу. Уверовать, и этого лишнего шага не делать. Лишние шаги, они всегда дают опасность такую, что человек споткнется, в конце концов, упадет, и не встанет дальше. Вот, в чем проблема. То есть, может на каком-то шаге застрять. И все, и в этом шаге уйти.

То есть, если мы рассматриваем, что да, Бог — Личность, отношения с Богом, это самое главное в жизни, то, естественно, буддизм этого не даст. Буддизм может дать какие-то нравственные качества человеку. Может дать многое, но там много побочных эффектов. И когда мы смотрим на буддизм, как на учение, вот если изначально учение Будды, это одно. А когда буддизм начинает обрастать… он же встречается в разных регионах с разными культурами, начинает обрастать божествами, там охранителями, и все, то есть, фактически даже каких-то демонов приводит в буддизм какой-то регион. И даже демонов с их точки зрения, не с нашей, христианской точки зрения.

Демонические формы со временем начинают называться там «просветленными существами», «охранителями учения», и так далее. И буддисты начинают к ним обращаться в определенных там практиках, и так далее.

Для буддиста что характерно? Вот мы можем, допустим, так говорить о них, а буддисты объясняют, что это на самом деле просветленное существо, которое проявилось среди демонов для того, чтобы демонам давать учение, и чтобы выводить их из их демонического состояния.

Даже среди демонов, если он проявился для них, ну пускай он для них и проявляется. Зачем к нему в этой форме обращаться? (смеется). Вы обращайтесь хотя бы к тем, которые в человеческой форме проявились. Нет, обращаются. И вот, эти проблемы, они уже потом начинают практики, связанные с ними. Это все уже потом дает свои проблемы, которые, в принципе, человека могут увести очень далеко.

Насколько представление русских буддистов адекватно учению буддистов, которое он знал и представлял. Русские буддисты, в принципе, люди, выросшие в определенной культуре. С одной стороны, культура, которая когда-то сформировалась на основе Православия, потом ее долго громили атеизмом. Потом большинство буддистов моего возраста и старше, это люди, которые родились в Советском Союзе, потом пришла мода на Восток. Она была очень сильно связана с боевыми искусствами, и люди по-разному приходили к буддизму.

И так или иначе, в принципе, у многих свои представления об этом. Есть, конечно, традиционные школы, которые все это сглаживают за счет того, что люди все-таки пытаются разобраться. Многие люди потом уже серьезно изучают и тибетский язык, и санскриты там, начинают рыться в текстах. Но все равно, это люди этой культуры. И, кстати, даже Далай Лама, насколько я знаю, когда-то говорил, и есть такое его интервью, я его встречал еще давно, еще будучи буддистом, говорил, что что-то он так странно говорит.

Он говорил, что вообще-то, по большому счету, человеку, выросшему в христианской среде, лучше оставаться христианином. И не лезть в буддизм. Потому, что он и буддизм толком не поймет, и христианином быть перестанет. Так оно, в общем-то, часто и происходит. Человек начинает адаптировать буддизм под какие-то свои качества.

Но, в принципе, и среди христиан много разных людей, да. И среди тех буддистов много разных людей.

Есть еще один такой момент. Люди, которые наши буддисты, которые на нашей территории изучают буддизм, потом они едут окунаться в живую традицию, ну, не в Тибете там, в Тибете сейчас немного не те условия. Но на севере Индии есть очень много тибетских монастырей, чисто тибетских, где тибетские беженцы основали монастыри.

И вот, окунаясь в живую традицию, люди говорят: да это ж совсем не то. Мы не то себе представляли. То есть, они говорят: а чем это принципиально отличается от Православия или обрядоверия там? И вообще, что это: буддизм — не буддизм? У нас такой ореол романтики, да, связанный с Востоком. Все это для тех, кто пытается вначале войти в буддизм. А этот ореол романтики может рассеяться. Съездите в Индию, и он часто рассеивается. Съездите в традиционно буддистские страны, и все.

Проблема вот в чем. Проблема, по большому счету любой религии. Традиционной для данной территории. Что есть много людей, которых, в принципе, религия не интересует. Им интересно решение проблем. Они здесь придут, допустим, в Православную Церковь просто там освятить машину, ребенка покрестить, чтоб не болел… Куча там есть разных вариантов, да, этого всего.

И этих людей очень много. Дай Бог, чтобы на каком-то этапе для этого человека появилась какая-то зацепка. И когда ему там станет плохо или хорошо, я не знаю, разные ситуации, он потом пришел к вере. Но в большинстве случаев люди к этому относятся холодно. И люди судят о Православной Церкви, допустим, по людям, которые вот так холодно к ней относятся.

Они говорят: а, православные такие вот. А вот буддисты в России, и, может быть, какие-то там другие религиозные направления в России, это люди сознательного выбора. Как, допустим, община митрополита Антония Сурожского в Британии, да, это люди сознательного выбора там, в Британии. А у нас люди сознательного выбора, это буддисты, которые что-то искали там. Буддисты, может быть, какие-то индуисты, может быть, еще кто-то.

А вы съездите посмотрите на живую среду, в которой, допустим, большинство людей связывают себя с буддизмом, ну, традиционным, и они точно так же, в большинстве своем, приходят, для того чтобы изгнать духов из дома и из машины, что-то там с ребенком сделать (чтобы не болел, чтобы все было хорошо), все. Больше их ничего не интересует. Всех этих благородных истин для человека не существует.

Поэтому, окунаясь в эту живую традицию, человек может сделать другие выводы совершенно».

Рассказ тринадцатый

Елена, 47 лет, актриса, драматург, писательница

(Россия, г. Москва)

«У нас была семья советская, атеистическая. Но как все советские атеистические семьи, предки-то у нас были православные, и, как мы знаем, они же нас не бросают там, и, видимо, конечно, они о нас заботились, наши православные предки, с Небес. Потому что у нас такого настоящего атеизма, конечно, не было. Потому что мы понимали, что такое добро, что такое «хорошо», что такое «плохо». Меня этому родители учили. Просто без Христа.

Моя мама все время где-то училась, повышала свою квалификацию. Она была очень активным человеком. В итоге она стала политиком. И она училась в институте атеизма, чтобы «просвещать» советский народ, на тему, что Бога нет. И вот, вообще, понятие «Бог» в нашей семье возникло с этих маминых лекций.

Она приходила домой, рассказывала папе, что им там рассказывают. А я маленькая крутилась на кухне, и вот я услышала вот это понятие: «Бог». Я задумалась о Нем. И маленькие дети, вообще, они же пришли оттуда, да, и вот это ощущение Бога, чувство Бога, оно, мне кажется, врожденное, есть вообще у всех людей. Потому что я помню те свои переживания, связанные вот с этим понятием, которые возникли в моем дитячем сознании — Бог.

А потом была такая история. Я вам расскажу, только, может быть, она вас напряжет сильно. Но я вас предупреждаю, что я — человек светский. Потом я начала размышлять на эту тему: Бог. Потому что я Его чувствую, да, как ребенок. Все люди Его чувствуют. А дети однозначно.

И вот, я помню, мы как-то с мамой стояли и ловили машину на проспекте Мира. И вдруг я почувствовала, что Кто-то на меня смотрит, из Неба. Я повернула свою голову. Этот Человек, эта Личность, Который на меня смотрел, ушел туда, в синеву. Я опять повернула голову на маму. Опять чувствую боковым зрением — вышел, смотрит. Опять поворачиваю — опять ушел. Потом я повернулась на маму, и стала боковым зрением изучать, Кто это. Это было золотое лицо. Но это не лик. Я вижу глаза, нос, просто лицо, которое на меня смотрит.

И я тогда поняла, что это Бог. Вы знаете, я даже помню, что начинала краснеть, когда мама рассказывала опять про Бога. Потому что я стала бояться, что все узнают, что я верю в Бога. Представляете, это в атеистической семье, советской. Вот у меня были такие детские переживания, про которые я совершенно забыла. Подростковый возраст, потом, значит, театральное училище.

В театральном училище нас учили быть артистами, а артист, это свобода. В общем, там не было таких понятий — о нравственности. Мне повезло, у меня был очень хороший худрук, Юрий Васильевич Катин-Ярцев. Это был высоконравственный человек. Хотя он тоже нерелигиозный человек. Но у нас много людей потом как-то пришли ко Христу. Потому, что, наверное, когда ты существуешь вот в этих вот понятиях нравственности, ты неминуемо туда придешь.

Возвращаюсь к своим детским переживаниям. Я про них забыла. И я помню даже, мы ходили в Храм с моими однокурсниками. И я помню даже, вот стояла, смотрела на людей и ничего не понимала. А потом жизнь как-то, в общем, не складывалась, наверное. То, что я намечала, не получалось. Возникали страдания, возникали переживания. И куда идти, когда никто не может помочь? И естественно, у тебя поднимается голова, и ты говоришь: «Господи, помоги!»

И вот, на каком-то таком порыве я дошла до Храма, который рядом с нами, который, Слава Богу, две минуты ходьбы от моего дома. Храм Знамения Божией Матери в Переяславской Слободе. Но как-то были у меня пути… как евреи вот выходили из Египта, вот они не по прямой шли, и я так же к Богу шла. То туда, то сюда. Но, в общем, стою я уже в нашем Храме, жду исповеди. Поднимаю голову, и вдруг, вижу Ангела в лепнине. И вот этот Ангел смотрит на меня, и я вспоминаю свои детские переживания, о том золотом Лице, Которое на меня тогда смотрело.

Это было тоже очень сильное переживание. Я вспомнила все свое детство, в котором я это переживала. Мне напомнили. Еще у меня папа был главным криптографом системы опознавания России «свой-чужой». Это тоже выяснилось только на его поминках. Вот папа тоже, в детстве как-то на юге мы были. Он мне рассказывал, что-то рассказывал, и говорит: «смотри, Лена, там бесконечность!» И показал на небо.

Я помню, как у меня перехватило дыхание. Вот это тоже было одно из звеньев цепочки моего прихода к Богу. Потому что вот эта бесконечность, я помню, меня тоже очень сильно захватила, и я стала тоже очень сильно о ней размышлять в детстве. И когда ты думаешь об этой бесконечности, все, что находится на Земле, оно кажется достаточно мелким. Потому что когда сравниваешь свою бытовую, обмещанившуюся жизнь, с бесконечностью, то… как-то меня так выстроило. И даже мои родители, изначально атеисты…

Ну, а потом, когда я, скажем так, пришла в Храм, когда я воцерковилась, можно сказать, хотя я не считаю себя до конца воцерковленным человеком. Я такой — прицерковленный человек, я пытаюсь, я стараюсь им быть, но у меня не всегда получается. Я и родителей своих заставила.

Как ее родители восприняли ее крещение. Они очень были напуганы. Потому что они в области секретности у меня работали. Папа — главный криптограф, мама там же работала. Они были члены партии. За нами однозначно, я думаю, была какая-то слежка. Это нормально, папе бы не дали эту работу, вот эту формулу, если бы не проверили то, что это русский патриот. Понимаете? Я думаю, нашу семью с каких-то сторон должны были проверять, ну, не идиоты же у нас в стране. У нас КГБ работало не только… ее у нас показывают, как какую-то мерзкую организацию. Ну как, безопасность страны — это важно. То есть, они и это отслеживают.

И, конечно, родители очень испугались, и попросили меня креститься так, чтобы меня не записывали в книгу. Еще я очень хорошо помню, как в мои руки попало Евангелие. В советское же время не было этих книг. Но интерес к философии был всегда во мне. Я все время пыталась понять: откуда, куда, зачем? Вот что это? После того, как папа указал мне на бесконечность. И я очень увлекалась философией. Даже в институте надо мной потешался народ, потому что никто философией не занимался. Только эта ненормальная, я. Зачем артисту философия?

А я очень увлекалась Кантом, Спинозой. Я все искала, искала. Гегель. И тут каким-то образом тоже попадает Евангелие. Я помню, я читаю эту книгу, читаю, читаю, и вдруг у меня возникает шок. Потому что я понимаю, что это правда. Я не знаю, почему. Вот тоже. Я понимаю, что это правда. При том, что текст не современный, достаточно сложно ложится на мое сознание, но все, что было до этого, художественная литература, хорошая литература, Слава Богу, мы русские люди, у нас отличная художественная литература. И, конечно, все эти Болконские, Наташа Ростова, Пьер Безухов — они все живые, когда читаешь.

Но все равно это другое. Это другая жизнь. А когда я читаю Евангелие, вот я помню очень хорошо, это тоже был такой этап, когда меня прям схватило, и вообще вся литература была отодвинута, и началась жажда, жажда. Я брала все книги. Все, какие только можно. Я перечитала их. Я прочитала много для монахов книг. Я все это со свойственной мне эмоциональностью восприняла. Я резко «полезла на небо», выбросила все брюки, все миниюбки, я прекратила следить за своей внешностью. У меня был абсолютно безумный взгляд. Я оставила себе растянутый свитер, длинную юбку. В общем, стала спасаться.

Как такую перемену в ней восприняли коллеги и друзья. Друзья поменялись, конечно, да. Ну, а как же? То мы вместе сидим там, не знаю, бутылочку распиваем и непонятно, о чем разговариваем, сплетни, по сути, о чем еще говорить. А тут ты вдруг уходишь от этого. Естественно, все друзья другие. Кто-то, я думаю, считает и говорит за спиной про меня какие-то гадости. Но это совершенно нормально. Как Христос же говорил, да, что горе вам, если все люди будут говорить про вас хорошо. Кто-то меня воспринимает вообще в штыки. Кто-то считает, что я строю из себя православную. Где-то я даже читала: «о, эта… она на всех углах кричит, что она православная!» Я не кричу, что я православная, я, безусловно, выражаю свою позицию. Если что-то происходит, я выражаю свою позицию.

Я могу привести пример, если он мне приходит в голову, из Священного Писания. Какую-то позицию. Видимо, для кого-то это… у кого-то это вызывает отторжение, что ли. Вот, я типа строю из себя православную. Ну, что мне делать? С кем-то в конфликте.

Насколько среда театральная, киношная помогает или мешает, по ее мнению, прийти к Богу. У Станиславского есть четкая формула: «быть другим, оставаясь собой». Но где-то в актерской жизни вред для души, безусловно. Мы играем в жизнь, мы играем в отношения. «Разбередите себя! — говорили нам на уроках актерского мастерства. — Что это вы такие успокоенные?»

И мы себя бередили. Более того, основной темой драматургического действия является любовь мужчины и женщины. А помните, что сказано об этом в Евангелии? Кто только посмотрел с вожделением на женщину, уже прелюбодействовал в сердце своем. А мы-то смотрели с вожделением. С утра ты смотришь на одного с вожделением, днем ты с другим играешь. Потом ты репетируешь, вечером спектакль играешь, с вожделением. Это очень тяжело. Вот эти перестройки все.

И, конечно, что наши актерские браки не крепкие, это, в том числе, потому что профессия такая. Она вредная. Вот в этом смысле. Насколько я знаю, вот мне говорили, что Шаляпин каялся. «Горел» и каялся после того, как Мефистофеля пел.

Ну вот, как-то так, все время приходится очень осторожным быть. Я даже в какой-то момент, я помню, стала плохо играть. Вот просто реально плохо. Я просто выхожу на сцену, и я не могу войти в это. Но это неправильно. Потому что актеры должны быть. Значит, должен быть кто-то, кто работает в этой сфере. Просто нужно быть очень осторожным. И вот как Шаляпин, наверное, к этому относиться.

Мне кажется, что я как-то сейчас пытаюсь лавировать. Как-то совместить, чтобы и душу сохранить, да, потому что однозначно, если это вредит душе, то, значит, этим не надо заниматься. Там надо пройти по какому-то лезвию. Я всем молодым актерам говорю: «не надо, не лезьте сюда, это вредно». Да, я всем говорю, но есть некоторые люди, я прям знаю, у которых такие актерские способности, что им ничего просто не скажешь.

Просто такое комедийное дарование бывает у людей. Ну как? Я девочку готовила, дочку нашего батюшки к поступлению. Она, Слава Богу, не поступила. Но она дошла до третьего тура. То есть, до третьего тура не доходят, до конкурса не доходят люди не талантливые. Мальчик мой один поступил, не буду говорить куда, учится сейчас. Ему очень тяжело, очень тяжело! С духовной стороны.

Если мы все уйдем, вот уйдем все, а что останется? А что будут показывать по телевизору? Я считаю, то, что я делаю, я какую-то стараюсь создать альтернативу. Я хочу сделать… вот я ставлю спектакли, я их делаю для светских людей. Но, конечно, у меня в спектаклях никогда не будет мата.

Но у меня все равно есть конфликт добра со злом. И те акценты, которые я делаю: что такое добро, и что такое зло, вот это, однозначно, всегда православные акценты. Вот то, чем я занимаюсь. Вот мое искусство, я драматург, но я еще режиссер и постановщик своих пьес, но светское, для светских людей. Для тех, кто не пришел в Храм, кому еще вот это надо. Но чтобы они, соприкоснувшись с этим искусством, хотя бы задумались. Или все-таки посмотрели в сторону Храма. А может быть, даже дошли до него.

Хотя очень осторожно надо. Как Христос говорил: вам дано знать тайны Царствия Божия, а всем остальным в притчах. Вот я создаю притчу. Но такую, для понимания простым, обычным людям. Вот муж, вот жена там, вот так вот, вот так складывается их жизнь…. Сложно, конечно, рассказывать это все.

Насколько вера помогает в ее творчестве. Просто это мой фундамент. Я вообще не представляю, как люди живут без Христа, без Бога. Как-то живут, но я всегда удивляюсь. Вера — это стабилизатор такой. В мире вот в этом бушующем, страшном мире. Я как-то узнала такую версию нашей истории, и я абсолютно с ней согласна. С тем, что в фундаменте нашей государственности лежит Православие. Что до того, как наша страна, Россия, приняла Православие, мы представляли собой дикие племена, которые друг с другом воюют. И только Православие, значит, все так организовало.

Я абсолютно в это поверила. Почему? Потому что я сама до того, как я дошла до Храма и покрестилась, я представляла собой вот эти племена, которые друг с другом воюют. Дикие. Для меня это точка отсчета — Христос. Я всегда беру благословение. Обязательно. Если у меня что-то не получается, я иду в Храм, прошу Бога, чтобы Он помог мне выйти из какого-то тупика драматургического. Я не могу найти выход.

Я поставила спектакль в Сергиево-Посадском театре-студии. Это прям тоже такое счастье было для меня. Потому что репетиции были там. Я перед каждой репетицией заезжала к Сергию Радонежскому, я его просила помочь мне, и он мне помог. Мы за десять репетиций сделали спектакль. Я считаю это не бесполезным.

Когда все получается, не возникает ли опасность возгордиться. Как она с этим справляется. Естественно, это страшная опасность, но пока меня Господь охраняет. Я считаю, что главный успех, которого может достичь человек, это чтобы попасть в рай. Сохранить свою душу, попасть в рай. Вот у меня такой успех главный, к которому я стремлюсь.

Трудимся на благо. Я не могу сказать, что я такая, прям успешная. Я встречала очень сложных людей, сильно воцерковленных. Вот сильно воцерковленные люди иногда так гордиться начинают тому, что они такие воцерковленные, что не подойдешь прям.

У меня был случай. Мне позвонили с первого канала, и позвали на передачу к Юлии Меньшовой. Я говорю:

— А вы ничего не перепутали? Вы же туда «звезд» приглашаете, а я, в общем, не «звезда».

— Нет-нет, мы ничего не перепутали!

Перепутали. Я думаю, что, когда моя фамилия там зазвучала, Оля меня прекрасно знает, потому что я работала с ее мамой в одном театре, и мы играли в одних спектаклях, это приглашение быстренько сошло на нет. Ну что? Хотя я тружусь. Я тружусь не меньше, чем многие другие люди. Но до всероссийской известности, конечно, мне еще далеко, Слава Богу. Потому что это хранит в себе действительно страшные искушения.

Были ли случаи явной Божией помощи в ее жизни и деятельности. Вся моя жизнь наполнена совпадениями. И я думаю, что не у одной меня только она наполнена совпадениями, но просто люди часто думают, что это случайность. Но вся жизнь — цепочка сплошных случайностей. Сплошные совпадения.

У меня было чудесное исцеление моего брата, которого, я помню, уже фактически… он был Там. Я к нему приехала в реанимацию, и мы начали молиться. Ну как… я же ничего в этом не понимаю. Умывала его святой водой, по Молитвослову читала молитвы. Вот такое, я считаю, чудесное было исцеление.

У моего папы был одно время такой диагноз — «рак», который всех нас напугал. И папа исцелился полностью. Хотя ему делали операцию, но те анализы, которые потом он делал, они свидетельствовали о том, что «рака» у него никогда не было. Мы говорили, что это нам Всецарица помогла.

Да даже то, что я попала вот в это театральное училище, я потом думала… Я вообще собиралась поступать в Университет на мехмат, как мои родители. У меня очень хорошо шла математика. И все шло к тому. Она мне нравилась, она мне до сих пор нравится. Я до сих пор решаю задачки какие-то, там эти головоломки я очень люблю.

На как-то меня вырвал Господь, и кинул меня в эту профессию. И мой духовник еще лет двадцать назад говорил: «нет, это дьявол туда тебя кинул». А сейчас я понимаю, что должны же быть здесь люди, которые мыслят не так, как здесь принято мыслить. Но я верю в то, что то, что я делаю, это нужно. И, по-моему, это угодно Богу.

Потому что… вот рассказываю. Делали мы спектакль в Сергиевом Посаде. А там центром спектакля является концерт, для которого мне нужна была фонограмма. Два мужских голоса и один женский. Они должны были по-английски петь наши военные песни. Это тема войны, патриотизма и все такое.

И было совершенно непонятно, как это записывать, кто это будет записывать. Нужны были очень качественные вокалы. И худрук театра мне даже говорит:

— Лена, а кто это будет делать? У нас так никто не поет.

Я говорю:

— Ну, как-нибудь получится. Ну, Господь поможет.

Он смотрел так… немножечко, что я ненормальная. «Господь поможет». Это надо искать. И буквально в середине репетиционного процесса иду я по телевидению. И мне навстречу идет участник первого «Голоса», Паша Пушкин. Он пел женским голосом, мужским, у него очень широкий диапазон. Я за него очень сильно болела, но он вылетел. У Градского он был. И я: «Пушкин, это вы? Стойте, я же вас люблю!»

И мы с ним подружились. Какая-то книжка у меня была, я сунула ему свою книжку, подписала. И мы с ним подружились. У него тогда не было машины, и я его после передачи довезла до метро на своей машине. И мы с ним стали разговаривать. И я естественно сказала, что делаю спектакль.

— Кстати, — говорю, — у меня же там некому петь. — Он говорит:

— Давай, я запишу.

И через три дня он поехал в Сергиев Посад, и записал это так, что, когда я возвращала его, ехала из Сергиева Посада, я просто говорила: «Господи, спасибо!» Это мне его однозначно Господь дал. Потому что ни один человек не смог бы записать три голоса. Два мужских и один женский. Это нужен был такой диапазон. Это нужен такой профессионал. Это нужен профессионал, с которым можно разговаривать. Я же не подойду к Киркорову с такой просьбой. Или к Билану.

Это нужен был такой доступный человек, с таким великолепным диапазоном. Это, конечно, Господь. Очень много таких совпадений.

Что бы она хотела посоветовать или от чего предостеречь людей, которые только начинают воцерковляться. Вообще-то женщинам учить не положено. Но по своему опыту я могу сказать, что надо идти просто в Храм. И идти независимо от того, достоин ты, недостоин. Там часто я встречаю, мои друзья говорят: «нет, ну куда я там?» Даже к Причастию подходить. Но это надо, конечно, со священником это обсуждать, да, но…

Я помню, поначалу такие вот эти Правила вычитывали огромные. Падали с ног с моим мужем. И когда второй раз я ему сказала:

— Надо снова причащаться! — Он сказал:

— Что, снова столько? Я не смогу.

Понимаете, это так, аккуратнее надо. Мне так кажется.

О ее первой исповеди. Сначала были просто какие-то разговоры. Просто разговоры. И я не могу даже сказать, когда у меня была первая исповедь. Даже первая исповедь, она была совсем никакая. Я просто, по-моему, подошла и сказала: «я первый раз, помогите мне!» Что-то типа этого. Как-то вот так было.

Я помню папу своего я привела на первую исповедь. Вот это я помню. Это было очень интересно. Перед его какой-то операцией. И был какой-то другой священник, который его не знал. И он один, и никого нет больше. И я подвела папу, говорю:

— Давай! — Он говорит:

— А что говорить-то? — Я говорю:

— Ну, ты скажи, что ты первый раз. Скажи, что ты грешен и что у тебя операция.

И стал он с ним дальше разговаривать. Допустил его. Папа подходит ко мне. Я говорю:

— Садись. — А ему перед операцией было тяжело стоять. Вот мы с ним сидим. Он говорит:

— Ты куда меня привела? — Я говорю:

— Что такое? — Папа говорит:

— Ты знаешь, какие тут вопросы задают? — Я говорю:

— Какие? — Он говорит:

— Изменял ли ты своей жене? Он меня спросил, изменял ли я своей жене. (Смеется). — Я говорю:

— И что ты ему ответил? — Он говорит:

— Я ему сказал: да никогда в жизни! Да мне даже в голову такое не могло прийти. — Я говорю папе:

— Да папа, ты его сильно, конечно, удивил. — Он говорит:

— Ну что, все, мы уже причастились? — Я говорю:

— Папа, подожди, подожди, сейчас.

Вот, потом его подвели, причастили. Потом, Слава Богу, на операцию. Операция прошла успешно. Но вот этот священник потом, он когда нас встречал на улице, он здоровался, наклоняя голову».

Рассказ четырнадцатый

Станислав, 35 лет, священник, миссионер

(Россия, г. Петрозаводск)

«Меня крестили, когда мне было четыре года или пять лет. На закате перестройки. Но крестили дома. И моя мама, и тетя, которые приняли решение меня крестить, сами до конца совершенно не понимали, зачем это вообще нужно делать. Пошла волна и на этой волне меня покрестили. При том, что я очень отчетливо помню, как священник сказал о том, что на следующий день надо обязательно прийти и причастить ребенка.

И я помню, как у меня болели ноги в Храме, и я клянчил тете, что давай уйдем отсюда. И так я и не причастился. Ну и, конечно же, так как мои родственники не были людьми воцерковленными, я рос по течению. И в итоге, к сознательному возрасту я вырос подростком, который был атеистических взглядов. Я читал очень много научных книг, научно-популярной литературы. И очень любил биологию. И теория эволюции, она была для меня таким фундаментом. Мировоззренческим фундаментом о том, что наука действительно может ответить пусть не на все, но на большинство вопросов в моей жизни. То есть, я был атеистом.

При том я параллельно с этим был обыкновенным подростком, слушал «тяжелую» музыку, ходил на дискотеки. И окружение было таким же, как, собственно говоря, я сам. И вот, в этом окружении один мой друг, он вдруг изменился. И главным образом изменение произошло в том, что он перестал материться. И это очень сильно бросалось в глаза, потому что в той среде на мате просто разговаривали, да. Это не было чем-то особенным.

И тогда я его спросил, а что стало причиной такого изменения. И он мне ответил:

— Ты знаешь, я стал человеком верующим, и мне это теперь просто не нужно.

Я тогда подумал, что, наверное, парень сошел с ума. Что он попал в какую-то секту, и его надо спасать. Я был все-таки другом его, и я сказал:

— Слушай, давай я пойду с тобой вот туда, куда ты ходишь.

Он сказал, что он начал посещать собрания. И я пошел вместе с ним. Это была христианская община «армия спасения» в городе Петрозаводске. Она находилась недалеко от моего дома. И я начал вместе с ним посещать вот эти самые собрания.

Помню, как первый раз, когда я пришел, мне там жутко не понравилось. Я действительно увидел людей, которые, как мне тогда казалось, были зашоренными, зацикленными на Боге, на религии. И в наш век научно-технического прогресса как можно вообще о таких смешных вещах думать и говорить. Тем более жить в соответствии с этими вещами? И мне не понравилось, как я уже сказал.

Но меня там зацепило то, что люди эти были другими. Они по-другому смотрели на тебя, у них были другие ценности, они были добрыми людьми. И вот это мне запомнилось. И я стал посещать их разные собрания, мероприятия. Целью, конечно, было их переубедить, спорить с ними. Помню, многочасовые были споры на тему: творение или эволюция, да.

И все это время они мне говорили:

— А что тебе мешает? Попроси сам у Бога о том, чтобы встретиться с Ним! — Я говорил:

— Да зачем мне это, когда я в Него искренне не верю? — Ну, и мне говорили:

— Ну, а что ты теряешь? Ткни пальцем в небо. Если Бог есть, то наверняка Он как-то ответит. А если Его нет, то ничего не произойдет.

Ну, и я подумал, что действительно я ничего не теряю. И я обратился к Богу своими словами. Вот как сейчас говорю с вами. «Бог, если Ты действительно есть, то войди в мою жизнь и покажи Себя». И в тот момент, как мне казалось, ничего не произошло. Я каким был, таким и остался. Но это мне тогда только казалось.

Буквально в одну неделю моя жизнь, мое мировосприятие изменились кардинальным образом. Мне на физическом уровне захотелось читать Священное Писание. Я не знал, зачем. Я выпросил Библию. Я как сейчас помню, как я включал на полную громкость «тяжелую» группу, которую слушал, и взапой читал Священное Писание.

И я вдруг понял, что я люблю своих родителей. Это может показаться странным, но подросток действительно осознал, что родители, это те люди, которые тебе очень близки. Я начал уважать своих друзей, мне самому стало противно говорить бранные слова, какими-то силовыми методами решать конфликты. То есть, мое мировоззрение изменилось. И я стал активным членом «армии спасения».

Я сразу же стал членом группы прославления, участвовал в молодежных собраниях, даже уже в свои тогда пятнадцать лет я стал проповедовать на богослужениях, которые были специально организованы для молодежи.

Даже более могу сказать: я вот через эту неделю уже представить себе не мог, что значит, что Бога нет, и ты в Него не веришь. Вот понимаете, это изменение изнутри, когда ты встречаешься с Богом, что называется лицом к Лицу, тебе уже не нужны никакие доказательства разума. Вопрос отпал естественным образом.

И тогда, как я уже сказал, я стал активным членом «армии спасения». Все было замечательно. Это были конференции, лагеря, молитвенные собрания, богослужения, харизматические проповеди, и так далее. И месяца через четыре (мне уже к тому времени предложили стать молодежным лидером в нашем корпусе, я уже готовился, проходил специальные курсы для того, чтобы стать полноправным членом «армии спасения», там для этого нужно специально готовиться), и тут в один прекрасный момент Бог мне сказал, что ты должен перейти в Православную Церковь.

Для меня это было как гром среди ясного неба. Что значит перейти? И часто люди спрашивают: «а что значит: Бог тебе сказал?» Я могу сказать, что это не был голос, да, вот как человек слышит, это была не мысль. Это очень сложно объяснить, потому что если в вашем опыте этого нет, то и объяснить человеческими словами очень сложно. Вот я часто, когда свидетельствую о своем приходе к вере, люди спрашивают:

— Как это ты слышал голос Божий? — А я говорю:

— Как вы слепому от рождения человеку объясните, что такое зеленый цвет?

Если в его опыте этого нет, то объяснить ему крайне сложно. Вы можете говорить: это похоже на это, это похоже на то, но очень сложно. Если максимально близкие подбирать аналоги, то это все мое существо это понимало. Вот чуть ли не каждая клеточка. И более того, я понимал, что это мысль не моя, это не мое желание. Потому что у меня было очень много мифов о Православной Церкви. Нас учили, что Православная Церковь — это та, где Бог мертвый, распятый, где люди молятся идолам, где они совершенно не имеют общения с Живым Богом. И соответственно, я думал, что Господь ошибся. Ведь здесь мне так хорошо, здесь мои новые друзья. Здесь мое призвание, здесь мое служение. И зачем мне нужна какая-то другая Церковь? Тем более такая, как мне казалось, тогда, плохая, мертвая.

Но Господь сказал: «ты должен идти туда!» И первое, что было, я пришел в Церковь. Я встретил священника. Помню, я с ним поругался тогда очень сильно, прямо в Храме. Обозвал его идолопоклонником, и со всеми прочими вытекающими обстоятельствами. Потом я, конечно же, извинялся перед ним, когда уже стал человеком верующим, православным.

И Бог все это время говорил мне. И я начал сопротивляться Ему. Я говорил, что я не пойду туда, я там никого не знаю, мне там все неинтересно. И это продолжалось месяцев восемь. Все это время Господь упорно говорил мне: «ты должен перейти в Православную Церковь». Я уже начал сдаваться. Я говорил: «хорошо, я буду ходить в Православную Церковь». И так получалось, что у нас в городе в приходах богослужение каждый день утром и вечером.

У меня бывало такое, что я раза четыре приходил в Православный Храм на богослужение, вечером, выстаивал от начала до конца, искренне молился, но при этом ничего не понимал, что происходит вокруг меня. А по воскресеньям спокойно ходил на свои собрания в «армию спасения». И единственное, что я начал чувствовать, это некую полноту в Православной Церкви.

Полнота, это не на уровне разума. Я бы даже сказал, что вообще не на уровне разума. Потому что разум мне кричал другое. Разум мне говорил: «что ты здесь делаешь? Ты здесь никого не знаешь. Здесь говорят на непонятном для тебя языке. А там твои друзья, все для тебя понятно. У тебя там путь возрастания».

И вот с этой полнотой я шел в «армию спасения». Там все было хорошо, хорошие люди, но полноты не хватало. И я помню, что через восемь месяцев этого самого внутреннего борения я сказал: «хорошо, Господи! Ты хочешь, чтобы я туда перешел, и я перейду!» И это с моей стороны, я сейчас понимаю, был шаг веры. То есть, доверия Богу. Я помню, это было 28 июля 2000 года.

Конечно, я начал заранее говорить пасторам, что вы знаете, у меня есть такой призыв — перейти в Православную Церковь. Многие, конечно, люди не понимали. Говорили: «да куда ты идешь? Ты подумай!» Но пастора, в этом смысле, оказались очень мудрыми, и сказали: «если ты действительно веришь, что Господь тебя призывает, иди». И вот, в этот день они объявили: «наш брат переходит в Православную Церковь». И я ушел оттуда.

Я помню, как началась моя жизнь в Православной Церкви. Я помню первую исповедь. Я помню первое Причастие. Я помню, как я начал открывать для себя мир святых отцов. Потому что, к сожалению, очень многое мне было совершенно непонятно. Первый месяц я даже не крестился, я не целовал иконы. Я думал: «зачем все это нужно?»

Но больше и больше погружаясь в реальную церковную жизнь, это все начало становиться мне ближе и понятней. Нельзя сказать, что я прочитал какую-то книжку о Православной Церкви и я сказал: да, все, вот теперь так. А наоборот, из моего опыта церковной жизни я стал понимать всю глубину Православия.

Часто меня люди спрашивают, в чем главная разница между твоими протестантскими взглядами, которые у тебя были, и тем, что ты вот сейчас стал православным. А я говорю, что вы знаете, когда я был в протестантизме, это как рябь на море. Вроде как есть какое-то движение, но глубины ты вообще не видишь. Вроде слова-то одни и те же: «Бог», «спасение», да, но глубины ты не видишь.

И когда вот эта «рябь» успокаивается, ты начинаешь видеть всю глубину. И вот, когда я стал действительно жить церковной жизнью, причащаться, исповедоваться, то для меня открылся мир, и глубина, и сокровищница. Мы молитвой «Царю Небесный» молимся, да, сокровищница всех благ, которая есть в Православии.

И ломка, конечно, была протестантского мышления. Была.

Что для него было тяжелее всего. Тяжелее всего было принять Богородицу. То есть, именно Богородицу. Как это так, что мы говорим: «Честнейшую Херувим и Славнейшую, без сомнения, Серафим»? И вы знаете, я честно и искренне молился: «Господи, дай мне осознание». Я внутренне этого не мог принять. И самое интересное, Господь чудесным образом дал вот это внутреннее понимание.

Я помню, это была не служба, я просто шел в магазин. Это был осенний такой день, пасмурный. И вдруг, идя в магазин, я почувствовал такую радость на душе, и я задал себе вопрос: «а отчего я радуюсь-то?» А радуюсь я, оказывается, от того, что я понял, почему мы так почитаем Богородицу. То есть, это настолько именно органически стало для меня понятным, что я сказал: «да, Пресвятая Богородица, помогай нам!» Такая молитва вырвалась сразу.

И для меня это было последним рубежом, после которого уже не было никаких оснований цепляться за какое-то свое прошлое. И сейчас, уже будучи священником, будучи пятнадцать лет в Православной Церкви, я понимаю, что та глубина, которая есть в Православии, ее нет нигде больше.

Толкование Слова Божьего у протестантов и у православных христиан. Поначалу я сам на себе ощущал некую такую скованность, да. Но это, на самом деле, такая иллюзия. В протестантизме каждый волен сам строить «замок», на том основании, которое он видит. Но мы не профессиональные строители. Представьте, сейчас каждый из нас, дай нам построить дом, мы, конечно, в меру своих сил будем искренни в этом. Но тот дом, который мы построим… получится конура. И более того, при малейшем ветерке она развалится.

То есть, наверняка, когда строитель строит дом, он использует те методы и расчеты, которые были до него. Сделанные профессионалами. И, не доверяя им, он просто ставит себя выше их. Но результат плачевный. Так вот, в протестантизме, как я сейчас уже это говорю, каждый — это маленький Папа Римский.

У католиков есть определенная догма о том, что Папа имеет высшую власть в понимании вопросов веры. В протестантизме каждый пастор и каждый прихожанин имеет в отношении себя такое видение. Это гордость. В основе этого лежит, конечно, гордость. И, начав изучать Святоотеческое наследие, я, опять же, открыл такую глубину понимания Священного Писания, до которой я сам, опираясь на человеческие знания, свою мудрость какую-то мирскую, да, никогда не мог бы до этого дойти.

Вроде бы, свобода была, а глубины и результата, самое главное, не было. А тут тебе вроде бы надо жить в каких-то границах, но эти границы настолько бесконечны в познании, что ты никогда в них не упрешься, тебе никогда тесно не будет. Вот принципиальная разница, которую я вижу.

Пошел ли за ним в Православие кто-то из его друзей по «армии спасения». У меня до сих пор практически со всеми друзьями, которые у меня были тогда, остались хорошие отношения. Конечно, задают вопросы. Конечно, видят изменения. Но так сказать, что вот многие последовали, такого не случилось. Были люди, которые потом уже, зная о моем примере, обращались ко мне, и, слушая свидетельство моего обращения в Православную Церковь, так же становились православными.

Но вот именно из того окружения практически никто не перешел. Может быть, это, знаете, я тогда с головой ударился, что у меня не было времени и желания какого-то пойти назад и засвидетельствовать. Сейчас я делаю это. Я являюсь руководителем миссионерского отдела, и я стараюсь дружить с протестантами. Потому что действительно это искренние люди, которые хотят жить по-другому. И вот через это свидетельство жизнью, словом многие люди действительно узнают о том, что Православие — это не то, что они думают о Православии.

Потому что, к сожалению, мы сталкиваемся с такой ситуацией, что протестанты, думая о Православной Церкви, вкладывают совершенно свое понятие об этом. Они спорят не с настоящим Православием, они борются не с истинным Православием, а с какой-то карикатурой, которая живет только у них в голове.

И, видя реальный пример жизни православного христианина, они, конечно, часто удивляются этому. Что: «как это так? А мы думали, все иначе».

Как он справился со своей позицией о принятии теории эволюции. Действительно, это было одним из камней преткновения в моем христианском опыте. В первые же месяцы после моего обращения ко Христу, еще в самом начале своего пути, я стал самостоятельно изучать этот вопрос, эту проблематику.

Потому что, когда мы читаем о теории эволюции в книгах, которые стоят на позиции, что это доказано, мы не видим никакой альтернативы. У нас нет картины полностью. И я стал искать альтернативные источники, которые говорят о той же самой проблеме. Которые изучают эту проблему, причем с научной точки зрения.

И вы знаете, когда я стал самостоятельно изучать и сам сопоставлять эти доводы, то, конечно, оказалось, что у этой теории очень многое «шито белыми нитками», как сейчас говорят. То есть, сама теория настолько несостоятельна, что и научной-то ее назвать очень сложно. Ну, и, конечно, я тогда дальше, год от года, все углублял и углублял эти знания, и недавно я вплотную сам занялся этой тематикой. Вообще, сопоставления религии и науки.

И все больше и больше я убеждаюсь, что та картина мира, которую предлагает вот это материалистическое, эволюционистское сознание, не выдерживает никакой критики. Даже с научной точки зрения, не говоря уже о вопросах истины.

Помогает ли ему полученный опыт в том, чтобы донести Православие до других людей, в том числе, из других стран. Конечно, помогает. И более того, я очень благодарен Богу, что вот тот небольшой период в начале своей духовной жизни я был в протестантизме. Это опыт понимания мира людьми, которые находятся с другой стороны. И теперь, допустим, приезжая на Филиппины, я имею дело с людьми как раз-таки протестантского сознания. Мне легче их понять, и я знаю, какие вопросы их мучают, когда они видят меня.

То же самое в Индии. Общаясь, допустим, с индийскими христианами, в основном, там, конечно же, протестантские конфессии, ну или римские католики, я понимаю, что они ищут. Потому что на самом деле каждый христианин, он в поиске. В поиске полноты общения с Богом. И полноты они этой там не находят. И это выливается в тех или иных направлениях духовного поиска, да. Например, в поиске совершенства в жизни. Потому что вопрос аскетической стороны жизни в протестантизме не развит вообще. И я знаю, как показать им этот момент.

Это поиск литургической стороны жизни. Потому что само понятие Таинства во многих протестантских конфессиях… они даже сами не могут определиться, что такое Евхаристия для них. Пастор думает так… Вот недавно у меня был случай, когда я спросил пастора церкви баптистской, что такое Евхаристия.

— Вы верите, что это Тело Христа? — Он говорит:

— Нет, это символ.

А я потом спрашиваю его прихожан, и они говорят:

— А мы причащаемся, мы верим, что это Истинное Тело Христа.

Я говорю:

— А вы, вообще, как живете-то? Как церковь существуете? Когда у вас прихожане говорят одно, а пасторы совершенно другое.

То есть, я знаю, как показать им полноту литургической жизни. Слава Богу, Господь дал мне благодать, и поставил меня на место священника. Я могу это делать Милостью Божией. Я могу им это показать.

То есть, вот эти стороны жизни, которые закрыты от протестантизма, да, для протестантского мышления, я могу им показать, зная, и используя тот опыт, который был у меня в прошлом.

Как он пришел к священству, и чем для него стало служение в сане иерея. Ну, начнем с того, что как только я стал человеком верующим, будучи еще тогда в протестантизме, я понял, что единственный настоящий смысл жизни может быть теперь только в служении Богу. И я действительно искренне искал пути, какими я могу служить Богу.

И став православным, я точно так же… совершенно ничего не изменилось. Более того, мое стремление и понимание под действием благодати Божией, оно усилилось и углубилось. Я думал: «как же я могу служить Богу?» И я начал заниматься приходскими послушаниями. Сначала собирались с молодежью, занимались где-то социальным служением, молодежным служением, изучением Священного Писания.

И потом, постепенно, естественным образом все перетекло в миссионерское служение. И я, видя примеры батюшек, которые меня окружали, миссионеров, я видел, самое главное, как меняются судьбы людей. И я понял, что я хочу служить Богу, несмотря ни на что. А по светскому образованию я юрист-теоретик. Я преподавал на юридическом факультете. И деятельность преподавателя мне очень нравилась, потому что это живое общение со студентами. В гуманитарной тем более сфере.

И мой епископ, видя мое стремление, когда мне предложили стать священником, я, посоветовавшись со своей супругой, которая, кстати, тоже была очень долгое время в баптистской конфессии и тоже обрела полноту Православия, мы решили, что действительно, священническое служение — это то, где мы можем реализовать полноту служения Богу.

И тогда вопроса: «быть священником или не быть?» вообще не было. Это был сознательный выбор в соответствии с теми целями и пониманием жизни, которое у нас в семье тогда было. И я ни капельки не жалею.

Что в его жизни изменилось после хиротонии в его отношениях с Богом, с миром и с людьми. В первую очередь я стал чувствовать ответственность. Покуда ты не обладаешь саном, ты как-то легкомысленно относишься к жизни. Теперь же я внутренне начинаю чувствовать ответственность за тех людей, которых Господь посылает. И, конечно же, это радость совершения Литургии, это радость стояния у престола. Этого ничего в жизни не может заменить. Вот это вот принципиальный момент.

Как строятся его отношения с теми, у кого нет недостатка, помимо того, что у них есть сейчас. Вот здесь я всегда использую принцип Апостола Павла: чтобы с эллинами я был как эллин; с иудеями я был как иудей. А метод разговора всегда выбирается индивидуально.

С протестантами я, в первую очередь, говорю о единстве Церкви. О понимании Церкви, о понимании Священного Писания. И через это я подвожу их к тому, что Церковь должна быть едина, иначе это не Церковь. И взгляд на Писание должен быть только взгляд Церкви, а не мой личный.

Если я говорю с представителями другой религии, то я, как миссионер, должен знать тех людей, к которым я иду. Допустим, с индуистом говорить о категориях вечности очень сложно. Когда мы говорим индуисту о вечности, он представляет свою карму, Цикл перерождений, да. И, говоря ему о вечности, ему мерещится ад, в который мы его приглашаем. То есть, даже в выражениях иногда мы должны быть очень аккуратны, когда мы говорим с людьми другой культуры.

Поэтому, конечно, к каждому человеку нужно искать свой подход. И к каждому человеку этот подход есть. Я еще не видел в своей жизни ни одного человека, у которого нет духовной жажды. Просто люди эту жажду ищут по-разному. Пустота в сердце человека не может быть заполнена ничем. Но вот эти суррогаты, которые человек пытается найти в своей жизни: или ложная религиозность, или какое-то интеллектуальное заполнение, или чувственное заполнение через физические удовольствия, они дают иллюзию полноты, но только на поверхностном уровне.

Когда человек остается один на один с самим собой, и не перед кем уже себя показывать, менять маски, то он понимает, что полноты-то нет. И каждому человеку, в первую очередь как миссионер, я показываю и стремлюсь показать то, что полнота есть. И ты можешь стать частью этой полноты в единой Церкви, в Боге.

Не сам по себе, как в буддизме ищут нирваны, а ты можешь быть со всеми в единстве во Христе.

В первую очередь начинаешь с вопроса, вообще, о благодатности той или иной структуры, которую сектанты называют церковью. Вот взять тот же вопрос Евхаристии. Если вы не имеете Евхаристии как Таинства, как истинного богообщения, то к чему приводит ваш символ? Если я вам предложу символ чашки чая, утолит ли он вашу жажду? Если я вам дам символ воды, напишу ее формулу, даст ли она вам облегчение, когда вы жаждете?

Конечно, нет! То есть, в первую очередь, говоря с людьми о единстве и полноте Церкви, я стараюсь показать людям сторону литургическую. Конкретно протестантам. Потому что это, не имея благодати, очень сложно понять. Как говорят наши святые аскеты, что страсть, она затмевает разум. То есть, Бог меняет человека в Православной Церкви изнутри. И тогда уже сомнений не остается.

Что именно его толкает на то, чтобы быть проповедником, миссионером. Секрет очень прост — это Священное Писание. Это Евангелие. Это прямой призыв Господа нашего Иисуса Христа идти и проповедовать. И действительно, очень часто, особенно в первые годы моего пребывания в Православной Церкви, многие считали это некой протестантской блажью. Что ему что-то надо там проповедовать, что он сам считает нужным.

Но это является естественной потребностью, я бы даже сказал человека, на мой взгляд, проповедовать о своей вере. Свидетельствовать о своей вере. Проповедь может быть далеко не всегда словесной. Мы знаем, да, о проповеди делом, проповеди подвигом, проповеди делами милосердия. Это тоже проповедь.

И мое убеждение, и я думаю, что каждый христианин православный должен быть миссионером, на своем месте. Ведь у каждого из нас есть семья. Хотя не все наши родственники являются людьми верующими. И мои в том числе до сих пор. У нас есть место нашей работы или учебы — это люди, которые нас окружают.

Кто явит им Христа? Кто будет для них свидетелем? Живым свидетелем. Разве это не миссионерское служение? И стесняясь этого, закапывая этот талант в землю, мы просто-напросто будем нести за это ответственность. Когда Господь спросит нас: а у тебя была возможность сказать человеку. И поймите, здесь мы говорим не о том, что понравится человеку или не понравится. А будет он жить вечно или не будет он жить вечно.

Миссионерство — это всегда вопрос о спасении души человека. Цена вопроса очень велика.

У многих есть опасения сказать своим близким и родственникам. А вдруг это им не понравится, охладит наши отношения. Что, если человек подумает, что к нему навязываются. Были ли у него такие недоразумения и как он с ними справляется. У меня практически не было. Потому что моя действительно убежденность в том, что Бог есть, прорывала все мои логические границы, да, которые ставил мой разум. Более того, первое, что я сделал, когда пошел в школу, будучи уже в седьмом классе, на уроке обществознания, я вышел, и сначала говорю: «дайте я помолюсь». Публично помолился перед всем классом, чем вызвал, конечно, странные чувства у других. Я сразу засвидетельствовал о вере.

Но часто возникает такой вопрос: как обо мне подумают? Как на меня посмотрят? А вдруг общаться перестанут? Вы знаете, это все зависит от того, насколько важна та информация, которую вы собираетесь сказать. Ведь если действительно у человека, вы знаете, он болеет какой-то болезнью, да, и вы можете ему помочь, конечно, ему, может быть, не понравится, если вы будете ему говорить об этой болезни. Но конечный результат, да, это исцеление человека.

Сколько раз было такое, когда люди приходили с какими-то там проблемами: зависимости, проблем в семье, и так далее, и первое, что я спрашивал: «готовы ли вы, если я буду говорить вам правду?» Потому что когда люди приходят к психологу, психолог им говорит то, что они хотят услышать, и вроде как закрывают проблему. Так, как человек этого хочет, чтобы у него не возникло дискомфорта. А я говорю, что я буду вам говорить правду, понравится вам или нет.

И дальше уже человек сам принимает решение. Это свобода воли. Хочу, и живу так, как говорит Господь. Не хочу — не живу. Но тогда я предупреждаю человека о всех последствиях, которые будут и в том, и в другом случае. И тогда он уже не сможет сказать, что его не предупреждали».

Рассказ пятнадцатый

Игорь, 55 лет, священник, миссионер

(Россия, г. Иркутск)

«Это было достаточно давно. Это был девяносто второй год. И в то время в нашем городе, это был город Усть-Кут Иркутской области, север, не было Православной Церкви. Тогда туда только-только приехал священник, как я узнал уже позже.

Но, наверное, мой путь к Богу как таковой начался еще со школы. И это был такой внутренний поиск, смысла жизни в первую очередь. И, конечно же, ответ на вопрос не то, что: «зачем мы живем?», а «что мы можем противопоставить смерти?» Потому что смерть, она перечеркивает всю нашу жизнь. Как таковую. Полностью.

И тогда вот я в первый раз прочитал Евангелие с моим старшим братом, который потом тоже стал протестантским пастором, и который сейчас так же православный священник. И однажды на улице я встретил протестантского пастора, который пригласил меня к себе. И когда мы с ним встретились, он мне открыл Священное Писание и рассказал, что вот так жить нельзя, вот это делать нельзя. Не потому, что это какой-то закон, а потому что мы тем самым оскорбляем Бога.

И для меня как-то не стоял вопрос: «служить Богу или не служить Богу». Потому, что этот вопрос, наверное, равнозначен тому, что вот как ребенку мы зададим вопрос: «у тебя есть свобода выбора. Ты можешь идти и жить в канализации или жить с родителями». Такой вопрос не стоит перед ребенком. Так же и передо мной не стоял такой вопрос. Конечно, если существует Бог, то мы должны Ему служить. Потому что Он нас сотворил.

И в то время я не задумывался, вообще, абсолютно, что есть разница какая-то между Православной Церковью, или другой. С девяносто второго года я сразу стал активно принимать участие, проповедовать, читать Священное Писание, делиться с людьми рассказами о Боге, ездить везде. И вот, с тех пор у меня был такой путь. Потом, в девяносто шестом году, я уже женатым человеком поехал как миссионер, как уже пастор, на место, где компактно проживают западные буряты. Это Усть-Ордынский Бурятский автономный округ, в то время было село Байдай, где мы начали основывать протестантскую общину.

И с течением времени я понял, что моя жизнь будет вращаться среди коренных народов Сибири. Коих сорок два, от Урала до Дальнего Востока. И большинство из них, конечно же, обделены вниманием. Я имею в виду с точки зрения религиозной. И уже в 2001 году мы основали миссию «каждый народ», целью которой было донести Евангелие до народов Сибири на их языке.

Мы брали тексты, переводили их, ездили, записывали и издавали диски. Эти диски распространяли среди различных организаций, среди различных протестантских общин. И таким образом, наша работа вышла в такой, я бы сказал, межденоминационный просвет. И, наверное, это как раз была та ступенька, которая меня в конце концов привела в Православие.

Как он относился к Православию к началу нового тысячелетия. Вот там, где мы работали, среди народов, там не было видно православных, к сожалению. И в Байдае только сейчас строится Православный Храм. И в Бурятском автономном округе у нас сейчас двадцать два прихода. И у каждого прихода есть свой Храм. А населенных пунктов, если я не ошибаюсь, двести сорок.

Конечно, там мало народу живет. Там всего живет сто пятьдесят тысяч человек, но все равно. И тем более, когда мы ездили к эвенкам, эвенам, тапаларам, кетам, нганасанам, селькупам, вот и на востоке, и везде, мы не очень встречались с православными. Не очень. Не было такого контакта какого-то. Но надо отдать должное, что в то время те люди, с которыми мы были знакомы, на авторитет которых опирались, в основном, это были зарубежные пастора, они относились очень негативно к Православной Церкви, к сожалению. И все проповеди, и учения о Православной Церкви были направлены на то, что это идолопоклонство, конкретно, непосредственно. И получается, что Храмы, это храмы практически сатане. То есть, вот в таком плане.

И даже я знаю, что общины собирались, и молились против Храмов, так скажем, чтобы они в конце концов были разрушены. Даже до такого доходило. То есть, было такое противостояние, я бы сказал. Но так получилось, что я не коснулся Православной Церкви никаким боком. Ни с кем не встречался никогда практически. И я как-то жил параллельно, так скажем, да, с православным миром, не пересекаясь нигде. Ни с православными глубоковоцерковленными людьми, которые могли бы мне хоть что-нибудь сказать, ни с кем. Вот как-то так вот происходило.

Как он открыл для себя православный мир. Случилось это как раз по причине, я бы сказал, народов, наверное. Потому что мы всегда старались, и понимали, что Евангелие должно звучать в каждом народе. Не только на их языке, но в понятной им культуре. Оно должно быть вписано, вшито в культуру этого народа. Чтобы это была их весть о Христе.

И когда мы говорили о бурятах, то это, например, гэсэр есть, который очень похож на повествование Нового Завета, есть жертвоприношения, которые бурятские шаманы делают. И которые один в один как в Священном Писании, в Книге «Исход». И так далее, и так далее. То есть, мы все это копали, изучали. И когда у нас возник вопрос: «а как же проповедовать русским людям?», в это время мы учили в Красноярске, у нас центр миссии был там, и мы организовали небольшую общину, там были все русские люди.

И мы говорили: «а как же русским проповедовать? Из какой культуры?» И ответ невольно прозвучал: «Православной!» И я подумал: «а я ничего не знаю о Православном мире, вообще ничего не знаю. Что это такое? Это христианство, но какое-то странное», мне было удивительно.

И вот тогда, это было на грани того момента, когда мы переехали в Улан-Удэ, мы так путешествовали: там и там основывали общины, в Улан-Удэ. И вот там я в первый раз сходил в Православный Храм. Пришел, постоял, посмотрел. Меня очень сильно впечатлило, и я купил книжки. Святого Иоанна Кронштадтского, Антония Сурожского, и вот не помню еще, какую-то третью книжечку.

Когда я стал их читать, я, конечно, удивился, насколько это глубоко. По-другому не скажешь. Обычно протестантские книги отличаются такой водянистостью, я бы сказал, изложения, когда очень много воды. А здесь все сжато, все серьезно, что не просто нужно читать, а нужно изучать, углубляться. Мне очень это, конечно, понравилось, и я стал больше читать, больше изучать, больше углубляться.

И, конечно, передо мной все еще стоял вопрос, который меня мучил с самого начала моей протестантской жизни. Это: «что есть Церковь?» Потому что встречались с различными общинами, которые утверждали, что есть Церковь. Это сейчас в протестантском мире популярна и везде практически проникла идея теории ветвей такая, да. Где говорят, что все верующие во Христа — это Церковь. Они говорят сейчас.

Но я прекрасно помню, что в девяносто втором году такого не было. Пятидесятники бились с баптистами. Одни говорили: «мы церковь. Другие говорили: «нет, мы церковь. Вы идете в ад. Нет, вы идете в ад». То есть, это были серьезные такие баталии, серьезные диспуты. Даже собирались харизматы и говорили, что все, кто не говорит на языках, не танцует, ничего не делает такого определенного, да, они не имеют Духа Святаго. И поэтому, они не могут наследовать Царствие Божие.

То есть, каждый утверждал, что они есть Церковь. Это я все прекрасно захватил. В начале двухтысячных, благодаря, конечно, американским пасторам, пошло такое движение, когда эти углы начали притираться. Но вопрос оставался. Потому что, например, прилетаем мы в Якутск с семинарами, с дисками на якутском языке. И наша задача была такая, чтобы, раздав эти диски, проповедовать людям о Христе. Чтобы люди просто стали христианами. Вот якутскими христианами.

Но они, уверовав, становятся или баптистами, или пятидесятниками, или лютеранами, или адвентистами. И нам это очень не нравилось. Мы многое, на самом деле, обсуждали внутри нашей команды, миссии нашей, организации этой. Как же нам все-таки достичь того, чтобы была просто Церковь Христова, а не относилась к какой-то конкретной деноминации, не носила этот отпечаток.

И этот вопрос мы так и не смогли, конечно, найти. И в один из моментов, когда я читал одну из православных книг, я ее отложил. Этот момент очень хорошо врезался мне в память. Я встал, и вдруг вспомнил отрывок из Священного Писания, где Христос говорил: или признайте дерево хорошим, и плод хорошим; или то или иное плохое, или то или иное хорошее. Не может быть так, говорит Спаситель, что дерево плохое, а плод хороший.

И я вдруг понял, что, читая вот эти материалы из Православия (в то время я уже вовсю проповедовал о греховных страстях, чего в протестантизме нет и в помине; проповедовал какие-то идеи, которые я почерпнул из православных книг, сам для себя анализировал, проверял), то есть, во всех этих вещах я видел необходимость, и с того момента я понял, что все, я буду только православным. Вот это был такой ясный и четкий рубеж: вот, оно наступило.

После этого, конечно, шел еще целый процесс. Потому что, во-первых, мне нужно было найти православных людей, которые бы меня приняли в Православие. Я с ними до тех пор не встречался и не общался. Это была только теория. Во-вторых, все наши общины, и все наше дело, которое мы развили достаточно хорошо, как быть с этим? И это был второй вопрос.

Но все, Слава Богу, Господь как-то Сам урегулировал, и я стал православным.

Как его переход в Православие был воспринят его тамошними прихожанами и служителями. Это действительно было непросто. И нас, наверное, спасло, такая подушка получилась мягкая из-за того, что мы уже какое-то время изучали православные какие-то вещи. Само слово «Православие» было на слуху, и так далее.

Второй момент, это то, что мы познакомились с замечательным священником. Отец Вячеслав Пушкарев, руководитель миссионерского отдела Иркутской епархии, который очень мягко с нами общался. Очень мягко. Он ни разу нас не называл ни сектантами, ни кем-то. Он каждое воскресенье приезжал на наши собрания. Мы уже проводили собрания только ради того, чтобы с ним встретиться, на самом деле, к концу. Он приезжал на наши собрания, мы садились, и у нас эти собрания продолжались по пять часов. У нас была огромная куча вопросов, которые мы задавали ему. Он нам подробнейшим образом объяснял, или не объяснял.

Но все равно это было такое общение замечательное. И мы видели в нем любовь. Не притворную, а настоящую любовь. Дело в том, что потом я написал свой рассказ, как я пришел к Богу, поместил его в Интернет. И вот там я написал одну такую фразу, которая потом вызвала бурю негодования среди пасторов. Я сказал, что священники очень сильно отличаются от пасторов.

Это действительно так. Потому что тот уровень, который я вижу у священников, нравственный уровень, он намного выше, чем тот уровень, который я видел у пасторов. Даже вот сейчас я уже знаком со многими священниками, и, конечно, есть проблемы. Это люди, есть какие-то трудности. Но даже те грехи, которые позволяют себе иногда священники, они несравнимы с теми делами, которые делают протестантские пастора. Несравнимы. То есть, уровень просто как небо и земля для меня был тогда. И это вторая, наверное, причина, этот живой пример человека, который действительно показал нам красоту Православия.

Может быть, если бы не он, мы не восприняли бы все так. Но вот он сумел это все сделать. Хотя были и другие моменты. Когда мой помощник, помощник пастора назывался тогда, да, он кричал прямо криком: «я теряю брата! Я теряю друга!» Но этот человек был достаточно образованным, закончившим богословский институт, и даже знающим греческий язык.

И вот он пришел совершенно по другой причине. Я коротко расскажу. Мы с ним дискутировали очень много по поводу Предания и Писания. Мне как-то это было очень ясно, а ему нет. Вот он стоял на позициях — только Писание, и все. И тогда мы коснулись вопроса крещения детей.

И я говорю:

— А ты знаешь, что в церковнославянском языке написано, что это не обещание Богу доброй совести, а наоборот, просьба у Бога доброй совести? Вот того, кто крестится. Чтобы Бог дал ему добрую совесть.

Он говорит:

— Не может этого быть. — Я говорю:

— А как ты определишь?

И он взял греческий текст, открыл словарь и попытался сам перевести. И когда он сам перевел, то оказалось, что это слово, которое мы говорим «просьба» или «обещание», его можно, в принципе, и так, и так перевести, с какой-то долей. И тогда, где же мы можем видеть вот этот указатель: а как на самом деле нужно?

Очень просто. Если мы открываем труды отцов Церкви — третий, четвертый, пятый век, восьмой, десятый, одиннадцатый, двенадцатый, — мы видим, что все они говорят, что это обещание, испрашивание. Оно выравнивает наше понимание Священного Писания. Без Предания наш ум легко уходит в разные места. И больше того, все расколы у протестантов, а протестанты делятся постоянно, они основаны на этом.

То есть, какой-то человек, какой-то лидер, так скажем, внутри протестантской общины, помощник пастора или там еще какой-то, вдруг получает какое-то… это называется «откровение от Бога», да. На какой-то текст Священного Писания. И пастор с ним категорически не согласен. Он говорит:

— Это не так! Это неверно! — А тот говорит:

— Нет, это так!

И он просто отходит и делает свою общину. И таким образом, происходит разделение и разделение. Потому, что нет никакого основания, никакого фундамента. Нет авторитетов, на которых можно было бы сослаться. Для православного же человека Предание — это огромный авторитет.

И вот, этот человек, он сейчас священник тоже, таким образом пришел в Православие. Вообще, из нашей общины уже шесть человек стали священниками.

Перешло ли в Православие больше мирян? Да, конечно. Люди перешли в Православие. Это где-то около пятидесяти — шестидесяти человек перешло в Православие здесь. Но сейчас мы целенаправленно, по благословению нашего владыки, митрополита Вадима, работаем, поддерживаем протестантов, которые желают перейти в Православие. И у нас уже сейчас сто двадцать человек перешло в Православие, по России.

То есть, по Интернету, или по телефону. Звонят люди, спрашивают. Потому что ситуации бывают самые разные. И, к сожалению, много негативных ситуаций бывает, когда люди, приходя в Храм, сталкиваются не то, что с непониманием, да, а даже зачастую с открытой неприязнью. И даже зачастую не от священников, а людей, которые встречают их там. Кто-то «на лавке» находится, и так далее. К сожалению, такое тоже есть.

Как происходило его воцерковление. Я бы сказал, что это было большое приключение. Во-первых, все мы чувствовали большую поддержку со стороны священства. Полное понимание. И мы подолгу беседовали о тех мифах, которые есть у православных о протестантах. И, конечно же, наоборот.

И вот эта открытость священников, доброта какая-то невероятная и огромное терпение, я сейчас понимаю, чего им стоило это делать, оставляя все дела какие-то важные, с нами проводить столько времени, они сделали свое дело. И я бы не сказал, что воцерковление для меня было трудным.

Здесь момент такой, что, начав воцерковляться, я понимал, что я должен поменять много чего в своем разуме. Потому что все мы думаем и действуем определенными такими блоками, парадигмами мышления. И вот эти парадигмы, они должны поменяться полностью. И я понимал, что я должен что-то выкинуть, и что-то вместо этого поменять и вставить.

И, следуя такой логике, блок за блоком мы меняли свое мышление. И мы старались углубиться … Почему я говорю «мы»? Потому, что я был не один, практически всегда, да. И зачастую я был инициатором. Но был не один, потому что мы друг друга поддерживали в этом. Например, православное учение, так скажем, о спасении. Протестантское учение и православное. В чем разница? И для нас это был существенный вопрос. Потому что, когда мы задали этот вопрос священникам, они сказали: «посмотрите сами».

Дали нам названия материалов, мы нашли, начали читать, изучать, копать. И по другим аспектам так же. Потому что то, что смущает протестантский ум, зачастую, и они называют это идолопоклонством, — поклонение, какие-то вещи, это просто органичность Православия. Против, так скажем, «юридичности» такой, законническим подходом в протестантском мире.

Поэтому, когда ко мне сейчас подходит протестант и говорит:

— Как вы можете поклоняться иконам? — Я говорю:

— Мы не поклоняемся им. — Он говорит:

— Да, действительно, это записано у вас, что вы не поклоняетесь им. Но, на самом-то деле любой человек подходит, делает поклон. Что это? Не поклонение? Целует. Что это, не поклонение разве?

И тогда, вот здесь, мне уже очень легко объяснить ему, потому что я сам это понял. И понял, наверное, вовремя для себя такие ключевые нюансы, которые помогают человеку стать православным.

Я ему отвечаю о том, что в Православии все органично. Потому, что Православие — это взаимоотношения человека и Бога. Взаимоотношения. Если мы с кем-то имеем взаимоотношения, они никогда не строятся на основании каких-то законов, законности. У нас нет правил во взаимоотношениях. Правила у нас есть во взаимоотношениях, скажем, с законом там, на дороге у нас есть правила, и так далее. И для протестантов все строится вот именно по таким законам, законным вещам, то есть. А для православного это просто естественная сторона жизни.

Я говорю: «почему человек не может поцеловать икону, если это выражение его любви, в общем-то? Движение всего его сердца. И поклоны, и все остальное». Как сказал отец Вячеслав, который к нам приезжал, когда его спросили про мощи (он был уже такой уставший), он говорит:

— Ну, братья, понимаете, это просто наши отцы. Ну как мы отцов не будем почитать?

— А, отцы, ну тогда понятно.

Вот в такой простоте. И вот эта центральная линия «юридизма», и протестантизма, и органичности Православия, она проходит такой красной линией на самом деле через все. И если человек это сразу понимает, он начинает это видеть.

То же самое, например, где протестант встречается со Христом? Я имею в виду реально встречается: для него это — Христос. И где встречается со Христом православный человек? Понятно: Причастие Тела и Крови Христовой. Но для протестанта это совершенно не очевидно. Совершенно. Наоборот, он встречается со Христом в Книге Священного Писания. И те слова, которые сказал Спаситель, что: кто не будет есть Плоти Моей и пить Крови Моей, тот не будет иметь Царства Небесного, протестанты изменяют, говоря, что Плоть и Кровь — это на самом деле Священное Писание. И Дух Святой, Который толкует Священное Писание.

И вот, это тоже нужно было заменить для себя. Мы видели эти блоки: ага, что здесь мы встречаемся со Христом не здесь, а вот здесь. И этот центр тяжести должен быть перенесен. Я думаю, по этой причине многие люди, которые приходят из протестантов, к сожалению, есть такая тенденция небольшая, но есть, — они через какое-то время снова уходят на какие-то круги. Потом снова возвращаются. Потому что они не меняют эти вот блоки в себе. Они не видят нужду глубоко изучать, углубляться. Потому что для протестанта нужно углубляться, нужно изучать все-все моменты.

Да, это сложнее, но оно этого стоит. Потому что кажется: да зачем? Человек, скажем, с улицы. Он пил и вел какой-то такой образ жизни. Потом его что-то за сердце схватило. Он пришел в Храм поисповедовался, причастился. И все нормально с ним, ничего ему изучать не надо. Почему я-то должен?

Но здесь разные подходы, разные вещи. Потому что у нас уже есть, так скажем, определенное богословие и видение, как служить Богу, какие духовные действия мы должны делать. И мы должны поменять. Без этого нельзя. И вот, в общем-то, в этом и заключалось мое воцерковление. То есть, я видел, сидел, записывал. И рассуждали, разбирали со священниками. Своим кругом разбирали.

Что он приобрел в Православии, чего не было в протестантизме. Здесь, наверное, стоит говорить о двух аспектах. Первый аспект: это для меня лично. Я был пастором, директором миссии. И вдруг, я, как бы, теряю все на самом деле. И в этом был весь смысл в моей жизни. То есть, восемнадцать лет, это вся моя жизнь, большая часть такой осознанной взрослой жизни было потрачено на это. И кем теперь я буду? Что я буду делать?

И ведь когда я переходил в Православие, мне никто не обещал, что: слушай, ты сейчас переходишь в Православие, а через год мы рукоположим тебя в священники. Такой идеи не было как таковой. Хотя я задавал такой вопрос: возможно ли мне быть в конце концов священником? Ну, возможно. Все возможно, да. Если там будут сохранены определенные вещи. Если там то, если там это.

И для меня все равно вопрос был такой, что я понимал, что в девяносто втором году я встретился с Богом. А лучше сказать, что Бог Сам нашел меня в этот момент. Я действительно поверил в Господа Иисуса Христа. В Его Жертву искупительную, в Воскресение, во все. И пошел за Ним. Но, пойдя за Ним, я оказался вне Церкви. И вот, огромное количество лет я провел, просто делая что-то, пытаясь служить Ему, но не зная Его. Потому что оказался вне Церкви.

И это страшно, потому что Церковь — это Корабль Спасения. И вот этот образ корабля, он такой, очень сильный образ, правильный. И я пытаюсь на какой-то палочке переплыть океан, когда есть корабль. А вообще, смысл моей жизни в чем? Для чего это все?

И поэтому, когда меня приняли в Православную Церковь, я был счастлив, и я был готов быть просто мирянином, в то время. Прямо такое решение было у меня абсолютно. У меня все равно была профессия — я фотограф, и я думаю: «я буду просто заниматься фотографией». И такое спокойствие наступило в нашей семье, мир такой. Моя жена до сих пор вспоминает. Говорит: «может быть, лучше стоило оставаться фотографом?»

Вот это вот понимание, что ты в Церкви, оно дороже всего. И сейчас я смотрю на ряд людей, которые уже стали православными, и я вижу, насколько они ценят Церковь. И знаете, абсолютно неважно, что там. Может, мачта подгнила, иди доска где-то выломалась. Или еще какие-то проблемы. Это все такие пустяки. Вот для протестанта, который перешел в Православную Церковь, это все ерунда. Какие-то церковные политики, где-то кто-то, где-то что-то, какие-то слухи, какие-то брожения в Церкви, которые для просто православного человека, может быть, существенны. Какие-то расколы даже кто-то пытается делать, за что-то бороться, знамя какое-то поднимать. То для нас это было вообще все равно.

Нам неважно, какая Церковь. Мы понимаем, что идеального ничего быть не может, потому что мы все люди. Поэтому, это такой важный момент. Что получает протестант? Он получает Церковь.

Второй момент, это уже момент священства. Потому что те люди, которые были пасторами и служили… То есть, кто такой пастор? Протестантский пастор. Это же человек по сути своей зачастую абсолютно бескорыстный. Который пожертвовал практически всем для того, чтобы проповедовать людям Евангелие.

То есть, в общем-то, все мотивы у пасторов протестантских, они такие, хорошие, правильные. Но он оказался опять не там. И у него нет никаких инструментов, чтобы спасти людей. И уже когда я стал священником, прошло какое-то время, мне задали такой вопрос однажды:

— Чем отличается служение пастора от служения священника?

Я сказал:

— Тем, что священник может не только говорить о чем-то. Он может это и сделать.

То есть, речь идет о Таинствах. То есть, если пастор может только говорить о том, что: давайте откажемся от греха, давайте бросим это, то священник может поисповедовать. И это настолько удивительное действие. Я понимаю православных людей. Есть такая поговорка, что когда человек живет постоянно среди гор, он перестает замечать эту красоту.

Когда православные люди постоянно живут в таком мире, для них это нормально. Это обычная вещь. А для протестанта, который пришел в Православие, для него это настолько остро так зажигается, ярко: «исповедь? Ничего себе! Как замечательно!» И даже до сих пор — я исповедую кого-нибудь из священников, из наших, он говорит: «Господи, как замечательно, что есть исповедь! Есть это Таинство! Вообще, что оно существует!»

И все остальное тоже. Крещение, венчание… Что делает пастор? Он просто благословил там, помолился как мог за брачующихся. А здесь целое Таинство. И, конечно же, если мы касаемся непосредственно Таинства Причастия Тела и Крови Господа, когда мы можем прикоснуться не просто к символам, не к чему-то там «около», не к книгам, а непосредственно к Христу, если об этом думать серьезно, размышлять, то это просто выносит нас в такие мысли невероятные.

В такой, я бы даже, может быть, сказал в восторг неописуемый, что слезы начинают течь. Потому что ты даже не можешь до конца понять, что Сам Бог дает тебе Тело и Кровь. Чтобы ты вкушал и становился причастником Его Естества. Как это? Это невероятно! И это есть в Церкви, вот оно, существует столько лет, а мы где-то ходили там, да, и этого ничего не имели. Это страшно.

Поэтому, это второй момент того, что получает протестант, который, скажем, уже стал служителем, уже ставший священником.

У пятидесятников есть «дар языков», а у православных этого нет. Какой его взгляд на этот вопрос. На самом деле здесь все оказалось проще, чем я ожидал. И тоже, когда мы переходили, мы оставляли этот вопрос постоянно в стороне. С точки зрения истории мы знаем, что этот дар перестал, в общем-то, функционировать. Но мы видим, что люди в начале двадцатого века, да, пятидесятники, Сеймур, такой проповедник, который проповедовал об этом, возлагал руки и люди начинали говорить какими-то странными словами, были проведены исследования лингвистами.

И лингвисты, они, конечно, могут определить. Если человек говорит, и эта речь записана, они могут определить: язык это или не язык. Имеет ли это структуру языка. И были записаны в разных общинах, на разных территориях, вот, по-моему, пять или семь было образцов таких было собрано. И когда лингвисты посмотрели, они сказали, что это не язык. Это вообще не язык. Это просто цикличное повторение одних и тех же фраз. Звуков, фраз.

Для меня этот вопрос был просто решен удивительным образом. Я начал молиться по Молитвослову, и меня это захватило невероятным образом. У протестантов есть такое слово: «промолиться». Это когда человек молится-молится-молится, и он чувствует, что все, он сказал все, что хотел. Это занимает часа два-три. На языках там, своими словами, и так далее.

Я брал просто утреннее Правило, просто прочитывал его, и я чувствовал, что я лучше всего промолился, чем когда-либо (смеется). Вот такое удивительное чувство у меня было. И дней через десять я вдруг вспомнил, что все эти десять дней я не говорил языками ни разу. Думаю: «да, ну и ладно, и не буду дальше». Вот это случилось таким образом.

Но для большинства людей оно так вот и проходит. Оно просто остается в стороне. Мы даже зачастую об этом не разговариваем особо. Несмотря на то, что оно так позиционируется, и так об этом много говорят, и такие усилия прилагают для продвижения этой идеи, она отваливается от человека очень легко почему-то. Гораздо легче, чем все остальное. Гораздо легче. Это вот какая-то такая поверхностная совершенно вещь, которая не имеет глубоких корней у человека.

И вот все, кто у нас переходил, мы ни с кем не имели проблемы такой. Все от этого легко как-то, я бы даже не хотел сказать — освобождались. Они не освобождались. Они просто прекращали это делать.

Были ли такие наставники у пятидесятников, скажем, из США, которые, благодаря дару языков, начинали свободно говорить по-русски без переводчика. Это везде так. Просто люди говорят непонятные слова, а другой человек может их истолковывать каким-то другим образом. Или сам этот человек может истолковывать. То есть, это не проверяемо никаким образом. Я считаю, что это просто психофизическое действие человека.

Знаете, это похоже на восточные практики, действительно. Я думаю, что в Православии человек реально изливает свою душу. Отдает ее, свое сердце, какое-то устремление свое какое-то к Богу, действительно. А это просто психофизическое действие. Это не является никаким Даром Духа Святаго. Это не является ничем. Это обман.

Всех пятидесятников приводит в замешательство, когда мы говорим о людях, которые были верующими протестантами, и ушли в мир, в грех. И они продолжают говорить. Особенно те люди, которые в реабилитационных центрах. Бывшие наркоманы. Они снова стали колоться. И вот, под воздействием наркотиков они все равно продолжают говорить на иных языках, и все нормально.

А мы говорим: «а где же тогда Дух Святой?» И, будучи протестантами, мы как-то об этом не задумывались».

Рассказ шестнадцатый

Игорь, 32 года, бывший рок-музыкант

(ныне певчий в православном хоре)

(Россия, г. Санкт-Петербург)

«Мои истоки движения к Богу начались еще в юности, когда мне было девятнадцать лет. Я почувствовал такой серьезный экзистенциальный кризис, и внутренний голос мне подсказывал, что ответ находится в Церкви. То есть, у меня не было даже вопросов в какой, понятно было, что в Православной Церкви.

В чем выражался этот кризис. Я понял, что то, чем я раньше жил, то, как я себя раньше чувствовал, по сути, это получение удовольствия от жизни. Я почувствовал, что так я больше жить не могу, потому что все мои знакомые и все мои друзья продолжали, так скажем, получать от жизни все и как-то комфортно себя чувствовали в этом состоянии. То есть, постоянно какие-то вечеринки, ночные тусовки, алкоголь, недосып — это был стиль их жизни. И многие так живут до сих пор, не задумываясь ни о чем.

После какого-то времени, проведенного в таком образе жизни, я почувствовал очень глубокую пустоту. Не знаю, может быть это связано еще с переходным возрастом. Я почувствовал, что нужно что-то большее. И внутренний голос подсказывал мне, что этот ответ нужно искать в Церкви.

Но мой первый приход в Церковь был не совсем удачным. Наверное, как и у многих. Я так и не смог пообщаться ни с кем из священников. Это точно было промыслительно, потому что потом Господь привел меня именно к тем людям, которые примером своей жизни показали, что такое Православие. Потому что, действительно, как говорит один из наших православных отцов, что Православие не доказуется, оно показуется.

Это так, потому что Православие — это действительно жизнь. И вот, меня выгнали первый раз из Храма. Видимо, из-за внешнего вида. То есть, мой внешний вид: татуировки, пирсинг, был нестандартным, так скажем, для православного прихожанина. И именно по виду, по одежке меня встретили, и так же, по одежке, проводили. Я немножко расстроился, и даже, сказал бы, обиделся. То есть, я подумал, что раз не здесь, то я буду искать где-то в другом месте.

И сегодня у нас достаточно, куда можно обратиться, куда можно пойти. Потому что огромное засилие сект, огромное засилие оккультных разных направлений. И я решил сходить на одни тренинги личностного роста. Сейчас это очень популярно. То есть, два-три дня, человек приходит в определенное помещение, тренер, по идее, психолог, который проводит с вами несколько дней, и вы общаетесь на разные темы. То есть, «какие у вас цели? Что вы хотите добиться?» Есть разные бизнес-тренеры, которые повышают там объемы продаж.

Но есть также и, так скажем, тренинги личностного роста. И вот именно на таких тренингах я считаю подпольным образом на самом деле проповедуется оккультное мировосприятие. И я столкнулся с этим. То есть, мой тренер, собственно, занимался рейки. И особенно после долгих многочасовых бесед, когда ты совершенно эмоционально выжат, я замечал, когда он подходит на какое-то время к человеку, он, так скажем, становится бодрее.

Я спросил у него напрямую, что это такое. Он, в общем-то, сразу мне сообщил, как это называется, как этого можно, так скажем, достичь. Об этом очень хорошо пишет Серафим Роуз. Об инициациях, и о том, что, в общем-то, дьявол, — он обезьянник. Если у нас в Церкви происходит рукоположение, то все эти оккультные детища, они пытаются это все как-то «слизать». То есть, они тоже как-то инициируют именно там возложением рук, и так далее.

Таким образом, я начал втягиваться именно в оккультное мировосприятие. В этой системе, в рейки. Потому что понятие о Боге как о Личности там отсутствует. Там есть некий безличностный космос, соответственно, эта энергия никак не определяется, откуда у нее источник. Потому что нет личностного Бога. То есть, некий такой космос, который отвечает на какие-то запросы.

По сути, если так разобраться, да, то индифферентный космос, который не имеет личности, ему совершенно неважно, что с тобой происходит. То есть, ты думаешь, что ты им управляешь и можешь им пользоваться, но на самом деле в какой-то определенный момент ты понимаешь, что это он тобой пользуется. И тобой управляет. То есть, человек так или иначе начинает воспитываться так, как этого хочет темная сила.

Насколько серьезно он познакомился с этим явлением, чтобы свидетельствовать. Я был мастером рейки. Это третья ступень. Следующая уже — тот, кто может сам инициировать. Я достаточно активно это практиковал, в основном, на себе. И, конечно, эти энергии, да, они, естественно, все существуют. И любой человек может на себе это ощутить. Но вопрос в источнике этих энергий. Да, мы можем чувствовать и как Солнце нас греет, но мы должны распознать, откуда этот источник. Потому что мы не можем пить из отравленного источника.

А зачастую в этих, так скажем, направлениях нет совершенно никакого догматического основания. Оно очень размытое, оно очень туманное. Оно не дает конкретных ответов.

Почувствовал ли он, что нашел то, к чему его вел внутренний поиск, или, наоборот, что здесь этого нету. У меня было такое ощущение, что… я в детстве смотрел фильмы про супергероев. И тебе вдруг дается какая-то суперсила, и ты становишься каким-то необычным человеком. Ты не такой, как все. Это для современного тщеславного человека очень здорово. То есть, тебе не надо напрягаться, что-то делать. Эти энергетики позволяют тебе там, скажем, мало спать, не очень много есть. И не надо никаких усилий, никакой аскезы, никакого труда. То есть, все получаешь очень быстро, в стиле нашего времени. То есть, фаст-фуд, все быстро.

То есть, можно достичь, как говорится, высоких каких-то степеней, не прилагая особых усилий. И это, конечно, льстило. Ты как бы возвышаешься. Как это связано с рок-музыкой? Это очень напрямую связано с рок-музыкой. Потому что, когда человек занимается каким-то творчеством, он, без сомнения, окрадывается. Потому что он не совсем понимает источник этого творчества. Потому что он думает, что: «это я делаю: я хорошо сочиняю, я хорошо играю музыку, я хорошо выступаю».

Есть определенная обратная связь сразу же, да. То есть, те поклонники, которые тебя видят, которые хотят с тобой пообщаться, и так далее. И это тоже создает некую иллюзию того, что все возможно. То есть, все можно, нет никаких границ: что нельзя, а что можно. Все можно.

Мое увлечение рейки и музыкальная карьера шли параллельно. Потому что музыкой я занимался постоянно, а духовные поиски, они, как бы, шли параллельно, скажем так. Но когда я занимался рейки, это никак, как говорится, не мешало, а только, возможно, даже способствовало этим занятиям.

Что стало сигналом к тому, чтобы вернуться в Православие. Наверное, какая-то упертость. Потому что я не отчаялся, что не вошел в Церковь. Потому что я все-таки решил для себя, что я обязательно должен туда пойти и добраться до конца. Что это такое? То есть, я взял там Святое Евангелие, и решил, что я обязан его прочитать. Я должен проверить, я должен понять, что это такое. И слова, которые я прочитал в Евангелии: приди и виждь, я действительно захотел прийти и увидеть.

Да, меня не пустили на порог, но у меня был знакомый, который был достаточно давно в Церкви, он около пяти лет жил на Валааме. Я его встретил и сказал:

— Ты уже там, возьми меня с собой! — И он сказал:

— Да, поехали.

И таким образом, мы поехали на Валаам, на Страстную Седмицу. В один из строгих скитов, с таким, можно сказать, афонским уставом. Я совершенно ничего не знал о Православии. То есть, для меня это было другой планетой. Нету представления о том, Кто такой Бог. Есть некое «что-то», космическое, обезличенное существо.

И я приехал с такой, можно даже сказать, дерзновенной мыслью, что: «я не знаю, что такое Бог, но я точно знаю, чем Он не является». Эта внутренняя уверенность, что у меня уже все есть, я уже на какой-то определенной ступени, куда-то делась. И когда я приехал туда, я попал, можно сказать, в первую христианскую общину, где действительно у людей общая трапеза, у них нет своего какого-то личного имущества.

В общем-то, это очень хорошо описано в книге «Деяния святых апостолов». И это собрание, так скажем, собирается вокруг Евхаристии. И когда я приехал, я попал на службу. И начал ходить на службы. Я чувствовал, я не мог этого объяснить, но я чувствовал, что в Храме мне хорошо. То есть, мне хорошо, и я хотел понять, что вообще происходит. Почему вот эти люди встают ночью и идут молиться в Храм. То есть, это поражало на самом деле.

И, конечно, служба, которая служится: качающееся паникадило, спокойное мирное пение, сама Литургия, это действительно оставило какое-то неизгладимое впечатление. Меня приняли, невзирая на лицо. То есть, меня приняли, как будто, я их давний друг. И это было для меня одним из решающих моментов. Потому что я почувствовал пыл духа. Это был мир и любовь. Когда люди не препятствуют тебе прийти к Богу, а, наоборот, способствуют. И, скорее, не словами, а своим личным примером, своим устремлением ко Христу.

И это, конечно, вводит в недоумение. То есть, ты видишь, что люди живут на высокой планке духовной жизни, и при этом никому ничего не хотят доказывать, никому не хотят ничего навязывать. И ты сам начинаешь вопрошать. И таким образом, я подошел к игумену, и, собственно, попросился к нему на исповедь.

Мы с ним побеседовали, я в первый раз в жизни исповедовался, можно сказать, за двадцать там с чем-то лет. Это была моя первая исповедь. После этого я поучаствовал в Таинстве Соборования. И начали происходить, так скажем, чудеса. Потому что до этого, я приехал, у меня был, так скажем, внутренний фурункул уха. Кто знает — это очень больно, нельзя ни спать, ничего, это очень напрягает. В обычное время, когда это происходит, я обращаюсь к своим врачам, и приходится даже оперировать.

А тут я всего лишь исповедовался, помазался маслом во имя Господне, и на следующее утро у меня все прошло. То есть, это было очень удивительно, потому что я проснулся, начал заниматься своими обычными делами, и понял, что у меня ничего не болит. То есть, Господь через Таинства начал меня приближать к Себе.

На Валааме я пробыл Страстную Седмицу. И за эту Страстную Седмицу Господь меня изменил полностью можно сказать. Я когда приехал, я был так наполнен радостью, что мне хотелось всех обнять, и всех привести в Храм и сказать: да как же вы не знаете? Вот здесь, рядом это счастье, эта полнота общения с Богом!

И тогда я понял, что никакой человек не сможет меня отделить от Христа. У меня появилась действительно жажда. Как в пустыне у человека, который хочет напитаться потоками живой воды. И они в изобилии есть в Церкви. Это и Священное Писание. Это и Таинства, в которых мы действительно соприкасаемся с благодатью Божией, которая нас обнимает как Милостивый Отец.

Это радость о том, что Бог — наш Отец, ею хочется поделиться со всеми. Как сокровищем, которое ты находишь, и хочешь вначале поделиться со своей семьей, а потом со всеми близкими.

Как его близкие восприняли это его преображение. Ну, конечно, они сразу же увидели изменения. Потому что я приехал, я был просто действительно счастлив. Потому что они увидели, насколько я был окрылен и радостен, и не понимали, что происходит. Потому что это не изменения внешнего порядка. Это изменения в сердце. Можно сказать, что Христос изменил мое сердце, мой ум. То есть, я это еще умом даже не понимал.

То есть, вначале я это принял сердцем, принял душой, и впоследствии уже начал путь разума. То есть, в учении Церкви и святые отцы, особенно, например, преподобный Силуан Афонский, его книга, она помогла вообще разобраться с тем, что со мной, скажем так, произошло.

В то же самое ли время произошло его отхождение от музыкальной деятельности и поездка на Валаам. Это произошло чуть позже. Потому что, можно сказать, после встречи со Христом, естественно, благодать через какое-то время оскудела, и человек должен проявить самостоятельность. И когда нет помощи Божией, мы понимаем, насколько мы немощны.

И все страсти, которые тебя до этого не беспокоили, до этого тебя не трогали, они накидываются на тебя как разъяренные звери. И естественно, это опасные моменты, когда человек находится именно под прицелом своих внутренних страстей, старых привычек.

Я приведу такой пример. Когда поезд тормозит, он не может автоматически затормозить, он будет еще какое-то время по инерции двигаться. То же самое произошло и со мной. То есть, я понял, что уже нужно нажать на тормоз, я уже на него нажал, но жизнь и мои старые привычки еще давали о себе знать. И они дали о себе знать именно с той стороны, когда я начал, можно сказать, этим увлекаться очень сильно.

Да, я отказался от своих, скажем так, духовных практик, потому что это стало просто бесполезно и неинтересно. Стало очевидно, что этот путь не ведет меня к моему Спасителю, ко Христу. И значит, он не нужен. Потому что Христос есть Путь и Истина. Но страсти, да, такие увлечения как наркотики, они не оставляли меня. И в определенный момент своей музыкальной жизни я начал очень сильно употреблять наркотики. То есть, появилось такое ощущение… как вы знаете, грех, он суицидален, и он затягивает.

В какой-то определенный момент я дошел до такого дна, что понял, что, либо Христос, либо я умираю. И я выбрал Христа. Поэтому я в один день оставил все. То есть, свою группу, свою музыкальную деятельность накануне написания там пластинок, и так далее, и уехал на Валаам, чтобы в течение года там потрудиться и как-то духовно укрепиться.

Что произошло за этот год. За этот год много чего происходило. Но самое интересное заключается в том, что человек начинает понимать, что он без Бога никто. То есть, если Господь отрывает руку от человека, он сразу же падает. То есть, ощущение заботы лично о тебе Бога, да, как Личности и ваше общение… то есть, в монастыре я научился молиться. Это очень важно.

И, конечно же, духовный отец, он воспитал во мне любовь к Литургии. Потому что именно через Литургию воспринимается жизнь христианина. Как в первой части Литургии читается Священное Писание, и потом мы встречаемся со Христом, так и в обычной жизни христианин ждет встречи со Христом. Когда это произойдет? Ну, в основном, это происходит после смерти, да. Но мы ждем Второго Пришествия Христа, ждем Воскресения.

И эти чаяния, они начали укрепляться. Я начал больше читать Священное Слово Божие, и благодаря современным, можно сказать, миссионерам, проповедникам, таким, как отец Даниил Сысоев, я начал интересоваться именно догматикой, миссией, отцами Церкви. И это сокровище, я даже не представлял, насколько оно богатое.

Действительно Православная Церковь хранит в себе колоссальную сокровищницу Духа.

Как Господь ему помог избавиться от тех зависимостей, которые он упомянул. Это возможно только через покаяние. То есть, через глубокое покаяние. И плач, и слезы. Христос говорит: вы — соль мира. Соль добрая вещь, но это должна быть соль наших слез. И тогда приходит благодать, и помогает, очищает.

Не было ли у него желания пойти по направлению «христианской» рок-музыки. Я скажу так: мне очень помог в какой-то момент в этом разобраться епископ Игнатий Брянчанинов. Потому что он говорил, что в современности мир в изображении зла достиг совершенства. Но чтобы изобразить что-то доброе, оно всегда очень бледное и ненатуральное. И действительно, чтобы делать что-то, так скажем, уродливое, нам не требуется никаких усилий над собой.

Если кто-то это может делать, и у него получается, и он считает, что он действительно несет свет Христов, то дай Бог ему помощи. Но я в себе такого точно не нахожу. И более того, я считаю, что внутреннее состояние человека, потому что при встрече с Богом, когда он начинает молиться и жить духовной жизнью, он постепенно успокаивается. И его внутренний ритм больше не соответствует ритму музыки, которую он играет. То есть, это будет уже искусственное что-то.

Я бы сказал так. Почему у протестантов это происходит естественно? Потому что у них нет благодати Божией. Они не знают Бога. Они знают только те эмоции, которые вызывает музыка. Это ритм, это чувство определенного, ну, скажем так, кайфа от игры музыки, от определенного ритма. Но если ты в этом ритме поешь о Христе, это еще ничего не значит.

Я сказал бы даже так: кто после этих песен придет к Богу? И когда Он с ним встретится, Он скажет: что это было? (Смеется). Не всякий говорящий Мне: Господи, Господи, войдет в Царство Небесное. Вот и все. И естественно, мой просто внутренний ритм стал совершенно другим. То, что раньше для меня было естественным, вот эти звуки падшей природы, сейчас стали для меня абсолютно чуждыми. Я не мог в них находить себя.

Это можно делать профессионально, но это не происходит душевно и по-настоящему. А зачем лгать?

Какие у него отношения с друзьями по группе. Не обиделись ли те, что он их так внезапно оставил. Я думаю, что да. Что они обиделись, конечно. Но я об этом не жалею, и я думаю, что ребята тоже об этом не жалеют. Потому что их деятельность так же успешно продолжает развиваться. Я думаю, что они меня не поняли. И это нормально.

Как им был воспринят переход к церковной византийской музыке, которую он сейчас поет. Я единственное могу сказать, что наше партесное пение, это не наше. То есть, это то, что пришло не так уж и давно. Поэтому, если мы идем по следам отцов, то мы приходим к определенной традиции. В России это было знаменное пение, так как мы наследники византийской культуры, мы восприняли певческую традицию Византии. И оно приобрело здесь колорит. И именно знаменное пение — это естественное церковное пение.

То же самое и византийское. Это древнее церковное пение, которое многие отцы, которые с нами служат Литургию, говорят, что они чувствуют присутствие Бога во время этого. Это очень важно. Чтобы пение… хорошо, если оно способствует молитве, но хотя бы чтобы не мешало. Многое зависит и от того, молится ли поющий сам.

И я могу сказать, что те люди, которые молятся с нами в хоре, это люди совершенно разных возрастов. От студентов там двадцати лет до профессиональных врачей пятидесяти лет, для которых это не пустой звук. Они приходят туда не ради денег, а именно ради того, чтобы петь. И это счастливые, полноценные люди. То есть, если есть такая возможность, эту культуру нужно, конечно же, возобновлять, с ней нужно знакомить людей. Они должны просто понять, в чем разница.

Если человек никогда не слышал, он даже не поймет. То, что я пел раньше, и то, что я пою сейчас, конечно, отличается. Но есть и созвучные моменты. Они в том, что церковное пение, особенно знаменное пение, оно поется в речевой позиции. Голос никак не искажается, как в партесе, да, какие-то специальные искажения голоса. То есть, человек как говорит, так он и поет своим естественным голосом.

И естественно, мое знакомство с пением произошло на Валааме. И там это тоже произошло совершенно естественным образом. Потому что, когда ты участвуешь в службе, у них очень хорошая традиция — человека сначала просто поставляют, он внимательно слушает, и потом потихонечку, на какие-то определенные песнопения его начинают включать в хор. И таким образом, он вливается в традицию.

Кстати говоря, на Валааме книги с нотами появились только в прошлом веке. До этого это было исключительно традиция — из уст в уста. И византийская традиция, кстати, она очень хорошо показывает смысл Предания. Когда то, что написано на листе, это не полнота. Потому что, когда протопсалт поет по листу, мы видим, сколько украшений он делает, сколько моментов он делает. То есть, это всего лишь определенный костяк.

То же самое и с церковным Преданием. Когда мы читаем, мы понимаем, что за этим есть еще что-то, что касается жизни и духа.

Не угасло ли его желание поделиться вестью о Христе. Мне кажется, что природа Церкви, она сама по себе миссионерская. Что такое Евангелие? Это Благая Весть! И эта Благая Весть о том, что мы примирились с Богом через Иисуса Христа. Это естественно — распространять ее. Тем более отклик. Если человек читает Священное Писание, он просто не может не замечать постоянных призывов Христа идти и проповедовать Слово Божие. То есть, это совершенно естественно.

И, конечно, это находит место в общении и с близкими, и в Интернете, и на различных миссионерских каких-то акциях, да, когда приглашают. Потому что очень важно, чтобы человек почувствовал встречу с людьми. И когда мы встречаемся не с абстрактными какими-то вещами, да, а с живыми людьми, то происходят действительно чудеса.

Господь и слова дает. Ты думаешь: «как так подбирается», и даже не знаешь. Очень многие люди благодарят и говорят: «где вы были раньше?» Потому что действительно у людей есть жажда. И эту жажду, конечно, нужно удовлетворять. То есть, мы всего лишь проводники, указатели, которые указывают: «вот там» (показывает рукой в сторону). И они, конечно же, должны идти сами.

Наше стремление рассказать о Благой Вести, это засвидетельствовать, что Христос пришел в мир спасти всех людей. Все, кто к Нему обращается… Он распростер руки на Кресте для того, чтобы обнять каждого кающегося грешника. Поэтому, если кто-то в этом сомневается, он может просто посмотреть на Крест, и понять, что его ждут с распростертыми объятиями.

Примеры участия Бога в нашей жизни не ограничиваются нашим умом, а то, что это Реальность, Которая проживает с нами в жизненном опыте. Я думаю, что так или иначе каждый христианин чувствует это в своей жизни. Но особенно это проявляется, когда человек ездит, например, по святым местам. Как я уже говорил, я был на Валааме, и там главная святыня, это не только мощи преподобных Сергия и Германа, но это именно братство. То есть, братство людей, которые во Имя Христово оставили все.

Это чудо на самом деле. У них нет ни богатства, ничего. Что может быть больше? Так же сама Евхаристия Литургии — это самое высшее чудо, которое может быть в нашем мире. И нужно, конечно, возобновлять интерес именно к литургической жизни. То есть, через это люди встречаются со Христом и начинают возрастать.

У меня был такой пример интересный. Я собирался поехать на Афон, но при этом у меня были какие-то проблемы, да, то есть, мне нужно было укрепление какое-то. И на Рождество, по-моему, одиннадцатого года я захожу к себе в комнату, смотрю, а у меня икона Богородицы, и она мироточит. И это повергло меня в такой шок, что я позвал свою сестру для того, чтобы она засвидетельствовала, что это мне там не кажется. И действительно это было так.

Даже не важно, было ли это настоящее мироточение, или просто, это был знак от Господа. Что Он рядом, что Он близко. Это один из таких примеров. Но я думаю, самый большой пример участия Господа в жизни — это, конечно, то, как я встретился со своей будущей супругой. Потому что мы познакомились с ней на сайте православных знакомств, и буквально через три месяца поженились. И это действительно чудо.

Как он оценивает свое прошлое. Рок-музыка — это сплошной сатанизм или просто направление музыки? Мне на самом деле повезло — я об этом не думаю. Потому что это настолько выпало из картины моей жизни, каких-то моих интересов, что я совершенно как-то об этом не задумываюсь. Но ко мне часто обращаются разные ребята, которые занимаются рок-музыкой, да, и я думаю, что человек творческий, он не может в один прекрасный момент пресечь этот источник творчества.

То есть, возможно, для него эта музыка станет той ступенькой к Небу, которая потом его приведет дальше. То есть, просто сказать, что все это сатанизм, конечно, невозможно. Можно сказать, что те энергии и тот культ, который возле этого создается, то есть, секс, наркотики, рок энд ролл, он есть. Если музыкант, живя в этом культе, так скажем, не подвергается этим влияниям, это очень хорошо. Но я практически таких не знаю.

То есть, зачастую эта музыка так или иначе способствует разрушению личности. Постепенно. Потому что это круто. Круто быть музыкантом, круто быть наркоманом. Я — звезда, это часть жизни. Но в определенный момент это становится тем дном, от которого он, может быть, оттолкнется и все-таки придет к свету познания Божия.

Про женщину, не пустившую его в первый раз к священнику в Храме. Для всех тех людей, которые беспокоятся, что их встретят вот такие вот люди, им действительно нужно иметь чуточку напора и ощущение того, что этот Храм точно такой же их, как и тех людей, которые их встречают. Кстати, я помню передачу с митрополитом Илларионом (Алфеевым), где он публично попросил прощения за всех вот этих «бабушек», которые оскорбили.

И этот поступок действительно был искренний. Когда я увидел эту передачу, я действительно почувствовал, что он сам сопереживает этим людям. Это очень важно. Когда мы не закрываем глаза на проблемы, да, а мы их называем своими именами и пытаемся их решить действительно в рамках Христовых Заповедей».

Рассказ семнадцатый

Игорь, 48 лет, бывший сектант

(ныне работник Храма)

(Россия, г. Саратов)

«Меня воспитывала в детстве православная женщина — моя прабабушка, которой я очень благодарен. Бабушка Мария. Я не ходил в детский садик. Она была человеком неграмотным, но все молитвы знала наизусть. Она соблюдала посты и водила меня в Храм. Учила меня вере. Примитивно так объясняла, что: «Олег, если ты будешь слушаться папу и маму, на Небесах у нас есть Боженька, Который нас всех любит. И Он будет так же любить тебя, и в жизни у тебя будет все хорошо. Но если ты папу и маму слушаться не будешь, придут страшные-страшные черти, и унесут тебя в очень некрасивое место. И будет тебе там плохо».

Я этого очень боялся, и хотел быть очень послушным ребенком. Это мне запомнилось на всю жизнь. Действительно, это все как-то сказочно было, но я до сих пор помню ее слова. И я очень благодарен ей за эти слова. Когда мне было четыре годика она с разрешения моих родителей крестила меня в Православном Храме. Я помню священника, который меня крестил. Это протоиерей Анатолий Шумов. Очень известный человек в нашем городе. Его до сих пор все вспоминают, и очень ему благодарны. Он крестил почти весь город нашего времени. Другого священника у нас просто не было.

Когда мне уже исполнилось семь лет, и я пошел в школу, прабабушка уже стала очень старенькой, начала слепнуть и в Храм мы с ней ходить перестали. В школе я получил уже другое воспитание. Это октябренок, пионер, «всегда готов», ну и тому подобные вещи. Храм пришлось забыть. Но те уроки, которые были от бабушки, они мне всегда помнились.

Когда наступил девяносто третий год, в мои руки попала замечательная книга — Библия. Ее достать было тяжело. Но я даже помню тот день, когда я первый раз о ней услышал. У меня был День рождения, и пришла моя тетя. И объявила так, прямо с весельем:

— Я выписала из Петербурга Библию! — Я говорю:

— Серьезно? — Она такая:

— Да. — Я говорю:

— Можно прийти, посмотреть на нее? — Она говорит:

— Конечно, приходи, посмотри.

И был такой случай интересный. Она пригласила меня посидеть со своей дочерью — моей двоюродной сестрой, она тогда была еще маленькой. Тетушке нужно было идти в поликлинику, и оставить ее было не с кем. Я пришел, спустился, думаю: «чем бы занять себя?» И вспомнил про эту чудесную книгу. Достал ее с полки и начал читать. Открыл Евангелие от Матфея, и начал с первой главы.

Дочитав до седьмой главы, то есть Нагорную Проповедь, я был потрясен. Это были простые, доходчивые, но очень серьезные и глубокие слова. С этого времени моя жизнь начала меняться. Она стала более осознанной, я стал задумываться о своих поступках. Мне в то время было двадцать три года, и я уже успел погрешить. Был молодой человек, любил веселиться, любил ходить на дискотеки, погулять с девочками. То есть, вел такой довольно-таки праздный, разгульный образ жизни.

И прочитав Нагорную Проповедь, я очень о многом задумался. Отложив книгу, я долгое время не брал ее в руки. Потом как-то, в один прекрасный день мне так захотелось начать прочитать ее с самого начала, с Ветхого Завета, шаг за шагом изучая ее, познавая ее. Я пришел к тете и попросил у нее эту книгу на время, почитать. Эта книга до сих пор осталась у меня. Сейчас она вся истрепанная, пошарпанная, зачитанная уже. Отмечены разные места в ней, мои любимые стихи. Корочка уже вся рассыпалась у нее. Но я берегу ее до сих пор. Это действительно память.

Хотя дома у меня целая коллекция Библий. Я их стал собирать. Разных размеров, разных изданий. Читая ее, я читал о левитах, о священниках. Мне самому ужасно хотелось быть священником. Это стало моей мечтой. И мне очень хотелось поделиться теми впечатлениями, которые я получал, читая эту книгу. Но, к сожалению, мои друзья были далеки от этого. У нас были серьезные разногласия, споры. В итоге, с друзьями пришлось расстаться после этого.

Я начал искать общения. Я взял Библию «под мышку» и пошел в Православный Храм. Это сейчас я понимаю, что для Православия были очень тяжелые времена. Тогда мне это было непонятно. Я пришел туда со многими-многими вопросами, хотел услышать ответы на эти вопросы. Вокруг меня стояли бабушки, несколько дедушек. Обратиться было буквально не к кому. Я не понимал вообще, что вокруг меня происходит.

Я попробовал подойти к священнику. Священник… я не знаю, честно говоря, я даже обиделся на него. Ему просто некогда было со мной разговаривать. Я понимаю, что одному ему было очень тяжело. Ему нужно было восстанавливать Храм. Тут я еще пришел со своими вопросами. Он, естественно, был занятый человек. Но в то время я его не понял.

Я ушел, и решил больше туда не возвращаться. Ничего для себя полезного я не нашел. Тут же нашлись другие учителя, в лице Свидетелей Иеговы. Был звонок. Открыл дверь — стоят мужчина и женщина:

— Мы хотели бы с вами поговорить о Боге!

— Вот, как здорово! Я бы тоже хотел о Нем поговорить.

Я пригласил их домой. Они стали часто приходить ко мне со своими уроками. Но, Слава Богу, я с ними не остался. Я почувствовал какое-то сильное давление. Они давили на меня. Они заставляли меня ходить на свои собрания. Приходи туда, делай это, читай это. То есть, это было не с мягкостью, а, как бы, с нажимом. И я сказал: «извините, я пока еще не готов к тому, что вы мне сейчас преподносите. Давайте подождем какое-то время. Мне нужно все осмыслить, и потом я сам вас найду и с вами поговорим».

Но, Слава Богу, мы с ними больше никогда не встретились. Затем я был на собрании пятидесятников. Глубокого опыта не было, я просто был как сторонний наблюдатель. Слушал их песнопения. Но мне было интересно. Давали мне литературу, читал ее, но большого участия в их жизни я не принимал.

Один раз, возвращаясь домой, это был 1999 год, я шел по улице. На следующий день у меня должен был быть выходной. Я шел и размышлял, чем я займусь на следующий день. У меня было немного эйфорическое состояние, я перевел взгляд вдаль, и увидел вдалеке двоих ребят в белоснежных рубашках с галстуками. У меня еще такая мысль возникла: «наверное, прибалтийцы». Иду, и смотрю на них издалека. И они тоже поймали мой взгляд, и тоже смотрят на меня.

И когда они подошли ко мне, мы, не сговариваясь, остановились, и они задали мне вопрос:

— Вы верите в Бога? — Я говорю:

— Да, я верю в Бога.

— А вы читаете Библию?

— Да, читаю.

А на то время я уже заканчивал читать «Откровение» Иоанна Богослова, и, как бы, считал себя уже немножко грамотным человеком.

— Вы слышали что-нибудь о церкви Иисуса Христа святых последних дней? — был их вопрос. — Я говорю:

— Нет, никогда не слышал.

— Ну, а такое название: «церковь мормонов» вам о чем-нибудь говорит?

Я говорю:

— Нет, тоже никогда не слышал. Но, какой-то фильм я смотрел. Это такие люди в Америке, которые ходят в больших широкополых шляпах? — Говорят:

— Нет-нет, это не то. Это «квакеры». Это не мормоны.

— Тогда, — я говорю, — вообще ничего не знаю.

— А вы хотели бы почитать книгу Мормона?

— А что это за книга?

— О, это новое «Откровение». У нас есть пророк. И он перевел эту книгу. Это история американского народа с откровениями об Иисусе Христе.

Я говорю:

— Как интересно.

— А можно мы к вам придем?

— Конечно. Приходите. Я буду только рад вас видеть.

И они пришли ко мне. Было очень интересно с ними общаться. Если сравнивать со Свидетелями Иеговы, это очень мягкие люди. Действительно, они завораживают своим отношением, своей мягкостью. Какой вопрос им ни задай, они всегда с радостью отвечают, улыбаются.

И приблизительно через несколько дней я встретил одного старого товарища. Не видел я его долгое время. Мы с ним разговорились. И он задал мне тоже такой интересный вопрос:

— Слушай, а ты Библию когда-нибудь читал? — Я говорю:

— Да, конечно, читал. Вот я ее сейчас читаю.

— А я вот сейчас хожу в церковь «слово жизни». Ты слышал о ней что-нибудь?

Я говорю:

— Нет, не слышал.

Для меня все это было ново, но довольно-таки интересно.

— А хотел бы со мной на собрание пойти?

— Конечно, хотел бы.

И я стал ходить одновременно на собрания мормонов и на собрания «слова жизни». Это харизматическая церковь. Был узкий круг общения. Там собирались, как я понял, самые их лидеры. Пастор этой церкви, пришли ребята, бьют в барабаны, музыкальные инструменты. Ну, по типу рок-группы. А я тогда увлекался рок-музыкой, мне нравилось. Они восхваляли Бога рок-музыкой. Было довольно-таки интересно, мне понравилось.

Затем они встали в кружок: «давайте помолимся!» и начали молиться на каком-то непонятном языке. И что интересно: все одновременно молились, и это что-то было — ля-ля-ля — непонятное. Это сейчас я знаю, что они тогда «голосовали». Для меня тогда это было интересно. И пастор сказал:

— Кто из вас хочет покаяться? Среди вас есть новые люди. — Я вышел:

— Я хочу покаяться.

Я действительно очень хотел покаяться в своих грехах.

— Вы хотите принять дар Святого Духа и очиститься?

— Конечно, хочу.

Это была моя мечта. Действительно, я очень хотел очиститься от своих грехов. И пастор подошел ко мне, возложил на мою грудь руки, и произнес какие-то заклинательные молитвы, такие интересные. Нажал на мою грудь и даровал мне этот дух. Я весь напрягся и со всех сил ждал, когда же он на меня снизойдет, вспоминая, что было в день Пятидесятницы, когда я читал Библию, в книге «Деяния святых апостолов».

Я чего-то ожидал подобного: что сейчас моя грудь загорится, я почувствую откровение, заговорю так же, как они, вот этими языками интересными. Ждал-ждал, ждал-ждал, — что-то ничего не наступило. Потом он отошел: «вот, теперь у нас есть новый брат, и он получил такой же дар, как и мы. Он так же может говорить этими языками».

Они снова начали молиться на этих языках. Я со всех сил старался так же заговорить. У меня ничего не получалось. И мне стало стыдно: почему ж я не умею-то? И я начал коверкать свой язык, чтобы просто не отстать от них. И начал говорить какую-то чушь, просто ахинею. И пастор: «вот, дар открылся».

А я внутри просто смеялся: да я такой язык знал с детства. Эта чушь вообще ничего не значащая. С тех пор я просто перестал туда ходить. И получилось так. Американские миссионеры, мормоны, у них есть «шесть бесед». Они этап за этапом приводят к своему таинству крещения. И была одна из бесед, и они задают вопрос:

— Вы готовы креститься в церкви Иисуса Христа святых последних дней?

— Ну, я должен подумать.

Я думал какое-то время. Несколько месяцев я не решался на это. Я вот даже сейчас вспоминаю, даже, может быть, своего рода какой-то мистицизм во всем этом был. Я тоже ждал чего-то, на что-то надеялся, но откровения как такового я не получил. Но все-таки я дал согласие на это крещение. Это было, как сейчас я помню, 6 декабря 1999 года. Цифра даже интересная такая.

Принял я таинство крещения. В бассейне даровали мне Святого Духа. Тут же через какое-то время назначили меня священником, дали мне готовить уроки. И так начался мой путь, мое восхождение к вершинам мормонской деятельности. Через какое-то время я стал лидером молодежного движения. Затем первым советником президента прихода. Затем президентом прихода. Это ко многому обязывало.

Я даже, честно сказать, к этому времени ихнего Мормона-то не читал.

Отличается ли учение книги Мормона от Библии. Довольно-таки часто попадается несогласование с Библией. И я, естественно, задавал им вопросы, миссионерам, что этот стих не похож на то, что написано в Библии, этот стих не похож.

«Это новое откровение, это очень глубокое откровение. Библия несовершенна. Ее переводили, переводили, переводили, и многие истины потерялись. А книга Мормона имеет всю полноту Евангелия». Это с их слов. «Если вы сейчас что-то не понимаете, придет время, вы молитесь — вам откроется. Вы узнаете больше. Главное верьте, что эта книга есть истина».

И я старался верить, что она — действительно истина. Со временем у меня возникали все более и более глубокие вопросы. Я находил эти несоответствия все больше и больше. Но уже не миссионеры, а сам себя я спрашивал: «Олег, наверное, ты в самом деле не понимаешь. Нужно подождать какое-то время и откроется. Нужно еще читать, нужно верить, молиться, и все будет хорошо, я пойму. Когда-нибудь я это пойму».

Примеры. Вот, кстати, очень интересный пример. Когда я встречался с миссионерами, они мне ни слова не сказали, что когда-то была практика многоженства. Это я услышал совсем от посторонних людей. Когда я начал им задавать вопросы о многоженстве: «да, это было, церковь тогда была гонима, и нужно было ее распространить. А какой способ? Нужно было рожать очень много детей. И Бог дал откровение, чтобы брали больше жен. И жили с ними в праведности, и рождали как можно больше-больше-больше детей. Но потом пришло время, и это было отменено. И мы сейчас даже не вспоминаем об этом».

И читая книгу Мормона, я находил такие интересные стихи. Открывает книгу Мормона. «Но Слово Божие беспокоит меня из-за ваших более тяжких преступлений. Ибо вот, так речет Господь: этот народ все более впадает в беззакония. Они не понимают Священных Писаний, ибо, совершая блудодеяния, ищут оправдания в том, что написано о Давиде, и о Соломоне, сыне его. Вот, истинно Давид и Соломон имели много жен и наложниц, что было Мне противно, — речет Господь».

Дальше. «Вот алломонийцы, ваши братья, которых вы ненавидите за их нечестие и за то, что они были прокляты, став темнокожими, праведнее вас. Ибо они не забыли Заповедь Господа, данную нашему отцу — не иметь более одной жены, ни одной наложницы, и не совершать никаких блудодеяний между собою». Это книга Мормона, которая почитается ими за Священное Писание, где многоженство осуждается.

Открываем книгу «Драгоценная Жемчужина», учение завета, которая считается, может быть, даже выше книги Мормона. Здесь записано откровение Джозефа Смита, в этой книге. Читаем. Открывает ее. «Истинно, так речет Господь тебе, слуга мой Джозеф. Ввиду того, что ты обратился ко Мне, чтобы узнать и понять, каким образом Я, Господь, оправдал слуг Моих Авраама, Исаака, Иакова, а также Моисея, Давида и Соломона, слуг Моих, в том, что касается принципов учения — разрешить им иметь много жен и наложниц. Вот. Да, Я есть Господь Бог твой, и отвечу тебе на то, что касается этого вопроса. Поэтому приготовься сердцем получить и повиноваться наставлениям, которые Я намерен дать тебе. Ибо все те, кому этот закон открыт, должны повиноваться ему. Ибо вот: Я открываю вам новый вечный завет, и, если вы не будете соблюдать этого завета, то будете прокляты, ибо никто не может отвергнуть этот завет и получить разрешение войти в Славу Мою».

Это касается многоженства. В предисловии перед разделом написано: «Откровение, данное через пророка Джозефа Смита в городе Наву, штат Иллинойс. Записано 12 июня 1843 года и касающееся нового и вечного завета, включая вечность завета бракосочетания, также, как многоженства».

То есть, в книге Мормона, в их священном писании, многоженство осуждается. В другом писании оно считается вечным заветом, и будет проклят каждый отвергнувший его. Через какое-то время многоженство было осуждено законом Соединенных Штатов Америки. Тут же приходит откровение одному из пророков церкви Уилфорду Вудраффу. Лже-пророку.

«В силу того, что Конгрессом были приняты законы, запрещающие многобрачие, кои законы объявлены Конституционным и Верховным судом, я настоящим заявляю свои намерения подчиниться этим законам и употреблять свое влияние на членов церкви, в которой я председательствую. Чтобы и они поступали подобным образом. В моих наставлениях церкви и в наставлениях моих сотрудников за указанный период времени нет ничего, что могло быть положительно истолковано как назидание и поощрение многоженства

Если какой-либо старейшина церкви когда-либо употребил высказывание, передающее эту мысль, то он немедленно получит упрек. И я ныне объявляю, что даю наставление «святым последних дней» воздерживаться от вступления в какой-либо брак, запрещенный законом страны».

Интересно получается: закон о многоженстве сначала запрещается, то есть, он не поощряется, даже упрекается Господом: «каждый будет извергнут, который его соблюдает». Затем пишется, что это вечный закон, и кто его не соблюдает, будет извергнут. Далее, опять приходит откровение, что тот, кто живет в многоженстве, будет отлучен от церкви. Я не понимаю. Бог не изменяется никогда. Что Он сказал, все Его слова неизменны. Здесь трактуют как хотят.

К чему стремятся все мормоны? Цель — это усовершенствоваться, достичь Царства Небесного. Цель каждого человека на Земле стать богом впоследствии. То есть, не уподобиться, а стать действительно богом. То есть, каждый, кто был достойным мормоном, который соблюдал все Заповеди, платил десятину, впоследствии, после воскрешения, он станет богом. Получит в свое наследие какую-то планету, которой будет управлять, станет на ней богом, будет иметь много жен, рожать от них духовных детей, посылать на ту планету, которая будет им дана, и наблюдать за ними так же, как Бог управляет и наблюдает за нами.

Вот это цель их существования здесь, на Земле. И так же Бог-Отец когда-то Сам был человеком, по их учению. Он так же прошел какой-то жизненный путь, затем претерпел здесь, на Земле, получил возвышение, стал Богом, получил гарем женщин. И вот, мы — плоды Его творчества. То есть, мы рождены от какой-то из Его Небесных жен. И пришли сюда, на Землю, проходить испытания здесь, и получить то же самое.

Я тоже задавался вопросом: «если Он был человеком, значит, у Него тоже кто-то есть бог. И у того бога тоже есть бог. И так бесконечно. Так сколько же богов у нас существует, согласно их учению?» Это вообще абсурд. Бог один. Он Альфа и Омега, Начало и Конец.

Что побудило его после девяти лет пребывания там расстаться с сектой мормонов. Девять лет я был в секте мормонов, из которых семь я был президентом прихода. Я не знаю. Мне, честно сказать, очень стыдно. Очень стыдно, что я мог верить этим басням. Читать эту чушь, кому-то доносить, кого-то убеждать. Я прошу прощения у тех людей, которых я смутил, которых я привел к этому, которые до сих пор находятся в этой секте. Я прошу небольшое прощение за мои слова, за мои действия. И от всей души желаю, чтобы они побыстрее бы расстались с ними. Быстрее ушли оттуда и пришли к истинной Церкви. К Церкви наших отцов, Апостольской, Истинной Церкви. К Православной.

Как он решил уйти из мормонской организации. Просто мои вопросы назревали все острее и острее. Я стал спорить, стал неугоден. Там строгая дисциплина. Излишние вопросы, инакомыслие просто пресекаются. Я понял, что поступил приказ сверху, что меня нужно убрать. Я это чувствовал всеми действиями. И было давление: и от миссионеров, и от руководства, как бы, не слишком такое явное, но оно чувствовалось.

Но я не сдавался и продолжал спорить и настаивать на своем. Затем меня сняли с руководства, и, так это сказать, постепенно-постепенно-постепенно разногласий становилось все больше, больше и больше. И в один прекрасный момент я просто написал заявление с просьбой, чтобы мое имя было изъято из всех списков. А также имена всех моих родственников, которые были крещены.

Ну, они это сделали, Слава Богу! Еще я хочу сказать спасибо другу своему, Эдуарду. Он вовремя поддержал меня и дал мне почитать хорошую книгу отца Иоанна Кронштадтского «Как стать святым». С этой книги начался мой путь в Православие. Мои глаза открылись. Я просто понял, где истина, а где ложь. Все точки встали над «i». Я очень ему благодарен.

Затем я стал читать больше православной литературы, ходить в Храм, интересоваться Таинствами. Все стало становиться на свои места. Потом первая исповедь. Я покаялся в том, что был мормоном, отрекся от этой веры. Отец Амвросий, благочинный нашего округа, он прочитал надо мною разрешительную молитву, я причастился. Поступил учиться в воскресную школу, стал ходить в молодежный православный клуб. Меня там тепло, хорошо встретили. Сейчас эти ребята, которые организовали этот клуб, они мои близкие друзья. Мы до сих пор встречаемся с ними.

Алексей — идейный организатор этого клуба, он мой одногруппник. Мы вместе учимся в Саратовской духовной православной семинарии

Про то, чего не было в церкви мормонов и есть в Церкви Православной. Я почувствовал благодать Божию. Я ощутил, что такое влияние Святого Духа. Настоящее влияние Святого Духа, а не такое какое-то мистическое влечение, какое-то-то, как самообман. Называть это православным языком — это была жизнь в прелести. Понимаете, меня учили чему? «Ты президент прихода своего города. Значит ты пророк своего города». Вы понимаете, к чему меня подводили? И это ко многому обязывало. Когда мне постоянно говорят: ты пророк своего города, понимаете, чувствуешь себя… да, действительно, ты можешь получать откровения для этого города (смеется). Действительно, состояние глубокой-глубокой прелести.

Сейчас я живу культурой нашего народа. Это жизнь Церкви. Естественно, это глубина. Это большая глубина. Я читаю достойную литературу святых отцов и правильную трактовку Священного Писания. Библию нельзя читать одному, ее нужно обязательно читать с комментариями святых отцов. Тех людей, которые действительно получали Откровения от Бога, которые правильно понимали их.

Когда мы принимаем какие-то свои мысли, они нас могут очень глубоко увести в какие-то дебри.

Раньше я действительно очень негативно относился к Православию. Именно к иконопочитанию, почитанию мощей святых. Считал, что это вообще примитивная религия для недалеких бабушек.

Прочитав вот эту книгу отца Иоанна Кронштадтского, мое сердце просто открылось. Действительно, мои глаза открылись, мое понимание открылось. И я еще раз хочу поблагодарить своего друга Эдуарда, который мне помогал. Мы вместе ходили на службы. Я говорю:

— Что здесь происходит?

— Ты, — говорит, — не стесняйся, шепотом задавай мне вопросы на ухо, если что-то не понимаешь. Я буду тебя учить и рассказывать, что здесь происходит.

И я так и делал. Я говорю:

— Эдик, куда они пошли?

— Они кадят, святой Дух нисходит. Это, как бы, символ того, что Святой Дух нисходит.

— А что сейчас священник делает?

— А он делает вот это.

И он мне объяснял шаг за шагом. Мне все было интересно. Я чуть ли не ходил из угла в угол и смотрел, что происходит там.

Затем я был в командировке в городе Вольске. И там, Слава Богу, мне достался в руки полный Православный Молитвослов. И это был мой первый опыт молитвы. Я стал их читать. И в этих молитвах открылось мое сердце. Я ощутил: вроде бы молитва написана, но такое чувство, что она идет изнутри меня. Читая слова этих молитв, я ощущал, что они, как бы, исходят от меня. Что это мои родные слова. Они вышли Святым Духом через сердце, через душу. Каждое слово, оно необходимо, и каждая молитва, она нужна.

Так что получилось как-то так, что я очень быстро пришел в Православие. И я стал форсировать эти события. Поступил в воскресную школу. Там были хорошие учителя. Я им тоже благодарен. Они действительно доходчиво все доносили. И именно об иконах. С тех пор я очень люблю иконы. Вы знаете, у меня дома очень много икон. Вся стена увешана, а я все приношу их и приношу. Моя супруга говорит: «Олег, куда вешать? Больше мест нет!»

Ну, мест нет, я их складываю. Просто, когда есть день почитания такого-то святого, я достаю, ставлю на центральное место, ну, как это делается в Храме — кладется праздничная икона или икона святого. Я так же ставлю, и читаю Канон, Акафист этому святому».

Конец

Content

Сергей Ковальчук
От и До. Свидетельства бывших атеистов
Книга вторая

Предисловие

Рассказ первый Сергей, 43 года, священник (Россия, г. Красногорск)

Рассказ второй Алексий, 42 года (Россия, г. Москва). Православный священник

Рассказ третий Армен (Аркадий), 32 года (Россия, г. Москва). Аспирант Московской Духовной Академии

Рассказ четвертый Эдуард, 44 года, пастор (Россия, г. Санкт-Петербург)

Рассказ пятый Павел, 78 лет, пенсионер (Россия, г. Петропавловск)

Рассказ шестой Василий, 49 лет, программист (Россия, г. Владимир)

Рассказ седьмой Лия, 43 года, православный психолог (Россия, г. Москва)

Рассказ восьмой Татьяна, 46 лет, медсестра (Россия, г. Москва)

Рассказ девятый Игорь, 35 лет, руководитель приюта для бездомных (Россия, г. Москва)

Рассказ десятый Артем, 33 года, сектовед (Россия, г. Санкт-Петербург)

Рассказ одиннадцатый Андрей, 44 года, переводчик (Россия, г. Рязань)

Рассказ двенадцатый Антон, 46 лет, студент духовной семинарии (Россия, г. Белгород)

Рассказ тринадцатый Елена, 47 лет, актриса, драматург, писательница (Россия, г. Москва)

Рассказ четырнадцатый Станислав, 35 лет, священник, миссионер (Россия, г. Петрозаводск)

Рассказ пятнадцатый Игорь, 55 лет, священник, миссионер (Россия, г. Иркутск)

Рассказ шестнадцатый Игорь, 32 года, бывший рок-музыкант (ныне певчий в православном хоре) (Россия, г. Санкт-Петербург)

Рассказ семнадцатый Игорь, 48 лет, бывший сектант (ныне работник Храма) (Россия, г. Саратов)